Александр Тилни

Ожидания Бена Уикса

Original title:

The Expectations

В тексте неоднократно упоминаются названия социальных сетей, принадлежащих Meta Platforms Inc., признанной экстремистской организацией на территории РФ.

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Copyright © 2019 by Alexander Tilney

Published by arrangement with The Robbins Office, Inc. and Aitken Alexander Associates Ltd and The Van Lear Agency LLC.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2022

* * *

Глава 1. Наконец-то

Новичкам велели выстроиться вдоль самой дальней стены цокольного этажа корпуса Хоули. Эннис Квинн, капитан здешней команды по спортивной борьбе и самый брутальный шестиклассник в их корпусе, выступил вперед из компании старших ребят, и Бен Уикс невольно прижался лопатками к холодной бетонной стене. Бен старался как мог, чтобы его нервно-восторженное возбуждение не было уж слишком очевидным. Он так долго ждал, когда же наконец сюда попадет!

Между тем Эннис с коротко остриженными, как у всех в борцовской команде, волосами цвета крафтовой бумаги принялся расхаживать туда-сюда перед новичками, свирепо выпучив глаза и водя кончиком языка по губам. Он словно был вылеплен из более тугого и плотного материала, нежели все остальные.

Со всех сторон стояли старшие ребята из их общежития и, дружно покачиваясь, приглушенными голосами – дабы их не услышали обитавшие двумя этажами выше преподы – в унисон скандировали:

– Новичок в Сент-Джеймсе лишнего не болтает! Новичок в Сент-Джеймсе лишнего не болтает! Новичок…

Бен чувствовал, насколько перепуганы остальные стоявшие с ним в ряд новенькие, и испытывал к ним какую-то покровительственную жалость. Он бы рад был поведать им все то, что рассказывал ему старший брат Тедди, окончивший эту школу минувшей весной. Что их ожидает какая-нибудь знатная битва подушками, только и всего, – то, что обычно происходит по всему кампусу, на цокольном этаже каждой общаги. Что это сплотит их. Что, прибыв сюда разрозненными чужаками, они выйдут из стен этой школы едва ли не будущими шаферами на свадьбах друг у друга.

Однако сейчас он наблюдал, как Эннис зловеще расхаживает перед ними. Бен все ждал, что тот примется что-то говорить или ругаться – хоть как-то начнет предстоящее испытание! – однако парень лишь продолжал ходить перед новичками взад и вперед. Между тем скандировавшие свой лозунг старшеклассники перестали производить нужное впечатление: они уже столько раз успели повторить одни и те же слова, что из фразы выдохся весь смысл.

Теперь Бен предчувствовал, что все окажется куда сложнее, нежели он предполагал раньше. Эннис продолжал ходить, так ничего и не говоря, как будто ожидая, что кто-то другой его к чему-то подтолкнет. Разумеется, все старшеклассники были в подпитии, хотя Бен не подходил ни к кому настолько близко, чтобы это унюхать. Новички же по-прежнему неподвижно и молча стояли вдоль стенки со встрепанными ото сна волосами. И в душе у Бена начал ворочаться страх – неведомый прежде страх, что его вот-вот могут ударить. И боязнь того, что сейчас здесь разыграется нечто совсем отличное от того, на что он рассчитывал.

Сосед Бена по комнате, Ахмед, был единственным здесь новичком, который не смотрел отсутствующим неподвижным взором на водосточный желоб в бетонном полу, ожидая, когда же наконец все начнется, чтобы поскорее могло закончиться. А еще Ахмед был единственным новичком, явившимся сюда в халате – в вафельном, грязно-белого цвета халате с малиновым кантом. Сдвинув брови, он провожал глазами расхаживающего туда-сюда Энниса. Что, мол, вообще такого сделал этот Эннис, чтобы тут командовать?

В тот день, войдя в дверь своей комнаты в общежитии, Бен впервые встретился глазами с Ахмедом, очень смуглым парнем в роскошной, сливового цвета рубашке, и про себя поразился тому выражению лица, что обнаружил у соседа по жилью – контрастирующему со всеми прочими лицами, которые он мог наблюдать в школе Сент-Джеймс. В нем читались восторженный интерес и полное отсутствие лукавства. И вот теперь Ахмед стоял рядом с ним, сжимая и разжимая кулаки: сожмет – разожмет, сожмет – разожмет… Бен наблюдал за Ахмедом, а Ахмед следил глазами за Эннисом. А тот по-прежнему мерно расхаживал перед ними, не произнося ни слова, как будто внутри него просто сломался какой-то механизм.

У Бена столько всего было за душой, чем он мог бы себя взбодрить! Мысленно он вновь очутился перед многими рядами глаз, сияющих за кортом, – именно так он увидел болельщиков, торжествующе вскинув над головой правую руку с ракеткой, когда победил на последнем этапе Национального турнира по сквошу среди юношей до пятнадцати. Бен попытался вновь испытать то ликование победителя, так же, как тогда, проникнуться чувством триумфа. Сам Мэнли Прайс, тренер по сквошу в школе Сент-Джеймс, с нетерпением ждал, когда же он, Бен, приедет и присоединится к его команде. Потом Бен представил лицо своего старшего брата Тедди, напрочь лишенное каких-либо сомнений или страха, когда тот описывал и занятия в Сент-Джеймсе, и поздние посиделки с друзьями в общаге, и ночные шатания по лесным чащам. Еще ему вспомнилось лицо Хатча, сидевшего на другом конце навеса для каноэ в летнем лагере «Тонгахивин», когда тот кичливо вещал другим ребятам, как классно будет в Сент-Джеймсе. Еще Бен воспроизвел в памяти школьные фотографии своего дяди и своего отца, а также дедушки и всех прочих Уиксов на протяжении истории всей его семьи, которые на снимках выглядели совсем как он в эти минуты. Страх был сейчас естественен, страх являлся непременной частью нынешнего посвящения. И как бы то ни было, Бен чувствовал себя на своем месте, он был причастен к здешнему миру, и это представлялось ему самым естественным и самым правильным началом его пребывания в школе.

– С-с-салаги! – громко прошипел вдруг Эннис. – С-сейчас мы увидим, кто из вас с-самый крепкий и крутой!

Снова Эннис надолго впал в сосредоточенное молчание, и вся уверенность Бена как-то разом сошла на нет.

– Сейчас мы выясним, кто из вас самый храбрый! Кто самый сильный! Самый быстрый! Кто самый лучший из вас! Кто лучший?! Лучш-ш-ший!

Тут Эннис сжал перед собой кулаки и, опустив голову к груди, принялся зловеще скандировать:

– Лучш-ший! Лучш-ший! Лучш-ший!..

Казалось, утро нового дня наступит еще очень и очень нескоро.

* * *

После двух часов езды по раскаленной на солнце автостраде отец Бена свернул на съезд № 20 к Довертону, где вдоль дороги имелась целая полоса давно заброшенных заведений: автомоек, некогда торговавших надувными матрасами магазинов, опустевших автокафе и прочих торговых лавок вроде пиццерии Unо, магазина с оргтехникой и канцелярией Staples и фастфуда Boston Chicken. И Бену подумалось: когда же школа построит наконец собственный съезд с трассы 93, чтобы не приходилось проезжать мимо всей этой неприглядной картины опустения – с раскинутыми во все стороны по небу проводами, с парковками без единого автомобиля перед похожими на кафе и рестораны строениями, с зияющими пустотой окнами без стекол. Потом они миновали массивное здание из красного кирпича, где располагалась довертонская психиатрическая лечебница, потом – бежевый дом муниципальной старшей школы, потом – заправку Citgo, приютившуюся отдельно, на собственной залитой бетоном площадке.

Дорога постепенно сужалась. Теперь дома по обе стороны дороги казались точно просевшими, как будто вагонка на их стенах крепилась к отсырелому поролону.

Затем лес, словно избавившись наконец от человеческих построек, раскинулся вольготно и стал именно таким лесом, какой у всех обычно и ассоциируется с Новой Англией. Бен взволнованно вытер ладони о шорты цвета хаки. Он вроде бы уже настолько приблизился к своей новой, столь долгожданной реальности – но теперь ему вдруг остро захотелось, чтобы они еще добрых несколько часов ехали до места. Или можно было бы просто пойти с отцом побродить по лесу, разглядывая целые полосы лишайника на широких гранитных плитах. Дома, еще несколько лет назад, они прогулялись как-то по лесу и принесли с собой кусочки лишайника, чтобы найти их изображение в объемистом справочнике, лежавшем на кофейном столике в библиотеке. С тех пор эта книга так и осталась там лежать в полнейшей неприкосновенности.

Багажник их универсала «Вольво» был аккуратно уложен вещами. С собой Бен вез две большие спортивные сумки с одеждой и постельным бельем, три новенькие – считай, только доставленные из магазина – удлиненные ракетки для сквоша Prince Extender, полкоробки тоже новеньких мячей для сквоша с желтыми точками, выдающими в нем опытного игрока[1], фирменные спортивные очки в белой оправе, пару теннисок Hi-Tec. Еще он вез с собой старенький стереомагнитофон, что отдал ему Тедди, а также картонный тубус с двумя бережно свернутыми постерами: плакат группы Led Zeppelin и гравюра М. К. Эшера. Еще в багаже лежали шипованные бутсы, кроссовки для бега и коричневые оксфорды. Еще была ярко-красная бейсболка, что тоже отдал ему Тедди, с надписью Marlboro Racing и изображением гоночной машины «Формулы-1». Внутрь Бен аккуратно положил две свернутые футболки и все это обернул флисовой курткой, чтобы в набитой сумке бейсболка не деформировалась. Имелся и небольшой компьютер Mac Classic, небольшое деревце шеффлеры в плетеной корзинке, часы-будильник, зубная щетка, зубная паста, дезодорант, шампунь-кондиционер. Новая теплая куртка North Face Mountain тоже, любовно свернутая, лежала в сумке с вещами – Бен, помнится, до слез желал ее заполучить.

Между тем они ехали под густыми кронами деревьев, без малейшего просвета перекрывавшими небо. Бен все ждал, когда же у дороги покажется табличка указателя частной школы Сент-Джеймс. Он приезжал сюда множество раз – на те или иные юбилейные торжества, турниры по сквошу (на одном из которых удостоился памятного рукопожатия от Мэнли Прайса), матчи с участием Тедди, просто на родительские дни.

А задолго до того отец Бена приезжал сюда на поезде со старого, величественного Пенсильванского вокзала[2]; и так же приезжал его дядя, а до этого – и дедушка, который на черно-белой фотографии, гордо выставленной на каминной полке у них дома в гостиной, улыбался рядом с Бобби Кеннеди; и так же приезжал сюда брат дедушки, чье имя значилось в свидетельстве о регистрации Совета по международным отношениям.

А еще задолго до всего, что упомянуто выше, в Нью-Бедфорде, штат Массачусетс, в ту пору являвшемся еще колониальной территорией, их предок Сэмюэль Уикс слыл парусных дел мастером и шил вручную паруса для единственного в тех местах китобойного судна под названием «Вулкан». Вскоре он уже заправлял процветающим предприятием, которое изготавливало паруса и строило лодки, а его сыновья впоследствии вкладывали немалые деньги в судоходство и импорт товаров, занимая значимые посты в правительстве штата.

И вот осенью 1856 года, дабы вооружиться необходимыми знаниями и достойно продолжить традиции своего рода, двенадцатилетний Томас Уикс в легком двухместном экипаже, влекомом парой дымчато-серых лошадей, приехал в местечко Годз-Покет, штат Нью-Гэмпшир, дабы встретить первый учебный день первого семестра самого первого учебного года только основанной школы Сент-Джеймс.

Родители Томаса тогда сильно рисковали и образованием своего сына, и, как следствие, его дальнейшим окружением, и вообще будущим семьи, доверившись новой педагогической концепции. Дело в том, что один довольно молодой министр, отпрыск друга их семьи, решил основать нарочито удаленную, закрытую от мира и огражденную от всех его искушений, безопасную образовательную гавань посреди старых дремучих лесов. В те времена известные частные учебные заведения – такие как Академия Филлипса в Андовере, Эксетерский университет или Академия Милтон – еще не были закрытыми пансионами. Учебные корпуса там строились вдоль главных улиц тамошних городов, и студенты жили в местных семьях или же в сдающихся меблированных комнатах. Однако в каждом семействе знали как минимум пару-тройку юношей, вернувшихся из академии с серьезными проблемами по части пьянства и азартных игр, и это была главная ошибка существовавшей системы. Смысл новой идеи состоял в том, чтобы уберечь сыновей от разных городских развлечений и соблазнов ради их должной подготовки к ожидаемому поприщу.

И вот, заявляя о столь разительном своем отличии от прочих учебных заведений, школа Сент-Джеймс выбрала своим символом не орла, и не льва, и не дракона – а муравья. На школьной эмблеме изображен был черный трудяга-муравей под раскрытой Библией, а ниже значился девиз: Vade ad formicam[3]. На семейство Уиксов это произвело впечатление. Все учащиеся жили там вместе в закрытом кампусе под непосредственным присмотром учителей. Вместе они проходили одну и ту же программу по латыни, риторике, математике и теологии, вместе трудились, следя за порядком и в корпусах, и на прилегающих территориях. И после четырех лет учебы родительский риск окупился многократно.

Томас поступил в Принстонский университет и стал одним из первых инвесторов резиновой промышленности. Семейство Уикс внесло немалый вклад в производство резиновых шин, уплотнительных прокладок, автомобильных дворников, обувных подошв, конвейерных лент, латексных перчаток и прочего и прочего, оказавшегося весьма востребованным в современном мире. Причем, надо сказать, деньги считались в их семье не физическим имуществом, а скорее доверительной собственностью, а их владелец – доверительным управляющим, куратором.

Историю семьи Бену пересказывали множество раз, всячески напоминая об особой важности такого происхождения. Однако чаще всего он воспринимал ее как нечто очень родное и близкое, а потому не видел в ней ничего особенного. Фотография Томаса Уикса с шестью другими выпускниками школы Сент-Джеймс – первого ее выпускного класса – незатейливо висела на стене в задней прихожей дома Бена, и порой он, опершись на деревянные брусья заднего крыльца, разглядывал их лица и задавался вопросом: а когда, интересно, вошло у людей в правило изображать для фотографии улыбку?

Почти сразу же школа Сент-Джеймс прославилась как одна из очень немногих действительно успешных стартовых тренировочных площадок для новой американской аристократии, такой нервозной и непостоянной, и очень скоро еще несколько школ переняли эту своеобразную концепцию.

Однако в середине 1990-х изначальный замысел школы, имеющий во главе угла умышленную удаленность и закрытость от внешнего мира, – этот замысел начал трещать по швам и в дальнейшем мог лишь разваливаться еще сильнее. У большинства учащихся школы Сент-Джеймс уже имелась электронная почта, и в считаные годы все общежития на кампусе были подключены к широкополосному интернету. А затем и сленг хип-хопа зазвучал куда круче, нежели та лексика, что некогда расцвела на странном, каком-то галапагосском наречии Grateful Dead[4]. И спустя немного времени воспитанники школы уже не меньше чем все прочие подростки просматривали втихаря порно, болтали в чатах с друзьями, оставшимися на родине, сидели на переменах в фейсбуке, выкладывали что-то в соцсетях и каждый день общались с родителями по сотовому телефону. А их родители имели возможность звонить учителям и интересоваться той или иной отметкой за тот или иной тест или чьим-то решением не выставлять его отпрыска во втором тайме той или иной игры.

Но тогда, в начале девяностых, до всего этого еще было далеко. В ту пору, когда Бен с отцом подъезжали к кампусу, можно было на протяжении целого семестра не видеть никаких новостных телепрограмм и не слышать никакого коммерческого радио, а на каждое общежитие приходился один лишь таксофон, стоявший на цокольном этаже. И хотя с тех пор, как отец Бена окончил эту школу, через ее ворота уже успели просочиться компакт-диски хип-хоп-группы N.W.A.[5] и видеофильмы с Питером Нортом[6] – все-таки удаленность заведения еще играла свою роль. И здесь еще возможно было избежать отвлечения внимания юных воспитанников на посторонние вещи. Только как долго такой расклад мог продержаться?

Наконец между двумя гранитными столбиками показалась белая табличка с надписью «Школа Сент-Джеймс».

Отец Бена отстегнул ремень безопасности и въехал на крайний изгиб длинной подъездной аллеи. По обе стороны дороги высилась густая и нестриженая хвойная изгородь, которая на какое-то время даже загородила собой слепящее солнце, и машина медленно покатилась между деревьями.

В приемном комплекте бумаг (а при виде толщины этого пакета Бена всякий раз омывало волной уверенности) сообщалось, что у него в общежитии будет сосед по комнате, вот только, кем окажется этот сосед, не упоминалось. Бен очень радовался, что у него появится товарищ по жилью. Благодаря этому парню Бен будет иметь возможность продемонстрировать всю свою компетентность в здешних делах, все знания, что он перенял от Тедди. С тех пор как ему доводилось приезжать в Сент-Джеймс и встречаться с приятелями брата, он хорошо усвоил, что если фамилия какого-то ученика звучит очень знакомо, то это отнюдь не совпадение. Да, да, это были та самая бывшая на слуху продовольственная фирма, или тот самый знаменитый производитель стали, или тот самый известный банк. Бен со своим соседом по комнате будут вместе осваивать здешний школьный сленг, у них появятся свои, непонятные всем прочим, шутки, они вместе будут знакомиться с девочками, а после станут делиться друг с другом впечатлениями. Бен научит своего соседа, как правильнее держаться в столовой или в «берлоге» – как по традиции ученики называли здешний клуб с залом отдыха, кафетерием и игровыми автоматами, – поведает ему, что однозначно не следует носить, или объяснит, как заставить старшеклассников считать, что ты достаточно крут для новичка, но все же не пытаться казаться чересчур крутым. Или что, заходя к кому-то в комнату, ни в коем случае не следует стучаться, потому что стучаться в дверь обязаны лишь преподы, и если кто-то к тебе постучался – значит, пришел препод.

Бен со своим товарищем по комнате разузнают, как достать выпивку (Бен пока что вообще не представлял, где ее можно достать, – ну так это дело наживное!), и другие ребята захотят прийти к ним распить за компанию. Со своим соседом по комнате Бен будет общаться куда теснее, нежели с тем парнем, с которым он познакомился в лагере «Тонгахивин», – с Тейлором Хатчинсоном, или просто Хатчем. И Хатч намного сильнее захочет дружить с Беном, потому что Бен окажется как бы уже занятым, не столь для него доступным. Летом педагоги «Тонгахивина» разрешили Хатчу отправиться в долгий поход на каноэ, хотя тому и не исполнилось четырнадцати, а на лагерных «индейских» танцах он, говорили, увлек Хизер Риз к теннисным кортам. По слухам, этим летом у них вообще все развернулось по полной программе. Хатча два лета подряд выбирали «Лучшим в лагере» – но он лишь насмехался над наградой, говоря, что только всякие подлизы получают этот приз.

– А вот Уикси, точно знаю, был бы не прочь его урвать, да? – сказал однажды за обедом Хатч, довольно ощутимо толкнув его кулаком в плечо.

Поскольку на самом деле Бен и впрямь был бы очень рад получить «Лучшего в лагере», он густо покраснел, а ребята за столом рассмеялись. И Бен в ответ тоже толкнул Хатча кулаком в плечо, но совсем легонько.

Кстати, узнав, что Бен тоже собирается поступить в школу Сент-Джеймс, Хатч проникся к нему гораздо большим уважением.

А однажды, рисовал в своем воображении Бен, они с соседом выкрадут из кухни здоровенный, промышленных объемов, пакет с порошком для желе, заткнут щель под дверью какого-нибудь помещения в полуподвальном этаже, протянутым через окно шлангом наполнят это помещение водой на фут глубиной, высыпят сухой желатин, включат батарею и веслом, притащенным из лодочного сарая, хорошенько все перемешают. Потом батарею выключат, а окна оставят открытыми. А когда комната окажется сплошь покрыта слоем идеально застывшего желе толщиной в фут, он, Бен, получит славу редкостного, прямо-таки эпохального затейника, и тогда Хатч уважительно кивнет, признав, что выдумка его приятеля – действительно нечто потрясающее.

Бен немного скучал уже по Тиму Грину, с которым он дружил дома, с его неизменным прямым пробором и шортами до колен. Но здесь он наконец обретет более классных и крутых друзей – таких, из-за которых ему не придется украдкой смущаться и краснеть.

И вот окаймлявшая подъездную дорогу живая изгородь резко оборвалась, и их взорам открылись футбольные поля, похожие на зеленые озера. Слева от спортивных площадок стояло старое, слегка покосившееся здание из красного кирпича, напоминавшее амбар, а прямо через дорогу выстроился целый ряд учебных корпусов, снизу кирпичных, а сверху обшитых белой вагонкой. За чередой деревьев высилась прямоугольная колокольня школьной капеллы, из каждого угла которой в небо вонзались узловатые шпили. С ее печеночным цветом, эта башня, казалось, дрожала на фоне пронзительной синевы летнего неба. Бену вообще всегда представлялось странным, что здешнюю церковь называют капеллой. На его взгляд, это был самый что ни на есть полноценный собор, колокольня которого просматривалась с любой точки кампуса.

Бен вспомнил, что в машине позади него лежит его новенькая куртка North Face и классная бейсболка Marlboro Racing, и едва не задрожал от сладкого предвкушения, представляя, как он будет гордо их носить, когда придет пора. Вскоре он сам почувствует, когда и что годится надевать. Если бы он в самый первый день в школе нацепил свою бейсболку, все бы подумали, что он выпендривается, считая себя чересчур крутым. Но вскоре он с полным правом сможет ее носить.

Подъезжая сейчас к школе, Бен видел на дорожках ребят в кепках – в основном это были самые обычные бейсболки с названием того или иного колледжа. Но он-то знал, что его Marlboro Racing куда лучше, поскольку хоть она была и формой, и материалом такая же, как другие бейсболки, но все равно отличалась от прочих. Она была особенной, единственной в своем роде, с идеальным изгибом козырька. Хатч, несомненно, сразу признал бы ее совершенство, и Бен даже пожалел, что Тедди не отдал ему эту бейсболку раньше, чтобы ее можно было носить в лагере «Тонгахивин».

Между тем они с отцом ехали все дальше, поднимаясь по небольшому уклону в направлении Дома основателя с его ослепительно белыми колоннами, затем миновали небольшой безымянный ручей, бегущий через весь кампус. Обычно, когда им доводилось приезжать в Сент-Джеймс, отец постоянно указывал через окно автомобиля на разные здешние достопримечательности, рассказывая все, что с ними связано. Однако теперь он хранил молчание – возможно, тоже пребывая под гнетом своих мыслей и надежд. Он выступил сопредседателем комитета по сбору средств для строительства новых кортов для сквоша, так что Бен не сомневался, что их-то уж точно отец заедет посмотреть. Возможно, там, на этих кортах, их уже поджидает Мэнли Прайс.

Наконец они добрались до парковки во дворе четырех стоящих прямоугольником, неказистых, почти квадратных общежитий, построенных в стиле «учрежденческой готики» тридцатых годов из кирпича и песчаника. Корпус Хоули, где предстояло жить Бену, успешно выполнял свою ландшафтную роль, тыльной стороной ограничивая зеленое травяное пространство. Они припарковались среди других авто, выбрались из машины, и оба облегченно потянулись, расправляя тело под горячим солнцем. В этот момент колокола на башне капеллы исполнили полный вестминстерский перезвон[7], добавив к нему еще один отчетливый удар: был час пополудни.

В общежитии царили гул и суета: дети и родители сосредоточенно носили и расставляли по местам всевозможные вещи. Бен с отцом были одеты в длинные шорты хаки и футболки поло, но без солнцезащитных очков, ибо темные очки казались бы здесь дурным тоном.

В комнате номер двадцать четыре оказалось пусто. Там имелись две кровати с покрытыми зеленой резиновой тканью, точно в операционной, матрасами и два письменных стола. Бен с отцом поставили первые принесенные вещи на пол. Три окна в стене напротив выглядывали на заднюю парковку, на большую лужайку перед ведущей сюда двухполосной дорогой и на спортзал, отстроенный из шлакобетонных блоков. Бен уже знал, что если высунет голову в окно, то увидит справа, вверх по склону сквош-центр. Ветра здесь почти не ощущалось: его порывы с трудом пробивались сквозь густые кроны деревьев.

На каждом из столов новоприбывшего ученика ждала папка, где имелись схематично расчерченная карта школьной территории, а также расписание занятий на первые дни. А сверху лежала маленькая книжечка в темно-синем ледериновом переплете. Солидными золотыми тиснеными буквами на нем значилось: «Спутник ученика школы Сент-Джеймс», а обрез книги был выкрашен красным. Бен выбрал себе кровать и стол, стоявшие слева, и сунул книжечку в верхний ящик стола.

Снаружи старшеклассники обнимались после долгих каникул и смеялись. Бен принес в комнату торшер, а отец – полочную акустическую систему, сунув себе под мышки по колонке. Они установили стереосистему, повесили на стену постер Эшера с муравьями, ползущими по ленте Мёбиуса. Еще отец вручил Бену небольшую, размером три на пять дюймов, репродукцию картины Одюбона с бескрылой гагаркой – этаким забавным пингвином, смотрящимся как напыщенный лондонский аристократ. Репродукцию поместили в потертую золоченую рамку, после чего Бен воткнул в дверь с наружной стороны канцелярскую кнопку и повесил рамку на нее. Он представлял, как к нему в комнату зайдет однажды какая-нибудь девчонка с коротенькой стрижкой, и последнее, что она увидит, прежде чем устремит на него взгляд, – эту необычную и очаровательную картину.

На парковке уже в полной мере ощущался невыносимый зной. Листва на ярком солнце отливала белым. Цикады вовсю стрекотали, и казалось, что производимый ими шум был голосом самой жары.

Всякий раз, прогуливаясь за вещами до машины и обратно, Бен кивал и сдержанно улыбался любому новому человеку, что попадался ему на пути. Девочки вели себя точно так же, курсируя вместе с родителями между прямоугольной парковкой и соседними общежитиями.

Бен поглядывал на девочек, но старался все же слишком откровенно их не рассматривать. Он заметил нескольких очень симпатичных девчонок, а еще нескольких как будто внезапно похорошевших. Даже окидывая их быстрым взглядом, торопливо шагая мимо с нагруженными руками, Бен сразу замечал, насколько неловко те себя чувствуют. Ему встретилась пара девочек, похожих на тех, что учились с ним в Сиднее – той школе, куда он ходил дома. Казалось, длинную красивую шею у них только сейчас приставили к остальному телу, а глаза лишь недавно перестали быть слишком близко посаженными. И хотя Бен не знал, как все это смотрелось раньше, но непривычность этого нового облика для самих девочек ощущалась вполне явно. Девочки, что всегда были красивыми, воспринимали чужое внимание как совершенно обыденное явление, даже как нечто порядком надоевшее. И Бен не мог их за это винить. Однако на «внезапно похорошевших» никогда прежде никто особо не заглядывался – ни мальчики, ни мужчины, ни девочки, привыкшие к своей красоте, – и от этого они, казалось, воспринимали внимание окружающих с каким-то пьянящим волнением и болезненной чувствительностью.

Бен испытывал некоторое чувство родства с этими внезапно похорошевшими девчонками, потому что к нему тоже лишь теперь стали всерьез проявлять внимание как к человеку, что-то собой представляющему. А все потому, что в прошлом году Бен из просто хорошего игрока в сквош сделался лучшим в стране сквошистом в детско-юношеской категории. Даже в столь узком мирке (ведь занимался он тем видом спорта, о котором большая часть Америки и знать не знает!) эта неведомая прежде слава и то, как тренеры и родители, да и другие игроки стали быстро пересматривать свое отношение к нему, давая Бену новую оценку, казались ему чем-то особенным.

Бену нравилось чувствовать, как к нему проникаются уважением окружающие, ему приятно было, расправив плечи, ощущать лежащую на них мантию превосходства. Однако он не любил хвастаться и много говорить о своей персоне: это попахивало бы излишним самомнением. Но когда Бен, победив в очередной игре, улыбался и вскидывал над головою руку, повернувшись к толпе зрителей, это, по крайней мере, выглядело естественно и спонтанно. А потом на него как будто находило какое-то затмение, его словно затягивало водоворотом сомнений, когда этот триумф, которого он так долго жаждал, к которому изо всех сил стремились все прочие игроки вокруг него, за который так пламенно болел его отец, – когда этот триумф казался ему не совсем таким, какого он ждал. Каждый раз, когда на него взирали все эти люди вокруг, Бен почти физически ощущал, как они пытаются оценить, насколько близко соответствует этот реально существующий мальчик тому образу отпрыска Уиксов, какой все ожидают увидеть.

Он надеялся, что его все же заметили эти внезапно похорошевшие девочки, ибо с ними Бен испытывал некоторое внутреннее родство.

Наконец все вещи в комнате как будто встали на свои места, и Бен с отцом решили сходить осмотреть новые корты. Когда они спустились по лестнице к заднему выходу из корпуса Хоули, мальчик снова подумал, что Мэнли Прайс, должно быть, ждет их там, хорошо зная, сколько времени Бен уже пробыл на кампусе. Не торопясь, они направились вверх по склону к новенькому зданию сквош-центра.

Игра сквош – когда два игрока в помещении размером где-то в два гаража лупят в стену резиновым мячом, причем каждый пытается сделать так, чтобы мяч скакнул по полу два раза, прежде чем его успеет отбить другой игрок, – появилась в Англии в тридцатых годах девятнадцатого века и быстро распространилась по всем британским колониям. Школа Сент-Джеймс, которая с самого основания отчаянно пыталась во всем имитировать Англию – и в архитектуре, и в учебной программе, и во внеурочных занятиях и хобби учеников, – в 1885 году отстроила первый в Соединенных Штатах корт для сквоша. В те времена не было каких-то жестких стандартов касательно размеров корта, и так получилось, что в школе Сент-Джеймс корт оказался несколько более узким, чем те, что уже принято стало строить в Англии. В Сент-Джеймсе, а затем и в других сквош-клубах и школах в Филадельфии, на Бруклинских холмах и в Канаде играли зимой еще до того, как в домах появилось постоянное отопление. А поскольку холодная резина не так упруго отскакивает от стены, американцы разработали мячи с особой плотностью, которые хорошо сохраняют тепло и шустро двигаются даже тогда, когда от дыхания в помещении идет пар.

Однако во всем остальном мире стандартом принят был более широкий и короткий корт. И мяч делался из такого материала, что его можно было сжать пальцами, и в таком теплом климате, как в Индии или Гонконге, он не требовал от игрока особой активности. А потому параллельно стали существовать два типа сквоша: «хардбольный» в Америке и «софтбольный»[8] во всем остальном мире, причем американский вариант сделался некой причудливой, весьма обособленной версией игры.

И именно в этот американский вариант и играли все, кто с детства окружал Бена. Его отец, Гарри, играл в команде школы Сент-Джеймс в середине шестидесятых и на всю жизнь остался фанатично увлеченным сквошистом, наведывающимся к себе в клуб по три раза в неделю. Мэнли Прайс после того, как Гарри окончил школу, сам сделался тренером, и много раз отец Бена выражал искреннее сожаление, что в «эпоху Прайса» его там уже не было. Гарри и его друзья по клубу после душа надевали одноразовые бумажные шлепанцы, припудривали свои интимные органы тальком, причесывались, специальным металлическим штоком вытягивая себе расческу из банки с барбицидом[9], пили скотч и играли в нарды. Как-то так вышло, что Гарри не завел тесной дружбы с представителями других именитых семейств, которые в такие клубы были вхожи и которые сами основывали подобные клубы. Близкими его друзьями – и, пожалуй, даже единственными друзьями, что он имел, в отличие от мужей подруг жены, – стали Чип и Пол, с которыми он чаще всего играл в сквош. Чип был инженером из городка Уилметт, штат Иллинойс, а Пол был страховым агентом из Хьюстона, и оба переехали в Коннектикут, чтобы работать в United Technologies и страховой компании Cigna соответственно. Чип и Пол оба увлеклись сквошем, уже будучи взрослыми людьми. Такие «поздно начавшие» игроки всегда самые активные и неутомимые, и в клубе они оказались единственными сквошистами, кто, по мнению Гарри, по-настоящему жестко играл. Все трое никогда не ездили на официальные соревнования по сквошу, играя лишь между собой в бесконечных турнирах на выбывание. Все трое стремительно ныряли по корту за мячом, все трое разбивали в кровь коленки, все трое носили усиленные защитные скобы и никогда не пропускали тренировки.

И хотя Гарри устыдился бы, поймай его кто-либо на подобных мыслях, он все же всегда считал, что в социальном плане стоит гораздо выше, чем двое его друзей. Пребывать в их компании Гарри нравилось отчасти потому, что ему не требовалось производить на них какое-то впечатление, поскольку они не могли в полной мере оценить все приличествующие его классу нюансы и проследить, насколько строго он придерживается правил своего круга и придерживается ли их вообще. Когда Гарри оказывался среди настоящих «васпов»[10], он порой начинал чувствовать, будто впустую тратит время с Чипом и Полом, однако всегда с огромным облегчением встречался с ними вновь.

Сквош Гарри использовал как свой инструмент воздействия на Сент-Джеймс. Таким образом он мог уравновесить влияние своего брата Рассела – Рассела Уикса, основателя и председателя фонда Landreach Capital. С собственным домом на Восьмидесятой улице и собственным парком, с еще одним домом в Амагансетте, курортном городке у океана. Он заседал в попечительском совете школы, каждый год проводил ревизию учебников и являлся соавтором Ежегодного отчета. В 1992 году Рассел преподнес школе щедрейший подарок в виде нового оснащения для ученической обсерватории – включая телескоп, в семь раз мощнее предыдущего. Гарри тоже каждый год не обходил школу вниманием, однако он гордился тем, что всякий раз лично уделяет ей время: когда команда по сквошу школы Сент-Джеймс играла с командой школы, к примеру, из Коннектикута или с юга Массачусетса, отец Бена непременно отправлялся поболеть за своих, а заодно обсудить с Мэнли Прайсом стратегию игры и его тренерские подходы.

У себя в клубе они с Чипом и Полом играли в американский вариант сквоша, однако Чип, поработав какое-то время на компанию Siemens в Мюнхене, освоил софтбольный сквош на тамошних международного стандарта кортах, а потому, вернувшись в Штаты, стал воспринимать сквош по-американски так, будто молотил по каучуковому мячу в тесной кладовке. И вот в долгом и настойчивом приступе недовольства он отстроил у себя на заднем дворе из шлакоблоков и гипса «международный» корт для сквоша, назвав свой мини-клуб «Микроном» в честь своей излюбленной единицы измерения. Бену и еще нескольким местным ребятишкам он вручил ключи от корта, сказав, что они вольны пользоваться им, когда только захочется.

От дома, где жил Бен, до загородного сквош-корта было шестнадцать минут езды на авто, а до «Микрона» – семь минут на велосипеде, а потому в одиннадцатилетнем возрасте Бен, скорее из инертности, начал где-то девяносто процентов своих тренировок проводить на корте больших размеров, играя в международную версию сквоша мячом международного стандарта. В конечном счете и он, и другие ребята, оказавшиеся в «Микроне», приобрели гораздо более хорошую спортивную подготовку, нежели их соперники на соревнованиях, поскольку мягкий мяч «убить» куда сложнее. Их розыгрыши длились дольше, однако количество нужных очков не совпадало с американской версией[11], к тому же и подачи у них не имели требуемой точности, а потому ребята почти неизбежно проигрывали во втором или третьем раунде любого турнира, куда им доводилось попасть.

В назначенные дни недели Бен с ребятами играл в «Микроне» по четыре-пять часов кряду, успевая три-четыре раза сменить намокшую футболку и носки. Иногда после школы, или после ужина, или когда ночью было не заснуть, Бен приезжал в клуб на велосипеде и просто в одиночку отрабатывал всевозможные удары. Он проводил там долгие часы и всякий раз удивлялся, когда, выйдя из клуба, узнавал, который час. И нередко, приходя в ванную, чтобы перед сном почистить зубы, Чип видел в окошко, что на корте горит свет, и слышал приглушенные звуки ударов мяча о ракетку и чуть более низкие – ударов о стену.

Бен и сам точно не мог бы сказать, зачем он этим занимается. Но что-то успокаивающее было в этих границах корта, в постоянстве этого мира с его четырьмя стенами, мячом и ракеткой, и ему оставалось лишь подчиняться этим имеющимся границам и принимать лишь те немногие решения, что они ему диктовали.

Мать Бена, Хелен, слышала, как по средам ее сын возвращается домой в одиннадцать вечера, и ее саму удивляло, что за странное беспокойство охватывало ее в связи с этим. Она знала, что Бен не интересуется наркотиками, что он не бьет нигде витрины и окна. Знала, что не брюхатит соседских девушек. Но вместо этого он все больше погружался в какую-то глубокую уединенность, всецело поглощенный своим увлечением, и она беспокоилась, что сам он уже не сможет от этого освободиться. Гарри говорил ей, чтобы она не вмешивалась. Мол, неужто она не помнит себя ребенком? Не помнит, как у нее тоже имелись свои одержимости, свои маленькие идеи фикс? Естественно, она это помнила. Бывало, летними днями, когда так трудно было заставить себя заняться каким-то делом, требующим активности (например, упражняться на пианино, о чем постоянно напоминала ей мать, или отправиться с подругами на пляж), Хелен доставала все свои украшения: тонкую цепочку с иконкой святого Христофора, прелестный браслетик с гибкой рыбкой и вращающимся чертовым колесом, нежное ожерелье из речного жемчуга – складывала в кучу, перемешивала, пока все как следует не спутается, после чего принималась это распутывать.

– Вот видишь! – подхватывал Гарри. – У всех детей что-нибудь этакое бывает. Просто наш играет в сквош.

И все же, думала Хелен, а что, если это нечто, жестко ограниченное правилами, и ему навяжет свою установленную форму? Что, если он никогда не испытает даже потребности не подчиниться правилам? В то же время она понимала, что Гарри не может судить об этом непредвзято и что он отреагировал бы совсем иначе, если бы эта зацикленность сына была сосредоточена на чем-то ином, а не на сквоше.

И вот в течение пары лет Бен только и делал, что играл в сквош, и тем не менее они с друзьями по «Микрону» все равно пребывали где-то в конце середнячков.

Но потом, в начале девяностых, американскому сквошу все же наскучило сидеть в удаленной от всего мира глуши, и колледжи Соединенных Штатов захотели иметь возможность привлекать в свои команды иностранных игроков. И вот когда колледжи и клубы один за другим принялись переделывать свои корты под международный стандарт – внезапно оказалось, что Бену вовсе не надо к ним адаптироваться. Когда он тянулся за мячом, его ракетка всегда достигала цели; когда он даже забывался в игре, мяч сам собой ударялся в нужную точку. Все ребята из «Микрона» как-то разом поднялись в рейтинге, и все же Бен потратил на отработку и прием ударов столько времени, сколько не тренировался ни один из них, а потому ему всегда удавалось отбить на мяч-другой больше, сделать более хороший выбор при подаче и всегда хватало для победы решающего полудюйма.

Что-то переменилось, когда он начал побеждать своих товарищей по «Микрону», а затем выигрывать и официальные турниры. Прежде они все вместе слонялись без дела, слушая записи The Allman Brothers[12] или Led Zeppelin на старенькой стереомагнитоле позади своего клубного корта, или поддерживали друг друга при поражениях в суровых поединках четвертьфиналов. Вместе они рассаживались на тоненьких покрытиях спортзалов колледжей или в холлах частных клубов, потягиваясь всем телом и подшучивая друг над другом. Вместе складывали марлевые салфетки, приклеивая их пластырем к подошвам ступней, где мозоли порой натаптывались толщиной чуть не с апельсиновую корку. Вместе поедали энергетические батончики один за другим, откусывая по чуть-чуть, чтобы никогда не выходить на корт чересчур сытыми. Вместе запихивали насквозь пропитавшуюся потом одежду в пластиковые магазинные пакеты и, старательно выдавив оттуда воздух, туго завязывали, а потом, забыв открыть их по возвращении домой, обнаруживали там спустя какое-то время целые колонии плесени. Вместе смеялись над задиравшими носы ребятами из пятерки лидеров, чьи отцы в случае их проигрыша уходили с корта белыми как полотно.

Но когда Бен начал побеждать, причем побеждать очень часто, остальные ребята стали вести себя с ним немного сдержаннее, а вскоре, когда они обращали на него взгляд, в их глазах словно появлялся какой-то лаковый налет. Когда Бен еще не успевал уйти с корта, он видел, как они сидят все вместе, уже принявшие душ и надевшие спортивные костюмы. Неожиданно у них оказывались какие-то свои шутки, которые придумывались без него. Единственный, кого это как будто не затронуло, был Тим, но все-таки Тим, похоже, никогда всерьез не проникался сквошем.

И теперь, когда Хелен стала приходить смотреть игру сына, когда она наблюдала, как он неизменно обходит других ребят, ее начал мучить вопрос: а не слишком ли Бен привыкает к победам? Похоже, он уже сам ожидал от других восхищения. Она видела, как он, сжав губы в узкую улыбку, выходил на корт в самом начале турнира, воспринимая аплодисменты болельщиков просто как внезапный дождик. В ее глазах он был прекрасен – худенький, но сильный, с блестящими серыми глазами, – но, положа руку на сердце, она не могла точно сказать, то ли это лишь ее, чисто материнская необъективность, то ли действительный его образ в реальном мире. И несмотря на то что Хелен всей душой болела за него, все же, когда Бен выходил на корт и находил ее глазами, она непроизвольно старалась сохранять непроницаемое лицо, словно пыталась встать на другую сторону весов, словно пыталась убедить его, что победа, конечно, важна, но есть и еще много других, не менее важных вещей, таких как, например, быть добрым и великодушным, и пользоваться уважением друзей, и не мнить о себе слишком много.

Но когда она видела сына в игре, видела, как слаженно, скоординированно двигаются его руки и ноги (хотя, кажется, совсем недавно ее мальчик научился самостоятельно стоять!), видела, как он отбрасывает со лба назад угольно-черные волосы, видела, как он складывает бандану до идеальной ширины (притом что сама Хелен никогда не показывала ему, как это делать) и как завязывает ее вокруг головы, – все это вместе, само его упругое, пружинистое существование порой удивляло ее и внушало ей страх, что Бен окажется не таким мягким и беззлобным, как его отец, и куда менее открытым сердцем.

Старший сын, Тедди, давно уже вышел из-под ее контроля. На самом деле еще до того, как Тедди научился говорить, Хелен поняла, что он рано отобьется от рук. Даже напрягая память, она с трудом могла припомнить, когда в последний раз Тедди с кем-то или с чем-то обращался мягко и по-доброму. Однако в Бене всегда присутствовала какая-то нежность. Потому-то ее теперь так и тревожило то, что Бен стал очень хорошо играть в сквош, поскольку она знала, что нежность нуждается в заботе, в особом пестовании. Чувствовалось в нем что-то от ее деверя, Рассела, и это что-то, возможно, стало чересчур развиваться, когда Бен начал всех побеждать.

И тем не менее, несмотря на нескрываемое мамино беспокойство и изменившееся отношение к нему бывших приятелей по «Микрону», Бен с наслаждением предвкушал пребывание в составе команды по сквошу школы Сент-Джеймс – легендарной команды Мэнли Прайса «Поток». Выкрашенные золотой краской деревянные таблички в школьном вестибюле тридцать четыре раза сообщали об их победах в чемпионатах Новой Англии. Причем одиннадцать раз – в период с 1979 по 1991 год. Это была триумфальная серия побед! Суперигрок «Потока» Блейк Перкинс четыре раза подряд, начиная с 1984 года, выигрывал чемпионат Независимой школьной лиги в личном зачете и дважды в споре за титул побеждал второго по значимости игрока своей команды.

Такое продолжительное лидерство имело два объяснения. Одним из них был сам Мэнли Прайс, который постоянно повторял те лозунги, что ныне, вышитые на фетровых баннерах, висели в вестибюле школы: «Возможно, кто-то нас и обыграет, но победу им придется вырвать кровью!» и «В игре выкладывайся на все сто!».

Даже перевалив за пятьдесят, Прайс вместе со своими ребятами частенько бегал на короткие дистанции. Он умел четко объяснить механику тех или иных ударов, но никогда не давил на подопечного, умея остановиться, когда игрок терял уверенность в себе. Был он вдовцом и, по слухам, полуночным алкоголиком, и это придавало ему некое трагическое величие, что давало повод ребятам в каждый игровой сезон придумывать для себя, образно выражаясь, сказание для нового крестового похода: мир несправедливо обошелся с их тренером, и теперь они своим бескорыстным участием способны это исправить.

Вторым объяснением долгой череды побед явилась система подогрева под кортами Сент-Джеймса. С сороковых годов она была любимым детищем Эда Понятовски, главного техника-ремонтника школы, который осуществил там столько промежуточных переделок и держал в голове такое множество сиюминутных поправок, что, когда он умер в 1976 году, отопительный котел быстро вышел из-под контроля. Заведующий спортом выделил средства, чтобы его заменить, однако Прайс убедил его оставить все как было и вместо этого стал учить ребят играть в сложившихся условиях.

Восемьдесят процентов времени система отопления почти что не работала, и на кортах Сент-Джеймса было едва ли не так же холодно, как на улице. Мячи для сквоша, будучи холодными, отскакивают гораздо хуже, и хотя согреваются они главным образом от ударов, все же именно царящая на корте температура определяет темп игры. На холодном корте движение мяча замедляется, и потому намного проще выиграть посредством дроп-шотов[13] и труднее – с применением силы. Ребята из команды Сент-Джеймса играли у себя в длинных тренировочных костюмах и шерстяных свитерах, они научились буквально соскребать с пола каждый мяч, брать каждый отскок из дальних углов и загонять мяч в глубину корта, ударяя его высоко о переднюю стенку.

Впрочем, когда отопительная система внезапно пробуждалась и воздух над радиаторами начинал дрожать, игроки посылали свои мячи свечой так высоко над головами, что их почти невозможно было брать. Когда на корте жарко, мяч отскакивает все выше и выше, и сделать в завершение резаный укороченный бросок, так называемый «килл», становится все труднее. Игроки Сент-Джеймса учились бегать, бегать и бегать по корту, учились быть терпеливыми и не пытаться форсировать момент, делать надежные и выверенные подачи, а не напористые и случайные, когда наугад прорываются к победе. Они учились точными ударами укладывать мяч в «ник» – в самый стык стены и пола, – чтобы посылаемые ими «дропы» не отскакивали слишком высоко. Они учились аккуратно запускать свечу над головой соперника, чтобы дать мячу «затухнуть» в заднем углу корта.

Со временем обитавшую под кортом непредсказуемую печь все стали называть Драконом. Благодаря своему Дракону команда школы Сент-Джеймса могла играть абсолютно где угодно, однако их соперникам почти что никогда не удавалось выиграть в условиях сент-джеймсского корта.

А еще Прайс обещал пятьсот долларов любому из своих сквошистов, кто сумеет обойти самого медленного из участников профессионального забега на две тысячи метров («по двадцать пять центов за метр»), и дважды вынужден был заплатить. Ни в одной другой школе игрокам не устраивали такого фитнеса, такой спортивной подготовки, и те ребята, которые не могли вытерпеть посылаемые их нервной системой сигналы бедствия, просто выбывали из команды.

Успех порождает успех, и за команду из Сент-Джеймса захотели играть лучшие сквошисты с Бруклинских холмов из Филадельфии. Прайс отбирал себе игроков таким способом, который другим тренерам казался безжалостным и даже, пожалуй, пафосным. В конце концов, считали они, это был всего лишь школьный сквош!

Мэнли Прайс как будто реял над школьной рутиной, над скучными, сменяющими друг друга уроками и домашними заданиями, являясь чем-то более исконным, более изначальным, хранящим сам бессмертный замысел этой школы, далекие аскетичные начинания Новой Англии. Когда кто-то упоминал о Прайсе, казалось, речь идет скорее о какой-то библиотеке или часовне, нежели о частном лице.

К середине восьмидесятых команда сквошистов стала называть себя «Поток». Перед турнирами ребята любили сгрудиться кучкой и начать скандировать:

– Сухим ты не уйдешь: «Поток» тебя умоет! Сухим ты не уйдешь: «Поток» тебя умоет!..

Когда Бен был еще весьма посредственен в хардбольном сквоше, он всегда надеялся попасть в «Поток», хотя и понимал, что окажется там в самом низу лестницы, а может, даже в разряде новичков. Когда Прайс появлялся на турнирах, ища в свою команду новых игроков, ребята подталкивали друг друга локтями и некоторые из них, ощущая на себе его пристальное внимание, начинали биться заметно хуже.

А потом, когда Тедди уже пятый год учился в Сент-Джеймсе, а Бен как раз поступил в седьмой класс, на корте номер четыре отвалился пласт штукатурки и выбил у игрока из рук ракетку. В одночасье американского образца корты школы Сент-Джеймс из классических перешли в категорию безнадежно устаревших, и тогда отец Бена выступил со своим проектом. Вместе с группой других ветеранов школьной команды по сквошу он пообещал собрать шесть миллионов долларов, чтобы заменить наконец старую отопительную систему и в целом преобразовать объект в широкие, международного типа, корты для софтбольной игры.

И вот когда в 1994 году в Гарвардском университете на «международных» кортах проводились юношеские турниры по сквошу, Мэнли Прайс приехал посмотреть на игру, и, после того как Бен ушел с корта, не спустив ни одного гейма в полуфинале, Прайс подловил его в холле возле кулеров. Бен кивнул ему в знак приветствия и улыбнулся, однако был еще слишком запыхавшимся, чтобы хоть что-нибудь сказать, и порадовался, что у него нет сил, даже чтобы просто начать нервничать. Он наполнил бумажный стаканчик водой и отхлебнул из него немного, а Прайс продолжал стоять возле него со сдержанной и почему-то напряженной улыбкой.

Бен чуть отступил от кулера, чтобы между ними образовалось какое-то защитное пространство. Прайс однозначно хотел ему что-то сообщить, и Бен выжидающе взглянул в изрытое морщинами лицо этого человека, потом посмотрел на его пшеничного цвета свитер с дырочками по каймам и на правом рукаве, на его стоящие торчком волосы, похожие на обрезанную кисточку кукурузного початка.

Наконец Прайс сложил два пальца и уткнул их Бену в грудь.

– Ты! – изрек он.

Бен сделал вид, будто он еще слишком тяжело дышит, чтобы говорить. Он просто улыбнулся, будто услышал какую-то веселую шутку, и еще раз отхлебнул из стаканчика.

– У тебя это есть. Наша полоса побед окажется преамбулой к твоей игре.

Бен ощутил дыхание Прайса – точно дух залежалой опавшей листвы.

Прайс по-прежнему не сводил с Бена глаз, и тот коротко кивнул, надеясь, что это получилось достаточно вежливо и выказывало признательность за то, что только что сказал ему Прайс. Лишь теперь Бен осознал, что это была высочайшая похвала, о которой он даже не мог и мечтать. Словно похожий на реальность сон, который может привидеться в тот момент, когда ты уже не бодрствуешь, но еще не заснул окончательно.

– Ты ведь способен «убить» противника, верно? Сейчас-то противники по сравнению с тобой слишком бледные, так что мне трудно судить. Но ты мне вот на что ответь: если найдется кто-то, такой же сильный, как ты, или даже еще сильнее, – готов ты будешь с ним побиться? Сможешь выйти на корт и его сразить?

Бен кивнул, потому что именно это от него всегда и требовалось, и Прайс удовлетворенно улыбнулся – морщины на его лице углубились и сошлись вместе, глаза превратились в две блестящие щелочки.

– Так что давай-ка, береги себя. И готовься к поступлению.

На этом Прайс резко развернулся и ушел, как будто напрочь забыв о существовании Бена.

Умел ли Бен сражаться по-настоящему? Ведь всего-то полгода, как он начал всех побеждать, как преодоление сопротивления другого игрока стало казаться ему делом неизбежным. Если бы он попытался описать это состояние, то сказал бы, что ему нравилось, когда у него по жилам разливается невероятная энергия. Но была ли это страсть к победе? И было ли уничтожение противника целью этой неведомой прежде мощи?

К нему подошли другие ребята из «Микрона». Что, мол, сказал ему Прайс? Что он такое хотел узнать?

В тот вечер, победив в финале – когда он торжествующе повернулся к трибунам и увидел, что все взоры устремлены лишь на него, когда он даже не слышал аплодисментов, но ощущал на себе тяжесть прикованных к нему восторженных зрительских взглядов, – в тот вечер Бен рассказал отцу, как Мэнли Прайс подошел его поприветствовать.

– Он был в приподнятом настроении? – спросил отец.

– Ну да. Он очень любезно со мной поговорил. В том смысле, что играл я там, кажется, на лучшем уровне.

Отец от души обнял его, и Бен даже почувствовал, что тот старается не стиснуть его в объятиях слишком сильно. В тот момент Бен пожалел, что этого не видит Тедди. Хотя в то же время он был рад, что Тедди с друзьями махнул в Колорадо, на горнолыжный курорт Вэйл, кататься по весне на лыжах.

И вот, словно цветок, распускающийся исключительно для него, летом того года, когда Бену предстояло поступить в школу Сент-Джеймс, там открылся новый сквош-центр: с двенадцатью международного образца кортами, с современной системой обогрева, с полной переделкой внутреннего убранства старого кирпичного здания без изменений его внушающего уважение внешнего вида.

Когда архитектор передал окончательный проект перестройки центра, отец Бена разложил его на большом обеденном столе в столовой, и целых три недели семье приходилось ужинать в кухне. Наконец-то у Гарри будет кое-что внушительное, что можно противопоставить брату Расселу!

И вот в первый день пребывания Бена в школе они с отцом, слегка вспотев, пока относили в общежитие последнюю коробку, понимающе кивнули друг другу, сойдясь на том, что непременно надо сходить посмотреть на новые корты. Мальчик ожидал, что отец будет трепетать от волнения, однако тот хранил молчание, и Бен предположил, что отец, возможно, уже тревожится насчет предстоящего отъезда. Или, может быть, боится воочию узреть то, что он так долго предвкушал увидеть.

Под ярким палящим солнцем они подошли к гигантской печи, уже мохнатой от ржавчины, накрепко приделанной болтами к бетонному постаменту размером десять на десять футов, который установили у входа в новый сквош-центр. Выглядела она точно прародительница древних механических быков. Ниже, на скошенной стороне полированного гранитного блока, виднелась бронзовая табличка:

Дракон

1935–1993

Сквош-центр школы Сент-Джеймс

Вдвоем они прошли внутрь, к самим кортам, по-прежнему не говоря друг другу ни слова (возможно, из особого почтения к этому месту), и, полюбовавшись двумя кортами для сквоша с застеленных ковролином ступеней трибун, вышли наружу, под слепящее солнце, и медленно направились к зданию общежития, смешавшись с прочими учащимися и суетящимися вокруг них взрослыми. Бен поймал себя на том, что в душе, похоже, ожидал, что Мэнли Прайс буквально живет на этих кортах.

– В самый первый день родители задерживаются тут слишком долго, – с улыбкой сказал Бену отец. – И от этого всем только хуже.

А потому, дойдя до крыльца корпуса Хоули и пропустив вперед двоих ребят, которые заносили в общежитие каркас для футон-матраса, Бен крепко обнял на прощание отца. Наконец они отстранились друг от друга, отец плотно сжал губы, и вскоре его «Вольво» аккуратно вырулил с парковки. На этом связь Бена с внешним миром оборвалась.

Глава 2. Кулачники поневоле

Проводив взглядом отца, Бен вновь повернулся к общежитию, оказавшись перед входом уже один, и лишь теперь вспомнил о своем соседе по комнате. Представив, как они сядут вдвоем поболтать после вечерней проверки, как поделятся, кто откуда приехал, Бен сумел притупить внезапно нахлынувшую на него тоску по дому.

Тут же появился приставленный к Бену старший товарищ, который должен был шефствовать над ним в первые дни пребывания в школе. Он представился как Эйвери и крепко пожал Бену руку. Извинился, что не пришел помочь носить вещи. Эйвери оказался гребцом-академистом из школьной команды. У него было прыщавое лицо, которому явно суждено было остаться рябым, а еще он, похоже, почему-то кичился тем, что от него за километр разит потом. Вместе они прошли к дому ректора, дабы лично выказать почтение мистеру Эстону (в любой другой частной школе Эстон именовался бы директором, однако в Сент-Джеймсе сохранили название «ректор», признавая религиозные истоки заведения). Затем Эйвери отвел Бена в канцелярию, где новенькому сразу же оформили ученическое удостоверение. Отведя Бена обратно к корпусу Хоули, Эйвери сказал, что увидятся они на большом ужине, как именовалась в школе традиционная всеобщая вечерняя трапеза в столовой.

Бен зашел в общежитие. На втором этаже он распахнул противопожарную дверь с широким окном, затянутым проволочной сеткой, и двинулся по коридору, разглядывая свой новенький ученический билет и водя большим пальцем по глянцевому фото. Сейчас он даже пожалел, что так худ: на фотографии у него под скулами пролегли легкие тени.

Бен не знал, что в команде юниоров его прозвали Щепкой.

Убрав наконец удостоверение в карман, он обратил внимание, что дверь в комнату двадцать четыре слегка приоткрыта. И хотя он не слышал оттуда ни звука, Бен уже вообразил, что парнишка, его сосед, наверняка увлекается The Allman Brothers, и чуть ли даже не услышал из своей комнаты запись какого-нибудь альбома этой группы. Но тут он обнаружил, что с двери пропала репродукция с бескрылой гагаркой. Изнутри комнаты теперь слышались протяжный, раздражающий металлический скрежет и глухие ритмичные удары. Остановившись на пороге, Бен увидел, что приоткрытая дверь подперта серым резиновым клином. Несколько мгновений он просто неподвижно глядел на происходящее в комнате, пользуясь тем, что его никто пока не заметил.

За одним из столов, слегка разомкнув пересохшие губы, сидел очень смуглый подросток в нарядной, сливового цвета рубашке и разглядывал карту школы из приветственной папки для новоприбывших. У дальней стены стояла разобранная на части кровать, и два низкорослых и очень поджарых мужичка в темных комбинезонах что-то сооружали. Один, опустившись на колено над небольшим торцовочным станком, отрезал бруски два на четыре дюйма, а второй их приколачивал к стене.

Бен поглядел на лицо подростка, и оно показалось ему совершенно ясным и спокойным. И тут же Бен осознал, что собственное его лицо, которое он пытался делать таким же непроницаемым, напротив, чуть ли не каждую секунду выдавало все сомнения, страхи и отчаянное предчувствие будущего, равно как и немыслимые усилия скрыть эти сомнения, страхи и это отчаянное предчувствие. И даже когда Бен окончательно уразумел, что это и есть его сосед, он все равно не мог отделаться от стойкого ощущения, что парень просто ошибся комнатой.

Первым Бена заметил тот рабочий, что стоял на колене над станком. Он вскинул взгляд на вошедшего, потом быстро поднялся и опустил руки по швам, почти как в армии.

– Здравствуйте, – как будто с нарочитой отчетливостью сказал он Бену, в то же время оборачиваясь на сидевшего за столом парня.

Другой рабочий развернулся, машинально взяв перед собой двумя руками молоток.

Подросток поднял глаза от карты и посмотрел на Бена так, будто только что вышел из темного подвала на яркое солнце. Чаще всего, когда Бен встречался с новыми людьми, он в этот момент особо не задумывался, по душе они ему или нет, – почти всегда он думал лишь о том, понравится ли он им. Но сейчас Бен понял, что этому парню он определенно понравится, и, даже мысли не имея как-то этим воспользоваться, почувствовал в себе неожиданную жестокость. Мальчишка слишком быстро вскочил, так что его стул закачался на задних ножках. Стоявший вблизи рабочий сделал движение, чтобы стул остановить, однако через мгновение тот снова закачался.

– Бен! Ты Бен! – вскричал парень. – А я Ахмед! Ахмед аль-Халед.

– Привет, Ахмед.

Они пожали друг другу руки, и, когда пора бы уже было прервать рукопожатие, Ахмед продолжал удерживать ладонь Бена, причем одновременно и крепко, и как-то по-девчоночьи. Парнишка выглядел упитанным, но здоровяком его было не назвать.

– Я посмотрел твою фотографию в справочнике учащихся. – У него ощущался британский акцент, но едва заметный, как будто каждое его слово только-только вынули из упаковки. – Я даже сочинял к тебе письма, вот только все не знал, как правильно закончить. – Ахмед так произносил все «п», что они звучали у него скорее как «б», а «р» у него получались с какой-то легкой вибрацией. – Я тебя именно таким и представлял! Ты как раз такой сосед, о котором я мечтал все время.

Ахмед встретил невозмутимый взгляд Бена, увидел его серые спокойные глаза и сдержанную улыбку. Самому же Бену в этот момент собственная сдержанность казалась куда более уместной, нежели бьющая через край радушность соседа. Хотя в душе Бен уловил самого его удивившее тревожное волнение.

– Да? Здорово, – ответил он и наконец сумел высвободить руку.

Бен посмотрел на рабочих, на то, что они мастерили в комнате, и Ахмед проследил за его взглядом. Потом вновь посмотрел на Бена, и его как будто осенило, что непременно требуется что-то сказать.

– Ах да, Бен, это Гектор и… Бенито? – Человек, которого назвали Бенито, кивнул, и оба рабочих улыбнулись Бену, обнажив попорченные зубы.

Потом Бен заметил, как оба глянули мимо него в сторону двери, и сразу понял, что там творится что-то неладное. Обернувшись, он увидел в дверном проеме трех парней, со скептическими улыбками заглядывавших в их комнату. Бен повернулся обратно и наконец увидел то, что рассматривали они. Четко по центру каждой из стен висели в рамочках фотографии школы: ярко-красный клен перед зданием капеллы, вид из-за пруда на библиотеку Кайпера на закате, длинная лодка с командой гребцов в предрассветном тумане. Стереоколонки Бена с наушниками были отодвинуты, и на их месте стоял черный лакированный стенд с блестящим новеньким раздвигающимся сиди-плеером марки Bang & Olufsen и двумя стоящими по бокам колонками высотой по грудь.

Репродукция с бескрылой гагаркой лежала поверх колонок Бена. Гектор и Бенито, вне всякого сомнения, находились здесь в качестве обслуги.

Бен повернулся к Ахмеду, на лице которого оставалось все то же, почти не изменившееся, выражение радостного предвкушения и который теперь глядел в дверной проем так, будто счастлив был приветствовать каждого встречного. Бен ожидал, что другие ребята просто зайдут к ним в комнату, станут все подряд брать в руки и смеяться. Один из парней, в бейсболке с аббревиатурой Вермонтского университета, воскликнул:

– Бог ты мой! Ты только глянь!

Бен, разумеется, тоже посмотрел в направлении, куда указывал парень. Там стоял гигантских размеров диван из бордовой кожи с кожаными кисточками и блестящими латунными шляпками обивочных гвоздей. Бен тут же представил, как Бенито с Гектором с напрягшимися на шеях жилами затаскивают этот диван сюда по лестнице, сопровождаемые целым потоком наставлений Ахмеда. В проеме возникли еще двое ребят и тоже стали изумленно таращиться на диван.

Бен повернулся к парням, стоящим на пороге, со снисходительной улыбкой выбил ногой поддерживавший дверь клинышек и наконец закрыл ее. Потом развернулся к Ахмеду и, указав на инструменты и бруски, поинтересовался:

– А это вот для чего?

– Поднимаешь кровать выше – и под нее можно поставить стол. Получается максимум свободного пространства. Можем и тебе то же самое сделать, – предложил Ахмед, коротким взмахом ладони указав на рабочих, будто преподносил их Бену в дар. Казалось, от таких усилий по поддержанию сияющей улыбки у него уже должно было заболеть лицо.

– Да мне, в общем, и так… хорошо. Спасибо, конечно.

Улыбка Ахмеда приугасла.

– Сидеть тут при этих работах – удовольствия мало. Может, заглянем пока в здешний клуб? Посидим в кафетерии, узнаем друг друга получше – пока здесь все закончат. – И он снова улыбнулся.

– Зачем ты снял со стены мой постер?

– Эти фотографии очень красивы.

Бен посмотрел на двоих рабочих, лица которых сейчас были озабоченными и отстраненными одновременно. Им явно хотелось, чтобы эти двое мальчишек закончили наконец разговор и можно было бы доделать работу.

– Может, пойдем в кафетерий и познакомимся друг с другом получше, пока здесь всё закончат? – снова предложил Ахмед.

Бен был уверен, что забегаловка в «берлоге» в это время окажется закрыта, а в игровом зале никого не будет.

– Пожалуй, я лучше прогуляюсь пока немного, поздороваюсь кое с кем. – Говоря это, Бен старался не смотреть в лицо Ахмеду. Он сделал вид, будто оглядывается в поисках чего-то, что может ему понадобиться перед уходом. – Я вернусь к пяти, переодеться перед большим ужином, так что…

У него не хватило наглости сказать: «Так что будет лучше, если к этому времени все окажется закончено». И он просто кивнул Гектору и Бенито.

– Я с надеждой смотрю на предстоящий год, – произнес Ахмед. И вновь его лицо как будто не выражало ничего, кроме искренней радости.

Счастливо улыбнувшись, Ахмед понял, что Бен принял эту улыбку точно подношение, тут же отложенное в сторону.

– Я тоже, – ответил Бен и отвернулся.

Он медленно повернул дверную ручку и выглянул в коридор. Там уже было пусто.

Когда Бен вышел в коридор с его стойким ароматом чистящих средств и едва ощутимым запахом плесени, на него вновь накатила тоска по дому. Ему так хотелось бы жить на пару с кем-то вроде Тима Грина. Как было бы чудесно без всей этой крутизны! Он представил, как целый год будет делить комнату с этим человеком, и от перспективы, что ему у себя будет даже не расслабиться, Бен едва не заплакал. Он имел право на то, чтобы отдохнуть и расслабиться у себя в комнате!

Бен толкнул дверь на лестницу, расположенную в конце коридора, и позволил гравитации доставить его вниз, к выходу, одолевая разом по две-три ступени. Оказавшись на улице, он направился к школьной генераторной станции, расположенной в юго-западном конце кампуса. В башне капеллы кто-то играл на карильоне[14], и Бену с трудом удалось распознать тягучие переливчатые мелодии. В промежутках между церковными гимнами вставлялись озорные пассажи из «Инспектора Гаджета» и битловской песни «С тех пор как я ее заметил».

Встречая кого-либо по дороге, Бен быстро опускал глаза, рассматривая поочередно мелькающие носки своих ботинок. Всякий раз, поднимая взгляд или сворачивая за угол, он ожидал увидеть перед собой Хатча.

Бен уже не помнил, как в их команду в «Микроне» попал Тим Грин. Он жил недалеко от Чипа, в соседнем квартале, где друг за другом стояли двухэтажные дома в колониальном стиле. Разница между приятелями была изрядной. Тим и его отец носили футболки, оставшиеся у них от массового забега на пятикилометровку. Возле дорожки к дому у них вечно стояли кувшины с холодным чаем, никто не приходил к ним стричь газон или ухаживать за клумбами в саду. На заднем дворике у Тима не было достаточно места, чтобы как следует запустить летающую тарелку, а потому они обычно шли к пожарному водоему недалеко от его дома или просто останавливались поболтать на тихой улице.

Однажды мама Бена, подбрасывая его на машине к дому Тима, обмолвилась:

– Терпеть не могу, когда дома стоят так близко друг к другу. Так, что каждый может смотреть у другого телевизор.

И в самом деле, как-то раз, когда уже стемнело, Бен с Тимом возвращались от лужайки с пожарным водоемом, и Бен заметил, как сквозь занавешенные окна трех стоящих рядом домов пробивались синхронные сполохи света.

Тим хорошо играл на гитаре, а Бен брал уроки фортепиано, и потому, когда им наскучивало играть в сквош, друзья перебирались в дом к Тиму и устраивали сейшены у Тима в спальне, причем Бену приходилось играть на дешевеньком синтезаторе. Поскольку ничего серьезного никто от этого не ждал, для ребят такое занятие являлось лишь праздным удовольствием. Бен думал, что все эти долгие часы ничегонеделания будут в полной мере им искуплены в закрытой частной школе, когда он встретит человека, который станет ему лучшим другом.

Тут он сообразил, что до сих пор так и не повидался с Прайсом. И хотя Бен находился на кампусе всего-то пару-тройку часов, он испытывал в связи с этим некоторое чувство вины, хотя и сознавал, что Прайс в курсе, что Бен уже приехал, и он наверняка даже знает, где тот разместился, – и все равно умышленно скрывал свое присутствие до некоего более подходящего случая.

Когда примерно через час Бен вернулся обратно в корпус Хоули, все строительное оборудование уже исчезло, центр комнаты был застелен ковром в персидском стиле, кровать Ахмеда висела в пяти футах над полом, а под ней стоял письменный стол.

Ахмед сидел на красном кожаном диване, который установили в промежутке между окнами. На нем были белые боксерские шорты и белая майка, плотно облегающая живот. Бен перевел взгляд с Ахмеда на другой конец комнаты… И обнаружил, что его кровать точно так же поднята высоко над полом.

– Погоди-ка, зачем ты сделал это с моей кроватью?

– Ты же сам сказал: «Хорошо».

– Я сказал, что мне и без этого хорошо!

– Но ведь так лучше.

– Ахмед, ты вообще откуда?

– Из Дубая. Очень надеюсь, ты побываешь у меня в гостях! – Сказав это, Ахмед даже почувствовал волнение от перспективы, что Бен к нему действительно решит приехать.

Бен как можно сильнее воткнул канцелярскую кнопку обратно в дверь и повесил «Бескрылую гагарку» на прежнее место.

Потом он отправился в душевую и, несмотря на бушующую внутри ярость, не мог отделаться от тревожного предположения, что кому-то из старшеклассников тоже захочется вдруг освежиться. Бен никогда еще не слышал даже такого названия: Дубай.

Когда он вернулся в комнату, Ахмед тоже отправился в душ в своем вафельном халате и сандалиях-вьетнамках (Бену даже в голову бы не пришло назвать их просто шлепками), неся в руке проволочную корзинку с шампунями и мылом, марки которых Бен не распознал.

Вернувшись в комнату, Ахмед принялся доставать из багажа свою одежду: костюм от Brioni, туфли от John Lobb, одну из парадных сорочек, что пошили ему в Лондоне на Джермин-стрит[15], голубой с розовым галстук от Hermès. С каждым извлеченным из чемодана предметом Ахмед ожидал, что Бен будет одобрительно кивать, восхищаясь его познаниями в мужской одежде и изысканным вкусом, – примерно так же, как надеешься, что продавец в магазине пластинок поощрительно покивает при виде тех альбомов, что ты принес к кассе.

Однако Бен, не говоря ни слова, натянул свои брюки хаки с чуть обтрепавшимися уже штанинами, голубую оксфордскую рубашку, выбрав к этому красный галстук с мелкими голубыми прожилками в виде узора пейсли, потом вынул из большой спортивной сумки и развернул голубой блейзер, который мама купила ему в интернет-магазине Marshalls. На ноги натянул темно-коричневые топсайдеры[16].

Бен едва ли смог бы назвать все те бренды, что носил Ахмед, однако при виде того, как его сосед столь вызывающе наряжается, он испытывал некую смесь сострадания и презрения. Самому Бену было присуще чувство меры. У его семьи и их друзей всего имелось в достатке: были и дома с широкими террасами и причудливыми башенками, и свои теннисные корты, и бассейны – и все же у Бена и его близкого окружения всегда в душе сидело ощущение, что лондонский Гринвич или центр Нью-Йорка являются для них воплощением чересчур кричащей роскоши, на которую из какого-нибудь Данбери, штат Коннектикут, всегда будут смотреть снизу вверх. Однако в этом крылась какая-то своя, особенная гордость – в этом умалении собственной значимости, в этой «всего лишь не столь пышной» презентабельности. Какая-то глубокая, исконная связь все же объединяла кальвинистов-янки Новой Англии, склонных к повторному использованию чайных пакетиков и постоянному убавлению термостата. Разве что дядюшка Рассел сильно выбивался из всей этой картины. В семье же у Бена черная икра и дорогое вино были позволительны лишь пару раз в году, по особым праздникам, а все остальное время они в своей роскоши ограничивались крекерами «Трисквитс» и чеддером из супермаркета.

Уже десятки лет семья Бена снимала себе для отдыха какой-нибудь тихий, уютный домик на острове Нантакет у восточного побережья Северной Америки. Однако теперь там вокруг стали стремительно вырастать новые виллы – все больше и все выше, – которые представлялись им вульгарными и аляповатыми. И даже сама мысль о том, чтобы приобретать себе нечто, чем ты будешь пользоваться всего три недели в году, казалась семье Бена вопиющей расточительностью.

И тем не менее в семье считали, что для Бена и Тедди очень важно побывать в Лондоне и Париже, в Риме и Афинах, – и мальчики бывали во всех этих городах. В семье считали, что Бену необходимо учиться играть на фортепиано, и потому у них стоял рояль Steinway и Бен еженедельно брал уроки – до тех пор, пока мысли о серьезном постижении этого искусства не развеялись напрочь. Притом что они вполне могли себе позволить «Мерседес» или БМВ – все, что было круче, чем «Вольво» или «Ауди», считалось ими уже роскошью. Для Уиксов было очень важно, чтобы их сыновья умели, что называется, «чувствовать разницу». И Тедди волен был ходить в клуб Gold & Silver, если ему этого хотелось, – но, по мнению родителей, тому же Тедди полезно было летом поработать где-нибудь простым озеленителем ландшафта, дабы уяснить ценность хорошего образования. Уиксы любили полакомиться мороженым Ben & Jerry, готовили по книгам «Серебряный вкус»[17]. К ним приходила уборщица, хотя идея нанять помощницу по дому относилась еще к давним временам – теперь это сочли бы совершенно непродуманным шагом. В прежней школе у Бена, куда он ходил каждый день, два года не могли отремонтировать крышу над аудиторией, однако там все равно полуофициально настаивали на дресс-коде, в том числе и по пятницам, и теперь Бен уже с привычной легкостью справлялся с завязыванием галстука.

Когда Бен последним движением поправил на шее галстук, поместив узел перед пуговицами на воротничке, и надел блейзер, Ахмед все еще стоял босой на полу, в рубашке с расстегнутыми французскими манжетами[18], торчащими на его руках, точно пластиковые конусы на голове у кастрированных псов. Специальным валиком он бережно удалял пылинки и ворсинки с угольно-черного, в тонкую полоску пиджака, повешенного им на спинку стула.

– Нам пора уже, Ахмед, – поторопил его Бен.

– Да… вот только застегну… – воздел он оба манжета. – И сразу буду готов.

Все третьеклассники из корпуса Хоули (которые во внешнем мире считались бы девятиклассниками) уже собрались и ждали в общей комнате, чтобы всем вместе отправиться в столовую на коллективный большой ужин, и никто ни с кем не разговаривал. Старший воспитатель корпуса мистер Деннет, в широком синем пиджаке и туфлях на толстой подошве, стоял у выхода в коридор. Деннет пытался перешучиваться с переминавшимися рядом с ним ребятами, однако те посмеивались явно из вежливости.

Насколько мог судить Бен, все, кого разместили в этом общежитии, уже пришли и теперь ждали лишь Ахмеда.

– Эй, друг! Это ты брат Тедди Уикса? – шепотом спросил его высокий светловолосый парень, у которого воротничок аж на полдюйма оттопыривался от шеи.

– Ага, – так же шепотом ответил Бен, однако стоявшие рядом ребята определенно его слышали. И ему подумалось, что, начни они сейчас говорить на нормальной громкости, и остальные в этой комнате сразу принялись бы болтать в полный голос, и тогда посреди общего гама можно было бы спокойно между собой пообщаться.

– Он же прошлой весной окончил, верно?

– Ага.

– Так ты, значится, его брат?

– Ну да.

– Я слышал, он за две недели написал роман в пятьсот страниц, а потом его пришлось отправить в психушку.

– Нет, это совершенно точно неправда.

Блондинистый парень, нахмурившись, посмотрел на Бена, словно тот не имел права опровергать сложившиеся о его брате легенды. Дескать, то обстоятельство, что Тедди был его братом, являлось для Бена бесценным преимуществом и Бен должен был воспринимать брата как свое великое достояние.

Теперь к их разговору прислушивались уже все стоявшие вокруг ребята.

Тут к нему подался другой светловолосый юноша, стоявший возле телевизора, обшитого псевдодеревянными панелями.

– А я слышал, что он за две недели умудрился надуть живот двум девицам и школе пришлось раскошелиться на два тайных аборта. – Парень был достаточно худощавым, чтобы походить на школяра. – Это правда? – спросил он Бена.

– Не знаю. Ни разу об этом не слышал.

Тогда первый светловолосый продолжил:

– А я слышал, как он развинтил свою лавовую лампу, вылил парафин под растение какому-то новичку, а когда парень спросил, что это такое, ответил, что это дочка старшего по корпусу сделала себе аборт, а мертвый плод спрятала под растение.

– Ничего себе! – воскликнул, смеясь, блондин помладше, и теперь уже на них воззрился мистер Деннет. Лицо у него сделалось не то отрешенным, не то насупившимся. Расстроило ли его то, что все стоящие рядом вдруг зашумели? Или он услышал фразу о старшем по корпусу и решил, что дети судачат о нем? Или он так посмотрел на Бена, потому что тот показался ему потенциально такой же выдающейся личностью, как и Тедди? Бен даже пожалел, что не может сейчас дать всем понять, что он известен как лучший в Америке сквошист в категории до пятнадцати лет.

– Кого не хватает? – произнес мистер Деннет и пересчитал мальчиков парами. Потом сверился со списком на планшете с зажимом и поднял взгляд на Бена. – Послушай, Бен, похоже, последним у нас остался лишь Ахмед. Не мог бы ты его привести? Мы должны уйти… – взглянул он на свои спортивные электронные часы, – ровно через минуту, если не хотим опоздать.

– Он сказал, что сейчас будет…

Бен взбежал по лестнице, от гнева вскидывая ноги стремительнее обычного, распахнул дверь с площадки, громко протопал жесткими подошвами по коридору и толкнул дверь в комнату. Ахмед по-прежнему сидел на диване в трусах и незастегнутой рубашке, терпеливо просовывая запонку в дырочки на левой манжете. Он поднял голову и кивнул Бену, после чего вновь склонился над своим занятием, проговорив:

– Иногда очень легко проходит, а иногда, бывает, точно лапшу суешь в иголку. – Он снова поднял взгляд и улыбнулся получившейся шутке.

– Ахмед! Ты что вообще делаешь?! Там все ждут тебя внизу!

Ахмед вспрыгнул с дивана, так и оставшись с болтающимися манжетами, и метнулся к брюкам, висевшим на спинке стула.

Бен помчался назад по коридору, через пожарную дверь выскочил на площадку и, перегнувшись через перила, прокричал:

– Он почти готов, мы сейчас будем!

– Послушай, ты же знаешь, где столовая, – отозвался мистер Деннет. – Твое место – за столиком номер восемь в среднем зале, а у Ахмеда – номер четырнадцать в нижнем. Запомнил?

Бену захотелось сорваться с места и устремиться вслед за всеми, однако его больно кольнула мысль о том, как Ахмед будет беспомощно бродить по безлюдному кампусу, не зная, куда идти. Он побежал обратно в свою комнату и увидел, как Ахмед, вооружившись длинным рожком для обуви, осторожно погружает пятку в светло-коричневую туфлю. Глянув в окно, Бен увидел, как последние, все более редкие вереницы девочек в бело-черных одеждах тянутся через лужайку и исчезают из виду.

– Ахмед…

Наконец они вдвоем спустились по лестнице. Бен толкнул поперечину входной двери, и они вышли на воздух – почти неподвижный и безветренный. Солнце нижним краешком уже коснулось крон деревьев. В кампусе сделалось пусто, как на городской площади после воздушной тревоги.

– Ох, как же здесь красиво! – восхитился Ахмед. – Моим братьям непременно надо тоже повидать это местечко!

Делая каждый шаг, Ахмед явственно наслаждался мягким нажимом ступней на землю. Правую руку он широко отмахивал в сторону, словно сеятель, бросающий семена в пашню. Бен прибавил шагу и теперь едва ли не тащил за собой Ахмеда, торопясь выйти на огибающую пруд дорожку. В какой-то миг деревья сомкнулись вокруг них сплошной стеной.

– Уверен, без нас они не начнут.

– Из-за нас двоих, Ахмед, пятьсот человек не станут откладывать трапезу.

Чтобы поспевать за Беном, Ахмеду приходилось примерно каждые десять шагов нагонять его забавной двухшажной рысью. Свет ранних сумерек, проникая сквозь высокие и узкие ели, отражался от поверхности пруда, и вся эта идиллическая картина словно насмехалась своей безмятежностью над торопливостью Бена.

Наконец они свернули с тропы и, быстро одолев пару ступенек вверх, оказались на вымощенной кирпичной брусчаткой дорожке, ведущей в столовую. Столовая – или официально «Обеденный корпус», хотя никто ее так, естественно, не называл, – очень напоминала квадратные здания общежитий и тоже была выстроена из кирпича и камня в стиле английской готики, только казалась лет на сорок старше и лет на сорок изящнее, чем те. По низу шиферных скатов крыши шли водосточные желоба с гаргульями, высокие окна прикрывали свинцовые решетки, отчего те превращались во множество маленьких окошек, а ведущий к двери в столовую проем располагался в высокой, в два этажа, каменной арке.

Наконец они вдвоем приблизились к дубовым входным створкам в двенадцать футов высотой. Бен взялся за кованое витое кольцо на двери – толстое, как садовый шланг, и шириной с пирожковую тарелку – и всем своим весом потянул. Широкие дверные петли мягко подались, и Ахмед первым шагнул внутрь. Гулко постукивая подошвами по каменному полу, они быстрым шагом миновали ведущий к обеденному залу длинный коридор с высокими готическими окнами с одной стороны и дубовыми табличками со списками именитых выпускников с другой. Множество пальцев столько раз водило по ним в поисках прославленных имен, что местами таблички оказались уже натерты до блеска. Очень скоро послышался гул множества голосов из обеденного зала.

Бен напомнил Ахмеду, где тому следует сидеть, и пошел искать собственный стол, за которым уже вовсю уплетали главное блюдо. Другие ребята и два учителя улыбнулись Бену, однако он, вспыхнув от смущения, постарался все же не привлекать к себе особого внимания.

В зале отдыха столовой, где после ужина собрались наряженные школяры, Бен обвел глазами гудящую разговорами толпу и наконец разглядел косматую голову Хатча, склонившегося над пузатыми кофейниками, больше похожими на супницы. Хатч умел окружать себя ореолом уверенности в себе и в своих действиях. Бен стал пробиваться к нему, оставив позади ребят, сидевших с ним за одним столом, пока они еще только искали, куда бы прилепиться. С мгновение Хатч пытался его узнать – как будто нарочито выдерживая паузу, – но потом все же улыбнулся, и они пожали руки и даже быстро обнялись, склонившись друг к другу плечами.

Хатч почувствовал рядом щуплое и тоненькое туловище Бена, всегда казавшееся ему каким-то бесплотным. Может, Бен в самом деле отсутствовал здесь и какая-то существенная его часть находилась где-то в другой точке пространства, в том месте, которое он считал лучше этого? Порой Хатчу приходило в голову: а что, если Бен и лагерь «Тонгахивин» считал местом недостойным?

Из высоких серебряных емкостей они налили себе кофе, после чего Хатч отошел к стайке ребят, с которыми уже стоял до этого, и представил Бена Эвану – своему низкорослому и темноволосому соседу по комнате, который и прежде ходил с ним в одну школу в Локуст-Вэлли на Лонг-Айленде. Их родители заранее созвонились с администрацией, договорившись, чтобы мальчиков поселили в одну комнату. Вскоре они уже стояли в компании из шести человек: к ним добавились Тодд, Марк и Кайл, которые тоже жили в корпусе Вудрафа рядом с Хатчем и Эваном. Все уже успели прослышать о прислуге Ахмеда, и это, похоже, было единственным, что им хотелось обсуждать.

– Кто вообще так, мать его, делает?! – возмущался Хатч, обращаясь напрямую к Бену, словно призывая того разделить его праведный гнев. Ахмед, по-видимому, попрал какие-то очень важные для Хатча основы, и теперь тому необходимо было, чтобы все с ним в этом согласились.

– Он что, считает, что все еще у себя дома, в своей гребаной феодальной стране? – высказал Эван естественно напрашивающуюся мысль.

Бен хотел было сказать, что лицо у Ахмеда искреннее и взгляд ясный и открытый, что в нем не чувствуется какой-то хитрости или коварства… Но вместо этого решил рассказать ребятам про кожаный диван, про фотографии на стенах, про стереосистему. И только открыл рот, как почувствовал на своем локте чьи-то цепкие пальцы.

Бен резко обернулся, опасаясь, что это может быть Ахмед, однако уже по жесткому прикосновению чужой руки понял, что это кто-то другой. Он обнаружил за спиной парня чуть пониже него, с густыми рыжими веснушками по всему лицу и с волосами в цвет этих веснушек. Тот сиял радостной улыбкой. Это оказался Рори, тоже сквошист из числа юниоров, на год старше Бена, однако не такой уж сильный игрок и не то чтобы крутой парень.

– Бен! – воскликнул Рори.

Бен улыбнулся, вскинул брови, чувствуя, как группа ребят позади него застыла в ожидании, пытаясь уяснить, стоит ли их драгоценного времени этот разговор.

– Привет, Рори.

– Я так боялся, что команда Сент-Джеймса профукает этот год, решив переключиться на софтбол. Еще и Коул Куинлан после выпускного попал в аварию. Но я видел, как ты играл на Национальном турнире. Чувак, с нами «Поток» устремится мощнее, всех смывая на пути!

Бен уже начал было лелеять надежду, что сумеет произвести на других ребят впечатление своей репутацией в сквоше, пока Хатч не поднимет это дело на смех, но тут же услышал, как тот начал что-то по секрету говорить своим приятелям, и компания разом сомкнулась вокруг него, а Бен остался говорить с новоприбывшим.

– А Прайс тут? – поинтересовался Бен. – Я его пока что не видел.

Рори усмехнулся.

– Прайс появляется на большом ужине, только если его самого туда потянет. Он тебя найдет, не беспокойся.

Бен в ответ вяло улыбнулся.

– Чувак, завтра у нас начинаются капитанские тренировки[19]. Жду не дождусь посмотреть, как ты играешь. Чертовски хочется увидеть!

* * *

Когда мистер Эстон начал зачитывать с кафедры свое Вечернее обращение к первогодкам: «Новичкам бывает очень трудно, однако именно новый человек в школе, как никто другой, способен увидеть всё вокруг свежим и беспристрастным взором…», Бен ушел в собственные мысли, точно зверек, укрывшийся в густом меху.

Вот наконец он и здесь. Подготовительный этап позади.

Капелла достигала высотой четырех этажей, со сводчатым, темным в глубине деревянным потолком. Люстры свисали, точно гигантские медные цветки чертополоха, а на каждой стене виднелось по меньшей мере с акр цветного витражного стекла.

Как вообще можно изобразить в стекле складочку у рта ягненка?

Длинные параллельные ряды деревянных скамей тянулись по обе стороны вдоль центрального прохода, обращенные к нему, дабы школа имела возможность лицезреть самое себя. Новые ученики сидели в первом ряду, более старшие – позади них, на приподнятых на ступеньку скамьях, а педагоги рассаживались вдоль стен в неглубоких креслах, точно на миниатюрных тронах. Бен знал, что Прайс тоже где-то здесь, однако не мог его заметить ни в одном кресле у стены, ни справа, ни слева от себя. Или, может быть, Прайс сидел прямо позади него?

Огромное пространство церкви в этот первый вечер освещалось белыми свечами на высоких деревянных столбиках, что возвышались над наклонными подставками с псалтырями перед каждой скамьей, и язычки пламени выстраивались ровными линиями, расходившимися по всей длине зала.

Когда в тридцатых годах двадцатого века число учащихся сильно превысило вместительные возможности школьной капеллы, сюда не стали втискивать складные стулья в пространство нефа или уменьшать набор учеников. Вместо этого просто выломали заднюю стену, водрузили на рельсы, откатили на тридцать ярдов, потом достроили необходимые участки стены, кровли и витражей, добавили еще скамей. У состоятельного заведения не было нужды перед кем-то объясняться.

На входе в капеллу Бену вручили тонкую незажженную свечку с бумажным «воротничком» для руки, и сейчас свеча лежала у него на коленях. Все третьеклассники, нынешние новички, глядели через проход друг на друга: кто-то заметно нервничал, а кто-то смотрел самоуверенно; кто-то из девушек походил на гордую каравеллу, а кто-то – на пугливого зяблика. И все задавались одними и теми же вопросами: а кто здесь станет мне другом или подругой? Кто из мальчишек станет моим парнем?

И если Бен просто будет держаться своего курса, если примет стоящие перед ним трудности и их преодолеет, то останется на верном пути. Ему по-прежнему казалось, будто он еще только ожидает, когда же на самом деле окажется здесь, и все, что ему пока следует сделать, – это подождать, и все будет так, как надо. Это его место, оно словно создано для него. Помнится, всякий раз в Сиднее, когда ему почти что удавалось преодолеть в себе неуверенность и внутренний дискомфорт и отдаться танцам или беготне по коридорам, Бен, сетуя на свою нерешительность, на желание замкнуться, напоминал себе, что все то же самое его ждет и в школе Сент-Джеймс. И пусть лучше он преодолеет себя там; это, по крайней мере, будет иметь смысл.

В мягком, приглушенном свете капеллы Бен переводил взгляд то на красивых девушек, то на «внезапно похорошевших». Интересно, а они придут посмотреть его игру?

В ряду напротив, ближе к ректорской кафедре, сидел Хатч.

После речи Эстона все, выдержав значительную паузу, исполнили «Господь наш, Хранитель во веки веков», и Бен задумался о Боге. Подобные гимны ни на йоту не убеждали его в существовании Бога, однако все равно очень нравились – пусть даже большую часть своей жизни он потратил на то, что наслаждался простой пиццей с сыром в пиццерии Park Ave. Да, он угощался порезанной тонкими ломтиками пиццей в кафешке недалеко от дома, или осторожненько водил машину вдоль самых шумовых барьеров и зарослей сумаха по трассе I-84, или высматривал себе сиди-диски в Strawberries, или вместе с мамой выбирал в интернет-магазине ботинки на выход – и это заполняло его существование. Однако те гимны, казалось, рождались там, где должна была бы протекать его настоящая жизнь. Где он безмятежно гулял бы по лесу или собирал бы ежевику возле старинных темно-красных амбаров. И он настолько признавал правильность этих гимнов, что ему уже претила вся окружавшая его мишура благополучия девяностых годов. Эти гимны как будто вшиты были в оболочку его личности, и их текстура не только приятно ощущалась его плотью, но и усиливала его неприятие видеопрокатной сети Blockbuster, или новостного тележурнала A Current Affair, или поп-группы Milli Vanilli – он ощущал их так, словно синтетику натягивал на голую кожу. И Бен пел этот гимн с тихим согласием и верой и в то же время с пронзительной тоской в душе.

Покуда Эстон продолжал свою проповедь, пламя множества свечей вызывало какой-то молитвенный гипноз, однако Бен никогда по-настоящему не понимал, что вкладывают люди в слово «молиться». Ему казалось, это означает сидеть на коленях у величайшего в мире Санты из тех, что устраиваются перед Рождеством в торговых центрах, и что-то для себя выпрашивать.

Подняв глаза, Бен представил, как чьи-то руки вырезали все это из дерева, собирали витражи, как кто-то вешал эти массивные двери, таскал из грузовика кирпичи. Вот это все казалось действительно реальным. Для мальчишки его возраста складывать кирпичи в тачку было самым что ни на есть настоящим делом.

Наконец гимны и молитвы затихли, растекающийся по капелле свет стал похож на снежное марево. Один из церковных служек приблизился к Эстону с зажженной тоненькой свечкой, и тот, немного подержав фитиль своей свечи над пламенем, развернулся и зажег свечки у троих учащихся и у сидевших поблизости учителей. Далее пламя стало передаваться от одного к другому, и постепенно сияние свечей добралось до Бена. А вскоре и все свечи в зале зажглись, прорезав сумрачную глубину зала яркими дрожащими полумесяцами. Бен отдаленно услышал, как Эстон изрек что-то метафоричное насчет распространяющегося света. Затем ректор велел им встать и выстроиться для выхода из капеллы, причем старшим ученикам следовало покинуть церковь первыми. Третьеклассников Эстон попросил пока остаться. Он решил дать им еще несколько напутствий на пути к учебным открытиям и самопознанию.

– Чудесного вам, замечательного учебного года! – провозгласил он наконец. – Ступайте же в школу, отныне она станет и вашей!

Третьеклассники тоже направились к выходу. Бен, ни слова никому не говоря, улыбался идущим рядом ребятам и все оглядывался по сторонам в надежде увидеть Прайса. Двери открылись, и новички оказались в проходе между выстроившимися старшими ребятами, которые дружно разразились восторженными криками, когда первые девочки ступили из дверей капеллы в вечерний полумрак. Наконец все вышли наружу, и старшие ученики, гомоня, смешались с вереницей новичков, обнимая их и даже то и дело отрывая от земли.

На улице быстро холодало, но все равно ощущалось еще дневное тепло, и после неподвижного воздуха капеллы Бену даже легкое веяние ветерка казалось сильными порывами. Он подумал, что чувствует сейчас именно то, что и полагается ему чувствовать. Старшеклассники дурачились, кричали, подпрыгивали. Но это тоже был определенный ритуал, и Бену очень хотелось являться важной частью всего происходящего и знать, что его отсутствие не останется незамеченным. На рукаве пиджака у одного из пареньков Бен разглядел застывшие восковые потеки.

В нескольких шагах от себя он увидел Хатча, чья рыжевато-каштановая голова подскакивала и опускалась вместе с головами окружавших его школяров. И Бен тоже, как и они, принялся весело подпрыгивать.

* * *

Бен забрался по лесенке к водруженной едва ли не под потолок постели, в то время как Ахмед еще заканчивал убирать свои туалетные принадлежности. Ступеньки сделаны были тонкими, и опираться на них ступнями оказалось болезненно. Бен улегся на простыни, пахнущие его домашней постелью, но ощущающиеся как новые на здешнем покрытом клеенкой матрасе.

– Мне здесь так хорошо! – поделился Ахмед со своей постели в другом конце комнаты. – Со мной за столиком оказались очень милые, доброжелательные люди.

Им пришлось уверять Ахмеда, что ни в одном из блюд свинины нет.

Бен ничего не ответил.

– Знаешь, чего мне тут единственного не хватает? – снова подал голос Ахмед.

– Чего?

– Бассейна.

– Так все пруды в нашем распоряжении. Купайся не хочу.

– Но должен же быть и бассейн. Для зимы.

– Наверное, да.

– Бен!

– Что?

Ахмеду захотелось сказать, что его отец был бы невероятно рад тому, что соседом по комнате у его сына оказался такой человек, как Бен. Некто, способный научить, как правильно все надо делать.

– Пожалуйста, напомни, чтобы я рассказал тебе о мистере Андерхилле.

– Ладно.

И вскоре Ахмед затих.

Свет остался гореть. Бен хотел было окликнуть Ахмеда, распределить, кто и когда будет выключать в комнате свет. Но вместо этого сам слез по лестнице и направился к выключателю на стене возле двери.

Оставшись в темноте, Бен понял, что ему на койке не хватает лампочки с зажимом. Вытянув перед собою руки, он медленными шажками двинулся обратно. Он уже не мог припомнить, что где в комнате находится.

Когда Бен снова забрался на свою постель, испытывая нечто, отдаленно похожее на тоску по родному дому, однако без малейшего желания вернуться обратно, под родительскую крышу, он как будто различил над собой в воздухе какое-то фосфоресцентное свечение. Трудно даже было сказать, то ли он и в самом деле его видит, то ли это просто какое-то остаточное явление от потолочного светильника у него на сетчатке глаз. Бен протянул руку вверх и коснулся потолка, причем намного раньше, чем этого ожидал.

Кончиками пальцев он погладил светящиеся пятна, ощутив выпирающие на потолке неровности. Он понял, что кто-то из живших здесь ранее школяров прилепил к потолку светящиеся в темноте звездочки, а некто, кто жил после него, попытался их соскрести, и у него до конца это не получилось.

Бен представил того, первого, ученика или ученицу (наверное, это все же была девочка, и когда-то здесь, возможно, располагалось девчоночье общежитие), представил, как в самом начале семестра в воображении у новичка разворачивается блистательная картина, где одна за другой загораются всё новые звезды. И вот, уже глубокой ночью, когда та девочка в его грезах протянула руку к Бену, за ним явились старшеклассники.

* * *

– Лучшшший!

– Лучш-ший! Лучш-ший! Лучш-ший! – приглушенно скандировали остальные старшеклассники, которые тоже, как и новички, дружно глядели на Энниса.

Тот ненадолго умолк, продолжая, ссутулясь, стоять перед ними.

– С-салаги! – зловеще прошипел Эннис и наконец распрямился. Он снова выждал паузу, как будто его язык, не поспевая, плелся за ним следом. – Сегодня мы увидим, кто из вас самый могучий, самый крутой. Будете биться изо всех сил. Кто останется последним – тот победитель!

Затем Эннис подошел вплотную по очереди к каждому из новичков и, остановившись, сурово заглянул им в глаза. И каждый новенький сразу опускал глаза под его взглядом. Когда пришла очередь Бена и он ощутил на своем лице дыхание Энниса, он тоже опустил взгляд, однако попытался в то же время улыбнуться – дескать, он принимает все это как должное. Разумеется, старшеклассникам известен был тот факт, что он является братом Тедди и к тому же собирается возглавить школьную команду по сквошу.

Ахмед как будто был сконфужен происходящим, и Бен отчасти даже пожалел, что не успел разъяснить соседу, что их ждет, до того, как они спустились на цокольный этаж. Однако в глубине души он даже немного обрадовался, что Ахмеду придется познавать все таким образом. Эннис вплотную подошел к Ахмеду, уставился ему в глаза, и тот выдержал его взгляд, разве только откинул назад голову, пытаясь удержать принятое среди приличных людей расстояние, так что даже коснулся волосами стены, но спустя полминуты все-таки опустил веки. Когда Эннис перешел к следующему парнишке, Ахмед с гневом посмотрел ему вслед.

Наконец Эннис добрался до конца ряда и хрипло выкрикнул:

– Выдайте им перчатки!

Шестиклассники, державшиеся потише, раздали новичкам хоккейные перчатки из искусственной кожи и нейлоновые сетчатые перчатки для лякросса. Бену досталась пара хоккейных, которые оказались достаточно плотными и жесткими и хорошо подходили, чтобы бить кулаком.

– Вы думаете, мы просто заставим вас, недоносков, тупо мутузить друг друга? Не-е, вы нас недооцениваете. Мы приготовили для вас особую изюминку!

Он поднял перед собой красную бандану, свернутую лентой. Бен непроизвольно отметил, что она сложена неправильно, с торчащим уголком, вместо того чтобы быть завернутой уголком внутрь. Эннис зашел за спину Джеду Беку, самому высокому и крепко сложенному новичку, начинающему тайт-энду в команде американского футбола, и завязал ему глаза. Движения его при этом были резкими и грубыми, и голова Джеда болталась под его руками.

У нескольких шестиклассников тоже оказались в руках банданы. Каждый из них подошел к какому-то новичку, и очень скоро почти половина собравшейся команды имела на глазах повязки. Хайдео Накамура еще и поддернул свою чуть пониже, чтобы лучше закрывала глаза.

Однако когда один из шестиклассников подошел к Ахмеду, тот отстранился.

– Я не хочу, – заявил он.

– А мне плевать, – отозвался шестиклассник и снова поднял бандану к лицу Ахмеда.

– Нет, – решительно произнес тот.

Все, кто остался без повязки, настороженно посмотрели на него.

– Я бы предпочел отсюда уйти, – сказал Ахмед.

Тогда Эннис подошел вплотную к Ахмеду и снова приблизил к нему свое лицо.

– Если ты уйдешь, Ахмед, то жизнь для тебя станет намного, намного сложнее, чем для других.

– Как вам угодно, – пожал плечами Ахмед.

Он обогнул Энниса и неслышными в мягких шлепанцах шагами вышел из помещения. Оставшиеся новички посмотрели ему вслед и снова повернулись к шестиклассникам. Бену даже стало их жалко.

Эннис оглядел третьеклашек, быстро перебегая глазами по их лицам.

– Ваш друг Ахмед сделал вам намного, намного хуже. – Его голова резко мотнулась, точно незапертые ворота под сильным порывом ветра.

Бен понял, что он силится придумать ребятам наказание. Секунды следовали за секундами, и новички с завязанными глазами стали уже стягивать с лиц банданы.

– А ну, живо напялили назад гребаные повязки! – гаркнул Эннис, и Бен даже испугался, что их услышат преподаватели.

Неповоротливыми пальцами в спортивных перчатках новички принялись натягивать банданы на прежнее место.

Бен поглядел на дверь запасного выхода и заметил рядом с ней у стены несколько галлоновых канистр с питьевой водой. Он поднял подбородок и, поймав недоуменный взгляд Энниса, указал на канистры. Обернувшись, Эннис тоже их увидел и, снова посмотрев на новичков, зловеще улыбнулся. Уже позднее Бен задался вопросом: а что там, собственно, делали эти канистры с водой? Или их школа так жалко готовилась к аварийному отключению электричества?

И вот когда каждого из новичков заставили выпить по галлону воды, им снова нацепили на глаза повязки. Старшеклассники вытолкнули их на середину пола, и они растерянно скучковались в центре круга, словно на танцах в школе. Спиной и плечами Бен ощущал стоявших рядом ребят. Наконец он услышал глухой звук удара перчатки о тело и понял, что схватка началась.

Даже несмотря на закрывавшую глаза повязку и свой болезненно колышущийся живот, Бен пытался продемонстрировать благородство великодушного победителя. Хотя он безусловно должен был одержать верх, в этом не крылось ничего личного – все это призвано было служить укреплению их школьного братства. Ни в чем подобном ему не доводилось участвовать в Сиднее.

Но вот что-то мягкое скользнуло ему по груди и ударило в шею, в самую широкую часть дыхательного горла, и он машинально увернулся от источника удара. Дыхание на миг перехватило. Тяжело задышав, Бен сумел подавить позыв рвоты. Он скрючился, присев на корточки. Вода в животе казалась невероятно тяжелой и словно тянула вперед. На миг он подумал было отползти в сторону и выбраться из свалки, но тут ему в голову угодила чья-то голень, и Бена охватила злость, возмущение тем, что его великодушие было так грубо проигнорировано. А потому он принялся отчаянно размахивать левой рукой, а правой с силой молотить всякий раз, как натыкался на что-нибудь твердое. Он слышал прерывистое дыхание дерущихся возле него новичков и хриплые голоса приглушенно перекрикивающихся старшеклассников. На мгновение он почувствовал чей-то металлический дух. Они, вероятно, тоже ощущали едкий металлический запах его пота. В более позднюю эпоху, когда любой мог бы записать все на видео и выложить в Сеть, это обратилось бы в некий артефакт, который никогда не исчезнет и от которого никуда уже не деться. Сейчас же все происходящее могло сохраниться только у них в памяти, но даже самое начало этого посвящения превращалось для его участников в отвратительное воспоминание.

Под подбородком у него вдруг онемело, передние зубы клацнули, Бен почувствовал языком отколовшуюся крошку зуба и тяжело опустился на колени. Упрекнув себя за то, что не смог сражаться дальше, он стянул с глаз повязку и на четвереньках отполз к стене, где сидели уже примерно три четверти новичков. Джоша Йоста и Хайдео жестоко рвало в коллектор водостока.

Бен огляделся. Осталось еще трое ребят, которые, не видя друг друга, не могли драться напрямую. Потом двое из них случайно сшиблись головами и, согнувшись от неожиданной боли, сели на пол. Победителем был объявлен Джед.

Наконец новички в угрюмом молчании поднялись к себе наверх и разошлись по комнатам. Своего соседа Бен застал уже спящим в высоко поднятой кровати.

Ахмед, с его безрассудным и расточительным доверием к миру, лежал лицом к комнате, и Бен понял, что тот глубоко ушел в царство Морфея, причем наверняка не видя снов. Уже забравшись к себе в постель, Бен подумал, не столько ли он выпил воды, чтобы обмочить во сне кровать. Он провел языком по небольшой неровности на левом верхнем резце.

Улегшись на спину и почувствовав, как полный воды живот раскатился по обе стороны от хребта, Бен поднял взгляд к слабому фосфоресцентному свечению. Он вновь нарисовал в воображении девочку, стягивающую одну за другой заглушки со светящихся наклеек со звездами, луной и планетой с кольцом. И Бен все лежал, разглядывая то, что осталось от ее трудов, стараясь не заснуть до того момента, когда ему снова приспичит в туалет.

Глава 3. Термоклин

Бен проснулся. Постель оказалась сухой.

После заутрени в капелле у них объявили день разных игр, призванный лучше познакомить новых учеников друг с другом. Ахмеду понравилась игра в «ха-ха»: когда каждый клал свою голову на живот замыкающему шеренгу человеку и пытался не рассмеяться, когда все по очереди выдавали «ха-ха». Однако передавать друг другу апельсин, удерживая его шеей и подбородком, Ахмед отказался, сочтя это чересчур уж интимным занятием.

Следующим днем был понедельник, и каждый учащийся получил карточку из плотной бумаги размером три на пять дюймов, на которой напечатано было его собственное расписание занятий с сеткой дней и часов. Новички весь первый день бегали от здания к зданию, старательно делая вид, будто знают, куда бегут, а старшеклассники отсылали их то в верном, то в ложном направлении – в зависимости от расположения духа. Бен увидел других ребят – из тех, что соседствовали с ним ночью в полуподвале корпуса, – и приветственно кивнул им. Они обменялись полуулыбками, но Бен, так и не подходя к ним, развернулся и уверенно пошел через территорию школы.

Эннис и другие старшеклассники стояли во дворе учебного корпуса, заговорщицки над чем-то посмеиваясь: устроенный для новичков кулачный бой стал для них совсем не тем успехом, которым можно открыто похвалиться.

Утро Бен отсидел в кабинете английского, с удовольствием взявшись за новенькие тетради и авторучки. На обеде он устроился за одним столиком с Хатчем и Эваном, радуясь, что те его сразу же узнали, и в то же время понимая, что это глупо. Когда Бен тихонько рассказал им о минувшей ночи, они посмеялись. Им-то устроили игру «Носи и дубась!», когда старшеклассники таскали новичков на плечах и те метелили друг друга сверху. Бен показал свежий еще скол на своем зубе.

Потом Бен наскоро пообщался со своим куратором, мистером Марксоном, преподававшим в школе английский и философию. Когда Бен явился к нему в кабинет, Марксон сидел за письменным столом в помятом синем блейзере и в темно-бордовом трикотажном галстуке с квадратным кончиком. Бен не представлял даже, как можно носить подобный галстук! У Марксона была рыжеватая и курчавая, точно волосы в подмышках, бородка и длинные, тоже рыжие, волосы, которые уже впору было завязывать в хвост. Разглядывая расписание Бена, Марксон то и дело заправлял их за уши. Насчет расписания он сказал, что оно вполне сбалансированно и составлено с умом.

Куратор предложил продолжить их первую встречу на свежем воздухе и немного прогуляться, поскольку он, дескать, весь день просидел в четырех стенах. Они пошли по дорожке мимо футбольных полей и спортивных площадок. Марксон был ростом чуть не под два метра и ходил, постоянно пригибаясь. Причем эта его сгорбленность появилась вовсе не вследствие обрушившихся ударов судьбы, а лишь из готовности выслушать более низкорослых людей, не заставляя их напрягаться и тянуться вверх.

Палило солнце, неустанно поддувал ветерок – день в целом словно призван был настойчиво вселять оптимизм. Они проводили взглядом грузного мужчину из техперсонала, проезжавшего мимо на газонокосилке.

Когда они вдвоем проходили мимо открытых теннисных кортов, Бен, просто чтобы поддержать разговор, произнес:

– Кстати, уже начались капитанские тренировки по сквошу.

– Ах да! Ты же ведь у нас тоже в сквош играешь! – восторженно воскликнул Марксон, и Бен даже пожалел, что тот об этом знает. – Я в колледже совсем чуточку этим занимался. А вот мой сосед по комнате, живший со мной и на младших, и на старших курсах, был просто феноменальным игроком. Хотя и индиец. Потрясная игра!

Внезапно до Бена дошло, что Марксон здесь всего первый семестр в статусе педагога.

– А вы тоже здесь учились? – спросил он.

– Ага. Если честно, к подобной перемене так сразу и не привыкнешь. Всякий раз при виде учителей думаю: а вдруг меня подловят на том, что я что-то делаю не так?

Бен хотел уверить Марксона, что все у него будет отлично, однако к тому моменту они уже, сделав круг по территории, вернулись к учебному корпусу, и куратор обмолвился, что теперь Бен знает, где его найти. Бен кивнул и уже собирался войти в здание, но Марксон придержал его за руку:

– Знаешь, Бен, ты не стесняйся приходить ко мне поговорить. Разумеется, я теперь препод, но мне совсем нетрудно вспомнить, каково это – жить здесь и учиться. И если тебе вдруг понадобится поговорить с кем-то о доме… – тут мистер Марксон сделал многозначительную паузу, – то я в любое время готов пообщаться.

Бен снова кивнул, надеясь, что это получилось очень искренне, и Марксон отпустил его наконец, легко махнув на прощание рукой.

Ахмед оказался вместе с Беном на введении в историю. Его как будто нисколько не тронуло то, что произошло минувшей ночью, он с тихим восхищением сидел в аудитории, размеренно кивая в такт голосу учителя. Потом Хатч и Ахмед сидели с Беном на биологии, Эван – на геометрии, а на латыни не оказалось никого из них. Гарри, отец Бена, заставлял своих сыновей изучать латынь, ибо считал это необходимым условием для того, чтобы стать своим среди западноевропейцев.

Бен был откровенно шокирован тем, сколько уроков ему сразу же задали по каждому предмету. Он прихватил пальцами страницы учебника, которые ему следовало прочитать к среде по введению в историю, – текста там оказалось по толщине с ребро его ладони. Еще ему надо было прочитать половину «Царя Эдипа» и решить блок из двадцати задач по геометрии. Теоретически он и раньше знал, что в Сент-Джеймсе по субботам учатся, однако теперь реальность этого факта навалилась на него со всей своей весомостью. Последнюю аудиторию Бен покинул в три тридцать, предполагая, что оставшиеся день и половину ночи проведет теперь за уроками.

Однако Хатч с Эваном сообщили ему, что вместе с другими ребятами отправятся на озеро, к лодочной пристани, потому как вечерние тренировки у всех начнутся лишь во вторник, а сегодня, мол, все собираются там. В школе Сент-Джеймс повсюду темнели водоемы, и почти что в любой точке кампуса открывалась полоска воды, отражавшая близлежащие здания, деревья и небо. Даже когда школьная команда гребцов перебазировалась на Долгое водохранилище, примерно в миле от кампуса, школа продолжала держать пристань на большом Шлюзовом пруде, что простирался прямо от церкви, чтобы учащимся было где поплавать в жару. С заднего крыльца столовой можно было разглядеть защитно-зеленого цвета лодочный сарай, давно уже не эксплуатирующийся, и простенький деревянный пирс, тянущийся над водой.

Бен, Хатч и Эван издалека увидели несколько маленьких компаний, движущихся через лес по дорожке, начинающейся от церкви. Втроем они, перекинув по полотенцу через плечо, без лишних разговоров сошли с лужайки перед капеллой на дорожку, устланную длинными иголками веймутовой сосны.

Бен не мог не ощущать красоту здешнего леса: переливающиеся на камнях и стволах деревьев монетки солнечного света, воздух, напитанный запахом сосен, и легкий, наводящий на мысли о кухне аромат перегретой на жарком солнце листвы. И в то же время он тревожился насчет того, что ожидает его там, на пристани, а еще – как он успеет сделать все уроки. К тому же его волновало нечто совсем неизъяснимое, чему он не знал названия. Ему пришлось даже приложить некоторое усилие, чтобы наслаждаться окружающей красотой. Такой ли она виделась ему прежде? Впрочем, Хатч и Эван, похоже, ничуть не заморачивались подобными вопросами.

Мальчики шли, казалось, довольно долго, и, когда Бен уже подумал, что они промахнулись с дорожкой, лес неожиданно раздался, и показалась задняя стена лодочного сарая: выкрашенная в зеленый цвет вагонка с прилипшими к карнизам и маленьким оконцам рыхлыми желтоватыми сережками. От дальней стены сарая послышался девичий смех, затем донеслось шипение внезапно приглушенного разговора, и наконец стало слышно легкое поскрипывание пирса на миниатюрных волнах озерца. Дорожка повернула перед сараем, прошла вдоль него, не давая разглядеть, кто же за ним сидит, и наконец две массивные каменные ступени вывели ребят на основную площадку пристани.

Когда Бен поднимался по ступеням, у него в голове мелькнула сценка, как он зацепится носком шлепанцев за край пирса и растянется там перед всеми, впечатавшись лицом в деревянный настил. Он даже сам перепугался: Бен совсем не ожидал, что в Сент-Джеймсе у него в воображении начнут разыгрываться подобные сценарии.

И вот, внимательно и твердо переставляя ноги, он вышел наконец на пристань. Вместо того чтобы резко оборвать разговоры и дружно уставиться на вновь прибывшего, кто-то из сидевших там ребят бросил на него мимолетный взгляд, а кто-то продолжал разговаривать между собой или просто лениво глядел в учебник. Бен увидел, что двое курили, и лишь тогда различил в воздухе едковатый запах дыма. Три компании парней расположились у передней стенки лодочного сарая, а другие группки по трое и четверо ребят устроились небольшими лагерями дальше по пирсу. Народу было довольно много, но все же Бен пока что не заметил там ничего для себя угрожающего.

Озерцо, окруженное зубчатой полосой деревьев, имело цвет черного чая. Солнце от души припекало, так что у Бена от жара, казалось, уже стянуло кожу. Эван, Бен и Хатч направились на свободное пока местечко на пирсе, на открытом солнце, и расстелили свои полотенца.

Едва устроившись, Бен обратил внимание на компанию из трех девушек, лежавших справа от них лицом вниз. За то мгновение, что потребовалось бы, чтобы задуть спичку, Бен успел разглядеть и мягкий пушок на коже, и потаенные родинки, и выступающие ахилловы сухожилия, и пару ямочек на пояснице, и сплошную гладь кожи от шеи до пояска бикини у одной из девушек: верх купальника у нее оказался расстегнут. Заметил складочку кожи там, где под выбритой подмышкой выступала налитая грудь.

Почти мгновенно опомнившись, Бен еще раз посмотрел на радужную махровую материю, пытающуюся заполнить щелочки между досками настила. Однако не удержался и снова посмотрел на ту складочку, отчаянно стараясь, чтобы его не поймали за подглядыванием. Отвернулся. Потом еще раз посмотрел.

У этой девушки была такая красивая шея, что Бен даже пожалел, что в его родном языке нет слова прекраснее, чем «шея».

– Господи, Бен, – рассмеялся Хатч, – да ты словно пытаешься просверлить ее взглядом!

Бен не мог с уверенностью сказать, что девушки этого не слышали. Никто из них, во всяком случае, не пошевелился. Бен медленно развернулся к Хатчу. И поскольку за достаточное уже время никакой реакции от девушек не последовало, сделал выпад в сторону Хатча и кулаком пихнул того покрепче в середину бедра. Хатч повалился на спину и зашелся громким смехом. Тогда Эван двинул ему кулаком в другое бедро, и Хатч захохотал еще громче. А Бен был и рад тому, как все получилось, и в то же время беспокоился, не выставляют ли они себя тем самым на посмешище.

Хатч с Эваном сняли футболки (у Эвана оказалась почти что впалая грудь), а Бен свою пока оставил. Конечно, ему не хотелось получить в футболке «деревенский загар», но в то же время он отдавал себе отчет, насколько все же был худым. Он надеялся, что некий неизвестный наблюдатель догадается, что для сквоша тело у него достаточно стройное и сильное: долговязое, но очень гибкое, особенно с правой стороны, с крепкими ногами и бедрами. Но кто будет смотреть на чьи-то бедра? Все, скорее всего, просто увидят в нем настолько тощего, худосочного юнца, что его высокий рост уже не сочтется за какое-то особое преимущество.

Бен попытался устремить свой взгляд на что-нибудь иное, кроме той складочки на девичьем теле, и его взгляд упал на крышу лодочного сарая. Еще до того, как впервые увидеть здешний пирс, Бен слышал историю о том, как Тедди обратным сальто сиганул с этой крыши в воду. Бену объяснили, что это просто немыслимо опасно для жизни: не только потому, что даже там, докуда реально способен допрыгнуть человек, глубина всего два фута, но и потому, что слева от идеальной траектории прыжка стоит здоровенная сосна и требуется пролететь всего в нескольких дюймах правее ее ствола, если не хочешь угодить на настил пирса.

И вот Бен наконец увидел собственными глазами ту самую сосну с ее давнишними пятнами смолы, выступившей на месте спиленных веток. Дерево оказалось немного тоньше, чем он ожидал, и задняя сторона его как-то неровно коричневела, словно в ней поселились вредители. В прошлые свои поездки в школу Сент-Джеймс Бен, разумеется, видел далеко не всю ее территорию – и даже не большую часть, – однако в голове у него успела сложиться полная версия этого места, и теперь, когда он поселился здесь на самом деле, всё вокруг, словно сговорившись, оказывалось немножко не таким, как он себе представлял. И мысль о том, чтобы забраться на эту крышу, а уж тем более прыгать с нее в воду, никогда бы не пришла ему в голову – даже отдаленным намеком, – если бы Бен не знал, что Тедди уже такое совершил.

А потом над ступенями замаячило лицо Ахмеда, и спустя пару мгновений он поднялся на пирс. Ахмед нес кожаный, карамельного цвета сэтчел, похожий на портфельчик, а на ногах у него красовались неуклюжие белые баскетбольные кеды. На плечи было наброшено одно из его темно-коричневых, мохнатых, как ковер, полотенец. Как-то раз, оставшись в комнате один, Бен, не удержавшись, пощупал такое полотенце, потерев между большим и указательным пальцами. Это было очень и очень солидное полотенце.

Ахмед обрадовался, увидев и Бена на пирсе. Для него это означало, что, прослышав на математике про всеобщий сбор, он сделал верный выбор. Пока что Ахмеду здесь все казалось расчудесным. А доброжелательный куратор при знакомстве сказал ему: «Если понадобится помощь – обращайся».

Все ребята, что сидели вокруг Бена, обернулись к Ахмеду.

– О господи… – тихо выдохнул Эван.

Три девушки, загоравшие поблизости, тоже повернули головы.

Ахмед помахал рукой Бену, однако, вместо того чтобы к нему подойти, устроился рядом с Хайдео, который сидел в одиночестве у самого края настила.

Поприветствовав Хайдео, Ахмед аккуратно разложил рядом с ним свое полотенце, затем выудил из сэтчела большущую фотокамеру Nikon SLR и принялся фотографировать сам пирс и деревья вокруг водоема. По всей пристани прокатился звук автоматической перемотки кадра. Затем Ахмед направил объектив прямо к небесной сини и щелкнул еще раз. Потом запечатлел Бена и наконец положил свою камеру поверх кожаной сумки.

Бен опустился спиной на полотенце, закрыл глаза, и солнце красным свечением сразу стало пробиваться сквозь веки. Хатч принялся заговаривать с отдыхающими рядом девушками. Услышав, что они из корпуса Пейдж, Бен сделал вывод, что именно в том общежитии и обитают красивые девушки, подчинившие себе провидение. Когда Бен снова открыл глаза и сел, он обнаружил, что та самая девушка уже застегнула верх купальника и теперь сидела, обхватив руками колени.

– Уикси, ты идешь? – поглядел на него Хатч, вытягивая ноги из шлепанцев.

– Дай полежу немного, хочу сперва как следует прогреться.

– Ты, мой друг, сколько ни грейся на солнышке, горячим парнем все равно не станешь.

– Иди топись уже, – отозвался Бен, и ему показалось, что прозвучало это довольно круто. Он потихоньку начал понимать, как ему поскорее освоиться в здешнем мире.

Хатч с Эваном прошли в самый конец пирса и нырнули, оказавшись единственными купальщиками на озере.

Бен вновь лег на полотенце и сомкнул веки. Когда он начал стабильно выигрывать в сквош, он ожидал, что его тело тоже как-то изменится, станет больше походить на мужское…

– Погоди-ка! «Уикси»? Ты что, брат Тедди Уикса?

Бен снова открыл глаза. Из «лагеря» слева на него смотрела другая девушка. У нее оказались мягкий безвольный подбородок и немного близко посаженные зелено-карие глаза. На ней был легкий голубой свитшот, в котором она явно не парилась, несмотря на жару, и сидела она, точно так же обхватив руками колени, как и другая девушка парой минут раньше.

– Так ты брат Тедди Уикса? – снова спросила она.

– Нет, – за последние дни Бен уже хорошо отрепетировал эту фразу, – это он мой брат.

– Погоди… что?

– Ну, просто… Почему бы ему не быть моим братом, вместо того чтобы я был его?

– Что-то я… Не очень понимаю.

Другие девушки с ней рядом уже вслушивались в их разговор – одна азиатской наружности и одна блондинка, причем обе не особо симпатичные.

– Я хочу сказать: почему меня надо непременно характеризовать через него?

– Ну и отлично! Потому что я хотела сказать, что он был редкостный придурок, но поскольку ты через него не характеризуешься, то мне и не придется тебе это говорить. Но тем не менее вы все же… хм… родились от одной матери? Которая вас зачала от одного и того же мужчины?

– Ага.

– Ну и как зовут тебя, не-Тедди?

– Я Бен.

Они чуть наклонились друг к другу, чтобы пожать руки, и Бен понял, почему эта девушка не снимает свитшот. Когда она подалась к нему и протянула руку, кофточка упруго натянулась под тяжестью груди. Теперь Бен едва сдерживался, чтобы не пялиться.

– Элис, – произнесла девушка и легонько качнулась назад, чтобы снова спрятать свою грудь за согнутыми коленками.

– А я Бен.

– Ну да, ты это уже сказал.

Тут на них повеяло ветерком, и Бен ощутил ее запах, но на столь краткий миг, что не мог бы сказать с уверенностью, что это от нее. Внезапно до него дошло, что если он сейчас же что-нибудь не скажет, то разговор будет безнадежно испорчен.

– А что, он в самом деле прыгнул в воду с крыши этого сарая? – спросил Бен.

– Кто?

– Тед…

– Уж не знаю, кого именно ты имеешь в виду. Но этот Тедди такой…

Бен рассмеялся.

– Да ладно.

Он снова поглядел на перед ее свитшота, но теперь там виднелась лишь собравшаяся комком материя.

Между тем по ступенькам на пристань поднялись еще две девушки, беззаботно чему-то смеясь. Заметив блондинку, сидевшую в компании с Элис, они кинулись к ней, душевно обнялись, пристроили рядом свои вещички и начали обсуждать, кто и как провел лето. Чтобы дать место новоприбывшим, всем пришлось немного подвинуться, и теперь Элис оказалась настолько близко к Бену, будто они намеренно расположились рядом. Бен на сей раз безошибочно уловил ее запах. И аромат ее шампуня, и запах собственно кожи. (Потом, уже вечером, когда Бен проходил в столовой мимо Ванессы Бейтс, его опять окутал душистый аромат. Но у Ванессы запах напоминал скорее чистую и совершенно пустую комнату.) Если бы Бен попытался это сформулировать, то Элис рядом с ним, на пирсе, чуточку пахла оставшимся на пальцах соком розмарина, чуточку – как только что высохшая слюна, чуточку – как потревоженный песок, что некоторое время калился на солнце, чуточку – как ношенная несколько дней одежда. Бен оказался не готов к этому новому ощущению и был совершенно обескуражен.

Запах Элис напомнил Бену о Нине из его родного городка, и с мыслями о ней он зажмурился на ярком солнце. Нина очень ему нравилась, и, после того как он выиграл Национальную лигу, Бен попытался запустить руку ей под блузку, хотя и знал, что она бы этого не одобрила.

Поднявшись в его доме на второй этаж (притом что мама осталась внизу в кухне), они с Ниной притворялись, будто играют на верхней площадке в бильярд на миниатюрном брукстоновском столе. Наконец Бен склонился к Нине и поцеловал ее в губы, и она вернула ему поцелуй. Ему не так уж и необходимо было тянуться ладонью к ее груди: он и так пребывал в полном изумлении, просто целуясь с ней. И все же его подмывало это сделать. Пальцы его нащупали край застегнутой на все пуговицы блузки. Но как только его рука коснулась ее кожи возле пупка, Нина, все так же его целуя, положила ладонь ему на грудь, будто бы лаская, а на самом деле локтем отстранив его руку. Притворившись, что принял эту фальшивую ласку за чистую монету, Бен снова запустил пальцы под край блузки. И опять, не переставая целовать его, Нина локтем крепко прижала его ладонь к своему животу, и больше притворяться он уже не мог. И он сказал тогда с досадой про себя: «Зато в Сент-Джеймсе моя девушка захочет, чтобы я это сделал». Теперь-то Бен понимал, что тот порыв забраться рукой к Нине под блузку навеян был тем, что он слышал летом о Хатче и Хизер Риз.

Он снова уловил запах Элис и уже никак не смог припомнить, как пахла некогда Нина.

– У тебя все норм? – спросила Элис.

– Что, прости?

– Ну, в общаге хорошо тебе? – уточнила она.

– Ну да, пока что все отлично!

– Врун! – усмехнулась Элис.

Бен тоже улыбнулся.

Он быстро заглянул ей в лицо, стараясь, чтобы это не выглядело чем-то выходящим за рамки.

– А в каком ты классе? – поинтересовался Бен.

– В четвертом.

– И что, до сих пор трудно привыкнуть? Мучает тоска по дому и все такое?

– Я здесь уже год, а все еще как будто привыкаю.

– Ясно.

– А у тебя есть сосед по комнате? – спросила она.

– Вон, видишь, мистер Лоск сидит, – сильно понизив голос, произнес Бен, – в ортопедических туфлях, с фотокамерой и с этой бесячей кожаной сумкой? Это и есть мой сосед по комнате.

Элис на мгновение обернулась посмотреть на Ахмеда, а потом улыбнулась Бену уже без малейшей теплоты, и он забеспокоился, не вышел ли в ее глазах грубияном.

Между тем Элис внимательно разглядывала Бена, сидящего рядом с ней на своем полотенце, – его угольно-черные волосы и длинное, ровное, даже напоминающее змеиное тело.

Он был еще слишком неуверен в себе, этот мальчик, чтобы оформиться внешне, стать солиднее. Но Элис знала, что очень скоро он преодолеет свою неловкость и застенчивость. Скоро он освоится, удачно напишет несколько тестов и почувствует, что вполне способен справиться со здешней учебой; он заметит, как улыбаются ему девушки после большого ужина, даже если его шутки и не были так уж смешны; и непременно выиграет несколько соревнований, каким бы спортом он там ни занимался; и рано или поздно растворится в этой ставшей уже привычной легкости жизни. Элис повидала здесь уже много таких же точно мальчишек, с которыми происходили подобные перемены: которые первое время неловко жались к стеночкам на танцах или возвращались с футбольного поля, скрывая лицо под глухим, точно у космонавта, шлемом, а потом мало-помалу становились развязнее в речах, вольготно плюхались на кресла в столовском зале отдыха, вопили и улюлюкали в обеденном зале, когда кто-то за столом отваживался произнести слово «пенис» чуть громче, нежели остальные, и, наклоняясь поцеловать какую-то девушку, нисколько не сомневались в том, что она ответит взаимностью. Они позволяли себе говорить во время урока, рассчитывая, что убедительность их слов проявится сама собой и мысли обретут форму уже в процессе высказывания.

Элис уже сейчас чувствовала, как с каждым мгновением, что Бен сидит рядом с ней, с ним происходят эти изменения. Иногда ей очень хотелось отломить и себе хоть кусочек такой уверенности. Подкрасться бы незаметно и срезать ножницами, словно прядь волос!

Элис вновь посмотрела на Ахмеда, потом перевела взгляд на Бена:

– А у него правда с собой было двое слуг, помогавших обустраиваться в комнате?

– Ты что, уже знаешь об этом?

– Об этом уже вся школа знает.

Внезапно Бена пронзила мысль о том, что Ахмед наверняка слышит их разговор. Однако когда он обернулся, чтобы в этом убедиться, Ахмед глядел совсем в другую сторону – на ребят, поднимающихся по ступеням к пирсу.

– Ну что ж. Что-то теряешь, что-то находишь… – задумчиво произнесла Элис. – А как тебя угораздило отколоть кусочек зуба?

– Новичок из Хоули лишнего не болтает, – усмехнулся Бен.

Но Элис это не показалось смешным.

За спиной у них трое старшеклассников побежали в конец пирса, размахивая над головой руками и театрально вопя. Неожиданно на самом краю настила они застыли на месте и рухнули в воду, точно подрубленные деревья. Хатч с Эваном уже собирались вылезти сбоку на пристань, но тут оттолкнулись от нее и поплыли за компанию со старшеклассниками. Стайкой они двинулись по диагонали от левого переднего угла пирса. Рассекая это водное пространство, они словно придавали ему зримый человеческий масштаб, и Бен даже сумел прочувствовать объем воздуха над раскинувшимся перед ним водоемом.

Спустя какое-то время пловцы замедлили темп, распределились вширь и стали двигаться напористыми неторопливыми зигзагами. Наконец один из них остановился с внезапностью, которая показалась неестественной на открытой воде, и что-то прокричал. Остальные быстро поплыли к нему – а он тем временем скорчился спиной к небу, после чего немыслимым образом поднялся во весь рост над поверхностью воды, едва доходящей ему до щиколоток.

– Смотрите! – восторженно вскричал Ахмед. – Смотрите-ка!

Бен повернулся и поднял брови, показывая, что он тоже это видит, а Ахмед вскинул фотокамеру и сделал несколько снимков.

– Надо же, в очередной раз там впервые обнаружен Христов камень, – хмыкнула Элис.

Теперь уже четверо приплывших компанией парней стояли над водой – все, кроме пока что Эвана и Хатча. Ребята сгрудились потеснее друг к другу. Верхняя часть камня была, похоже, размером с крышку холодильной камеры в магазине.

Элис вернулась к разговору с подружками, а еще несколько парней повскакивали с мест и бултыхнулись в воду. В течение следующих двадцати минут разные ребята попеременно вставали во весь рост на камне. Они тесно жались в кучку и дрожали, полуголые, несмотря на очень теплый воздух.

Наконец Бен тоже сдвинулся с места, взялся за полотенце.

– Пойду окунусь! – объявил он и посмотрел на Элис. – Кто со мной?

– Валяй один, – отозвалась она и так и осталась сидеть, обхватив руками колени.

Бен поднялся и стянул с себя, извиваясь, футболку, отчаянно желая поскорее скрыть свое тело в воде, чтобы ни Элис, ни кто-либо еще не заметил, какой он бледный и тощий. В голове у него даже промелькнул собственный образ в виде цепочки-выключателя, свисающей с потолочного светильника. Ему хотелось разбежаться как следует и нырнуть, однако обшивка пристани была слишком неровной и шла под уклон, к тому же то тут, то там из нее торчали шляпки гвоздей, а потому он вынужден был осторожно идти до конца пирса у всех на виду, со стыда сгорая от своей полунаготы. Наконец, дойдя до края, Бен наклонился, коротким, неторопливым нырком погрузился в воду и, подобравшись, кувыркнулся под ней, отчетливо видя, как между пальцами ног струится вода, после чего перевернулся, чтобы, поднявшись на поверхность, оказаться на спине.

Он заметил, что все на пирсе смотрят на него, как будто наблюдая за его движениями в воде. На миг Бен подумал, произвело ли на Элис впечатление то, какие пируэты он сейчас выделывал, но тут же понял, насколько это глупо.

Бен откинулся назад и поплыл в собственном стиле на спине. Вода казалась просто идеальной – почти той же температуры, что и тело, – и в какой-то момент даже трудно было бы сказать, где заканчивается его плоть и начинается вода. Бен поглядел на стайку облаков, как будто неподвижно застывших на небе. Настроение у него было чудесным.

Вволю напрыгавшись с камня, старшеклассники поплыли назад к пирсу, чтобы снова погреться на солнышке, и скрывающийся под водой валун оказался наконец доступен для новичков. Первыми на него забрались Хатч с Эваном. Они выпрямились на камне, гордо выпятив грудь, упершись кулаками в бока и отважно глядя в будущее, точно альпинисты, позирующие для фотографии со ждущей их горной вершиной.

Бен оглянулся на пирс и на мгновение встретился глазами с Ахмедом. И тут же пожалел об этом: казалось, будто импульс его взгляда поднял того на ноги. Ахмед подступил к краю пристани, все так же в футболке и кедах. Его упитанный торс издали напоминал мешочек с помадкой у декоратора тортов. До Бена вдруг дошло, что Ахмед наверняка не умеет плавать.

Не снимая футболки и не разуваясь, Ахмед сиганул в озеро, вытянув перед собой руки, как будто готовился к падению. Наконец голова его показалась над поверхностью воды, и он поплыл, изгибаясь, вперед. На лице у него застыло то выражение решимости, что бывает у человека, отчищающего нечто очень грязное.

Бен перевернулся на живот и с закрытыми глазами сделал несколько довольно сильных гребков, затем поднял голову и обнаружил, что на несколько футов сбился с нужного направления. Выправив курс, он сделал еще несколько мощных движений, надеясь добраться до камня раньше, чем к нему подоспеет Ахмед. Хатч с Эваном по-прежнему оставались единственными обитателями валуна.

Солнце как-то внезапно добралось до того положения на небосклоне, которое возвещало наступление вечера, и Бен посмотрел через озеро на здания библиотеки и капеллы, светившиеся разными оттенками янтаря. Он подплыл к краю камня, глядя вверх на одноклассников, у которых волосы от воды заметно потемнели, а на груди уже пробивалась первая растительность.

Они освободили местечко для приятеля, и Бен, ухватившись за широкую верхушку валуна, выбрался на него, причем Эван придержал его за предплечье, пока Бен поднимался на ноги. Наконец Бен встал на камне твердо и устойчиво. Из-под воды светлела поверхность валуна, и под ступнями она ощущалась гладкой и скользкой, так что приходилось сгибать ноги в коленях, удерживая равновесие. Бен оглядел ровное темное пространство вокруг себя и окружающие его деревья.

Довольно далеко от них, вздымаясь над густой зеленью листвы, блестел округлый серебристый купол той самой обсерватории, которой его дядюшка Рассел подарил телескоп. В последний раз, когда они все вместе собирались в Палм-Бич, семье Бена не один раз сообщили, что, хотя Рассел и мог назвать эту обсерваторию в свою честь, он все же скромно от этого воздержался.

Как бы ни пытался Бен мысленно оттолкнуть Ахмеда, тот непоколебимо к ним приближался. Когда он подплыл совсем близко, вся троица, стоявшая на камне, развернулась к нему лицом. Достигнув валуна, Ахмед взялся ладонями за его край. Он тяжело дышал, хотя в лице его не отражалось ни малейшей паники, и Бену подумалось, что это, пожалуй, самый дальний в его жизни заплыв. Плавал ли он вообще где-либо, кроме бассейна?

– Я люблю плавать, – поднял лицо Ахмед, слишком запыхавшийся, чтобы изображать улыбку.

Хатч с Эваном рассмеялись, и Ахмед, пытаясь отдышаться, все же сумел улыбнуться. Бен, однако, понял, что смех Хатча и Эвана совсем не добрый. Ахмед приник грудью к краю камня и оперся на руки, чтобы подтянуться и вылезти.

– Салагам тут не место, – заявил Эван.

– Прости, что? – поднял голову Ахмед, еще пытаясь выбраться на камень.

– Он сказал, салагам тут не место, – повторил за приятеля Хатч, – особенно всяким избалованным соплякам.

– Вы ведь тоже такие же новички.

– Может, твои слуги вознесут тебя на камень? – ехидно спросил Эван.

– Или ты, может быть, купишь Христов камень для личного пользования? – продолжил Хатч.

– Может, построишь тут какой-нибудь кондоминиум, или таймшер, или казино, или торговый центр?

Ахмед усмехнулся без малейшей склонности к веселью, пожал плечами в ответ на их издевки и продолжил забираться на валун.

В этот момент Хатч потянулся ногой и оттолкнул правую руку Ахмеда от камня. Бен хотел было отпихнуть другую руку, но Эван его опередил. Бен даже успел представить, как его нога наталкивается на пухлые пальцы Ахмеда… И внезапно он забеспокоился: а вдруг Элис увидит, как скверно они обходятся с его соседом.

Бен ожидал, что тот взглянет на него с мольбой о помощи, однако Ахмед даже не посмотрел на него, а легко оттолкнулся от камня и поплыл обратно к пирсу.

Когда Бен поднял глаза, он увидел, как бело-голубая, размером с ноготок кофточка Элис исчезает за лодочным сараем.

* * *

Солнце уже закатилось за кромку деревьев, и Бен с Хатчем и Эваном решили отправиться в столовую. Повязав полотенца на пояс, компания почти дошла до бокового входа, и там к ней присоединились двое парней из Вудрафа, того общежития, где поселили Хатча с Эваном.

Бен уже искал глазами Элис. Всякий раз, боковым зрением завидя кого-то, похожего на нее, он чувствовал в душе подъем – и тут же мрачнел, когда это оказывалась не она.

А потом Бен заметил, как по той же боковой дорожке к столовой идет Мэнли Прайс. Просто пожилой мужчина с заметной скованностью в коленях, явно не имеющий никакого понятия о том, где находится сейчас Бен. Но что-то в его прямой осанке и полном безразличии к своему одиночеству навевало мысль об одинокой сосне, стоящей выше всех на горном склоне. Они встретились глазами, и Прайс сделал неопределенный жест, даже не отрывая руку от пояса, отчего Бен замедлил шаг. Остальные ребята нетерпеливо оглянулись, однако поняли, что пойдут дальше без него.

Наконец Прайс поравнялся с ним.

– Я слышал, тебя сегодня не было на капитанской тренировке.

Бен покраснел от стыда, а также от ощущения, будто он пропустил свою очередь и его отставили дальше, к концу.

– Я совершенно об этом забыл. Все пошли сегодня к пирсу.

Вместо того чтобы как-то отчитать его или с укором покачать головой, Прайс улыбнулся и подался к нему чуть ближе, все так же продолжая путь к столовой.

– Я помню твоего брата.

– Правда?

– Тедди, кажется. Да?

Бен про себя удивился, что Прайс не знает имени его брата точно, и утвердительно кивнул.

– Такая никчемность при таком-то крепком теле! Всякий раз, как он являлся на корт, казалось, будто он играет в первый раз. Ему, похоже, это просто было не по душе. По Тедди всегда было видно, что мысленно он где-то в другом месте. Пару раз я пытался турнуть его из команды, но он все равно возвращался.

Хатч с остальными уже скрылся за массивными двойными дверями. Бен с Прайсом тоже наконец до них дошли, и Бен открыл левую створку, пропуская тренера. Не сбавляя шага, Прайс проследовал через двери. Когда они оказались в коридоре с именными табличками, под каменными арками и со множеством учеников вокруг, спешащих на ужин, Бен ожидал, что Прайс заговорит с ним более тихим и доверительным тоном, однако голос у того остался громким, как и прежде:

– Когда Тедди последний раз вернулся в команду – он учился в пятом, если не ошибаюсь, классе, – у нас собралась тогда довольно сильная команда, хотя и не самая, скажем, лучшая на моем веку. У нас имелся шанс побороться за титул, но времени оставалось уже мало. И каждый день, когда Тедди появлялся на корте, он приносил с собой свой плесневелый ленивый настрой. И наконец я сказал ему, что если он заразит мне этим гнилым духом остальную команду, если я замечу среди ребят какие-то роптания по поводу излишних трудов или разговоры о чрезмерных усилиях, то заставлю его за это заплатить.

Говоря это, Мэнли Прайс прямо на ходу развернулся к Бену.

– Твой противник всегда старается избежать надрыва. Но ты как раз стремишься к этому, ты ищешь для себя самого трудного. И если ты этого не боишься – ты побеждаешь!

Он вновь отвернулся, глядя перед собой.

– Помнится, Тедди тогда в качестве оправдания лишь закатывал глаза. Я понимал, что он уже портит мне команду, хотя и делает это не при мне. И тогда я постарался сделать так, чтобы он уже никогда к нам больше не вернулся, – и мы победили.

– Что значит «постарался»?

Прайс расплылся в улыбке.

– Я сказал остальным ребятам в команде, что если увижу Тедди ближе чем на расстоянии двадцати шагов от кортов, то всем им придется поработать веслами в двухкилометровой гонке. Причем тех троих, что придут последними, будут ждать еще два километра, а тому из этой троицы, кто окажется самым тихоходным, надо будет пройти еще два километра. Больше я его ни разу там не видел.

Когда они проходили зал отдыха, Прайс остановился. Вместе с ним замедлил шаг и Бен. Прайс пристально воззрился на него. Его глаза были выцветшими, кожа лица – загорелой и обветренной.

– Ты считаешь, что это жестоко. Однако это лучшее, что я сумел для него сделать. Тедди полагал, что если он станет играть в сквош, то кому-то от этого будет радость и счастье – вашему отцу например. Но это неправда. И он тратил целые часы своей жизни на то, к чему у него совсем не лежала душа. Никто и никогда не должен так делать. Я просто заставил его принять такое решение, на которое у него самого не хватало духа. И все до единого в команде были этим довольны. И ему тоже было хорошо.

– А чем он в итоге занялся?

Прайс откинул назад голову и нахмурился.

– Понятия не имею.

Спустя мгновение он подступил к Бену вплотную и положил сжатую в кулак руку ему на плечо. И снова Бен ощутил у него изо рта дух прелых листьев.

– Ты, Бен, не волнуйся. Знаю, ты сейчас напуган. И я действительно прижму тебя как следует. Но в тебе есть любовь к сквошу. Я видел, какое удовольствие ты получаешь от игры, и это удовольствие, поверь мне, еще ярче, когда ты проходишь через несколько завес мучительных усилий. И вот когда ты способен одолеть все, даже самую последнюю преграду, а твой соперник не в силах это сделать – ты можешь жить такой жизнью, какой не обретешь никаким иным путем… Так вот, покуда осень – ходи себе на лодочную пристань, играй в футбол или в другую какую чепуху. Но вот потом, когда нарезвишься вдоволь, придет горячая пора.

И Прайс отошел от него прочь, как будто разом выкинув все это из головы, так что Бен даже не сразу понял, что разговор закончен. Спустя пару мгновений он взял поднос и пристроился в очередь за едой.

* * *

После случившегося на Христовом камне Бен заметно нервничал, предвкушая встречу с Ахмедом, а потому, вместо того чтобы делать уроки в общежитии, предпочел пойти в библиотеку. За низким столиком в двухъярусном читальном зале с окнами, глядящими на пруд, двое ребят, отложив на время книжки, играли в нарды.

Бену вновь припомнился тот последний день во Флориде, когда они отдыхали расширенным составом семейства. Все они пытались как следует расслабиться в крытом баре с видом на зеленые корты клуба Bath and Tennis – особенно в субботу вечером, прежде чем вылететь домой.

Его отец и дядя затеяли игру в нарды. Рассел знал, как бесится Гарри, когда кто-то подолгу не выкидывает очки, а потому встряхнул кости в кожаном, подбитом войлоком стакане и как будто собрался его перевернуть, но потом вновь поднял вертикально стакан и продолжил трясти.

Во влажном жарком воздухе лица у обоих были красными от солнца и пинаколады. Отец Бена не сказать чтобы проигрывал в каждом заходе, однако выражение лица у него сильно отличалось от братова. Для Рассела это был один из способов развеяться, приятно задействовать те части мозга, которые не напрягались на работе или дома. Выпустить чистокровного скакуна на роскошное пастбище, дабы тот почувствовал почву под ногами.

Гарри между тем настроен был нешуточным образом. Едва не нависая головой и верхней частью туловища над пробковой доской, он шевелил слегка губами, от места к месту отсчитывая передвижение по ней фишек из дымчатого пластика. Рассел потряс кости и придержал их в стакане, потом еще раз потряс и опять придержал, улыбнулся. И Гарри попытался улыбнуться ему в ответ.

Своего отца Бен всегда считал успешным человеком, пока не видел его рядом с Расселом.

Бен нашел в читальном зале еще не занятое кресло и взялся за чтение. Когда он пришел на вечернюю проверку, имея еще массу невыполненных заданий, Ахмед ему улыбнулся с непередаваемой простотой и непринужденностью, и Бен про себя порадовался, что не он все же столкнул его руку с камня.

Ахмед решительно заявил, что намерен играть в школьном футбольном клубе – причем тренировку там назначили уже на следующий день, – но, дескать, не уверен, что у него это получится и сумеет ли он тогда справиться со всем остальным.

– Да нет, это тебе даже поможет, – успокоил его Бен. – Тебе каждый вечер придется совершать хорошую пробежку, а после нее ты будешь куда больше готов сосредоточиться на учебе.

Лицо Ахмеда озарилось улыбкой:

– Бен, с тобой я тут мигом все освою!

Глава 4. Элемент жертвенности

На следующее утро в третьем своем окошке между занятиями Бен сидел на деревянной скамье перед кабинетом заведующего воспитательной работой на третьем этаже учебного корпуса, пытаясь читать «Введение в историю». Утром после церкви мистер Деннет, старший воспитатель корпуса Хоули, передал ему записку, в которой Бена просили явиться на встречу с этим заведующим, мистером Фелпсом, и вот Бен сидел здесь, гадая, что же он успел такого натворить. Может, Ахмед на что-то пожаловался?

Кабинет заведующего воспитательной работой находился на одном этаже и в одном коридоре с приемной комиссией, кабинетом заведующего спортом, бухгалтерией школы, и название каждого из этих ведомств было выведено черными буквами на тусклых золотистых табличках. На стенах не висело никаких плакатов и постеров для учащихся, и запах в коридоре казался совершенно иным. Здесь ощущался подгорелый дух капнувшего на плитку кофе, запах картриджа от большой копировальной машины, аромат духов тех женщин, что работали в этих кабинетах. Из-за двери «главного воспитателя» слышались приглушенные голоса, однако весь остальной этаж казался опустевшим.

Бен сидел наискосок от приоткрытой двери бухгалтерии, глядя на стол секретаря, весь покрытый бумагами, стаканчиками с авторучками, с электрической печатной машинкой. Внутри там никого не было. Из маленького магнитофона, стоявшего на шкафчике с папками, тихонько донеслись звуки саксофона из той песни, что Бен сразу и безошибочно узнал, но не сразу вспомнил название – «Беспечный шепот»[20] Джорджа Майкла.

Бену подумалось: а может, мистер Фелпс умышленно маринует его в коридоре? Невольно он снова устремил взгляд в кабинет казначейства с каким-то необъяснимым предчувствием, что причина его ожидания может крыться как раз на этом столе.

Наконец Бен услышал шаги на лестнице и увидел голову, а потом и всю пожилую женщину полностью, и, пока она поднималась к нему ближе, у Бена все росло ощущение, что эта женщина узнала его, что она как раз пришла работать за этим столом с бумагами в приоткрытом кабинете и знает о Бене всё.

Но тут дверь в кабинет заведующего открылась, и мистер Марксон пригласил Бена зайти.

Он сел на стул с изящной спинкой напротив Бада Фелпса, заведующего воспитательной работой, на столе у которого было прибрано и пусто. Мистер Деннет, как всегда с мягким и добродушным выражением лица, опустился на стул рядом с Беном, а Марксон неудобно примостился на крышке батареи у окна. Бен пожалел, что здесь не оказалось Мэнли Прайса, и в то же время был этому рад.

– Итак, довелось ли тебе участвовать в драке при посвящении новичков?

Фелпс был уроженцем Нью-Гэмпшира и потому имел склонность изъясняться слегка пространным слогом, а волосы, с заметной серебристой проседью, неизменно стриг как морпехи[21]. По слухам, он получил «Серебряную звезду» за боевые заслуги в Корее.

Фелпс улыбнулся Бену, и на лице у него сразу набрякли морщины. В кабинете «главного воспитателя» было до аскетичности просто: рыжевато-коричневый палас, встроенные книжные стеллажи, проволочные боксы со сложенными в них аккуратными стопками документами, такие же окна, что и в учебных классах. Бен все дивился, почему Фелпс согласился работать в школе Сент-Джеймс, со всеми этими белоручками-васпами. Ездил он на безукоризненно чистом, полноразмерном и мощном пикапе «Форд» модели F-150, о котором благоговейно мечтали многие мальчишки. И Бен далеко не был уверен, что у Фелпса нашли бы отклик все те проявления вежливости и незатейливые шутки, которые гарантированно действовали на прочих взрослых в школе.

– Довелось ли тебе присутствовать там? На цокольном этаже корпуса?

– Драка при посвящении новичков? – недоуменно переспросил Бен.

Фелпс снова ему улыбнулся и ничего не сказал, явно готовый терпеливо ждать. В улыбке его уже не чувствовалось недавней теплоты.

Бен про себя гадал: кто же мог донести? На миг он заподозрил Ахмеда, но это вряд ли могло быть.

В действительности же все обстояло так: Леон Кэри поделился впечатлениями с Рейдом Пиллсбери из корпуса Гордона, где новички всего лишь бегали наперегонки с яйцом в ложке, в то время как старшеклассники щедро опрыскивали их из водных бластеров. Рейд в свою очередь сказал об этом на лестнице Фазеру Гроссману, во всеуслышание уточнив, что двоих пацанов из корпуса Хоули вырвало. А один из младших преподавателей, живущих в Гордоне, это услышал и донес Фелпсу. В администрации сильно не любили, когда кого-то из учеников по какой-то причине рвало.

– Нам и так уже известно о произошедшем, Бен, а потому нам хотелось бы располагать большей информацией. Неприятностей от этого ни у кого не будет, просто помоги нам побольше узнать об этом факте. – На этом Фелпс улыбаться перестал.

Бен молчал. Лицо у Фелпса вовсе не казалось сердитым, оно скорее было искренне встревоженным, и Бен ощутил в себе даже некий трепет власти над этими взрослыми. Кашлянув, чтобы прочистить горло, он произнес:

– Я бы определенно помог вам все узнать, но, подозреваю, до вас донесли какую-то ложную информацию. Что, кто-то сообщил вам, что новички между собой подрались?

На лице Фелпса все так же не проступило и тени улыбки. Он лишь второй год пребывал в должности заведующего воспитательной работой после того, как тридцать лет проработал учителем химии и хоккейным тренером. Будучи в свое время и школяром-стипендиатом (выпуска 1949 года), и новобранцем в армии, Фелпс хорошо знал, каково это – полагаться на милость других молодых людей, постарше, и совершенно по этому ощущению не скучал. В прошлом году администрация начала проводить воспитательные беседы о дедовщине в общежитиях, но Фелпс прекрасно понимал, что это ничего не изменит. Он знал, почему подобные издевательства продолжаются из года в год.

Фелпс пристально посмотрел на Бена, которого едва не распирало от осведомленности о произошедшем ночью в полуподвале корпуса и который был очень горд собой из-за того, что ничего не собирался рассказывать. Бен у него ассоциировался с хрупким коленным суставом совсем молодого коня. Фелпс не раз видел, как мальчишки именно такого телосложения беспомощно пытаются вжаться в открытые склоны холмов.

Бад Фелпс очень много знал о Бене: о его семье, о старшем брате, о тех надеждах, что возлагал на него Мэнли Прайс. Задавая Бену вопрос о дедовщине, Фелпс держал в уме те моменты, которые он никак не мог обсуждать с учеником. Как и большинство учащихся школы Сент-Джеймс, Бен совершенно не представлял, сколько требуется усилий, дабы обеспечить его благополучное пребывание в учебном заведении.

Фелпс всякий раз с глубокой искренностью молился в церкви, исполненный когда-то студенческих, а потом и учительских грез, и часто просил Бога о терпимости и снисходительности, о способности хорошо относиться к тем людям, что считали его глупцом, включая теперь и их нового ректора. Эстон пытался выдвинуться на своей должности, всячески показывая, насколько ему претит политика невмешательства прежнего руководства, а потому ожидал от «главного воспитателя» Фелпса, что тот нужным образом разберется с проблемой издевательств над новичками и она наконец канет в прошлое. Фелпсу требовалось знать больше подробностей инцидента, чтобы он мог призвать к себе шестиклассников и внушить им, будто он полностью в курсе всего произошедшего, чтобы он мог сыграть роль сержанта-строевика, которую от него все ожидали, – и тогда все снова пойдет по нужному пути. Ни в управляющем совете никто ничего не узнает, ни в газетах The Doverton Sentinel или The Boston Globe.

И Фелпсу, и двоим другим взрослым в кабинете сейчас, в связи с последним случаем издевательств, припоминались два конкретных события – те истории, о которых Бен тоже слышал, но которые никак не связывались у него с нынешним инцидентом.

Два года назад команда по спортивной борьбе из школы «Горацио» на Род-Айленде выиграла чемпионат Международной юношеской лиги с огромным перевесом над школой Бельмонт-Хилл. Дабы как следует отпраздновать столь знаменательную победу, пять участников команды склонили пятнадцатилетнюю второгодку к тому, чтобы сделать им всем минет, а потом заставили ее выпить их сперму из чемпионского кубка. Слух об этом случае быстро распространился, и, когда местная газета напечатала на первой полосе статью о моральном разложении подростков в данной школе, та девочка поспешно забрала документы, а старшекурсники-борцы были исключены. В последующие пару лет заявки на поступление в «Горацио» сократились на двенадцать процентов.

А за год до этих событий одного новичка в школе Святого Луки в Филадельфии заставили влезть в круглый металлический мусорный бак и скатили его по ступеням общежития после того, как он стал насмехаться над синтетической немнущейся рубашкой соседа по комнате. При скатывании по ступеням парень с такой силой ударился передними зубами о выпирающий ободок бака, что их вмяло в верхнее нёбо. Остальные ребята в общежитии считали, что всего лишь наказывают зазнавшегося сноба, и никто из них не признал себя ответственным за случившееся. Семья же пострадавшего новичка подала иск на школу Святого Луки и согласилась урегулировать дело без суда лишь за некую неразглашаемую сумму.

В обоих случаях администрация школы медлила с реакцией, надеясь, что такое осторожничанье позволит ей уйти от ответа, и благоразумие руководства все расценили скорее как безразличие – чем, в сущности, оно отчасти и явилось, – а потому описанные инциденты восприняты были всеми не только как скандальные происшествия, но и как признаки глубокого загнивания этих заведений.

Фелпс – как и вся администрация школы Сент-Джеймс – понимал, что подобные скандалы влекут за собой затянувшееся на десятилетия падение рейтинга других таких же школ, некогда считавшихся весьма престижными. Во всех этих элитных средних школах с жестким конкурсным отбором прежде имелись первый и второй классы, соответствовавшие седьмому и восьмому классам обычной школы, однако в 1950-х годах в школе Хэллиярд, расположенной в окрестностях Вашингтона, и Вернон-Брайтон на западе штата Массачусетс, которые на ту пору обе входили в пятнадцать лучших частных школ Соединенных Штатов, стали известны несколько случаев, когда учителя злоупотребляли своей властью над мальчиками из младших классов, хотя во всеуслышание этот вопрос, естественно, не обсуждался. В итоге первые и вторые классы были в подобных школах упразднены, а к третьему классу, как предполагалось, ученики становились уже не столь привлекательны для подобной категории престарелых мужчин. Однако на репутации школ Хэллиярд и Вернон-Брайтон все равно оставалось стойкое пятно, и постепенно пожертвования их выпускников оскудевали, и с каждым годом им удавалось направлять в Принстонский или Массачусетский технологический институт уже на одного-двух воспитанников меньше, а вступительная комиссия вынуждена была принимать в школу все больше посредственных учеников. Так что теперь оба заведения в общем рейтинге плелись где-то в самом низу третьего десятка.

Школа Сент-Джеймс из года в год удерживала позицию в первой пятерке лучших частных школ, хотя та благословенная пора, когда школа могла себе позволить без долгих размышлений передвинуть стену капеллы, давно миновала. Текущие расходы школы Сент-Джеймс были намного выше, нежели в большинстве пансионов и колледжей, она предоставляла все больше финансовой помощи учащимся, дабы разнообразить их контингент, и фонд пожертвований Сент-Джеймса был еще достаточно богат, хотя и как-то вяло пополнялся.

Некоторые другие школы делали разумные инвестиции в промышленность и энергетику, и в числе их выпускников были те, кто процветали в экономике девяностых годов. Те школы имели возможность строить себе планетарии и концертные залы, общежития квартирного типа. В 1950 году шестьдесят процентов учащихся, подававших заявления в учебные заведения Лиги плюща, действительно туда поступали. Ныне этот показатель близился к десяти процентам и становился все ниже. Как следствие, в прошлые два года школа Сент-Джеймс испытывала явные трудности с набором.

Именно это сочетание факторов – скандальные инциденты и спад потока абитуриентов – и разрушило другие школы, некогда такие же знаменитые, как сейчас Сент-Джеймс. Новый ректор заведения, Дэвид Эстон, перебрался сюда из одной из калифорнийских закрытых школ, основанной в 1980 году выпускниками Андовера. В попечительском совете чувствовали, что Сент-Джеймс все же не столь неуязвим, как того бы хотелось, и потому им требовался Эстон, чтобы вдохнуть в заведение напористость и историческую непредвзятость Западного побережья, в то время как Фелпс обеспечивал солидность побережья Восточного.

Бывало, что скандальные происшествия заставляли бывших выпускников чувствовать себя неловко и обескураженно, побуждая их проявлять большую благосклонность к своим школам. Однако Фелпс не имел ни малейшего желания так рисковать. И больше всего он не хотел, чтобы какой-нибудь громкий скандал отвлек его от того, что он считал своей личной «подрывной миссией»: успеть вложить в этих подростков ядро идеализма, пока внешний мир не взгромоздит на них богатство и высокое положение. В обществе считалось, что в таких местах, как школа Сент-Джеймс, насаждается социальная несправедливость – и, разумеется, это было так, – однако Фелпс видел самого себя терпеливым тружеником на молодом винограднике, и он, равно как и многие его коллеги, со всей серьезностью воспринимал свою задачу по воспитанию этических лидеров.

И вот теперь, в стремлении сохранить все то хорошее, что, по его мнению, могла взрастить в этих детях школа Сент-Джеймс, Фелпс оказался в непривычном для себя положении, когда ему непременно требовался совершенно определенный исход.

Ни слова не говоря, Фелпс поглядел на Бена. Остальные взрослые в кабинете тоже хранили молчание. У Бена возникла потребность как-то заполнить эту тишину, но он тут же понял, что Фелпс специально растянул паузу, чтобы заставить его что-нибудь сказать. А потому Бен снова застыл в молчаливом ожидании, и Фелпс, похоже, мгновенно это понял и кашлянул, прочищая горло.

– Ты рассчитываешь защитить тем самым других ребят, – снова заговорил он. – Мне это понятно. Но кто защитит остальных новичков, прибывающих к нам в школу? Что, если там, в цокольном помещении, произошло нечто очень недостойное? Что, если это нечто недостойное произойдет и в следующий раз? Вот о чем тебе надлежало бы подумать, Бен. Если в следующий раз случится что-то скверное, что в твоих силах было предотвратить, – как ты при этом будешь себя чувствовать?

Хотя Бен по-прежнему наслаждался своим неосязаемым преимуществом над присутствующими, теперь оно как будто сделалось слабее, и он вдруг почувствовал себя виноватым – чего, как сам он понимал, и добивался Фелпс.

– Я дам вам знать, если вдруг о чем-нибудь подобном услышу.

Бен почувствовал, что взрослые, возможно, не будут слишком разочарованы, если он сейчас сбежит из этого кабинета.

– Мне, наверное, пора идти. Нужно еще зайти к себе в комнату за учебниками к следующему уроку.

– Хорошо, – проговорил Фелпс. – Если передумаешь – приходи.

Бен кивнул, но тут же забеспокоился, что это будет воспринято как признание им вины. Тогда он поднялся со стула и кивнул еще раз.

Когда Бен вышел в коридор, дверь в кабинет казначея была уже закрыта. Бен начал спускаться по тихой пустынной лестнице в самый низ, но тут услышал, как вслед за ним открылась дверь на площадку. Обернувшись, он увидел, что Марксон догоняет его, перескакивая по несколько ступенек за раз. Бен остановился подождать, и Марксон спустился еще, сделав пару больших шагов.

– Слушай, спасибо, что пришел. Представляю, какой это напряг.

– Ну, далеко не конец света.

– Администрацию ничто так не пугает, как тема дедовщины. Но я прекрасно понимаю, в каком ты положении окажешься перед другими ребятами. – Марксон улыбнулся.

– Может, нечто такое произошло в каком-нибудь другом корпусе, но… – Бен тоже улыбнулся, и долгое мгновение они как будто мерились друг с другом натянутыми улыбками.

– Послушай, я тут взялся за одно дело… Может, это звучит немного фальшиво… Но просто в контексте всего произошедшего я подумал: может быть, ты смог бы мне помочь?

Бен вопросительно поднял брови и сжал губы.

– Эстон поручил мне переписать одну из глав «Спутника ученика», и я вот пытаюсь узнать, что думают по этому поводу учащиеся.

– По поводу «Спутника»?

Марксон усмехнулся.

– Именно. Ну, помнишь ту маленькую синенькую книжечку, которую тебе вручили в первый день?

Бен мигом представил, как она лежит у него в верхнем ящике стола.

– Так вот, там есть глава, касающаяся принятия решений. На самом деле она так и называется: «Принятие решений». И она никак не менялась еще с тех пор, как я приехал сюда учиться. Там до сих пор обращаются к учащимся «мальчики». Так вот, сейчас я занимаюсь тем, что ее переписываю. Просмотри ее, пожалуйста, а потом мы обсудим твои соображения по этому вопросу.

– Хорошо. Да, разумеется, я это сделаю… – Бен помолчал. – Послушайте, я бы точно что-нибудь сказал, если бы там что-то такое было…

Марксон взялся рукой за пояс, потом легко отмахнулся.

– Это вовсе не… Послушай, делай так, как считаешь нужным. Просто я тоже хотел тебе кое-что сказать… Хоть это и может показаться именно так, но ты не думай, что вызов к Фелпсу как-то связан с вопросом оплаты.

Бен хотел было что-то сказать, но вместо этого лишь снова вскинул брови.

Марксон на мгновение опустил веки, а когда открыл глаза, взгляд его был устремлен куда-то в дальний угол лестницы.

– В общем, не думай, что они будут как-то давить этим на тебя. Все это только между твоими родителями и администрацией.

И не успел у него соскочить с кончика языка соответствующий вопрос, Бен вспомнил, как всю весну он ожидал письма с бумагами о поступлении. Всякий раз, когда прибывала почта, Бен внимательно перебирал ее, ища послание из Сент-Джеймса – светло-бежевый конверт с эмблемой в виде муравья в левом верхнем углу – и очень боясь, что это окажется отнюдь не толстый пакет с документами.

Три раза его пронзало страхом при виде тонкого конверта, но Бен тут же с облегчением выдыхал, поскольку письмо оказывалось не из приемной комиссии, а из бухгалтерии, от тамошнего казначея. Что-то там явно было не так – он прекрасно знал, чем занимается в частной школе казначей, – и штампик со словами «Ответ обязателен» над данными адресата не давал ему покоя, точно задравшийся шов на воротничке. Однако это саднящее беспокойство быстро приминалось под весом его желания оказаться в школе Сент-Джеймс. И наконец ему пришел по почте долгожданный толстый конверт.

Но сама память о тех письмах из бухгалтерии так и не вытеснилась радостным предвкушением учебы в этой школе. Что-то было не так в том, как он сюда прибыл. Когда он приезжал в предыдущие годы, чтобы помочь заселиться Тедди, вокруг было очень много людей – и приятелей брата, и ребят помладше, и их родителей. Всюду царили смех, объятия, атмосфера дружеской развязности, искреннего и притворного удивления. Прежде Бен полагал, что его собственный приезд прошел так тихо, потому что для него это был самый первый семестр в школе, потому что ему пока не с кем было встретиться после каникул. Но теперь он понял, что те письма от казначея напрямую были связаны с их с отцом почти незаметным прибытием в кампус.

А еще те письма явно сыграли свою роль за день до того, как Бену предстояло отправиться в школу Сент-Джеймс, когда они с отцом стояли в EMS, в магазине товаров для активного отдыха, затеяв между собой приглушенный спор, чего никогда прежде не случалось. В лагере «Тонгахивин» Бен потерял свою непромокаемую куртку, и теперь им требовалось купить что-нибудь ей на смену. Бен очень любил подобные магазины. Там всегда лежало всевозможное снаряжение, готовое к грандиозным и опасным приключениям. Он мечтал обо всех этих ярких спальниках и палатках с гнутыми каркасами, о хитроумных альпинистских обвязках с надежными металлическими карабинами, о каяках, о туристических ботинках, о складных ножах, покоящихся в отдельной стеклянной витрине, о блестящих пластиковых пакетиках с завакуумированной едой.

Они зашли в секцию курток. Каждый бренд висел там на отдельном ряду вешалок, причем у каждой стойки имелось по четыре идущих под уклон перекладины с упорами, чтобы лучше просматривался верх передней части каждой куртки с указанным там брендом: North Face, Patagonia, EMS, Columbia. Бен сразу подошел к ряду с North Face, однако отец выбрал и стал внимательно изучать куртку собственной марки магазина EMS.

Бен принялся объяснять ему и про мембранную ткань, и про ее «дышащие свойства», и про снегозащитную «юбку» под подолом куртки, и про специальную армированную ткань на плечах и локтях, там, где контакт с лямками рюкзака или ледорубом требует особой прочности.

А вот отцу его, мол, никогда ничего подобного не требовалось: когда шел дождь, тот носил желтый макинтош, а на лыжах катался в обычной парке.

Но как же без такой куртки забираться в горы?

Когда это он собирается лазать по горам?

Но Бен в самом деле об этом мечтал. Ему всегда очень хотелось примкнуть к NOLS[22]. И вообще, Бена всегда учили не выкидывать деньги на дешевые вещи. Ему просто стыдно будет где-то показаться в куртке марки EMS.

– Да она не стоит трехсот восьмидесяти пяти долларов, Бен.

– Ты сам знаешь, как там бывает холодно.

– Да она даже не утепленная! Это просто ветровка!

Бен посмотрел еще раз на выбранную им куртку, висевшую перед ним с такой авторитетностью, – защитно-зеленого цвета, его любимого. С этими широкими плечами, с глубоким капюшоном-трубой – в такой куртке можно было представлять себя надежным стражем. Как будто стоило ее надеть – и ты уже мгновенно был в полной готовности. Куртка магазинного бренда рядом с ней смотрелась просто как большой пластиковый пакет.

– Я лучше под нее поддену флиску, чем стану носить что-то несерьезное.

– Мне непонятно, что за нужда такая казаться серьезным.

Бен двинулся от него в сторону секции трекинговой обуви, к пластиковому пандусу, сделанному в виде склона горы.

– Бен, подожди! – крикнул отец.

У Бена наворачивались слезы. Он изо всех сил старался не расплакаться и в то же время уже готов был перейти за грань допустимого. Сейчас он попытался вспомнить: быть может, таившийся в глазах у его отца страх был вызван тем, что ему пришлось все же выложить ту сумму, которую стоила эта куртка. Тогда, в магазине снаряжения, Бен решил, что дело было просто в принципе бережливости – в убежденности, что не следует тратить слишком много денег на одежду. Ему никогда не приходило в голову, что сумма в триста восемьдесят пять баксов могла бы сильно затруднить его отца.

Однако именно об этом, вероятно, отец тогда и думал. И подобные мысли наверняка крутились у него в голове и все то время, когда он вез Бена в школу Сент-Джеймс, и когда они таскали из багажника в общежитие сумки, и когда ходили смотреть новые корты для сквоша, – в тот первый день его пребывания в школе.

Дойдя до сквош-центра, Бен приложил ладонь к мохнатому от ржавчины боку Дракона и посмотрел на отца. Тому следовало бы изображать на лице скромную улыбку, подавляя в себе восторг от прекрасного творения, принесенного им в этот мир. От того творения, что он не собирался называть своим именем. Однако вместо этого на лице его присутствовала сосредоточенная напряженность.

Территорию около новых кортов еще не успели благоустроить, а потому вокруг длинного и приземистого кирпичного здания виднелась сплошь глинистая желтая грязь с отпечатками гусениц бульдозера. Оставшиеся штабеля кирпичей были покрыты перевязанной местами тайвековской[23] пленкой, и повсюду из земли торчали, изгибаясь под всевозможными углами, грязные корни деревьев.

Они миновали Дракона и по неслежавшемуся еще грунту прошли ко входу в здание. Корты наверняка были закрыты, но Бен все равно решил попытаться войти и открыл задвижку на двери. Он толкнул дверь, и их обоих сразу обдало резким запахом новенького ковролина и свежей краски. Вдвоем они вошли внутрь – сперва Бен, потом его отец.

При виде светящегося красного указателя с надписью «Выход» в вестибюле сразу возникало ощущение, будто находишься где-то очень поздним вечером. Бен распахнул внутреннюю дверь, и они прошли на галерею, откуда хорошо просматривались корты. Два прямоугольных корта со стеклянной задней стенкой – первый и второй – располагались бок о бок у покрытого ковролином подножия зрительских трибун. На мгновение Бену вдруг вспомнилось, как это место выглядело на архитектурных планах, но тут же представшая его глазам реальность вытеснила все прежние версии. Стены галереи являли собой голый гипсокартон с выпирающими из-под слоя штукатурки линиями швов и бугорками головок крепежа. Все линии кортов казались иллюзорно легкими и прямыми.

Почти на всем вокруг Бен различил пушистый слой скопившейся пыли. Это были корты Мэнли Прайса.

– Ну и что ты об этом думаешь? – спросил отец.

– Выглядит потрясающе.

Бен вдруг остро затосковал по пятну от протечки на потолке в их «Микроне», по разномастным остаткам ковровых покрытий в тамошней маленькой комнате отдыха. Чип раскошелился даже на стеклянную заднюю стенку, но, после того как задвижка у нее на входе сломалась, дверь пришлось подпирать деревянным клином.

– Корты и правда изумительные.

Они постояли некоторое время не шевелясь. Бен не представлял, что делать дальше. До него дошло, что ему, пожалуй, следовало бы удивиться, что они не прихватили с собой ни теннисок, ни ракеток, чтобы погонять мяч.

И когда они так вот стояли, молча глядя вниз, не собираясь ни пройти в глубь помещения, ни выйти наружу, Бену подумалось, что, может быть, отец его просто сильно подавлен тем, что дома ему будет очень не хватать сына.

Между тем тот сделал глубокий вдох, шумно выдохнул и произнес:

– Надеюсь, они все же того стоят.

И вот теперь, спускаясь по лестнице с Марксоном, Бен попытался припомнить поточнее, что именно происходило тогда в здании кортов. Какая доля того долгого отцовского молчания объяснялась мыслями о деньгах?

Марксон посмотрел на него с искренним сочувствием.

– Послушай, – снова заговорил он, – я, разумеется, представляю, каково это, когда дома финансовые проблемы. Когда я учился в колледже, у моей семьи был очень тяжелый период. Это, конечно же, большой стресс.

Бен продолжал молча кивать ему в ответ.

– Так вот, я повторюсь: если тебе понадобится с кем-то поделиться ситуацией дома, я буду крайне рад с тобой поговорить.

Бен как-то никогда не представлял себя тем, у кого дома такая сложная ситуация, что может возникнуть потребность этим делиться с посторонним человеком. Однако, завершая свою фразу, Марксон внимательно заглядывал ему в лицо, явно ожидая признания некоего факта.

Бен вежливо поблагодарил Марксона. И тот улыбнулся ему с такой искренней теплотой и сопереживанием, что Бену стало страшно: а вдруг у него и впрямь имеются настолько серьезные проблемы, что они вызывают такую теплую и сочувственную улыбку?

* * *

Отзанимавшись на геометрии, а затем на биологии, Бен направился обратно к корпусу Хоули. Ему хотелось лишь залезть под одеяло и заставить свою жизнь замереть хоть на несколько минут, пока не начались отборочные матчи в запасном составе по футболу. Ахмед еще утром сообщил Бену, что отец согласился с необходимостью построить в школе плавательный бассейн и теперь, прежде чем нанимать архитекторов, требуется получить одобрение попечительского совета.

Когда Бен спускался по отлогому склону к небольшому мостику, ведущему к прямоугольному двору перед общежитиями, он увидел Хатча и еще одного парня из корпуса Вудрафа, Кайла, которые явно направлялись к нему.

– Уикси! – воскликнул Хатч, и Бен не смог сдержать радостной улыбки.

– Привет, мужики! – отозвался он и сперва пожал руку Хатчу, а потом и Кайлу, который был таким же стеснительным, как и он сам, и прежде они лишь еле заметно кивали друг другу при встрече.

– Мы как раз только что обсуждали твоего долбанутого соседа.

– Да ну! А в чем дело?

– Он что, и правда донес о потасовке у новичков? – подал голос Кайл, который, как ясно видел Бен, старательно изображал возмущение.

– Новички из Хоули лишнего не болтают, – с улыбкой ответил Бен, и его собеседники рассмеялись. Бен даже испугался тому, насколько порадовал его самого этот смех. О бассейне он не стал и заикаться.

– Чувак, – продолжил Хатч, – заходи-ка к нам сегодня перед ужином, на «время бузы».

Бен понимал, как круто было бы иметь еще какое-то дело, сославшись на которое можно было бы отказаться от этого предложения.

– Конечно, само собой.

– А соседу своему скажи: пусть катится ко всем чертям, – вставил Кайл.

Бен обогнул здание, чтобы зайти в Хоули с заднего входа, и поймал в поле зрения высившегося на холме Дракона. Он поднялся по лестнице, отчаянно мечтая хотя бы несколько минут поспать, однако, ступив в коридор, увидел возле комнаты двадцать четыре хромированную вешалку на колесиках – для одежды. Рубашки Ахмеда, вернувшиеся из химчистки, висели на широких, объемистых деревянных плечиках, бережно обернутые полиэтиленом. Вешалки наполняли собой рубашки так, будто в каждой из них скрывалось чье-то несчастное, терпеливое тело.

Бен вошел в комнату и сел за свой стол вопреки преследовавшему его желанию поспать. Он понимал, что необходимо взяться за уроки.

Но вместо этого Бен выдвинул широкий и мелкий ящики под столешницей и, к своему удивлению, именно там, где и предполагалось, обнаружил книжку – «Спутник ученика школы Сент-Джеймс». Бен поглядел на ее имитирующий кожу переплет и окрашенный в красный цвет обрез, быстро пролистал страницы. Он испытывал определенную тягу к подобным предметам: ему нравились такие маленькие, похожие на талисман вещицы, которые, казалось, таили в себе глубокую мудрость независимо от того, что в них содержалось на самом деле. Бен сожалел, что его отец не носит часов, которые могли бы впоследствии перейти к нему. А еще он бы хотел, чтобы его семье принадлежала какая-нибудь пергаментная книга, оставшаяся еще со Средних веков и хранившаяся в историческом архиве. Эти солидные золотые буквы, вытисненные на переплете, не допускали ни малейшего сомнения в содержимом книги.

Бен открыл книжицу, увидев на форзаце эмблему муравья над словами Vade ad formicam. Перелистнул к девизу на следующей странице: «Служить человеку и прославлять Бога». Затем прочитал идущую следом главу «Ожидания».

От мальчика, учащегося в нашей школе, ожидается, что он никогда не станет выдавать чужой труд за свой.

От мальчика, учащегося в нашей школе, ожидается, что он никогда не присвоит себе вещи, принадлежащие другим мальчикам, равно как и принадлежащие школе.

От мальчика, учащегося в нашей школе, ожидается, что он не станет употреблять никаких алкогольных напитков и прочих дурманящих веществ, равно как и не станет приносить их с какой угодно целью на территорию кампуса.

От мальчика, учащегося в нашей школе, ожидается…

Бен пролистнул оставшиеся страницы и мимоходом обнаружил молитвы, применимые в школьной жизни: «Молитва о заступничестве», «О праведном духе», «Школьная молитва», «Наставление», «Вечерняя молитва», «Когда погряз в суете», «Экзамены».

Понравилась ему молитва «О спортивных достижениях»:

Господи! Ты сказал, что слава молодых – в их силе. Даруй мне силу духа и тела, дабы я достойно показал себя в делах спортивных. Дай мне стремление всеми силами души бороться за победу, честно играть и, придя к победе или поражению, воздать почести тому, кто это честно заслужил. Аминь!

И на этом Бен перешел уже к последней главе – к той самой, над которой сейчас работал Марксон. К кодексу поведения учеников, написанному еще третьим ректором школы Сент-Джеймс, Уильямом Бичем.

Принятие решений

Превыше всего прочего, обучение в школе Сент-Джеймс вкладывает в мальчика умение принимать бескорыстные и смелые решения.

Обдумывая каждый свой дальнейший поступок, мальчик должен задаться вопросами…

Во-первых, согласуется ли это действие с Божьей волей?

Во-вторых, нацелен ли мой поступок на благо прочих учеников нашей школы?

В-третьих, буду ли я гордиться тем, что сделаю, если о моем поступке узнают все?

И если на все три вопроса ты можешь ответить с непоколебимой твердостью в душе, то знай, что ты принимаешь верное решение.

Всегда честно задавай себе эти вопросы, и ты вырастешь человеком высокой нравственности. Ты станешь ценным приобретением и для своей страны, и для всего мира, и для Бога.

* * *

Бен оделся к большому ужину, вышел из своей комнаты и направился к корпусу Вудрафа, стараясь исчезнуть из общаги еще до того, как покажется Ахмед. В комнате у Хатча с Эваном царил порядок. Диван был застелен пурпурным гобеленовым покрывалом с узорами пейсли. На стенах висели постеры с лякроссом и дебютным альбомом Джими Хендрикса Are You Experienced. Бен сел на диван, принялся было острить и тут же, услышав собственные шутки, подумал, а не выдают ли его слова то, что родители еще не оплатили его обучение? Он уже едва не помешался на этих мыслях.

«Временем бузы» назывались те полчаса перед большим ужином, когда разрешалось включать музыку на какую угодно громкость. Окна в комнате у Хатча с Эваном на втором этаже были открыты настежь. Эван поднял один из своих больших динамиков KEF Q80, обшитых светлыми деревянными панелями, и, уперев себе в грудь, стал устанавливать его передней частью наружу на узком подоконнике. Бен про себя порадовался, что у него уже имелась собственная приличная пара колонок.

– Ща мы так отожжем – прохожие поджарятся! – пообещал Эван.

Ногой он подкатил к себе поближе стойку с сиди-дисками и опер на нее сверху заднюю часть динамика. Затем очень осторожно проверил равновесие своей конструкции и наконец убрал от нее руки.

– Вот так! – Он отодвинулся к усилителю и осторожно вытянул из отсека для хранения смотанный провод от второй колонки.

– Вот бы еще нашлось чем горло промочить, – заметил Хатч.

– Да мне почти уже удалось стащить немного родительского бухла, – ответил ему Эван, – да где-то за три дня до школы отец сказал, что внимательно следит, сколько чего осталось.

– Черт, я вполне мог бы чего-нибудь прихватить у предков, – сказал Бен, вспоминая всеми забытые бутылки, что стояли у него дома в самой глубине шкафчика под раковиной в столовой, и в то же время гадая, могут ли они позволить себе лишиться их теперь. «От мальчика, учащегося в нашей школе, ожидается, что он не станет употреблять никаких алкогольных напитков…» И отвечать на эти вопросы нужно «с непоколебимой твердостью в душе». – Я знаю, там еще с давних пор стоит одна бутылка, к которой они много лет не прикасались.

– Кстати, чувак, – повернулся к Бену Хатч, – как ты мог нам не сказать, что Ахмед сдернул с вашего побоища?

– О господи… Ну да, было дело, – отозвался Бен.

– Это что же? – сразу завелся Эван. – До чего же это может вообще дойти? Если он такое выкидывает и ничего ему за это не прилетает, то это вообще скоро будет восприниматься как нормальное явление, а потом…

– А потом… все покатится в задницу, – сказал Хатч.

– В задницу, – согласился Эван и, подняв второй динамик с пола, принялся водружать его на окно.

Напряженно застыв, Эван стал осторожно пристраивать переднюю часть колонки на подоконник, а Хатч тем временем поглядел на Бена с Кайлом и ухмыльнулся. У Бена внутри все похолодело. Хатч поднес палец к губам, поднялся со своего мягкого стула и начал медленно приближаться к Эвану. Повернувшись к Бену и Кайлу, он сделал знак руками, чтобы те продолжали разговор, дабы Эван ничего не заподозрил. Бену сперва ничего не приходило в голову, наконец он сказал:

– У них там даже лет десять уже стоит бутылка «Бифитера». Пьют-то родители в основном вино, а эту фигню достают для коктейльных вечеринок. Только вот когда они в последний раз устраивали коктейльную вечеринку?

К этому моменту Хатч оказался уже на расстоянии вытянутой руки от Эвана. Незаметно протянув вперед ладонь, он легонько поддал другу под локоть. Динамик сдвинулся на решающие четыре дюйма, уже не столько балансируя на месте, сколько устремляясь в окно, и Эван, скакнув вперед, успел ухватить его пальцами за дальнюю стенку, оцарапав предплечья о внутреннюю часть оконной рамы. Колонка замерла в его руках.

– Ну ты придурок!

Хатч с хохотом плюхнулся обратно на стул, а Эван дрожащими руками поставил динамик на ковер. Он сделал несколько шагов в сторону шутника, явно взвешивая про себя, сколько злости может выпустить. Эван двинул Хатчу по руке, причем достаточно легко, и Бену стало ясно, что, ударь Эван посильнее, он уже не смог бы себя контролировать.

– Придурок! – повторил Эван непривычно высоким голосом, после чего – поскольку ничего другого не оставалось – тоже захохотал, и дальше они какое-то время сидели, все четверо, смеясь.

Потом Эван все же вернулся к окну со вторым динамиком, то и дело оборачиваясь и выразительно зыркая на остальных; наконец пристроил его на подоконнике и запустил запись концерта группы The Allman Brothers Band «В Восточном Филлморе». При этом Эван все поглядывал по сторонам: нет ли кого-нибудь внизу, желающего тоже послушать музыку.

– Слышь, Бен! – повернулся к Бену Хатч. – В субботу мы намыливаемся в город.

– О, классно! – отозвался Бен, пытаясь припомнить, сколько денег у него на счете.

– Вот только куда бы нам пойти?

Бен не сразу даже сообразил, почему Хатч обращается с этим вопросом к нему – по его лицу трудно было предположить, будто он сам не знает, куда в городе податься, – а потом Бен вспомнил про Тедди и принялся перебирать в памяти те места, о которых рассказывал ему брат.

– В «Эскобаре» классно. А в «Лэмплайте» суперские крылышки баффало…

– Да, точно! Хочу крылышки баффало! – вскричал Кайл.

Хатч быстро покивал, как будто и сам уже решил туда пойти и теперь радовался, что все сошлись на одном варианте.

Но тут ребята обнаружили, что еще немного – и они могут опоздать на ужин, а потому, торопливо стянув колонки с окна, вышли из комнаты и поспешили вниз по лестнице, уже на ходу завязывая галстуки.

* * *

Возвращаясь с ужина, Бен от апатии и разбитости почти что погрузился в какой-то транс и едва не налетел на человека, сидящего на крылечке перед входом в корпус Хоули.

– Эй, притормози-ка малость, дружище!

На нижней ступеньке перед входом сидела в вечерних сумерках Элис, одетая на сей раз в зеленую флисовую куртку поверх лимонно-желтого платья, в котором она была на ужине. Они посмотрели друг на друга, и Бену несказанно захотелось подступить к ней поближе, чтобы еще раз почувствовать ее запах. Она действительно виделась ему почти красавицей, особенно здесь, в уходящем свете дня, просто лицу ее не были свойственны идеальные пропорции. Как и на пирсе, она сидела, обхватив руками колени.

– Ну, что новенького, не-Тедди? – спросила она.

– Хах, точно, это я. Да так, ничего особенного. А ты чего тут?

– Жду.

– А! Ну ладно.

– А тебя как будто что-то беспокоит, Бен?

Он усмехнулся.

– Да, пожалуй, есть немножко.

– А что такое?

Несколько ребят прошли за его спиной поперек узкой полоски газона, а Бен тем временем пытался сообразить, как в общих чертах объяснить то, что с ним происходит. И вновь он заметил возвышающийся на склоне силуэт Дракона.

– Да просто с отцом у меня проблемы.

– Это как?

Бен не предполагал, что она настолько внимательно отнесется к этой ситуации и ему придется на ходу придумывать что-то серьезное.

– Он сам не знает, хочет ли, чтобы я и дальше тут учился.

– В самом деле? Повезло тебе.

– Говорит, что, по его мнению, на меня это плохо влияет.

– Плохо влияет? Каким образом?

– Ну, наверное, когда он сам здесь учился, порядки были намного строже. Он считает, что нынешние условия обучения молодежи чересчур далеки от спартанских. – Тут Бену подумалось: а читал ли его отец когда-либо главу «Принятие решений»?

– А, ну да! Девочки будут портить мальчиков.

– Вот тут я с ним не согласен.

Элис рассмеялась.

– Ну что ты, разумеется!

– Дело, видишь ли, в самом спартанском духе. – Бен засомневался, надо ли и дальше развивать эту тему. – Он хотел бы, чтобы все мы обливались холодной водой и прочее в том же духе.

– А твой отец очень много знает про Спарту?

– Ну, вообще, он хорошо разбирался в классике…

Элис подвинулась на ступеньке, как будто желая лучше видеть собеседника – хотя они и так находились друг к другу лицом, – и очертания одной из ее полных грудей, той, что была ближе к Бену, на мгновение проступили под краем куртки.

– Я слышала одну легенду о спартанском воине.

Бен кивнул.

– Представь, этот воин с утра до ночи тренируется, так? И однажды он ловит росомаху, чтобы съесть, однако воспитанникам не позволено есть ничего, кроме тех скудных пайков, что им выдают. И вот ему случается поймать росомаху прямо перед перекличкой, и у него нет времени ее убить, поскольку надо строиться. И он стоит, держа ее, пока сержант – или кто там у них – отдает приказы.

Внезапно Элис не на шутку увлеклась этой историей.

– И вот он держит эту росомаху перед щитом – а та дергается, и выкручивается, и кусает солдата в живот. И вместо того чтобы закричать и бросить эту росомаху и показать всем, как он накосячил, парень пытается перетерпеть боль. И уже в самом конце переклички падает замертво, так и не издав ни звука. – Она чуть помолчала, словно ожидая от Бена какой-то реакции словом или жестом. – Вот это я понимаю – серьезная дисциплина.

– Должно быть, там были очень суровые пайки, раз ему захотелось слопать росомаху.

Элис снова рассмеялась.

– Это точно. Но мне кажется, твой отец на самом деле напрасно беспокоится. Лично мне тут жизнь не кажется такой уж сладкой.

– Правда?

– Здесь одна учеба. Все крутится вокруг учебы. В смысле, моя семья уже даже наняла чувака, который будет помогать мне готовить документы к поступлению.

– Что за чувак?

– Ну, типа консультанта. Прежде чем вернуться сюда с каникул, мне приходилось сидеть с ним и подробно излагать, какими дисциплинами я собираюсь заниматься, какие виды спорта предпочитаю, какие внеклассные занятия. И следить, чтобы все, что я говорю, «являло собой связное повествование».

– И что это означает?

– Именно то, что я и сказала. Он объяснил, что я должна научиться думать как сотрудник приемной комиссии колледжа. Какую анкету мне предпочтительнее было бы видеть на своем столе, какие учащиеся способны выделиться в дальнейшем, как этот человек впишется в состав первокурсников?

– Ты что, уже готовишься поступать в колледж? Разве ты здесь не в четвертом классе?

– «Поступление в колледж начинается уже с первых дней учебы», – любит повторять Дейл. Причем мой отец ходил в обычную муниципальную школу, а дедушка вообще нигде не учился. А потому они стремятся пристроить меня в Принстон еще с тех пор, как я начала есть на завтрак хлопья.

Бен решил умолчать, что его отец тоже учился в Принстоне, и разговор у них, похоже, зашел в тупик.

– А что еще твой отец не одобряет? – поинтересовалась Элис.

Бен попытался припомнить, чем еще обычно возмущался его отец.

– Ему не нравится то, что ученики здесь выпивают и употребляют наркотики. На самом деле, я думаю, он нормально бы отнесся к выпивке, но вот с наркотиками он никак бы не смирился.

– Почему? Ты что, их так уж часто принимаешь?

Бен рассмеялся.

– С ними я был бы куда круче!

– Ты так считаешь?

– Да ладно тебе! Ребята, которые употребляют, все такие рисковые и загадочные. Им знакомо столько потрясающих приключений сознания, в то время как остальным нам знакомы лишь обыденные переживания повседневной жизни.

– Ну да, это, пожалуй, так.

– А ты сама какие-нибудь наркотики употребляешь? – спросил Бен, очень надеясь, что она ответит: «Нет. Ну что ты, разумеется, нет!»

– Балуюсь иногда, – призналась Элис. А потом пристально посмотрела на Бена. – Ты хорошо относишься к своему соседу по общаге?

– Что, прости?

Но тут из задней двери вышел Иэн Ричардсон – задумчивый старшеклассник, тоже участвовавший в организации побоища новичков, – и Бен посторонился, чтобы дать ему пройти.

– Привет, – кивнул Иэн Бену и повернулся к Элис, – готова?

– Да, мы тут просто треплемся. Ты-то сам готов?

– Угу.

Элис поднялась и, воздев два пальца, на прощание отсалютовала Бену.

– Да здравствует Спарта!

– Один за всех, и все за одного, – отозвался Бен.

Он проследил взглядом, как вдвоем они пересекли двухполосную дорогу, причем плечи у Иэна показались ему немного вздернутыми к ушам. Уличные фонари разогнали перед ними успевшую сгуститься тьму, и вскоре Элис с Иэном, миновав спортзал, скрылись под пологом леса.

* * *

Рядом с платным телефоном, установленным у прачечной на цокольном этаже, стоял оранжевый стул с сиденьем из литого пластика на блестящих хромированных ножках, и Бен уселся на него, настраивая себя на звонок домой. Место это находилось по соседству со складским помещением, где как раз и происходило побоище новичков, и Бен попытался даже учуять там дух рвоты, однако не различил ничего иного, кроме аромата ополаскивателя для белья, а также запахов пыли и бетонного фундамента. И вновь ему показалось, что в эти последние дни лета от фундамента веет ледяным холодом.

Минувшим вечером Ахмед вернулся из столовой и сказал, что новость о том, что его отец собирается спонсировать строительство бассейна, стала известна всем и за обедом компания ребят принялась носить ему вазочки с желе, одну за другой, причем, подавая, они низко кланялись и справлялись, чем еще могут ему услужить, – и так продолжалось, пока этим желе не заставили у него весь поднос. Ахмед спросил у Бена, что могло бы это означать, и тот объяснил, что это всего лишь розыгрыш.

И вот, сидя на цокольном этаже с телефоном на коленях, Бен устремил взгляд на противоположную стену комнаты. Она была отделана плитками известняка неправильной формы, скрепленными серым цементным раствором. Бен принялся внимательно рассматривать контуры этих плиток, то представляя их отдельными горами, то снова фрагментами стены.

Наконец он приложил к уху трубку, отдавшуюся в руке приятной тяжестью, и набрал длинный номер, указанный на переговорной карточке. Бен представил, будто бы он звонит Элис и может все ей рассказать, не боясь, что она увидит то, как он на нее смотрит.

– Привет, мам!

– Птенчик мой! – Неподдельная радость и безошибочно угадываемая усталость. – Ну, расскажи мне все! Итак, вы туда приехали…

Бен забыл даже обидеться на то, что это он им звонит. Он изложил матери заранее подготовленную и отредактированную версию всего, что произошло с ним после того, как отец привез его в школу.

Мама рассмеялась, и Бен даже поежился от удовольствия, что слышит ее легкий смех.

Наконец он подошел вплотную к делам насущным:

– А папа там рядом?

– Он отправился купить что-нибудь к ужину.

Голос у нее как будто бы напрягся. Бен вкратце пересказал то, что наговорил ему Марксон, и в трубке повисла долгая пауза.

– Что происходит, мама?

– Я как раз пытаюсь в этом разобраться.

Таким голосом она обычно общалась со взрослыми. Бену хотелось, чтобы мама и дальше разговаривала с ним подобным образом, однако тон у нее быстро сменился.

– И?

– Ну, видишь ли, у нас с недавних пор имеются кое-какие проблемы.

Бен ждал продолжения.

– С некоторыми инвестициями, что сделал папа, дела не задались. Это коснулось паркингов, а еще, кажется, вложений в горнодобывающую отрасль. Он попытался исправить ситуацию, выкупив пару объектов за счет части своего наследства, надеясь, что эти деньги вернутся. Но, похоже, план не сработал. А теперь я узнаю, что мы в последнее время жили на оставшуюся часть наследства, откладывая проблему на потом в надежде, что как-то наладятся дела с инвестициями в недвижимость. Так что с некоторых пор он… как бы это сказать… увяз в убытке.

Бен даже покраснел от удовольствия из-за того, что ему доверяют такие взрослые проблемы. Однако подобная информация требовала того, чтобы он знал, как вести себя в такой ситуации, а Бен этого совершенно не представлял.

– Но он все же по-прежнему работает?

– Работает. Дома, у себя в кабинете. А партнерство их распалось еще несколько лет назад.

– Несколько лет?!

Мать ничего не ответила.

– И теперь тебе придется бросить свою кандидатскую?

– Ну, на данный момент аспиранты держатся в основном за счет грантов. Но для семейного бюджета я точно не подспорье. Антропология, знаешь ли, не самая прибыльная область науки из всех имеющихся.

– Блин…

Мама оставила его реплику без замечаний.

– А как же корты для сквоша?

– Он кое-что в это вложил, но в основном построил их на пожертвования других выпускников, ярых поклонников сквоша.

Мать замолчала, и оба они услышали тихое монотонное гудение телефонной линии.

– Впрочем, сейчас отец все говорит о новой возможности подняться на Западном побережье. Он вложил деньги в какую-то тамошнюю недвижимость и теперь ждет наиболее удачного времени, чтобы ее продать. Что вроде как должно случиться довольно скоро. Это очень крупное вложение и, по правде сказать, огромный риск. Но он чрезвычайно загорелся этим вариантом. Так что пусть как следует сосредоточится на этом. Он очень из-за этого переживает, пытается что-то придумать. И еще ему, конечно, очень от этого неловко, это очевидно.

По ее голосу Бен попытался понять, когда закончится ее терпение по отношению к отцу, где тот предел, к которому она, казалось, постоянно приближалась вплотную. Бену вдруг припомнилась их долгая семейная поездка на мыс Кейп-Код, когда отец подхватил грипп и каждые две-три минуты требовал остановить машину. Он высовывал голову из задней пассажирской дверцы, и его рвало всухую. И хотя никто на свете не винил его в том, что он заболел, мама про себя кипела и клокотала и с безжалостной целеустремленностью гнала машину вперед. Бен не мог с уверенностью сказать, чувствовал ли он в ней сейчас нечто подобное. Может быть, нетерпеливость и раздражение тоже превратились теперь в роскошь?

Бен помолчал несколько мгновений. Он вдруг подумал: а правду ли говорит отец матери насчет того дела, что он затеял на Западном побережье? Прежде ему никогда даже в голову не приходило такое предположение, что его отец способен лгать. Киношные папы, что вели себя пронырливо и нечестно, казались ему такими же вымышленными типами, как и воры-домушники.

Бену подумалось, что он едва ли когда-либо испытывал даже простую неловкость по отношению к своему отцу, не говоря уж о какой-то подозрительности. Когда он был помладше, они каждое утро перед школой принимали вместе душ. Бен попытался вспомнить, чувствовал ли он хоть мало-мальское смущение оттого, что оказывался перед отцом в душе совершенно нагим, – ничего такого и близко не случалось. Это было так естественно и просто. Бывало, Бен стоял под льющимся на него потоком, наклонив голову вперед, чувствуя, как вода ударяется ему в затылок, разливается по волосам, собирается надо лбом и струями сбегает вниз. Частенько у Бена в руках бывала пустая бутылочка из-под шампуня – он подставлял ее под падающие со лба струи, наполняя доверху водой, потом выливал все это и наполнял емкость вновь.

Интересно, что думал его отец, видя, какому странному занятию предается его сын? И разве ему не нужно было отправляться на работу? Бен не мог припомнить такого ощущения, будто за ним наблюдают, однако теперь ему казалось совершенно невозможным то, чтобы отец не взирал на его действия, озадаченный тем, что этот маленький мальчик, которого считаные годы назад еще и не существовало на свете, так увлекся этим бесполезным ритуалом.

Однажды после душа, когда они на пару вытирались полотенцами, Бен спросил у отца о волосах у того на лобке.

– Что именно тебя интересует?

– Неужели они тебе не мешают?

– Как они могут мне мешать?

– Куда же они деваются, когда ты надеваешь трусы?

– Просто приминаются.

– Приминаются?

– Ну да. И ты вообще их не чувствуешь. Они просто остаются под трусами, и ты их вообще никак не ощущаешь.

– А от них не колется, не чешется?

– Нисколько. К ним полностью привыкаешь. Они подрастают понемногу, когда приходит время, и ты их совершенно не замечаешь.

Бен тогда был сбит с толку, даже немного разочарован тем, что эта неведомая ему штука на самом деле не приносит со своим появлением никакой разницы…

– Так что пусть пока сосредоточится на этом, ладно? – повторила в трубку мать.

Ее на самом деле удивило, что Бену сообщили об этом в школе. Гарри говорил, что обсуждал с ними лишь вопрос отсрочки. Ей очень хотелось оказаться сейчас рядом с сыном, прильнуть к нему, обнять, поддержать – но в то же время ей хотелось передать ему светлое и оптимистичное безразличие к происходящему, чтобы Бен из-за этого не переживал. Ей хотелось внушить такое же безразличие и самой себе.

– Как же теперь Кеньон[24]?

– Отец над этим работает.

Бен умолк.

– Все будет хорошо, Бен.

Он ничего не ответил.

– Через год ты вряд ли даже об этом вспомнишь.

Они сказали друг другу «люблю тебя» и попрощались.

Глава 5. Крохотный островок

Так в смутной тревоге проходили для него уроки, долгие часы чтения книг, футбольные тренировки, большие ужины в верхнем зале столовой и обеды в клубном кафетерии. Что же касается его соседа, то, хотя история с желе не смогла поколебать в Ахмеде его неунывающей восторженности, желе он больше не употреблял.

Ахмеду очень понравился дождь. Понравилась прохладная, влажная зелень вокруг. Возведение бассейна считалось решенным фактом. Отец его сказал, что почти все планы строительства уже согласовали.

Рори сообщил Бену о следующей капитанской тренировке, но по какой-то причине Бен напрочь утратил интерес к игре. После того как он каждый день по пути из Хоули и обратно видел на своем постаменте старую топку, ему хотелось заниматься чем угодно, но только не сквошем.

Каждую ночь, забравшись в постель, Бен смотрел на светящиеся в темноте звездочки на потолке, потихоньку тающие по мере того, как на него накатывал сон. Однако каждое утро он с нетерпением предвкушал церковную службу. И хотя Бен ни чуточки не приблизился к вере в Бога, ему нравилось петь гимны, исполненные твердости и неизбежности. Ему нравилось дышать этим воздухом просторного, с пятиэтажный дом высотой, свода. Ему нравилось, как, стирая переплеты цветных витражей, расходятся по всему залу лучи солнца. Свет словно сам притягивался атмосферой церкви.

Бен так и не носил ни разу бейсболку с эмблемой гонок Мальборо. Всякий раз, как он подумывал ее надеть, Бен сразу представлял себе человека, излучающего достоинство и самоуважение, и понимал, что не может претендовать на подобный образ, пока не окажется в более благополучном финансовом положении. Он радовался, что стремительный поток учебных дел всегда готов отвлечь его от посторонних мыслей, и постоянно ловил себя на том, что всецело поглощен или упражнениями по вбрасыванию мяча, или осадой Йорктауна, или нескончаемыми словарными карточками, или колебаниями стрелки его школьного компаса.

Два раза за неделю они встретились на дорожках школы с Элис, идя куда-то по одиночке, и оба раза она останавливалась и с минуту разговаривала с ним, глядя на него так, будто рассматривала какую-то причудливую живую головоломку. Они болтали, смеялись и, помахав друг другу на прощание, расходились, и Бен еще долго обдумывал, как бы сделать их беседу подольше и как подойти к Элис достаточно близко, чтобы вновь ощутить ее запах. Он уже научился улавливать запах других идущих навстречу девочек: достаточно было выдохнуть, поравнявшись с ней плечом, а потом сделать вдох ей вслед. Получалось здорово, и он всякий раз отходил от Элис, желая одновременно и остановиться поговорить с ней, и дать ей пройти мимо.

Потом он стал видеть вокруг то, чего не замечал прежде: железную кованую люстру с закрученными в три витка держателями для каждой лампочки, или вырезанную из дерева сову на столбике перил в ложе ректора в капелле, или целые ряды компьютеров в кабинете иностранного языка, или несметное множество тюбиков лазурно-голубого пигмента в художественном корпусе. И теперь всякий раз задавался вопросом: сколько же все это в отдельности должно стоить? Каждое утро Бен заходил в церковь, кивал Марксону и Деннету и непроизвольно спрашивал себя: а что о нем известно педагогам? Что думают они о нем и о прочих учащихся? Учителя сидели в церкви, как и все остальные, не до конца еще проснувшиеся, и словно вылавливали взглядом отдельные лица из текущего мимо них потока ребят. Что-то вроде: «Избалованный, Аспергер, шлюха, родители этого не могут заплатить, избалованный, наркоман, тупой качок…» К первой субботе первого месяца учебы воздух сделался плотным от холода даже в полуденные часы, и за обедом Хатч уже с нетерпением предвкушал намеченный ужин в городе.

У Бена на счете имелось всего одиннадцать долларов и девяносто центов. И уже за столом он выяснил, что Тайлер, Тодд, Марк и Кайл тоже войдут в компанию и, само собой, туда отправится Эван.

– Давайте в «Лэмплайт», чтобы уж наверняка, – сказал Бен, и остальные согласно покивали.

Они решили взять такси на стоянке перед спортзалом, встретившись после того, как все после тренировки примут душ. Ахмед тоже собирался отправиться в город с двумя ребятами из футбольной команды и спросил у Бена, не желает ли тот присоединиться. Но Бен ответил, что «спасибо, конечно», но он поедет с Хатчем и его приятелями.

Всю футбольную тренировку Бен терзался мыслями о том, хватит ли ему денег на такси до города и на еду, а еще на такси обратно. Хатч уже заявил, что они купят где-нибудь полгаллона Jack Daniel’s[25], и, хотя Бен сильно сомневался, что у них это дело выгорит, у него все равно должны были при себе иметься деньги, чтобы внести свою долю, если удастся это сделать.

А потому Бен как можно медленнее возвращался с футбольного поля, после чего долго-предолго принимал душ и, хорошенько, не торопясь вытершись полотенцем, выжидал в маленьком предбаннике между душевой и раздевалкой, покуда не услышал, что все ушли. Он подождал еще какое-то время, пока сквозь высокие окна не увидел, как вечернее солнце касается зеленых крон, – и тогда наконец, прижавшись лицом к стеклу на двери в здание спортзала, убедился, что ни одного такси на парковке не осталось.

Из зала он вышел уже в наступающих сумерках. Он представлял, как в такси ребята, вдохновленные духом общности, пошучивают насчет водителя или со смехом рассказывают, кто и как в детстве запускал петарды. И по мере приближения к общежитию его шаги все больше замедлялись.

Свет в его комнате был выключен. Бен сел на кожаный диван. Как теперь следовало ему поступить с точки зрения главы «Принятие решений»? Бену решительно не хотелось браться за уроки, и потому он спустился на улицу и пошел прогуляться по территории школы.

Глядя в большие светящиеся окна «берлоги», он понял, что на кампусе в этот вечер осталось много чернокожих ребят и латиноамериканцев. Так непривычно было видеть, что бильярдные столы и стереосистемы оказались в полном их распоряжении. Они сейчас включали музыку, которую Бен обычно слышал отдаленным фоном летом, и так запросто общались друг с другом. Между собой они утратили ту сухую официальность, которой, казалось, неизменно придерживались с другими.

«А чем, интересно, занята сегодня Элис?» – подумалось Бену. Что, если они могли бы где-нибудь просто вместе посидеть?

Без юношеских громких голосов на кампусе слышно было, как ветер трет между собой ветки сохнущих деревьев. Бен пытался наслаждаться вечерней прохладой, и проступающими на небе звездами, и уютным светом фонарей, заранее зная, какое впечатление все это должно на него произвести. Снова с колокольни заиграл карильон – и снова звучала эта назойливая мелодия из «Инспектора Гаджета». Кто бы там ни музицировал, Бен уже проникся ненавистью к этому человеку.

Он все пытался найти еще какой-нибудь неведомый прежде маршрут из одного конца кампуса в другой. Рядом с хоккейной коробкой светящаяся в темноте ярко-розовая лента отмечала те деревья, которые предполагалось убрать, расчищая площадку для будущего бассейна.

Колокола пробили четверть часа. Бен сделал два круга по беговой дорожке, ощущая, как упруго поддается под ногами красная шершавая поверхность из резиновой крошки.

* * *

Наконец пробило десять тридцать – то время, что он счел для себя наиболее уместным, чтобы отправиться в свой корпус перед одиннадцатичасовой проверкой. Проходя мимо других общежитий, Бен увидел, как ребята угрюмо выбираются из такси, явно расстроенные тем, что приходится возвращаться в школу. Он старался ни с кем не встречаться взглядом, опасаясь, что из очередного такси вылезет именно та самая компания.

Бен прошел в свой корпус, дошагал до общей комнаты. Леон и Хайдео смотрели фильм «Флетч». Чеви Чейз на экране играл в теннис. Дежурным на сей раз был мистер Тан, школьный учитель китайского, и Бен помахал ему рукой, дав знать, что он уже на месте. Мистер Тан сделал пометку в журнале рядом с фамилией Бена, кивнул и улыбнулся ему так, будто Бен добавил ему нужное слово в какой-то очень неподатливый кроссворд. Судя по часам на микроволновке, от которой по комнате распространялся аппетитный запах, было 22:37. Если Бен пробудет здесь до одиннадцати, то всякий, приходящий на проверку, будет знать, что он отметился очень рано. Поднимаясь по лестнице на свой этаж, Бен почти даже позавидовал мистеру Тану: как это, наверное, легко и замечательно – быть пожилым и уважаемым китайцем, как предсказуем и ясен каждый ожидаемый от тебя поступок.

Открывая дверь в комнату, Бен привычно кинул взгляд на репродукцию с гагаркой. Комната выглядела в точности так, как ее и оставили: с перекрученным как попало одеялом на его койке и с аккуратно расправленным на постели Ахмеда. Бену стало любопытно: а дома у Ахмеда есть слуги? И если есть – как он научился быть таким педантично аккуратным? В комнате стоял запах Ахмеда – его одеколона «Поло», этакого терпкого телесного духа, – и Бен открыл окно, чтобы проветрить.

Двое старшеклассников – Эннис и его сосед Фитци – уже начали периодически водить в свою комнату новичков, чтобы напоить тех до потери сознания. Оба они жили в «желобе» – в комнате на третьем этаже, названной так из-за своей длинной и узкой формы и скошенного потолка. Эта комната была самой что ни на есть желанной в общежитии, поскольку находилась дальше всего от учительских апартаментов. И Бен не мог взять в толк: то ли Эннис и Фитци получили «желоб», потому что были такими крутыми, то ли они сделались крутыми, потому что при жеребьевке размещения им выпала именно эта комната.

И если бы самого Бена в «желобе» заставили надраться, то, может быть, благодаря этому и засияло бы в его существовании что-то новое, и он смог бы тогда гордо носить свою бейсболку Marlboro Racing, и тогда он, возможно, стал бы более популярным, чем сейчас, даже если бы и не мог позволить себе определенные вещи. Пока что за исключением Рори да пары других ребят из их команды никому, по сути, и дела не было ни до Бена, ни до сквоша. Может быть, теперь даже в Сент-Джеймсе сквош сделался видом спорта для очень узкого круга любителей? Или, быть может, Бен получит признание, когда наконец наступит сезон игр и он начнет всех побеждать? Он надеялся, что если сделается значительнее и круче, то у школьной администрации, может быть, все же поубавится желания его отчислить? А еще его немного задевал тот факт, что Эннис и Фитци до сих пор не позвали его к себе выпить. Ведь одного того обстоятельства, что он является братом Тедди, было для этого достаточно. Или, может, он уже сделался в чужих глазах неплатежеспособным учеником?

Бен опустился на стул возле письменного стола и уперся локтями в колени. Ребята, которых Фитци с Эннисом выбрали на сей раз для попойки в «желобе», казались ему довольно странными кандидатурами. Почему-то они не пригласили к себе Джеда – но позвали Джереми Коэна, которого почти что можно было назвать жалким неудачником.

Бен вдруг подумал: а приехал ли уже из города Ахмед? Он представил, что сейчас наверняка творится в общей комнате на первом этаже. Вернувшиеся школьники один за другим заходили туда со свежего воздуха, от которого их начинало не на шутку развозить, и рассаживались по жестко обитым диванам, испуская поистине стариковский вздох.

На следующий день было воскресенье. Абсолютно ничем не занятый день, когда единственное, что можно было сделать, – это принять решение не делать никаких уроков на понедельник. Ребята в общей комнате ниже этажом переживали недолгую передышку, умоляя время хоть немного замедлить ход. Между окончанием субботних занятий и спортивных игр и началом новой учебной недели имелся разрыв в несколько часов, и сейчас, перед новыми школьными уроками, у них оставалось всего несколько часов, когда от них никто и ничего не требовал. Причем любое самостоятельно принятое решение, чем заняться: зайти ли к кому-то в комнату и поболтать, или поиграть на приставке в запрещенную в школе видеоигру «Нинтендо», или, может, просто лечь пораньше спать – любое из этих действий означало бы конец прочим возможностям и завершение выдавшейся передышки. И потому они откладывали это принятие решения и, ничего не предпринимая, сидели на диванах в общей комнате.

Бен обвел взглядом плитки линолеума на полу и попытался распознать какой-то узор в этом чередовании темно- и светло-зеленых квадратиков. Ему не хотелось находиться в общей комнате – и в то же время однозначно не хотелось, чтобы сейчас вернулся Ахмед и застал его здесь в одиночестве. Когда на часах высветилось 23:02, Бен спустился этажом ниже, к Джеду. Этот высокий парень с орлиным носом и черными взъерошенными волосами сидел у себя в комнате и почитывал марвеловские комиксы «Каратель», а его сосед Гевин играл на приставке в «Сапера». Джед, как выяснилось, ездил в город в компании двух приятелей из футбольной команды, а Бен сказал, что ему пришлось остаться на месте: якобы у него возникли срочные семейные обстоятельства – так, ничего серьезного – и ему потребовалось какое-то время побыть на телефонной связи. И из-за этого, мол, он пропустил тот момент, когда Хатч с другими парнями встречались на парковке. Только теперь Бен понял, что в этот день еще не ужинал, и его желудок внезапно скрутило от голода. К счастью, у Джеда оказались кукурузные чипсы, и Бен смог ими подкрепиться. В 23:33 Бен решил отправиться спать – просто чтобы захлопнуть дверь этого дня и, поднявшись завтра, начать день следующий.

Когда он вернулся к себе в комнату, там по-прежнему никого не оказалось, и Бен был этим немало удивлен. Ахмеду определенно пора было бы уже вернуться. Он пошел взять зубную щетку и пасту из стаканчика на своей тумбочке.

В этот момент дверь открылась, и чей-то голос, явно не принадлежащий Ахмеду, произнес:

– Привет, Уикси!

Бен повернулся к двери и обнаружил Иэна Ричардсона – того старшеклассника, которого видел на днях с Элис. Немного приоткрыв створку – достаточно, чтобы просунулось лицо, – парень напряженным взглядом окинул комнату.

– Все у тебя в порядке, чел?

– Ну да, – ответил Бен. – Вот, только пришел. А что такое?

– Ничего, пошли со мной наверх.

Бен быстро огляделся, не нужно ли ему что-нибудь взять с собой.

Они торопливо прошли по коридору, как будто делали что-то вопреки тому, что от них ожидалось. И Бен внезапно вспомнил о маленькой синей книжечке, и почему-то ему показалось, что она бы сейчас одобрила его действия. Бен пытался придумать, что бы ему сказать, но ничего в голову не приходило. Между тем они дошли до конца коридора, толкнули дверь на лестницу и поспешили, шагая через ступеньку, наверх. До Бена внезапно дошло, что Иэн уже порядком пьян. И вероятно, Элис он нравился отчасти потому, что имел возможность, когда хочется, приложиться к бутылке.

С площадки третьего этажа Иэн открыл дверь в так называемую пристройку – небольшой коридор с двумя лишь комнатами, примыкающий к «желобу». Миновав его, Бен сразу почувствовал, насколько иначе, чем на его этаже, здесь пахло. Это был запах ребят постарше. Дезодоранта Right Guard, мебели из Армии спасения, ощущался резковатый аромат пачули и вызывающий легкую тошноту дух лизола, которым пользуются некоторые уборщики, скорее пахнущий лаком для волос, нежели бактерицидом. Откуда-то слабо доносилось гитарное соло известной песни группы The Boston «Больше чем чувство». И тут Бен почувствовал, что у него появился шанс. Возможно, еще не все для него было потеряно.

Иэн не стучась открыл дверь в «желоб», и в этот момент созвучие двух гитар, казалось, достигло апогея. Освещение в комнате было тусклым. Да и The Boston, по правде сказать, Бен считал довольно тусклой группой – разве что в «желобе» ее слушали с иронической насмешкой, о чем пока что трудно было говорить наверняка.

Прямо перед вошедшими оказался книжный шкаф, скрывавший от взора то, что происходило в остальной комнате. Мебель, использовавшаяся в таких целях, называлась здесь «затором». Шкаф был придвинут к левой стене, и его верхний угол слегка подпилили, чтобы вписывался в откос потолка. Бен с Иэном обошли «затор», оказавшись в основной части комнаты, и Бен быстрым взглядом окинул тех, кто там сидел: Энниса, Фитци и Джеда. Бену сразу вспомнилось, как старшеклассники выглядели во время побоища: полностью одетые, резко отличающиеся от новичков, выведенных прямо в белье. Джеду теперь как будто стало не совсем удобно, что он считается заодно с остальной здешней компанией, однако он все равно стал полноправным членом их сообщества. И хотя Бен был у него в комнате всего несколько минут назад, ему казалось, что он не видел Джеда уже очень долго.

Ребята сидели на расположенных параллельно диванах, поставленных в узкой комнате вдоль стен. Одиноко стоящий галогенный светильник направлен был прямо в один из откосов мансарды, а рядом с подлокотником одного из диванов стояла на перевернутом ящике из-под молока красная лавовая лампа. К косому потолку, слегка провисая, было подвешено несколько постеров, но бивший туда под углом свет отбрасывал слишком яркие блики, и Бену было не разглядеть, что на них изображено.

– Уикси! – с широкой ухмылкой поприветствовал его Эннис. – Садись давай с нами, чел!

Бен опустился на диван рядом с Фитци, светловолосым и пухлым, всегда как будто запыхавшимся и с постоянно соскальзывающими, штанами хаки. Его округлая, упитанная фигура сразу напомнила Бену о соседе по комнате.

Иэн вытянул из-за письменного стола один из стульев, развернул его задом наперед и, усевшись верхом, угрюмо посмотрел на Энниса. И Бен внезапно понял, что среди шестиклассников эти ребята вовсе не считались такими уж крутыми. Корпус Хоули вообще считался всеми прочими отстойным местечком. Бену подумалось: а может, Тедди в свое время превратил жизнь этих парней в ад? Он почувствовал легкое, немного даже разочаровывающее его самого превосходство над всеми, кто находился в этой комнате, и улыбнулся.

– Что новенького, ребята?

– Ничего особенного, чел, – отозвался Фитци, который, казалось, не в силах был поднять веки больше чем наполовину. – Ну а ты как?

– Тоже ничего особенного.

– Не хочешь немножко горло промочить?

– Ну да, конечно, кто ж откажется.

Все рассмеялись, и Бен рассмеялся с ними.

– Приготовь-ка ему порцию, – велел Эннис, и Фитци, перегнувшись через подлокотник, проделал нечто такое, что не видно было Бену. Между тем Эннис улыбнулся гостю. – Так, и чем ты занимаешься?

– Да ничем особенным. Сам знаешь, учеба и все такое… – Бену показался жалким собственный ответ, и он вдруг забеспокоился, что его заставят заплатить за выпитый алкоголь. Но тут же одернул себя, что это глупо и смешно.

– Как там Тедди?

– О, мне кажется, отлично. В Кеньоне ему, похоже, нравится. На самом деле мы давненько с ним не разговаривали.

– Он тут был просто гребаной легендой!

– Да, легендарная личность, – кивнул Иэн.

– Совсем безбашенный чувак, как сейчас помню, – протянул Фитци, снова откидываясь на спинку дивана и, очевидно, мысленно уносясь в прошлое. – Он такую хрень выдумывал, что я думал, это однажды нас убьет.

Еще несколько минут они делились разными воспоминаниями о Тедди.

– А с Тедди ты когда-нибудь поддавал? – поинтересовался Фитци.

Все в ожидании посмотрели на Бена – даже Джед, который, возможно, до этого момента ни разу и не слышал ни о каком Тедди, – и Бен почувствовал, насколько сильно всем им хочется, чтобы в этот момент он вдруг превратился в Тедди, привнеся собой в их жизнь нечто совершенно легендарное и безусловное. Бену и самому этого ужасно захотелось.

– Н-ну…

– Как там, готово? – спросил Эннис Фитци, и тот кивнул.

– Поменяйся с ним местами, чувак.

Бен поднялся, и они с Фитци поменялись местами. Сиди-проигрыватель щелкнул, сменив и запустив следующий диск, и заиграла песня Джими Хендрикса «Ветер плачет о Мэри». Магнитофон «желоба» явно прошел звуковую проверку у мистера Деннета, и на регуляторе громкости стояла сделанная белым корректором пометка, означающая максимально допустимый уровень.

– О, мне нравится эта песня, – заметил Бен.

– Рады тебе угодить, – усмехнулся Фитци.

Бен посмотрел вниз, за подлокотник дивана. Там стояла бутылка лимонада, на три четверти заполненная чем-то, похожим на чай, а рядом – маленькая медная чаша. Глядя сверху, трудно было определить, каков ее объем. Бен потянулся за чашей рукой и с удивлением обнаружил, что у емкости имеются ножка и широкое основание и что она больше похожа на кубок или индийскую масляную лампу. Бен поднял ее с пола и поднес к лицу, с интересом разглядывая.

– Не держи в руках, чувак, – подал голос Иэн. – Пей.

– Что?

– Хватит уже тянуть, – поддержал приятеля Эннис. – Влей в себя это зелье.

Бен поднес к губам ободок емкости, осторожно попробовал содержимое на вкус. Напиток больше напоминал тепловатый растворитель для краски. Он опрокинул содержимое в рот. Горло мгновенно сжалось, точно спазмом, и Бен непроизвольно стиснул пальцами основание кубка. Однако внешне он остался спокоен и даже сумел, за несколько секунд набрав во рту слюны, все проглотить.

– Ого, как гладенько пошло! – восхитился Фитци.

Все, включая Бена, от души рассмеялись. Он почувствовал себя даже лучше.

– Клевая штука!

– Первый раз? – с любопытством спросил Эннис.

– Ага, – кивнул Бен. Надо ли было сейчас рассказывать, как они с Тимом Грином однажды стырили у родителей джин?

– О да! Классная затея! – заговорил Иэн. – Накачать братца Тедди Уикса! Отлично, налей-ка мне тоже одну, а потом опять тобой займемся.

Бен открыл бутылку из-под лимонада и налил в емкость виски, стараясь наполнить, как и было, под самый ободок. Он встал и поменялся местами с Иэном, который мимоходом так тяжело хлопнул его по плечу, что Бену пришлось чуть отступить в сторону, чтобы удержать равновесие. Потом он сел на развернутый задом наперед стул и снова встретился глазами с Джедом. Они друг другу улыбнулись.

Бен догадался, что за песня заиграет следующей, когда эта закончится, и, как он и ожидал, послышались звуки «Огня». Он посмотрел на черно-белый постер, висевший у Фитци над головой: там был изображен похожий на вытянутое яйцо дирижабль «Гинденбург», наполовину охваченный пламенем[26]. Вот он, Бен, оказался здесь, как и мечтал. Он вновь заставил себя почувствовать, будто все у него идет как надо.

Опять пришла его очередь. Бен опрокинул в себя еще порцию – эта проскочила уже намного легче. Налил следующую, поменялся местами с Джедом.

На письменном столе, открытый прямо посередине, лежал «Справочник учащихся», который все между собой называли «Смотринами». Эннис взял его в руки.

– О, чуваки, Даника Моралес!

– Да она страшная, Эннис, – фыркнул Фитци.

– И пофиг – тебе ж не на картину любоваться! Еще скажи, что ты не видел ее задницу и не хотел ее как следует отжарить!

– Так-то да, но у нее все пацаны с легкой атлетики в друзьях.

– Парни, а вы видали Лили Джервис? – подал голос Иэн.

– Это кто еще такая?

– Новенькая из Пейджа. Такая симпатичная блондиночка с короткой стрижкой. Она еще вот так вот волосы за ушки убирает… – Иэн продемонстрировал это на себе и рассмеялся. Бен даже не предполагал, что тот может быть настолько артистичным.

Эннис пролистнул еще пару страниц.

– Вау! Вот это да-а! – Он взял со стола карандаш и сдвинул колени, имитируя поверхность письменного стола. Бен ожидал даже увидеть, как Эннис облизнет кончик карандаша, прежде чем начнет выводить слова. – «Сомкни… губы… на моем стержне».

Все рассмеялись. Бен почувствовал себя еще увереннее.

– А как насчет Николь Бергер? – спросил Джед.

– Ты имеешь в виду Николь Регер? – поправил его Иэн.

– Нет, Бергер, из четвертого класса.

Все на мгновение притихли, вспоминая.

– А, ну да, есть такая, – сказал Эннис.

– Да, классная девочка, – добавил Иэн, и все согласно кивнули.

– Или эта девчонка с этакой тяжелой артиллерией, – заговорил Бен и посмотрел на Иэна. – Она не так чтобы шибко красивая, но буфера у нее… просто нечто… Элис… Как там ее… напомни-ка…

– Элис Морхед? – уточнил Иэн.

– Э-э-элис Мо-о-орхед! О да-а! – вскричали одновременно Эннис, Фитци и Джед.

– Господи, эти штуки у нее просто офигительные! – добавил Эннис и покосился на Иэна. – Верно, чувак? – Он подался ближе к Иэну и легонько толкнул того кулаком в ногу. – Что, тебя уже обстреляли из этих орудий?

– Иди к черту! – нахмурился тот.

– Бенни, детка, напиши здесь, что ты чувствуешь по этому поводу, – вручил Эннис Бену книжку.

«Эти орудия решили бы исход битвы в Арденнах», – написал Бен и передал книгу обратно Эннису.

– Хах! – хохотнул тот и зачитал написанное остальным. Все решили, что получилось неплохо.

– Я слышал, она собирается их малость уменьшить, – заметил Фитци.

– Нет, только не это! – взвыл Эннис. – Это же просто преступление! Я серьезно, настоящее преступление против человечества! – Он вновь повернулся к Иэну. – Так что у тебя с ней, чувак? Вы там еще не… того?

– Мы просто болтаем о том о сем, – ответил Иэн, опять воздев к ушам плечи и явно напрягшись. – Не знаю что. Я бы предпочел, чтобы она лицом была посимпатичнее. К тому же она довольно замкнутая.

Все покивали, а Бен проникся к Иэну неприязнью.

– Ну и, – повернулся Эннис к Бену, – каково тебе жить с таким соседом, как Ахмед?

– Хм… довольно непривычно. – Бен хохотнул, ожидая, что остальные его поддержат, однако никто больше не засмеялся. Бен хотел было рассказать, как пахнет от Ахмеда, но счел, что от его слов будет веять расизмом. Ему стало любопытно: а как повел бы себя его сосед, окажись он сейчас в этой комнате на попойке? Бена вдруг осенило, что он ни разу не видел, чтобы Ахмед молился. Разве мусульмане не должны молиться день-деньской?

– Он жизнерадостный человек, могу сказать. И постоянно спрашивает у меня, где и как следует поступать. Я для него что-то вроде координатора.

– Угу… – буркнул Эннис.

После слов Бена интерес к нему в компании, похоже, рассеялся, и ему очень захотелось его вернуть.

– Я просто пытаюсь ему показать, как быть проще, понимаете? – Бен вдохнул поглубже. Ему и самому хотелось простоты в общении. Хотелось быть нужным этим старшим ребятам.

– Мне даже не верится, что он взял и свалил тогда с посвящения… – Парни с неловкостью отвели глаза, и Бен почувствовал, будто к нему вернулась толика прежней уверенности. – Фелпс вас вызывал на разговор?

– Да. Было прикольно, – ответил Эннис, и остальные дружно покивали.

Всем им довелось сидеть в кабинете у Фелпса, громко изумляясь, откуда вообще мог взяться слух, будто в корпусе Хоули новичкам устроили драку. И всем им довелось прослушать речь о том, что, мол, они считают, будто эта атмосфера страха объединяет учеников, но это вовсе не так, и руководство школы Сент-Джеймс выступает против этого.

– Дурь какая! Нельзя же просто так взять и уйти! – возмутился Иэн.

– Понимаете, – заговорил Джед, – Ахмед совершенно не умеет вести себя в обществе. Чего только стоит то, как он берет еду в столовке! Я как-то наблюдал, как он стоит любезничает с буфетчицей, которая кладет на булочки куриные котлетки, – а за ним уже очередь человек в двадцать выстроилась. Причем он вовсе не пытается как-то поставить себя против всех, просто он… ну, абсолютный чайник! Он совершенно не представляет, где и как поступать, – излагая это, Джед с темными, по-армейски стриженными волосами над разрумянившимся скуластым лицом скорее походил на парнишку, рекламирующего хлопья.

– Наверное, так и есть, – согласился Бен. – Только как этому научишься? Как вот вас учили здешней жизни?

Фитци выразительно развернулся к Бену.

– Зашибись как!

– Именно, – кивнул Эннис. – Так что это полная чушь. Тот бой новичков был классной задумкой, пока он не выкинул эту хрень. – И он по-бычьи выкатил глаза на Бена с Джедом. – Верно же говорю? Вы там, придурки, пересрались все до чертиков!

Бен с чувством покивал. Он и правда тогда чуть не обделался со страха.

– Тедди небось примерно такое же что-нибудь придумывал, да?

– Именно, – кивнул Эннис. – То, что Ахмед иностранец, и то, что он такой, видите ли, беспомощный чайник, не означает, что он может делать, что ему захочется. А теперь еще и его папочка затеял тут строительство бассейна? Он же здесь всего каких-то пять минут – а уже ведет себя так, будто ему принадлежит вся школа. Будто он сам может решать, участвует он в бое салаг или нет! Мы никогда еще не позволяли им, – указал он подбородком на мальчиков помладше, – так вот взять и уйти.

– Ну да, и я о том же, – подтвердил Бен, после чего решил на всякий случай все же помолчать.

– Именно, – снова кивнул Эннис. – Получилась вообще полная гребаная хрень! Как будто мы не можем построить кучку каких-то первогодков-дрочил!

Альбом Джими Хендрикса закончился, щелкнул, меняясь, диск, и из магнитофона Рэй Чарльз запел «Джорджию», которую здесь явно никому не хотелось слушать. Тогда Эннис велел Фитци налить ему еще, пока он поищет какой-нибудь альбом получше.

Бен выпил очередную порцию, потом еще одну. Он смутно подумал о том, сколько может быть сейчас времени и спит ли сейчас его отец или еще бодрствует. Электронные часы на одном из столов показывали 06:07, но Бен сообразил, что это неверное время. Выпили еще по кругу. Когда Бен глянул на бутылку из-под лимонада, там оставалась уже капля на донышке, и Эннис пошел в кладовку наполнить ее заново. Потом они приговорили еще бутылку. Бен проглотил, уже не считая, очередную порцию и поднялся с места, чтобы кого-то пропустить, но когда упал обратно на диван, голова его резко откинулась назад и стукнулась о стену. Звук был такой, будто яблоко ударилось о кухонный пол, а перед глазами на мгновение заплясали какие-то белые светящиеся амебы. Все протяжно охнули, а Бена пронзила ужасная боль, и он засмеялся от этой внезапной боли и попытался вернуть свое троящееся зрение к единой картинке окружающего.

Затем он спускался по лестнице с Эннисом под мышкой с одной стороны и с Иэном – с другой, а ноги его ощущались как какие-то длинные и очень тяжелые носки. А потом он обнаружил себя уже в кровати, видя в дверном проеме, на фоне идущего из коридора флуоресцентного света, силуэт Энниса. И тот о чем-то говорил Ахмеду, голос у которого звучал, как показалось Бену, слишком отчетливо для человека, которого только что разбудили.

А потом Бен оторвал лицо от чего-то липкого и вонючего, и от этого запаха его тело скрючилось вновь, а в голове появилось такое ощущение, будто там была еще одна голова и ту, внутреннюю голову, неумолимо распирало. Бен опустил взгляд на подушку, увидел там одно из толстых коричневых полотенец Ахмеда и положил голову на него.

А потом, словно огромная сияющая колонна, на него обрушился свет из окна, и Бен проснулся уже бесповоротно. На часах было 06:40. Ту сторону его лица, что до утра мариновалась в рвотной массе, едко щипало. Бена скрутил еще один приступ тошноты, но наружу ничего уже не вышло, и все же его тело сжималось раз за разом, и, когда он наконец смог расслабиться, его вырвало еще раз, и уже тогда он смог какое-то время полежать неподвижно. Он цеплялся за любую шаткую перекладину своего состояния, какую ему удавалось сейчас нащупать, потому что то, что разверзлось под ним, казалось, способно было его поглотить и уничтожить.

* * *

Спустя какое-то время Бену почудилось, будто он участвует в каком-то религиозном действе. Будто он пребывает в неподвижности, дабы успокоить некоего зверя, от которого зависят его теперешние муки. Жаль, этот зверь не читал главу «Принятие решений».

Интересно, в «желобе» намеренно с ним такое сотворили, чтобы отомстить за все то, что проделывал с ними Тедди? И неужели Бен уже утратил то немногое преимущество, что приобрел, поднявшись к ним комнату?

Он то впадал в изнуренное беспамятство, то опять выходил из него. То Бен снова лгал Фелпсу, то переживал, что не имел никаких финансовых оснований здесь находиться. И наконец, окончательно проснувшись, заметил, что коричневые полотенца пропали, а под ним лежат уже свежие, черного цвета. Дверь открылась, и он увидел Ахмеда, который, пятясь, входил в комнату, неся что-то в руках. Бен хотел было отвернуться к стене, но даже не смог заставить себя пошевелиться. Когда Ахмед развернулся к нему лицом, Бен увидел у него поднос из столовой с двумя высокими, из крепкого пластика стаканами, парой тарелок и чайной чашкой. Выносить из столовой чашки, стаканы, тарелки, подносы и столовые приборы было категорически запрещено.

Ахмед сперва поставил поднос Бену на стол, потом выдвинул стул, взял поднос в руки и, поднявшись на стул, водрузил принесенную провизию перед Беном на матрас. Запах холодного томатного минестроне ассоциировался в мозгу Бена с консистенцией переваренной пасты, и он ощутил новый приступ рвоты, сумев, однако, его подавить.

– Я не могу ничего есть, Ахмед, – произнес он. От попытки говорить засаднило в горле, и Бен даже сам удивился, каким низким получился у него голос.

– Не можешь же ты целый день обходиться без еды.

– Все равно не могу есть.

– Попей хоть. В стаканах вода.

Бен опасался, что, стоит ему шевельнуться, матрас сдвинется с места и поднос с содержимым с него соскользнет, но он все же осторожно оперся на локоть и потянулся за стаканом с водой. Он взглянул на Ахмеда, лицо у которого было мрачным и сосредоточенным. Оттого что Ахмед принес ему из столовой еду, Бену хотелось расплакаться. Он ужасно раскаивался сейчас во всем, что говорил вчера в «желобе». Поднеся к губам стакан с водой, Бен для начала только смочил губы.

Он обязательно перестирает все полотенца. Он выяснит, какой марки они были, и непременно купит Ахмеду новые… Нет, новые ему не по карману. Но он обязательно извинится перед Ахмедом.

В воде он ощутил легкий привкус хлорки, и от этого его едва не вывернуло снова, но Бен понимал, что единственный для него способ почувствовать себя лучше – это выпить воды, а потому он заставил себя сделать глоток и ощутил, как влага проходит по саднящему горлу. Сделал еще глоток. Тут он заметил на подносе пакетики с солеными крекерами (он бы, конечно, предпочел со вкусом устриц) и надорвал один зубами. Едва он надкусил одну печенину, как рот сразу наполнился слюной – точно так же, как перед приступом рвоты. Тело у него содрогнулось, но Бену удалось сдержать позыв.

– Я не могу есть, Ахмед, пока ты на меня смотришь, – хрипло произнес он.

Ахмед спустился со стула и сел за свой стол. Включил у себя небольшой светильник и принялся вписывать ответы в сборник задач по математике.

– Спасибо тебе, – сказал Бен.

Оглянувшись на него, Ахмед коротко улыбнулся и вновь вернулся к урокам. Бен молча посмотрел на его спину, потом откусил еще крекера, и вкус соли показался ему поистине восхитительным. Покончив с одним, он выудил из пакета следующий.

* * *

Когда солнце уже начало садиться, Бен наконец почувствовал себя достаточно окрепшим, чтобы спуститься с постели и сходить в душ. Он так и не сделал никаких уроков на понедельник. От горячей воды поначалу заныло в голове, а потом боль как будто унялась, и по телу разлилось чувство облегчения – никак, впрочем, не коснувшееся осознания безденежья. Обратно в свою комнату Бен возвращался, очень надеясь ни на кого не наткнуться по пути.

– Хочу отнести все это обратно в столовую, – сказал он Ахмеду, уже одевшись. – Может, тебе чего-нибудь принести?

– Нет, спасибо.

– А из кафетерия чего-нибудь?

– У меня есть все, что нужно.

– Ладно, тогда до скорого. – Бен немного помолчал. – Слушай, а где ты был прошлым вечером?

– А! Я взял разрешение об отъезде и смотался поужинать в Бостон.

– Ого!

– Это не так уж далеко.

– Ну да. Ладно, скоро увидимся.

– Пока.

Бен вышел в прозрачные вечерние сумерки, когда высокие облака еще вовсю подсвечивались закатным солнцем. Вдоль дорожек зажглись фонари, и сразу деревья и здания вокруг словно отступили во мрак. Бен чувствовал себя изнуренным физически и в то же время испытывал облегчение и внутренний подъем.

* * *

В ту же субботу по возвращении из города двое учащихся из корпуса Вудрафа были пойманы на вечерней проверке в пьяном виде. Джейсон Баумэн, появившись в дверях, смог лишь выдавить: «Я тут» – и тут же убрался по лестнице к себе. Когда старший воспитатель корпуса мистер Роулинз зашел отметить его в журнале, он обнаружил, что Джейсон лежит поперек постели в полной отключке с зажженным светом.

Затем Роулинз пошел в комнату к лучшему другу Джейсона Бретту Теймору, который, говорили, лежал на диване, слушая «Синее небо» группы The Allman Brothers с такой громкостью, что младший преподаватель Аткинс, живший в другом конце коридора, готов был прийти выключить магнитофон.

Роулинз поднял стоявшую возле дивана красную пластмассовую кружку, понюхал то, что в ней осталось, потом заглянул в кладовку к Бретту и нашел там две пластиковые бутылки водки S. S. Pierce объемом в полгаллона. Оба юнца уже во вторник вечером предстали перед дисциплинарным советом. И если Джейсон получил полгода испытательного срока, пять сеансов у консультанта по проблемам злоупотребления алкоголем и наркотиками, а также три дня исправительных работ, то Бретт, у которого в кладовке, собственно, и хранилась водка, был исключен из школы. Все были шокированы таким решением. Когда Эстон зачитал в капелле решение дисциплинарного совета, он объяснил, что в школе вводятся новые, более жесткие порядки:

– Если станет известен тот факт, что учащийся употребляет алкоголь или наркотики, ему будет оказана необходимая помощь. Если же учащийся распространяет наркотические вещества или алкоголь, если приносит их на территорию кампуса – для себя или для кого бы то ни было, – это означает, что он или она осознанно нарушает основные правила нашей школы, а значит, лишается своего места в учебном заведении.

Было ясно, что на рынке частных средних школ Сент-Джеймс ныне стремится заинтересовать тех родителей, которые ищут для своих чад более строгую атмосферу. Ученики вслух не роптали, но были сильно возмущены. Теперь уже другим шестиклассникам грозило покинуть заведение из-за того, что обычно их ровесникам легко сходило с рук. Несколько девочек даже всплакнули, когда за Бреттом приехали родители и забрали его из школы насовсем.

Между тем Джейсон три дня не посещал уроки, трудясь вместо этого в составе школьной бригады по уборке территории, и всеобщее негодование в отношении администрации теперь смешивалось с завистью к Джейсону.

Дело в том, что, когда приходишь заниматься грязной работой, тебе выдается пара перчаток: с белой кожей на ладонях и противоскользящей поверхностью на пальцах, с красной тканью с тыльной стороны и армированной материей на манжетах. На каждой перчатке, на манжете, маркером написана твоя фамилия.

Вместо Уолкера и Иэна чистильщиками территории временно стали Деннис и Терри. Некоторые ребята, отправленные на уборочные работы, являлись туда в фирменных кархартовских[27] брюках с двойными коленями.

Когда в конце дня ученики, отправленные на трудовое дежурство, приходят в обеденный зал, они сжимают в руках пустые бумажные стаканчики от кофе, розданные им еще в перерыве в десять пятнадцать утра. От них пахнет костром и предвечерней прохладой. Они стягивают перчатки за манжеты и, засунув их в задний карман, растопыривают перед собой высвобожденные пальцы. Они двигаются куда медленнее, чем другие ребята. Они честно отработали свои часы, и им теперь есть что предъявить (причем нечто более чем осязаемое): убранные камни от разрушившейся школьной ограды, расчищенный от листьев газон, разровненное бейсбольное поле – и больше от них уже не требуется никаких физических усилий.

Впоследствии их непременно будет посещать чувство ностальгии по этим трудовым дежурствам – не только когда они вернутся к извечным учебным хлопотам, но и потом, когда уже окончат колледж и вольются в рабочую жизнь, всегда имея возможность работать больше, но никогда не видя четкой взаимосвязи между работой и вознаграждением.

Ученикам школы Сент-Джеймс никогда не приходилось выносить мусор на контейнерную площадку позади столовой, или расчищать забившуюся дренажную трубу, или снимать с деревьев повисшие там сломанные ветви. Ни мытья посуды, ни уборки общежитий, ни сбора белья в прачечную. Никаких работ с электродвигателями, машинами и механизмами (в середине восьмидесятых был случай, когда ветка, заправленная в зубья электродробилки для древесины, вырвалась наружу и размозжила плечо ученику, поставленному туда работать за то, что подделал ученическое удостоверение), никаких лестниц и стремянок. Никаких электромонтажных или сантехнических работ, ни молотков с гвоздями, ни долгого подъема тяжестей, ничего, связанного с водоемами и ручьями, ничего, что требовало бы покинуть территорию кампуса или каким-либо образом оказаться за пределами гипотетического поля зрения члена педсостава.

Несмотря на все его многочисленные прегрешения, Тедди никогда и ни на чем всерьез не подлавливали, и о своей безупречной характеристике он говорил одновременно с гордостью и сожалением. Однажды поздним вечером он отправился прогуляться, чтобы встретиться со своей девушкой, и заметил, как Змеиный Глаз – их ночной охранник и ветеран вьетнамской войны – проползает по-пластунски через подлесок мимо спортзала, дабы сохранить свои воинские навыки.

Еще Тедди рассказывал, что когда он учился в третьем классе, то одного шестиклассника по имени Лиам, жившего в их корпусе, поймали на том, что он заказывал в «Эскобаре» маргариту, причем это было уже третье его преступление. По правилам, в тот день, когда зачитывается решение о наказании какого-либо учащегося, его освобождают от посещения церкви (не только для того, чтобы не стыдить при всех, но еще и потому, что в некоторых случаях ученика временно лишают его места в учебном заведении, пока он в полной мере не исполнит свою трудовую повинность). Однако Тедди рассказывал, что Лиам оказался единственным за все годы учеником, который решил посмотреть на собственные похороны: в тот день, когда оглашались его проступок и решение о наказании, он сумел раздобыть ключ от колокольни капеллы, после чего пробрался по сходням над деревянными панелями потолка капеллы и высунулся через открывающуюся створку, чтобы запечатлеть происходящее. И когда ректор объявил, что Лиама выгоняют из школы, тот испустил пронзительный бунтарский вопль, эхом пронесшийся по всей капелле.

Попадаться на каких-нибудь эффектных выходках, работать в наказание чернорабочим, нести в себе справедливое возмущение и обиду – все это казалось Бену лучшим вариантом школьного бытия. В то же время он даже представить себе не мог такого, чтобы совершить что-то, противоречащее правилам. А ведь как было бы замечательно, если бы из школы его выперли за какой-нибудь действительно серьезный проступок – и ему не пришлось бы ждать, когда это случится независимо от него.

Глава 6. Королевский гвардеец

Когда в десять тридцать утра в почтовое отделение школы Сент-Джеймс поступала корреспонденция, стоящий напротив почты забор становился лучшим местечком, чтобы сидеть и наблюдать, как вся школа, один за другим, являлась проверить свои ячейки. Так повелось еще с тех пор, как в 1931 году маленькое, цилиндрической формы здание насосной станции было выведено из эксплуатации и, будучи переоборудовано, заработало уже как почта.

В десять тридцать как раз заканчивался третий урок, а столовая к ланчу еще не успевала открыться.

Бен сидел на заборе вместе с Хатчем и Эваном. Притом что солнце светило уже в полную силу, воздух казался тонким и хрустким, точно рвущийся пергамент. Не то чтобы кого-то по-настоящему волновала недавняя история с отчислением Бретта, но Бен все же решил объяснить друзьям, почему он не поехал с ними в город. Якобы его матери пришлось отправиться в больницу из-за шумов в сердце и ему требовалось дежурить возле телефона на тот случай, если там окажется что-то серьезное. К счастью, мол, все обошлось. Заодно Бен рассказал приятелям о попойке в «желобе», и они, похоже, прониклись к нему определенным уважением. И тем не менее здесь, у всех на виду, он ощущал себя самозванцем. В любую минуту его могли вызвать в администрацию и сообщить, что дальнейшее его пребывание здесь не приветствуется.

Забор напротив почты поздним утром был еще и лучшим местечком, чтобы наблюдать за девчонками. В зале отдыха в столовой, конечно, все оказывались в одной перемешанной толпе, и там можно было невзначай подслушать, о чем девочки говорят. Но здесь, напротив здания почты, перед мальчиками открывался куда лучший обзор, и они могли тихонько, но прямым текстом сказать, что у Лауры Шварцман, к примеру, попец шикарнее, нежели у Джулии Мейсон. Приятели могли, конечно, с этим не согласиться и заявить, что высказавший такое – слепой или ненормальный, но все равно здесь это можно было говорить открыто.

И поскольку все приходили к почте и, в свою очередь, смотрели на наблюдающих, народ все же старался на этом месте не засвечиваться. Так что для них троих было весьма рискованно сидеть там у всех на виду, на качающейся цепной ограде, и без двоих приятелей Бен ни за что бы на это не отважился. Это были, конечно, не диваны для старшеклассников в столовском зале отдыха, но все равно забор считался достаточно привилегированным местечком.

Площадка под будущий бассейн Ахмеда уже вовсю расчищалась, и жужжание бензопил разносилось во все концы кампуса. Проведав о бассейне, Хатч и Эван лишь недовольно покачали головами и злобно усмехнулись. Мэнли Прайса Бен уже дважды видел издали на прогулочных дорожках и оба раза умудрился избежать с ним встречи. Благодаря сквошу он почувствовал бы себя в школе куда сильнее и увереннее, но всякий раз, вспоминая об этом, Бен хотел переключиться мысленно на что-нибудь иное. Встречаясь порой с Марксоном, Бен махал ему рукой и даже начал носить с собой в школьном рюкзаке маленькую синюю книжку. Ему приятно было видеть «Спутник» всякий раз, как он доставал оттуда тетрадки.

Вот Рози Бартон с подругой, которую никто из мальчиков как-то прежде и не замечал, подошли по дорожке от учебного корпуса, обошли здание почты и скрылись внутри. Насчет Рози ребята придерживались весьма разнящихся мнений. Она была несказанно красива, со светлыми волосами и правильными чертами лица, и однозначно обладала вполне приличной грудью – но тем не менее большинство ребят не считали ее сексуально привлекательной. У нее никогда не было парня, и она казалась им недозрелой пустышкой. По мнению Хатча с Эваном, такая красота просто пропадала зря, если мысли о сексе никогда не являлись в эту прелестную головку. Бен внешне горячо поддерживал их мнение, хотя на самом деле ему это было совершенно все равно.

Хатч начал было встречаться с Тарой Оливер, однако они уже не виделись несколько вечеров. Теперь он общался с Урсулой Чайлдресс, но его сильно смущала ее фамилия[28]. Эван заглядывал в общежитие к Эмме Понсольт, но пока что не сделал какого-то решительного шага.

– Да что с тобой такое, Уикси? – повернулся к Бену Хатч. – Ждешь свою кисулю, чувак? И где она?

– У нас с ней долгая партия, – уклончиво ответил Бен.

– Надолго тебя, глядишь, не хватит, – усмехнулся Хатч.

– Откуда тебе знать? – вставил Эван. И приятели, как обычно, рассмеялись.

Бен все искал глазами Элис. Он вдруг понял, что теперь почти все время ждет, когда же ее увидит, и постоянно пытается придумать, что же ей сказать при встрече. Иногда, казалось бы, он узнавал издали ее силуэт, но потом выяснялось, что это шла Лаурель Оппенгеймер, у которой была одежда похожего цвета и такая же осанка. Он уже терпеть не мог эту Лаурель!

Бен вообще не представлял, что бы такое сказать Элис при встрече, и, когда ему случалось где-то заметить ее – идущую через лужайку или мелькнувшую в конце школьного коридора, – он неизменно видел ее мешковатую зеленую флисовую куртку и скрещенные впереди руки. Она сутуло выдвигала плечи вперед и изгибала спину, словно пытаясь втянуть в себя пышную грудь. Много раз, к своему огорчению, он встречал ее в компании с Иэном. Однажды она каталась у Иэна на плечах, причем тот сновал туда-сюда между свежепосаженными деревцами во дворе столовой. А как-то раз они стояли вдвоем у заднего входа корпуса Пейдж, причем вид у Элис был очень расстроенный.

И вот, напряженно ожидая, когда из здания почты покажется наконец Рози, Бен, Хатч и Эван вдруг увидели Ахмеда: тот остановился в дверях, разглядывая открытку. На нем были серо-зеленый кашемировый свитер и длинный малиновый шарф. Бен заметил, как он прищурился, когда открытка попала на яркий солнечный свет. Все любят получать письма и открытки, но для Ахмеда, любившего заводить массу друзей по переписке по всему миру, это казалось каким-то особенным, невыразимым удовольствием.

Ахмед застыл в дверном проеме, пытаясь сосредоточиться на написанном в открытке, а две девушки – не Рози и не ее подружка – остановились позади него, не в состоянии выйти наружу, пока он не сойдет с места. Наконец Ахмед сдвинулся на пару шажков вперед, и девушки по одной смогли его обойти, недовольно косясь. А он все продолжал изучать то, что ему прислали.

Потом он решил перевернуть открытку, чтобы разглядеть фотографию с другой стороны. У Бена возникло ощущение, что Ахмед в своей беспечной незащищенности и шага не может ступить, чтобы с ним что-либо не случилось.

Бен даже забыл, что они ждут выхода Рози. Внезапно он заметил человека в серой толстовке с капюшоном, быстро выскочившего из бокового выхода художественного корпуса и устремившегося к Ахмеду. Бена мгновенно пронзило чувство вины: эта крепко сбитая фигура несомненно принадлежала Эннису. Бену оставалось лишь надеяться, что это все же не Эннис. Человек этот не бежал – он приближался к Ахмеду торопливым размашистым шагом, держа руки по бокам. Вот он сунул ладони в передний карман толстовки и вынул оттуда нечто черное и короткое. На мгновение Бену даже почудилось, будто он хочет воткнуть это в Ахмеда. Серая фигура быстро преодолела оставшееся между ними расстояние – как раз в тот момент, когда Ахмед вновь перевернул открытку, чтобы поглядеть на текст.

Эннис подступил к Ахмеду сзади и свободной рукой обхватил его за шею, резко потянув на себя. Собравшийся у почты народ обернулся к ним, а открытка Ахмеда выскользнула из его рук на землю. Он попытался высвободиться, оттянуть вниз схватившую его руку, но та не поддавалась, и Ахмед лишь коротко забулькал. Эннис между тем занес перед лицом Ахмеда черную штуковину, оказавшуюся беспроводной машинкой для стрижки, и включил ее. До Бена донеслось приглушенное жужжание. Эннис осторожно поднес машинку ко лбу своего пленника, провел ею вверх, и состриженные волосы упали на лицо и плечи Ахмеда. Бен заметил, как некоторые из них опустились и на лежавшую на земле открытку.

Наконец Эннис убрал руку от Ахмеда, уронив с предплечья прядь волос. Тот рухнул на землю, упершись в нее руками и коленями, по подбородку у него текла слюна. Эннис все теми же размашистыми тихими шагами удалился по дорожке, ведущей к учебному корпусу, и скрылся за деревьями.

Прошло несколько секунд. Ахмед наконец потянулся за открыткой, чтобы поднять ее с земли, и это движение словно разом вывело присутствующих из всеобщего транса. Оказавшиеся возле Ахмеда девушки помогли ему встать. Вновь стало слышно раздражающее, назойливое жужжание бензопил. Пока Бен шел к Ахмеду, в нем шевелилось раскаяние из-за того, что он говорил ребятам в «желобе». Но тем не менее он стиснул зубы, ощутив в себе такую же дрожь, как тогда, когда придавил шлепанцем шмеля в общаговском туалете, чувствуя недолгое сопротивление его внешней оболочки и потом резкий ее разлом. Хатч поспешил за ним следом, но Бен и не оборачиваясь знал, что на лице у того написано торжество. Подойдя сбоку к Ахмеду, он увидел, что на лицевой стороне открытки изображены два гвардейца у Букингемского дворца в их мохнатых шапках.

* * *

И хотя Бен почти не касался Ахмеда, слегка лишь придерживая его над локтем, у него было такое чувство, будто он тащит соседа по лестнице. Они ввалились в комнату, поскидывали рюкзаки с учебниками, и Ахмед тяжело опустился на стул у своего письменного стола. Вид у него был совершенно отсутствующий, как будто он только что вышел из наркоза после операции. Более длинные волосы на его голове прикрывали обнажившуюся полоску кожи, однако под ними ощущалось этакое настораживающее отсутствие объема, как будто на голове у Ахмеда появилась глубокая вмятина. Бен, впрочем, ожидал от обитателей «желоба», что те выкинут какую-то нехорошую шутку с Ахмедом: или подсунут что-нибудь пакостное ему в постель, или плеснут на него в душе ледяной водой.

– Посиди-ка здесь, – сказал Бен.

Он быстро сходил к Джеду за его машинкой для стрижки.

– Надо сделать везде одинаково, – сказал он, вернувшись.

– Нет… – отпрянул Ахмед, увидев в руках Бена машинку.

– Надо. Ты же не будешь в таком виде тут ходить.

– Но стрижка волос не бессмысленный акт! В исламе для этого есть определенные дни. И если мой отец увидит…

– Но ведь он же тебя не увидит. Сейчас мы все это сострижем, чтобы было ровно, и у тебя будут еще долгие месяцы, чтобы все отрастить заново, пока ты не отправился домой. Все будет отлично. К тому же ты по-любому никогда не молишься.

– Но ведь должен же!

– Тебе придется подстричься, никуда не денешься.

Бен даже представил, как Ахмед заходит в столовую, пытаясь сохранять привычную свою невозмутимость с этой «вмятиной» до самой макушки.

Он силой поднял Ахмеда на ноги, подвел его к большому, в полный рост, зеркалу позади двери.

– Смотри, Ахмед.

Состриженные волосины торчали у того вдоль ворота, цеплялись за волокна свитера.

Ахмед откинул назад волосы, чтобы как есть увидеть выбритую полоску, и понял, что выглядит совершенно по-дурацки – именно так, как и хотелось тому, кто это с ним сотворил. Его лоб, щеки и губы как-то разом набрякли, потяжелели. Бену больно было это наблюдать.

– Ладно, – произнес Ахмед и, помолчав, добавил: – Если на то имеется такая веская причина.

Бен отогнул пошире угол ковра, переставил стул на открывшийся участок пола перед зеркалом, и Ахмед сел. Мгновение подумав, Бен взял одно из своих полотенец и накинул на плечи Ахмеду. Воткнул вилку от машинки в розетку внизу у двери. Лицо у Ахмеда застыло. Бен сместил выключатель на боку машинки, и она уютно заурчала. Бен поднес ее к правой части лба Ахмеда и провел сквозь волосы, которые с пугающей легкостью стали падать вниз. Когда они начали осыпаться на глаза, Ахмед зажмурился.

Волосы падали ему на плечи, на колени, на узкий краешек сиденья за его спиной, на пол. Проходя по волосам, машинка гудела приглушеннее, а выбираясь на остриженный участок, сразу издавала громкий звук.

Бен быстро уяснил, что, желая получить верную длину, надо вести машинку против роста волос. Краями режущей кромки он обработал волосы вокруг ушей Ахмеда, сразу припомнив, как запускал нож в сустав индюшачьей ноги в тот единственный раз, когда отец позволил ему разделывать запеченную индейку. Несколько раз прошелся по затылку, где волосы у Ахмеда словно вихрились и, что бы Бен ни делал, все равно торчали неровными прядками. Там, где он снова и снова водил машинкой, кожа начинала уже краснеть. Наконец Бен вынужден был признать, что это просто особенность волос его соседа. От невозможности придать Ахмеду наилучший вид, сделать его стрижку наименее сумбурной у Бена даже перехватило горло. Он представил, как Эннис вместе с Фитци и Иэном в этот момент отрывисто хохочут над Ахмедом. Тот походил сейчас на измученного жизнью монаха, наряженного в чужой красивый свитер.

Наконец Бен выключил машинку, и Ахмед, сперва с опаской, словно боясь обжечь пальцы, провел рукой по голове, затем еще раз, словно заново знакомясь со своей неожиданной прической.

Он водил ладонью по голове туда-сюда, и, хотя лицо его оставалось угрюмым, Бену показалось, что новое ощущение все же доставляет его соседу некое удовольствие.

– Мне очень жаль, Ахмед.

– Обычно мне нравится, когда меня стригут, – произнес тот, все еще ощупывая голову. – Воздух сразу обвевает.

Они оба помолчали. Потом Ахмед повернулся к зеркалу левым боком, изучая себя в другом ракурсе, затем правым. Снова левым и снова правым. Ахмед явно уже привык к своему новому облику. Наконец он оторвал взгляд от зеркала и посмотрел Бену в глаза. Тот почувствовал себя пристыженным.

– Я что, сделал что-то нехорошее? – спросил Ахмед.

Бен молча склонил голову набок.

– У меня плохо получается постигать здешнюю жизнь?

Бен попытался придумать, как это правильно объяснить.

– Пожалуйста, помоги мне все наладить.

– У тебя все получается, Ахмед.

– Помоги, прошу тебя.

Ахмед уже достаточно натерпелся для одного дня.

– Ты в самом деле неплохо справляешься.

Ахмед разделся, чтобы принять душ. Когда он в полотенце повернулся к Бену спиной, с голыми плечами, обсыпанными короткими волосками, Бен вдруг увидел, как Ахмед будет выглядеть, когда станет гораздо старше.

Из хозяйственного шкафчика Бен принес веник и убрал состриженные волосы. Одну за другой становившиеся все меньше кучки он замел в конверт из манильской бумаги и выкинул в мусорку. Закончив прибираться, Бен опустил взгляд в корзину для мусора, и ему показалось, будто гордая голова Ахмеда теперь оказалась именно там.

* * *

Когда в тот же самый день автобусы с футболистами въехали на территорию кампуса школы Тернбулл, у Бена на манжетах рубашки и между шнурков кроссовок еще виднелись состриженные волоски Ахмеда. Бен все пытался прочитать «Тартюфа», но ему никак не удавалось сосредоточиться на тексте. Основная школьная команда ехала в автобусе позади них, и казалось странным, что, будучи в запасном составе, они должны были прибыть в кампус первыми.

Несмотря на то что эта школа находилась всего в двадцати пяти минутах езды к югу от Сент-Джеймса, деревья здесь еще не начали окрашиваться в осенние тона. «Школа Тернбулл. Осн. в 1893 г.» – значилось на металлической табличке с оранжевым напылением. Бен сознавал, что участие в запасном составе на этом матче для него ничегошеньки не значит – особенно в такой день, – но все равно ладони у него, как всегда, потели от волнения, а в автобусе царила тишина.

Газоны на территории школы Тернбулл выглядели такими зелеными и сочными, что казалось, будто они пожрали все прочие газоны и лужайки в округе, а перила оград, протянувшиеся между гранитными столбиками, были выкрашены в едва ли не светящийся белый цвет. Все таблички и указатели – на каждом здании и каждом перекрестке – были в точности такими же, как и на въезде: металлическими с оранжевым напылением и белым шрифтом. Бен вдруг понял, что в Сент-Джеймсе все таблички друг от друга хоть немного, да отличаются и расставлены, развешаны как-то бессистемно. Они миновали гигантский стеклянный куб, перед которым стоял кусок мрамора с подсвечиваемыми стальными буквами, сообщающими, что это библиотека Олстеда.

Когда их подвели к тернбулловскому спортзалу, Бен был просто изумлен его извилистыми формами, гладкой серой шиферной обшивкой, огромными окнами высотой в три этажа. Спортзал в школе Сент-Джеймс казался всего лишь прямоугольной коробкой из шлакоблоков – этот же выглядел как музей современного искусства. Их команду провели в вестибюль, где в разгоняемом кондиционерами воздухе колыхались над головами флаги школьных спортивных клубов, а также висела гоночная лодка, которая, согласно бронзовой табличке на стене, в 1966 и 1971 годах выиграла Королевскую регату Хенли. По винтовой лестнице они поднялись в раздевалки для гостей – очень светлые и чистые, с рядами широких вместительных шкафчиков, выкрашенных в оранжевый цвет тернбулловского тигра.

Обе команды школы Сент-Джеймс переоделись в свою форму и оставили в шкафчиках сумки. Отдельные ребята не забыли прихватить с собой кодовые замки, хотя идея о том, что кто-то здесь украдет их добро, казалась немыслимой.

Тренер Йоханссен провел с ними пятиминутку, после чего юные спортсмены спустились по задней лестнице к футбольному полю – к этому морю зеленой травы, размеченному на отдельные четырехугольники. Они прошли мимо плавательного бассейна Вонга – кирпичного здания с купольной крышей и множеством таких же, как в спортзале, огромных окон. Широкая водная гладь разрезалась бело-голубыми разделительными линиями, еще имелся отдельный бассейн для прыжков в воду с двумя трамплинами и двумя вышками – в точности как на Олимпийских играх. Теперь Бен, кажется, начал сознавать опасения и Фелпса, и Эстона. Глядя на ходу в гигантские окна, он увидел, как девушка азиатской внешности подошла к самому краю высокой бетонной платформы, развернулась спиной к открытому пространству и, замерев на пронзительный миг, прыгнула назад, подобрав тело в одиночном сальто, после чего вытянулась во весь рост и скрылась из виду за линией широкого подоконника.

Школьная команда проиграла со счетом 1:0, запасной состав сыграл вничью 2:2. Бен оправдывал себя парой эффектных остановок мяча. Обе их команды прошли обратно в здание спортзала. Бен по-быстрому принял душ и решил до посадки обратно в автобусы немного прогуляться по здешним коридорам.

Все оборудование в тренажерном зале было одной марки, а вся обивка на подлокотниках и скамейках, а также манжетах для тяги была из одинакового винила неизменного для Тернбулла оранжевого цвета. Еще здесь имелись пристройка с четырьмя баскетбольными площадками и беговой трек в три дорожки вокруг спорткомплекса. Бен миновал дверь с табличкой «Просмотр фото- и видеоматериалов». Там оказалось заперто.

В небольшой прихожей возле кабинета с надписью «Заведующий физкультурой и спортом» на кофейном столике между двумя новенькими мягкими креслами виднелась целая россыпь журналов. Вторым сверху Бен заметил «Ежегодный отчет Тернбулла» и быстренько прибрал его себе в сумку, прежде чем поспешить обратно к автобусу.

* * *

Бен снова сидел на виндзорском стуле с расходящимися перекладинами перед столом Фелпса. Только Марксон на сей раз устроился на стуле рядом с ним, а мистера Деннета в кабинете не было. Лицо Фелпса не выражало ни малейшего радушия. Случись им придвинуться к Бену поближе, они бы ощутили тяжелый дух у него из пересохшего рта.

– На этот раз ты должен быть абсолютно честен с нами, Бен, – произнес Фелпс.

Бен хотел было сказать, что он и в прошлый раз был с ними честен, но в ответ лишь кивнул.

Эстон уже вызывал Фелпса к себе в кабинет, и они обсудили свою дальнейшую стратегию на случай, если о произошедшем узнают в газетах. Эстон дважды пытался дозвониться до родителей Ахмеда, но оба раза попадал лишь на руководителя аппарата шейха, мистера Рафсанджани. Фелпс сознавал, однако, что в этом деле у них нет права на ошибку.

Хатч с Эваном, помнится, хохотали до слез у себя в комнате, хотя и понимали, что со стороны Энниса это был подлый и низкий поступок, но все равно не могли удержаться от смеха. Особенно вспоминая, как безмятежно Ахмед перед этим разглядывал свою открытку. Вышло просто идеально!

Может быть, Бен высказал что-то эдакое, когда был на попойке в «желобе»? Может, что-то насчет того, что свалить с боя новичков – вообще дерьмовая была идея? Последнее, чего бы хотелось Бену, – это присваивать себе чьи-то «заслуги».

Пока друзья не видели, Бен потихоньку внушал Ахмеду, что кроссовки будут здесь куда уместнее, чем кожаные ботинки с пряжкой. Предлагал соседу послушать альбом The Rolling Stones «Раскаленные камни» или «После золотой лихорадки» Нила Янга вместо того заунывного и тягостного, гитарно-цимбального хлама с дребезжащими голосами, что Ахмед обычно слушал.

– Понятно, что ученики всегда друг друга покрывают, Бен, – между тем говорил Фелпс. – Но это не просто поставить кому-нибудь на дверь ведро воды. Насильно обрить кому-то голову – низкий и жестокий поступок.

– Кто бы это ни был, он носил толстовку с накинутым капюшоном. Его лицо было не разглядеть.

Фелпс откинулся на спинку кресла и устремил взгляд в окно. Марксон придвинулся к Бену поближе, словно хотел помочь своему подопечному передумать в отношении того, что он только что сказал. И в Бене внезапно вскипела злость. Зачем им так надо заставить его настучать на Энниса? Разве лично его это как-то касается? Однако он понимал, что за этим стоит, и сознавал всю ценность того, что знал. Ему следовало цепко держаться за это преимущество, ведь в администрации уже привыкли относиться к будущему бассейну Ахмеда как к свершившемуся факту.

– Для меня это звучит неубедительно, Бен, – произнес Фелпс. – Ты же находился совсем недалеко. Даже при надетом капюшоне лицо отчасти бывает видно. Очертания фигуры, походка – это же должно быть понятно.

– Все произошло очень быстро. И закончилось еще до того, как я мог что-то…

– Погоди-ка. Может, тебе угодно быть на стороне того, кто это сделал? Пособничать тем, кто так гнусно поступает с Ахмедом?

– Мне кажется, все-таки с Ахмедом все в порядке. Он понимает, что порой всякое случается.

Фелпс глубоко вздохнул.

– Уверен, что Ахмед просто делает хорошую мину при плохой игре. Представь себя на его месте. Что, если бы нечто подобное случилось с тобой? Причем прямо перед всеми?

Бен представил, как за ним наблюдает весь корпус Хоули, желая ему сейчас быть осмотрительнее – независимо от того, какой участи все они желали бы Эннису.

Бен решительно набрал воздуха.

– Да, он и правда упоминал, что отец подумывает забрать его из школы.

Фелпс мигом сфокусировал на нем только что отсутствовавший взгляд. Его глаза как будто приблизились к лицу Бена, и мальчик замер. Он не готов был к тому, что для Фелпса это будет настолько животрепещущим вопросом.

– Вот об этом-то я и говорю, Бен. Это не просто грубый розыгрыш.

Бен попытался представить, как это будет выглядеть, если он просто возьмет и скажет: «Это был Эннис. Он был, конечно, в капюшоне, но из-под ткани виднелся кончик носа. К тому же все знают, что это была именно его толстовка. Темно-серая, с белой окантовкой. И машинка для стрижки была как раз такая, какой обычно стригутся ребята из борцовской команды. И Эннис сделал это потому, что Ахмед не стал участвовать в побоище. А еще из-за его, так сказать, показушничества. А еще потому, что я вроде как сказал, что старшеклассники сами позволяют ему переходить черту дозволенного. Ахмед сам, конечно, это заслужил, во многих отношениях, но, несомненно, сделал это Эннис.

Итак, я сослужил вам хорошую службу, я внес ощутимый вклад в финансовое благополучие школы, потому что если вы выгоните из школы Энниса, то шейх не станет забирать отсюда Ахмеда и у школы появится плавательный бассейн. Таким образом, школа Сент-Джеймс по-прежнему останется тем заведением, каким и хочет казаться в обществе. И если я вам предоставляю такую возможность, то и вы позвольте мне здесь остаться, и я стану выигрывать за школу все матчи по сквошу и в целом принесу вам несомненную пользу».

Но как долго сможет он пользоваться этим козырем? И как вообще станет обсуждать эту сделку? Или просто дать это понять, не высказывая: что, мол, вы же не сможете дать пинка тому учащемуся, который сделал возможным строительство в школе бассейна и сохранил благосостояние школы Сент-Джеймс?

Но неужели он публично признает, что его семье так сильно необходима помощь? Неужели он сделается ради этого стукачом и подхалимом? Ведь об этом в итоге станет известно всем.

Однако где-то в глубине души, в самом отдаленном ее уголке, Бен понимал, что если бы его долг был прощен, а он при этом остался анонимом, то он бы все им рассказал как есть. Он действительно видел Энниса и может его выдать. Да, это серьезно бы ударило по безжалостной тирании Энниса, и Бен сознавал, что попутно смог бы избавить себя и от этой напасти.

– Бен, ты должен стремиться стать лидером школы. Ты должен ставить благополучие школы на первое место.

Ответа не последовало.

– Ты не стал ничего рассказывать после потасовки новичков – и вот теперь случилось это. Если ты ничего не расскажешь сейчас – кто еще пострадает в нашей школе?

– К сожалению, я ничего больше не знаю.

– Что ж, ладно… – Фелпс тяжело вздохнул, и остальные двое в кабинете почувствовали, что этот вздох его отчасти театрален. Придет момент, и он перекинет этот вопрос кому-то другому. Фелпс еще раз вздохнул, на сей раз более естественно.

– Могу ли я спросить вас кое о чем? – вновь подал голос Бен.

Лицо Фелпса снова приобрело настороженное выражение.

– Я знаю… Я слышал, что мое обучение в школе еще не оплачено.

Марксон мигом спал с лица и застыл на месте.

– А, это… – Фелпс прикрыл веки.

– И мне интересно знать… Мне просто хотелось бы знать свою нынешнюю ситуацию.

– Хм, ладно… Видишь ли…

Бену даже захотелось извиниться, что он поставил взрослых в столь неловкое положение.

– Просто, если в какой-то момент меня попросят покинуть эти стены, я хотел бы быть к этому готов.

Фелпс с удивлением воззрился на него.

– А твои родители, что же, тебе об этом не говорили?

– Так, кое-что…

– Ясно. Видишь ли, обычно мы не вовлекаем в подобные обсуждения учащихся…

Бен почувствовал себя приободренным и в то же время слегка разочарованным тем, что на его месте бывали и другие учащиеся.

– Но никто не попросит тебя уйти, – продолжал Фелпс. – Администрация уже связалась с твоими родителями, чтобы обсудить возможность перевода тебя на систему финансовой поддержки.

– На систему финансовой поддержки?..

– Именно. У школы выделен на эти цели определенный денежный фонд.

Бен откинулся на жесткую спинку стула. Стало быть, у его родителей все это время имелся такой вариант? И они просто так, без всякой надобности, оставили его здесь наедине со своим страхом? Бен очень пожалел, что не смеет сейчас, перед этими внимательно глядящими на него взрослыми людьми, выплеснуть все свое негодование. А потом, против его желания, Бена охватило чувство облегчения, что ему не придется покидать школу.

А следующим, уже совсем неожиданно, на него нахлынуло чувство утраты: что он уже не сможет просто взять и отказаться от борьбы за Сент-Джеймс, что он не сможет просто сдаться и пойти учиться в обычную государственную школу.

Государственная школа… Разве это не было бы для него проще всего? И ведь уроки там не задают с такой безжалостностью, как здесь. Когда в муниципальной школе закончатся уроки и спортивные занятия, он сможет просто вернуться домой, а не тереться со всеми прочими в общежитии. Вместо того чтобы получать возвращенные учителями сочинения с пометками, указывающими на не совсем корректно составленные предложения, он мог бы изумлять тамошних школьных педагогов своим несомненным литературным талантом. Все бы удивлялись его музыкальному вкусу. В какой-нибудь светской обстановке он запускал бы, к примеру, альбом Майлза Дэвиса Kind of Blue, и все бы прикрывали глаза, восхищаясь его утонченностью. Девочки из обычной школы рисовали бы в воображении, как этот новенький с чьей-то дочерью на пляже в Нантакете попортили свои вечерние наряды и как он в песке потерял дорогую запонку, доставшуюся ему от дедушки. И в государственных школах нет кортов для сквоша.

А теперь, получается, он может остаться? Он может избавиться от тревоги, что в любой день – хотя бы даже сегодня – в его школьной почтовой ячейке появится последнее письмо. И он может звонить своему отцу и обсуждать все, что ему вздумается. Спрашивать, как у того развивается бизнес, уже не нуждаясь в каком-то определенном ответе.

Бен припомнил, как в предыдущие недели, когда его тянуло пошутить или высказать какие-то замечания по ходу дела, он сдерживал слова в себе, хотя дома он как раз очень рассчитывал, что, поступив в школу Сент-Джеймс, расстанется наконец со своей стеснительной сдержанностью.

Теперь он вновь сможет подумывать о колледже, о том решительном курсе своей жизни, от которого она недавно, как он ясно осознал, успела отклониться. Курс этот должен был привести его в Принстон, а впоследствии – к некой неоспоримой правильности бытия. Когда-то это казалось настолько очевидным, что вроде и не заслуживало специального внимания, и, веря в неизбежность этого курса, он в своей жизни до Сент-Джеймса не вкладывал в это особых стараний и сил.

Но потом ему вновь вспомнилось, как отец играл при нем в нарды с дядей Расселом. И Бен хорошо понимал, что Рассел, учитывая его роль в попечительском совете, знал каждую бухгалтерскую книгу, каждую статью доходов и расходов, каждую задолженность. Он пункт за пунктом проверял каждый годовой отчет. И Бен даже не представлял, есть ли вообще что-то такое, что оставалось бы в неведении для Рассела. Так что нетрудно было представить, как он просматривает имена учащихся, переведенных на финансовую поддержку, дабы убедиться, что проставленная напротив каждой фамилии сумма исчислена абсолютно верно. А еще Бену вспомнилось, как в клубе Bath and Tennis Рассел настоял на том, чтобы пинаколаду включили в его счет.

И чтобы Рассел выяснил вдруг, что семья Бена не в состоянии оплатить его обучение? Чтобы смеющиеся глаза Рассела глядели на отца Бена с осознанием того факта, что Гарри попусту растратил доставшиеся ему средства, в то время как Рассел, благодаря таким же средствам, сильно поднялся и теперь процветает? Об этом не могло быть и речи! Бен почувствовал некое даже единение со своими родителями, пытающимися общими усилиями избежать этого позора. И прочувствовав все это, Бен содрогнулся.

– Скажите, а кто еще в курсе ситуации с оплатой обучения?

– Прости, что? – не понял вопрос Фелпс.

– Известно ли это ректору? Или попечительскому совету?

– Пока что это известно лишь бухгалтерии, мистеру Деннету и мистеру Марксону… – Марксон при этом еле заметно кивнул. – …И, разумеется, мне. Но, знаешь ли, это вовсе не конец света. Твой отец столько всего сделал для нашей школы. Подобное иногда случается, Бен. И мы готовы к таким ситуациям.

Но неужели нет средней меры? Вместо того чтобы школа переводила его на финансовую поддержку. Что, если рассказать им об Эннисе? Может быть, они согласятся простить ему долг? Неужели они не могут просто признать, что он представляет для них особую ценность, и оставить все как есть? Неужели все должно быть настолько официально?

– Если в моей семье – имеется в виду вся моя семья – об этом узнают, это будет…

– Разумеется, мы не станем это разглашать.

– Я, пожалуй, свяжусь с отцом.

Фелпс снова глубоко вздохнул, Марксон поерзал на стуле, и Бен вновь пожалел, что поставил их в столь неловкое положение.

На этом, когда стало ясно, что больше им сказать друг другу нечего, Марксон с Беном вышли в коридор. Марксон положил Бену руку на плечо, и они, не говоря ни слова, вскоре влились в общий поток учащихся, сосредоточенных каждый на своем: когда она еще раз увидится с этим парнем, или как он удивит всех в следующий раз своей победой на викторине по химии, или не поджидают ли его в общежитии старшеклассники, или не переведут ли ее на следующей тренировке в запасной состав?

* * *

В восемь утра, как всегда по средам, Ахмед спустился на цокольный этаж, чтобы позвонить отцу. Там, на родине, было уже пять часов вечера, и каждую среду секретарь отводил на этот разговор в календаре шейха сорок пять минут, несмотря на то что шейх никогда не забывал, что должен быть на месте и ждать звонка.

Ахмед набрал уже знакомый длинный номер, радуясь, что, по крайней мере в столь ранний час, никому не понадобится телефонный автомат, и его отец поднял трубку.

– Алло? – спросил он, будто не зная, кто бы это мог звонить.

Ахмед представил того мальчика, которого мысленно видит сейчас его отец на другом конце линии, – с аккуратно разделенными пробором волосами.

Они несколько минут поговорили. Ахмед уверил отца, что с учебой у него все хорошо и сосед по общежитию по-прежнему очень доброжелателен и отзывчив. Действуя примерно в том же ключе, Абдул Рахман поделился с сыном лишь тем, что Ахмеду было приемлемо услышать. Совсем скоро в школе должен был состояться родительский день, и оба они предвкушали это событие с радостью и волнением.

И вот разговор подошел к концу. Ахмеду подумалось: а слышал ли кто-нибудь в общежитии, как он говорит на арабском? Отец пожелал ему на прощание «хорошего трудового настроя».

Как обычно, Ахмед подождал, когда отец первым оборвет звонок. Однако на сей раз телефонная трубка лишь пошуршала в держателе, а когда шуршание прекратилось, аппарат не прервал связь, и Ахмед по-прежнему мог слышать, что происходит на линии.

Он остался стоять, прижав свою трубку к уху и чувствуя, как влажный воздух полуподвала овевает его стриженую голову. И вот он различил едва-едва, как отец начал напевать под нос какую-то мелодию. Ахмед прислушался к этому тихому, рассеянному, монотонному гудению и представил отца в застеленном коврами кабинете с окнами, выходящими на морской залив, с кожаным тяжелым пресс-папье на широком лакированном столе. Представил, как сам он помогает отцу в этом приятном ежедневном ритуале, приводя в порядок бумаги перед уходом домой и проверяя, все ли на своих местах. Ахмед снова вспомнил, что у отца сейчас уже вечер, что там начинают сгущаться сумерки. И, слушая, как отец расставляет по местам последние предметы, он закрыл глаза, чтобы вернуться мысленно ко всему тому, что ему еще только предстояло сделать в этот день.

* * *

После футбольной тренировки Бен вернулся к себе в комнату и обнаружил, что Ахмед уже успел сходить в здешнюю книжную лавку и купить себе красную бейсболку с эмблемой школы и надписью над козырьком «Школа Сент-Джеймс».

– Только не вздумай носить здесь кепку с названием школы, – посоветовал ему Бен.

– Я просто чтобы волосы прикрыть.

– Но это же смешно! – У Бена внезапно перехватило дыхание, и с большим усилием он все же совладал со своим голосом. – Нельзя же рекламировать то место, где ты и так находишься!

– Не понимаю.

Бен вновь почувствовал себя то ли школьным учителем, то ли тренером.

– Вот представь, что ты у себя дома – просто сидишь на диване – и на тебе кепка с надписью «Мой дом». Кому ты вообще хочешь сообщить про свой дом? Ты и так у себя дома.

– А что, отличная мысль. Почему же не надо это делать?

– Просто потому что не надо.

Ахмед посмотрел на свою бейсболку, которая уже явно нравилась ему намного меньше, нежели еще несколько минут назад.

– Может, я могу поносить пока вот эту? – устремил он взгляд туда, где на столбике, держащем поднятую кровать Бена, висела кепка Marlboro Racing.

Бен проследил за его взглядом.

– Которую?

– Вот эту, красную, – указал рукой Ахмед. – Которая с гоночной машиной.

– Ты про Marlboro?

– Ну да, именно.

Бен заколебался.

– Ты всегда мне говоришь, что у меня одежда слишком уж церемонная. В этой кепке я буду смотреться куда менее официально. Но, разумеется, она по-прежнему останется твоей.

Бен отвел глаза.

– Я там ушил сзади перемычку, чтобы она была мне как раз. Так что не думаю, что она подойдет тебе по размеру.

– А можно примерить? Вдруг у нас с тобой окажется один размер?

Ахмед подошел ближе, потянулся за кепкой, и Бену даже захотелось отпихнуть его руку. Но потом он вспомнил волосы Ахмеда, лежавшие в мусорной корзине. Это будет проявлением великодушия. Ахмед наверняка такое запомнит. Сердце Бена способно быть преданным.

Ахмед снял со столбика бейсболку и нацепил ее сперва себе на макушку, затем сдвинул поближе к бровям.

– О! Подходит! – Бейсболка села на него идеально. Ахмед посмотрел на Бена, и его улыбка омрачилась. – Мне, наверное, не следовало ее брать.

– Нет, все нормально. Поноси ее пока. Может, мы тебе потом раздобудем бейсболку «Ред Сокс»[29] или что-то вроде этого.

Бену захотелось пока куда-нибудь уйти. Он не вправе был винить за это Ахмеда.

– Может, пойдем уже в столовую на ужин? – предложил тот.

– Мне надо сделать еще пару дел. Я подтянусь попозже.

И безо всяких объяснений он открыл гардеробную, вытащил оттуда большой чехол с ракеткой для сквоша и вышел из комнаты. Спустился по лестнице, через задний вход выбрался на уличную прохладу и направился в сторону непоколебимого Дракона, к сквош-кортам позади него. Теперь он опасался лишь, что его заметит Рори и тоже захочет поиграть.

Когда он подошел, в здании было темно, хотя в свете фонарей хорошо различалась блестящая новизна окон и дверных ручек. Как так получилось, что отец сумел собрать деньги для всего вот этого – и теперь ничегошеньки не осталось? Бен нажал пальцем на задвижку на боковом входе в комплекс и подумал: в чьи обязанности, интересно, входит каждый вечер закрывать на ключ сотни дверей в различные помещения кампуса и каждое утро их снова отпирать?

В темноте Бен прошел через вестибюль, опасаясь во что-нибудь врезаться голенью или другой частью тела. У выхода в задний коридор он нащупал утопленную в стену пластину выключателей и врубил сразу все. Потом по очереди стал выключать каждый, пока не остался освещенным лишь самый дальний корт, приткнувшийся у пожарного выхода. Уже возле корта Бен сунул под деревянную скамейку свою сумку, завязал на ногах тенниски, ступил на чистый новенький корт и закрыл за собой стеклянную дверь. Как же там было красиво!

Он послал не разогревшийся еще мяч в переднюю стенку. Мяч ушел в пол, и Бен снова подхватил его рукой и ударил по нему теперь у самой стенки, заставив срикошетить высоко вверх, чтобы встретить мяч уже на уровне плеч. Приняв его в воздухе, Бен сделал три удара с лету по передней стене, после чего слегка коснулся его каркасом ракетки, отправив крученый через весь корт.

Краешком ракетки он подцепил мяч и послал его в боковую стенку, затем сделал еще четыре удара с лету, потом дал мячу удариться в пол, и на сей раз мяч лишь слегка отскочил от настила. Бен отвел ракетку назад и, вместо того чтобы ударить по мячу, просто крутанулся, расслабив руку, – и мяч вновь с резким звуком устремился в переднюю стену.

Самое худшее в отсутствии денег – это то, что такое случается в самый неподходящий момент. Если бы он отучился здесь уже хотя бы два года (будь у него в прошлом уже пара подружек, солидные толпы зрителей на матчах по сквошу, репутация разбитного выпивохи, но без сумасшедших крайностей и всегда умеющего вернуться в нужное время на проверку), тогда бы новость о том, что его семья столкнулась с безденежьем, окрасилась бы в более чарующие тона. В то время как остальные ученики спокойно плыли бы по жизни в самодовольном неведении, он бы в их глазах столкнулся с настоящей жизнью. Прочие ребята, ловя себя на том, что переживают лишь об экзаменах или о том, с кем сидеть за ужином, сразу бы вспоминали, что у Бена на уме совершенно реальные проблемы.

У него были бы за спиной уже два года – он успел бы и на лыжах покататься в Сан-Валли, и отдохнуть на пляже острова Мартас-Винъярд. Он бы уже два года катался на горном велосипеде по лесам, постоянно покупал бы пиццу или разрешал кому-то другому делать за себя математику перед проверкой тетрадей. Такси до ближайшего города, автобус до Бостона. Билеты на концерт Phish на «Мэдисон-сквер-гарден». Веселящий газ для чьей-то выпускной вечеринки. Фирменные трекинговые ботинки для вылазки с рюкзаком. Все то, что делал или чем похвалялся Тедди. Пара новых сиди-дисков каждые две-три недели в магазине Sonic Boom, еще непочатые упаковки кассет Maxell для аудиомагнитофона. После такой жизни внезапное отсутствие денег явится настоящим испытанием, с которым придется столкнуться непосредственно и сразу – вместо спокойного и плавного самоопределения или какого-либо естественного препятствия, призванного формировать будущую личность. Тогда бы кто-то из ребят запросто мог сказать ему: «Чел, не парься, мои предки возьмут твой билет на себя. Без тебя там будет ну совсем неклево».

И затем, имея столь солидный багаж, он решит все-таки забрать документы и однажды студеным утром будет уезжать из школы. Друзья выйдут проводить его и станут пожимать руку с какой-то необъяснимой завистью. И девушки, с которыми он ходил на свидания, тоже выйдут с ним проститься. И Элис тоже придет. И все они будут глядеть вслед его отъезжающей с парковки машине. И будут ждать, когда он обернется, чтобы посмотреть назад, сквозь горизонтальные нити нагрева заднего стекла. Однако он станет смотреть только вперед, пока машина не будет ехать уже хотя бы несколько минут.

Но остаться и без денег, и без ореола загадочности – в этом не было никакого, даже малейшего, ореола очарования. Когда распространится новость о том, что его семья разорилась (если вообще кому-то есть до этого дело, чтобы эту новость распространять), все начнут говорить что-то типа: «О да, Уикс… Ну что же, он все равно бы здесь не удержался». Или: «А разве не про него говорили, что он отлично играет в сквош?» У Бена все не выходили из головы эти слова Лили Джервис, кому-то однажды сказанные ею у стойки с тостерами.

Мяч уже достаточно разогрелся, чтобы отскакивать от задней стенки, и Бен сделал несколько ударов справа, то скручиваясь всем телом, то давая ему упруго распрямиться, и мяч ударялся в переднюю стену, затем стремительно возвращался вдоль боковой – просто с идеальной точностью! – и, отскакивая от задней стены, снова попадал прямехонько в «лицо» ракетки.

Бен послал кросс-корт в переднюю стену и начал выполнять бэкхенды[30]. С этой стороны удар, по ощущениям, не требовал от него и вовсе никаких усилий. Бедра его почти полностью были развернуты к задней стене, а плечи – даже еще сильнее, и, когда он просто тянулся к мячу, рука с ракеткой сама делала стремительный взмах. И ощущение тяжести мяча на струнах ракетки подтверждало механическую точность всех до единого элементов его движения – равно как тонким молоточком проверяется правильность отливки колокола.

Затем, сдвинувшись в глубь корта, Бен выполнил косой удар с лету. Мяч отскочил от фронтальной стены, затем отрикошетил от боковой, и он снова послал кросс-корт, вновь отскочивший от фронтальной, потом от боковой стены, и вновь принял мяч уже изготовленным бэкхендом.

Казалось, единственная задача для него сейчас – следить глазами за мячом, а все остальное его тело, описывая ракеткой в воздухе сердечко, способно было делать все само. Его накрыло волной наслаждения. Снова и снова Бен посылал мяч, теряя всякую возможность сосчитать, сколько таких бросков с лету он выполнил, и ему даже хотелось закрыть глаза и узнать, долго ли еще проработает сама эта идеально отлаженная система.

Ну почему в сквоше невозможно то, что чувствуешь, когда просто гоняешь мяч в одиночку? Зачем в любом матче возникает такой момент, когда ты должен решить, что делать с мячом? И если бы это еще не стоило таких денег – и само создание сквош-центра, и закупка оборудования и всех необходимых компонентов! Без всего этого снаряжения казалось, будто мяч, ракетка, даже та плоть, что составляла его руки, ноги и туловище, – все это настолько друг с другом соединилось, что в лице Бена у Совершенства появилось еще одно прекрасное, надежное убежище.

Наконец удары с лету Бену начали немного приедаться, и он принялся отрабатывать дроп-шоты, всякий раз пытаясь загнать мяч в стык боковой стенки с полом. Он знал, что это тоже ему наскучит, равно как и понимал, что для хорошего усвоения опыта он должен подождать, должен преодолеть эту скуку и сейчас, и когда она нахлынет второй, третий и даже четвертый раз. Ни разу после «Микрона» Бен не входил в этот особенный вид транса, раз за разом, снова и снова пропуская через себя это состояние скукоты.

Несколько раз Бена все же посещало беспокойство по поводу того, что если он и дальше продолжит играть, то не успеет сделать все уроки или пропустит большой ужин или даже вечернюю проверку. Но он никак не мог заставить себя выйти с корта, чтобы посмотреть на часы, и продолжал снова и снова лупить ракеткой по мячу.

* * *

Когда Бен покинул наконец корт, Прайс встретил его в сумрачном вестибюле. Тренер явно пытался произвести впечатление, появившись там столь внезапно, а потому Бен постарался не выдать своего удивления.

– Я уже слышал, – молвил Прайс.

Бен надеялся: это означает, что он слышал о стравливании новичков или о том, как Ахмеду обрили часть головы.

Прайс испустил вздох, и Бену показалось, он старательно разыгрывает роль озабоченного его проблемами человека.

– Люди порой оказываются в долгах, – добавил Прайс.

Бен ничего не ответил.

– Тебя ни за что отсюда не попросят. Твой отец… – Прайс обвел глазами помещение, в котором они сейчас стояли, и развел руки, указывая на все то, что их окружало.

Бен покачал головой.

– Если об этом узнает все остальное семейство…

– А Рассел Уикс тоже в их числе?

– Это мой дядя.

– Вот как… Это ставит все точки над i.

– И они с моим отцом…

Прайс не стал нарушать возникшую в их разговоре паузу.

– Не надо слишком винить в чем-то отца, – сказал он, помолчав. – Иногда люди изо всех сил стараются делать то, что мы и представить себе не могли. Но здесь с тобой все будет в порядке, Бен. Ты – часть нашего «Потока». И если я попрошу какие-то средства, деньги придут без малейших вопросов. Перед нами будут расступаться моря.

Бен еле сдержался, чтобы не поморщиться.

– И подумай об этом вот в каком ключе: эта проблема может сыграть тебе на руку. Это может помочь тебе познать все изнутри. Все прочие ребята – в частности, твои противники из других школ, – они играют для того лишь, чтобы себя чем-то занять. А что касается тебя – ты играешь, чтобы выжить, чтобы остаться верным своему дому, чтобы продолжать существовать в той единственной форме, которую признаешь. И у них против тебя нет никаких шансов… А теперь иди-ка прими душ и хоть немного поспи.

Глава 7. У границы ландшафта

В последние дни октября осень полностью вступила в свои права. Каждый день, когда вся школа просыпалась, листва вокруг пестрела все более яркими цветами, отчего избитые ассоциации с пожарами и взрывами вновь казались весьма выразительными, а потом даже и недостаточными. Земля была сплошь усыпана опавшими листьями. Порой по утрам расстилался туман, который гасил все окружающие краски, сводя их до черного и болотно-зеленого. Одинокий молодой клен напротив капеллы радовал всех своим пышным нарядом и днем, в свете солнца, и ночами, в сиянии фонарей.

Незаметно накатила и прошла вторая волна тестирования, учитывавшегося для аттестата, – их первая крупная проверочная работа. Пятиклассники сидели в кабинете консультанта по поступлению в колледж, понуро кивая в ответ на слова о том, что им следует задуматься о каких-то других школах – кроме, разумеется, нескольких самых элитных. А шестиклассники уже приступили ко вторым или третьим черновикам своего вступительного эссе.

Ахмед примкнул к редколлегии школьного ежегодника и нашел для себя учебную группу из иностранных учащихся.

Когда Бен ненадолго отвлекался от поглотивших его учебы и футбола, чувствовал тревогу, что его имя теперь значится в некоем списке, который увидят несколько людей, а затем и еще несколько.

А потом наступил родительский день.

Бену позвонила мама и сказала, что в Кеньоне родительский день выпадает на ту же самую дату и они с папой считают, что Тедди нуждается в их приезде больше.

– Скажем так, лишний присмотр ему не помешает, – с невеселым смешком добавила она. Мама объяснила, что предполагала отправить в Кеньон одного отца, а сама поехать в школу Сент-Джеймс, но Гарри повредил руку и не может сам сесть за руль. Бен решил, что звучит это вполне правдоподобно.

– Передай от меня привет папе, – сказал он.

Хелен накрыла ладонью трубку, еле сдерживая снедавшую ее злость на Гарри.

Записку, напоминающую о родительском дне в школе Сент-Джеймс, еще две с половиной недели назад она положила поверх стопки с корреспонденцией рядом с телефоном в кухне. Этот листок лежал на массивной пачке бланков журнальных подписок и предложений по сбору средств. Хелен специально поместила его на самый верх этой стопки, зная, что Гарри непременно увидит записку, и надеясь, что он что-нибудь да скажет по этому поводу. Хотя она и догадывалась, что мужу не хочется поднимать эту тему. Ему нелегко было бы ехать общаться с Беном, когда придется всякий раз морщиться при упоминании о долге и все время подспудно ожидать, что кто-то из администрации прихватит его за рукав.

В субботу она решительно вышла из дома, когда Гарри чистил граблями газон. У нее было такое чувство, будто стены их жилища способны сохранить этот разговор и им не придется возвращаться к нему снова.

Его фигура, высокая и подтянутая – еще вполне идеальная в ее глазах, – упруго склонялась с каждым движением грабель. Приятный запах осенних листьев немного приглушил в ней страх.

– Давай поедем к нему, Гарри. Это его первый родительский день.

– Но у Тедди ведь тоже.

Он продолжал работать граблями, издавая звук, похожий на далекий шелест ветра.

– Гарри, уже поздно чего-то ждать. Нельзя откладывать это и дальше. Давай попытаемся занять какую-то сумму или просто договоримся перевести его на систему финансовой поддержки.

– Но подождать-то осталось совсем немного. Заявка о перезонировании сейчас рассматривается в местном городском совете, а заседание у них состоится первого декабря.

Она вспомнила его реакцию на первые два случая успешных инвестиций – еще в самом начале их брака. То, что он выразил лишь легкое удивление и какую-то застенчивую радость, явилось для нее своего рода признаком хорошего тона и подкупающим отсутствием бахвальства. Тогда он словно не знал, что делать с прибылью – разве что отложить разумную, по ее меркам, сумму, а потом уже оплатить их поездку на озеро Комо. В последнее время ей все чаще приходило на ум: а было ли это его удивление искренним? Хелен любила его за то, что он никогда, казалось, не думал о деньгах.

В ее семье деньги всегда были на первом месте и неизменно определяли настроение ее отца. Хелен была младшей из шести детей. И она очень рано уяснила: уже сам факт, что у тебя шесть детей, делает тебя в любом месте не слишком желаемой персоной, а поскольку шестой была именно она, это не могло не отразиться на ее существовании. Отец Хелен преподавал в Притчарде – понемногу приходящей в упадок частной дневной школе в предместье города Глостер, куда могли поступить мальчики из хороших семей, но с плохой успеваемостью. Как учитель он получал мизерное жалованье, но даже после того, как продвинулся до завуча, денег в семье все равно не хватало. Уже позднее у своих подружек Хелен научилась радоваться тому, что ее отец по крайней мере не пьет, однако в ту пору ей всегда очень хотелось как-то развеять гнетущую атмосферу серьезности в доме. Потом в Притчарде прошло перекомплектование штата, и новый директор школы привел своего завуча, а ее отец снова стал учителем. Родители Хелен перешли тогда на жесткий режим экономии.

Мать Хелен давала уроки фортепиано приходящим к ней на дом ученикам, и все дети тоже осваивали под маминым руководством этот инструмент. В один субботний вечер Хелен, с трудом разбиравшая на пианино «К дикой розе» Мак-Доуэлла[31], попыталась для разнообразия подобрать веселую мелодию из рекламы «Алка-Зельтцера» и вскоре уже заиграла ее от души. Из кухни послышался хохот Исаака и Анны, и весь дом как будто оживился. Позади нее у входа в комнату послышались отцовские шаги, и Хелен решила все же спеть: «Фитц-фитц, хлоп-хлоп, что за облегчение пришло» – и услышала, как отец тоже весело рассмеялся, и ее переполнила радость оттого, что она слышит его смех.

Хелен доиграла песенку до конца и, хотя та ей порядком уже надоела, начала было играть заново, но отец сказал:

– Давай-ка вернемся к главному, Хелен.

А потом она встретила Гарри, который полюбил ее именно за эту веселую игривость. Гарри шутливо рассказывал, как он долго тренировался пожимать руку, прежде чем она привела его к себе домой, и ради нее научился делать это крепче всех в мире. Его щедрая широкая улыбка почти всегда располагала к нему людей, однако отец Хелен оказался так же замкнут и холоден к Гарри, как и к воспитанникам Притчарда, – тем самым ясно давая им прочувствовать, каково это, когда с их деньгами не думают считаться.

С возрастом братья и сестры рассеялись по стране кто куда, подальше от всего этого «главного». Время от времени Хелен разговаривала по телефону со своей сестрой Анной, работавшей медсестрой во Флориде, и вдвоем они смеялись, что из всех детей именно Хелен осталась ближе всех к родному дому.

Но даже после того, как она освободилась от отцовского давления, в ней все равно сидело смутное желание, чтобы благосостояние Гарри являлось непосредственной наградой за то, что делает он сам. Ей было бы очень приятно, будь он изобретателем, который создал некую всем необходимую вещь. При мысли об этом Хелен даже морщилась от собственной наивности.

Первые инвестиционные успехи мужа довольно скоро стали восприниматься как неудачи – когда те компании, чьи пакеты акций он продавал, начинали еще больше расширяться и процветать. Он получил почти двадцать процентов по каждой сделке, но что, если бы он чуточку эти продажи придержал? И вот Гарри попробовал тянуть с решением немного дольше. Однако его партнер по бизнесу все же унял эти попытки, и вместе они за долгое, казалось бы, время сделали еще немало успешных инвестиций. А потом его партнер ушел.

У Гарри не осталось иного выбора, кроме как рассказать все Хелен еще той зимой, когда Тедди последний год учился в Сент-Джеймсе. Но даже тогда (после того, как он распродал все то, что имелось у них ценного, с целью расплатиться по кредитам; после того, как бизнес, который он всеми силами пытался спасти, чтобы его работники не потеряли средств к существованию, все равно пошел ко дну; после того, как в доме начал часто звонить телефон и рассерженные люди просили ее позвать к аппарату мистера Гарольда Уикса), даже тогда Хелен не смогла пренебречь своим мужем, не смогла просто уйти, исполнившись презрения, потому что сама уже через шесть недель замужества гордо перестала подбивать баланс своей чековой книжки. Ее отец на этот счет сказал бы, что ей не следовало так расслабляться и отказываться от присущей ее родителям тревоги безденежья.

Однако Гарри по-прежнему хотелось доказать, что семейство Уиксов в отношении него ошибалось. Они всегда говорили, что, может, ему просто заняться торговлей, используя на всю катушку свою широкую, как у овчарки, обаятельную улыбку. Что ему недостает кое-каких талантов, имеющихся у остальных членов семьи.

И сейчас, разговаривая с мужем на лужайке позади дома, Хелен поняла, что никакие его доводы не способны развеять ее материнский страх за Бена, оставленного в Нью-Гэмпшире без защиты и поддержки.

– Значит, надо договориться о финансовой поддержке, – настойчиво сказала она. – Да, нам будет немного неловко в День благодарения. Но единственное, что мы сейчас можем сделать для него, – это вынести некий дискомфорт в семейном кругу. Он там один и все время думает об этом, а мы просто бросаем его наедине с этими ужасными мыслями.

– Я знаю.

– Я могу ведь бросить диссертацию, устроиться на работу.

– Тебе совсем немного до защиты. Бросить ее сейчас было бы большой ошибкой.

Эта упрямая целеустремленность Гарри всегда ей очень импонировала. А ведь так было бы замечательно чем-нибудь увлечься для разнообразия, перечитать все книги, упоминающиеся в примечаниях ее любимых газет, найти какие-то пробелы в знаниях и с удовольствием их восполнить. Больше всего в своей нынешней жизни Хелен радовалась тому, что дисциплина и твердость стали для нее теперь естественным делом.

– Если я сообщу в Сент-Джеймс, что мы ждем, когда земли перезонируют под строительство торгового центра, то они сразу же предоставят нам финансовую помощь, – сказал Гарри. – Я понимаю, насколько смешно это звучит. И понимаю, насколько вообще все это нелепо.

– Помощь же эта не навсегда. Сделка окупится, мы начнем оплачивать счета. Нам же расплатиться только за прошедший год.

– А вот в глазах моего семейства мы всегда будем сидеть на финансовой поддержке. Каждый чек, наверное, будут изучать и радоваться. Они будут просто счастливы, что насчет меня оказались правы.

Ей захотелось накричать на Гарри: мол, ей на это наплевать и это ничто по сравнению с тем страхом неизвестности, который испытывает сейчас Бен. Но Хелен прекрасно понимала: этим она не заставит мужа сделать то, что ей нужно.

– Ты гораздо лучший отец, чем Рассел. И для меня всегда был замечательным мужем. Ты прекрасный друг…

Гарри усмехнулся.

– Чтобы они узнали, что я поставил свою семью в столь уязвимое положение?

Она не сразу смогла произнести вслух эти слова:

– Однако именно это ты и сделал.

– Но осталось-то совсем немного, уже почти все получилось. Перевод земель в другое назначение – это чисто техническая процедура. Уже есть масса клиентов, заинтересовавшихся перепродажей. – Гарри развернулся и посмотрел ей в глаза. – Прошу тебя, поговори с Беном. Дай ему знать, пожалуйста, что я почти у цели. Что, как только сделка состоится, я сразу решу вопрос со школой. И все наладится. Ты получишь место в университете, а я возьму оставшиеся деньги и вложу их в новый проект. Я займусь возведением зданий. До сих пор моей ошибкой было то, что я тратился на кирпичную кладку там, где протекает крыша. Теперь это будет беспроигрышный вариант.

– Но мы не можем допустить, чтобы он там страдал из-за нас.

– Мы почти у цели. Правда.

– Первого декабря, говоришь?

И Хелен шумно выдохнула, прежде чем продолжить по телефону разговор с Беном.

– Я правда очень верю, что все получится. Давай-ка лучше я возьму все волнения на себя, а ты сосредоточься на учебе.

Хелен пообещала, что они постараются приехать к нему до Дня благодарения.

Я люблю тебя. Я тоже тебя люблю.

Сосед Бена до этого все говорил, с каким нетерпением его отец ждет родительского дня, и, несмотря на короткую стрижку, Ахмеду очень хотелось, чтобы отец увидел его школу. Однако в минувшую среду выяснилось, что в каких-то важных переговорах случился кризис и его отцу в последнюю минуту потребовалось лететь на непредвиденные заседания в Лондон. Впрочем, он сказал, что постарается навестить Ахмеда в воскресенье в конце дня. Ахмед сразу перестал начищать их комнату до блеска.

– Может быть, другие ребята, к кому не приедут родители, согласятся вместе с нами где-нибудь поужинать? – предположил Ахмед в пятницу вечером, когда они оба уже почистили зубы.

– Я собираюсь поехать с родителями Хатча и Эвана, – сказал Бен. Хотя он еще не интересовался у Хатча с Эваном, какие у тех планы.

Бену удавалось встретиться с приятелями за обедом почти всегда после своей футбольной тренировки и их тренировки по американскому футболу, пару вечеров в неделю они просиживали вместе в школьной библиотеке, однако от очередной совместной поездки в город Бену пришлось отказаться под удачно придуманным предлогом. Пару раз он видел, как Хатч с другими ребятами направлялись в глубь леса: может быть, выпить или покурить травки, а может быть, просто желая найти такое место, где бы их не увидел никто из учителей.

– Что ж, ладно, посмотрю, кто еще тут есть. Или просто сам смотаюсь в Бостон.

Бен попытался понять по его словам, не пытается ли Ахмед напроситься на этот выдуманный им ужин с друзьями. Однако Ахмед лишь взял со спинки стула свою желтую, как сливочное масло, рубашку и вдел широкую деревянную вешалку сначала в одно плечо, потом в другое, после чего аккуратно повесил ее в гардеробной, как это делал ежевечерне.

А потом в ближайшее субботнее утро кампус наводнился незнакомыми взрослыми. Многие родители сочли, что территория Сент-Джеймса выглядит не столь роскошно, как в былые годы. И что широкий газон перед капеллой – настолько протяженное пространство зеленой травы, что казалось, оно отражает саму душу школы, – имеет ряд довольно заметных проплешин. И что черная краска на нескольких фонарях вдоль Среднего пруда местами облупилась.

Они не могли знать, что Эстон позаботился о том, чтобы починили шесть просевших водостоков на дорожках из красного кирпича и наконец перекрасили математический корпус. Несколько цветных панелей в витражном окне капеллы, изображавшем воскрешение Лазаря, выбило сильным ураганом в конце лета, и школе пришлось приглашать специалиста из Висконсина, чтобы починить витраж. Эстон постоянно всем напоминал про новые корты для сквоша. Мол, довелось ли родителям видеть выставленный перед комплексом старый паровой котел, который в былые времена так нестерпимо перегревал корты? А видели ли они свежерасчищенную площадку для строительства плавательного бассейна? Если все пойдет по плану, то бассейн будет сооружен за полтора года.

Ахмед с двумя другими учащимися-иностранцами – с Рольфом Унгером из редколлегии ежегодника и Хайдео – в силу обстоятельств сбились в одну компанию, и Ахмед поделился с Беном, что собирается сводить их в некий итальянский ресторан под названием Lupo. Бен решил, что это место, наверное, снова окажется в Бостоне. Но потом он увидел, как Ахмед на диване листает глянцевый буклет с фотографиями самолетов компании Let’s Jet.

– Куда собираетесь?

– В Нью-Йорк, – отозвался Ахмед. – Это не так уж далеко.

– Вы что, одни туда летите?

– Нас там будет встречать мистер Рафсанджани.

– А кто это?

– Он работает на нашу семью.

Бен отправился с родителями Хатча и Эвана в ресторанчик Wagon Wheel в городе, и белокурая матушка Хатча, изрядно перебравшая с выпивкой, несколько раз повторила:

– Знаешь, твой приятель Бен – ну просто само очарование. Так бы и прибрала его себе в карман! Что, еще мороженого, только на этот раз в вазочке? – тараторила она. – Да так оно вообще скоро исчезнет!

Отец Хатча оценивающе разглядывал их компанию и произносил фразы типа: «Ты уже продумал это до конца?» или «Нельзя ли объяснить мне это поподробнее?», от которых Хатч мгновенно притихал.

В общежитии, уже после вечерней проверки, Бен зашел в комнату к Хайдео и обнаружил, что тот лежит в кровати на спине при полной иллюминации. Он сказал, что Ахмед отказался от вина, ибо это, мол, «харам», однако настоял, чтобы двое его спутников взяли себе то, что порекомендует местный сомелье. И Хайдео заказал себе бутылку бароло. Их старший провожатый улыбнулся и согласно кивнул.

Солидная визитная карточка их провожатого лежала у Хайдео на письменном столе.

Оливер Рафсанджани

Правая рука

шейха Абдул Рахмана

ибн-Мохаммеда

ибн-Файзала аль-Халеда

+44-ххх-хх-хх

+971-4хх-ххх-хххх

– Ахмед настоял, что сам сделает для нас заказ. Он где-то прочитал, что голубой тунец в этом ресторане готовят «на мировом уровне», и заявил, что не позволит нам заказать ничего, кроме этого.

Бен на какое-то время даже потерял дар речи.

– Хотя бы вкусно было?

– Это было непередаваемо вкусно, – помолчав, ответил Хайдео.

На следующий день на кампусе стало по-прежнему малолюдно.

* * *

В один прекрасный день футбольная команда школы Сент-Джеймс лидировала в матче с командой из Святого Георгия со счетом 2:0, и Бен попытался слишком грубо забрать мяч у неуклюжего форварда противника с пунцовыми, точно обожженными, щеками. В результате они совместными усилиями сломали Бену то, что, как он впоследствии выяснил, называлось малоберцовой костью – не несущей весовой нагрузки костью нижней части ноги.

Бен лежал на спине, глядя в яркое безоблачное небо, и ребята из школы Святого Георгия сгрудились возле него, уперев руки в бока, словно пытаясь разобраться, как же запустить отказывающуюся работать машину. Сквозь ткань форменной футболки ощущалось холодное искусственное покрытие поля. Бен не чувствовал особой боли – просто знал, что не в состоянии подняться.

Спортивный врач мистер Фэлвелл притрусил на поле со своим оранжевым пластиковым чемоданчиком, и Бен какое-то время вынужден был глядеть на торчащие в одном направлении рыжие усы и вдыхать его скверный запах изо рта. Он слышал обрывки голосов с соседних полей и не обижался на то, что игры продолжаются, несмотря на произошедший с ним несчастный случай. Он думал о том, что сейчас делает Элис.

Наконец Бен проскакал за пределы поля, обхватив за шеи мистера Фэлвелла и Грега Шелби. Обе команды и небольшая стайка зрителей ему поаплодировали, и Бену было приятно, что им восхищаются за то, что он так стойко переносит боль.

Мистер Фэлвелл обмотал его ногу специальным бандажом с пневмофиксацией, и его команда по очереди подошла к нему, чтобы похлопать по плечу или загривку и сказать, что он круто играл. Бен стоял на новеньких костылях возле скамейки штрафных, и наконец к нему подошел тот краснощекий форвард.

– Давай выздоравливай скорее, ладно? – сказал он.

– Да пошел ты… – отозвался Бен так тихо, что слышать это могли лишь они вдвоем.

Мистер Фэлвелл отвез Бена в больницу, где после двухчасового ожидания в коридоре ему наконец наложили обычный жесткий гипс и отпустили восвояси.

По пути к школе мистер Фэлвелл улыбнулся.

– Ну, по крайней мере, покатаешься на машинке.

– На какой машинке? – не понял Бен.

– На гольф-каре, – уточнил врач.

– А у нас есть гольф-кар?

– Ну да, неужто не знал? Иногда мне кажется, ребята нарочно себе что-нибудь ломают, лишь бы покататься на гольф-каре. Его приобрел отец одной девочки еще несколько лет назад, когда она повредила крестообразные связки в колене.

Они подъехали к небольшому сарайчику, стоящему позади хоккейной коробки, и мистер Фэлвелл извлек откуда-то здоровенную, размером с тамбурин, связку ключей. Прищурившись, попытался в полумраке найти нужный ключ и лишь с четвертой попытки все же открыл замок. Там, в окружении лопат, свернутых удлинителей и снегоочистителя стоял гольф-кар, отвернувшийся от них, словно пребывал в плохом настроении. В замке зажигания торчал ключ. Мистер Фэлвелл сел за руль, завел мотор и ловко выкатился задом из сарая, как будто успел изрядно потренироваться в езде на нем. Бен стоял, навалившись на костыли и слегка приподняв поврежденную ногу, отчего мышцы бедра уже начали поднывать.

Машинка была обычной – маленькой, двухместной. Как раз такой отец давал ему пару раз поуправлять, когда ездил играть в гольф с приятелями по сквошу. Легкая пыль въелась в капилляры белых виниловых сидений, на колеса налипли листья и песок, но в целом транспорт выглядел вполне прилично.

– Доводилось уже такую водить? – спросил мистер Фэлвелл.

Бен кивнул, и на этом они распрощались.

И вот он неторопливо покатил в сторону клуба, и под каждым горящим фонарем его гипс на ноге вспыхивал белым светом. Встречные останавливались и провожали его взглядом. Обычно Бен немного нервничал, отправляясь в «берлогу» в одиночку, и всегда боялся потратить там в кафетерии лишние деньги, но теперь у него просто не осталось выбора: ужин он пропустил, а столовая уже закрылась.

К тому моменту, как он добрался до клуба, с ним в машине ехали уже трое: Диана Хейес, Тим Дюпон и Фредди Пленчон – шести- или как минимум пятиклассники. Бен припарковался, выжал педаль тормоза, вылез из гольф-кара и поковылял на костылях в «берлогу» через двери, предупредительно открытые перед ним другими ребятами. В зале его окружили и стали засыпать вопросами: и о самой игре, и о том, как он получил травму, и долго ли ему придется ходить в гипсе. Хатч тоже был там, почему-то без Эвана, и Бен заметил, как тот пытается подобраться к нему поближе, чтобы тоже поучаствовать в разговоре. Бен был не в состоянии нести поднос и одновременно опираться на костыли, а потому все стали его спрашивать, чего бы ему хотелось. Когда он предлагал дать деньги, ребята лишь отмахивались.

Клуб гудел голосами. Бену не было надобности разбираться в динамике окружавшей его толпы. Он просто сидел, наблюдая, как все скользили мимо него туда-сюда, перемещаясь из одного конца зала в другой. Кто-то из ребят выворачивал в руках джойстик, играя в Street Fighter, кто-то пытался подгадать нужный момент, чтобы, подойдя к кафетерию, очутиться в очереди позади хорошеньких девушек. Работники за стойкой целый вечер вынимали корзинки фритюрницы из кипящего масла и принимали на кассе деньги, не выказывая вроде бы ни малейшего недовольства, как будто считали для себя эти занятия вполне достойным времяпрепровождением.

Шестиклассники сидели на диванах с матерчатой обивкой в дальнем конце зала, в окружении вьющихся около них ребят помладше. Большие зеркальные окна отражали происходящее в клубе, заметно увеличивая пространство. Все эти кучки ребят были словно элементами какого-то неосознанного, спонтанного биологического процесса, некоего единого организма – и у Бена как будто тоже там имелось свое определенное место в виде некоего кусочка кости или хряща. И он сидел неподвижно на месте, позволяя другим то и дело к нему подходить, и отвечал на каждый их вопрос, чувствуя в ответ благодарность за то, что ему эти вопросы задают.

Он рассказал, как послал подальше парня из Святого Георгия. Рассказал, какой горячий гипс, когда его накладывают. Некоторые из компании Хатча (причем среди них были и девушки), слушая Бена, смеялись, и ему не нужно было на сей раз угадывать, когда засмеяться самому. Ну да, с Ахмедом в итоге было все в порядке, и, похоже, Эннису все должно было сойти с рук. Бену очень хотелось, чтобы Элис тоже оказалась где-то рядом, и в то же время он был рад, что ему не придется ничего перед ней изображать.

А потом пришло время вечерней проверки, и Бену даже стало смешно, как все, включая Хатча, стали кричать, чтобы их прокатили на гольф-каре, и в результате он прихватил с собой трое шестиклассников, не имея, в сущности, иного выбора.

Рассекая студеный вечерний воздух, обгоняя удивленных пешеходов, Бен внезапно поймал себя на том, что с трудом уже держит голову. Это было поистине фантастическое ощущение, поскольку он понял, что сегодня наконец ему не придется мучиться, пытаясь уснуть.

Он откроет окошко, чтобы в комнате стало прохладно. Он допрыгает на одной ноге до своего спального места, втянет себя наверх, расправит одеяло и уляжется, ощущая непривычную тяжесть в ноге, как будто ее затягивает под воду. Он ответит на пару-тройку вопросов Ахмеда, причем ни один не станет заикаться о возникшем сейчас между ними некоем жертвенном родстве. Разговор сам собой затухнет, и Ахмеду придется слезать с кровати, чтобы выключить свет. И сон потечет, просачиваясь в Бена, точно нефть из земли, и он уснет наконец глубоко и безмятежно.

* * *

Он снова сидел на цокольном этаже у телефона, где было уже тепло от горячей воды, что подавалась повсюду по тихонько лязгающим радиаторам. Вытянув перед собой тяжелую от гипса ногу, Бен устроился на том же стуле и набрал все тот же длинный номер, очень надеясь, что на сей раз трубку снимет отец. Теперь им было что обсудить.

На звонок и впрямь ответил папа.

– Господи, сынок, тебе надо, чтобы мы срочно к тебе приехали? – голос его звучал как ни в чем не бывало.

– Со мной все в порядке. Просто немного труднее передвигаться. Зато мне дали ездить на гольф-каре, и это очень круто.

– Здорово!

Бен помолчал. Отец явно не собирался продолжать разговор.

– На самом деле даже забавно. То есть это, конечно, морока, и немного болит – но все равно это какое-то событие, понимаешь? Посреди всей этой однообразной будничности…

Бен ожидал, что отец спросит, что он имеет в виду.

– Ясно.

Он почувствовал по телефону, что тот мыслями находится где-то еще. Как может отец не понимать, что сломанная нога – это действительно событие!

Одно время в их семье, можно сказать, культивировали ощущение великого события. Когда мама Бена получила диплом магистра, они вернулись домой после церемонии вручения и все вчетвером набились в кладовую при кухне. Тедди осторожно задвинул за ними дверь на колесиках. Отец Бена достал бутылку шампанского, и поскольку им пришлось стоять там вплотную друг к другу, Бен сквозь рукав чувствовал, как на ней выступает конденсат.

Бену дали стянуть с пробки фольгу. Тедди раскрутил проволочку под названием «мюзле». Из ящика с инструментами мама достала пластиковую бутылочку с жидким мелом и приложила конус горлышка к оголенной пробке. Как только на ней появился слой голубой массы из бутылки, мама втерла его в пробку большим пальцем.

Потом отец вытянул перед мамой бутылку. Мать крепко взялась за пробку, и отец принялся медленно поворачивать бутылку, двигаясь при этом так, что это ощущалось, как теперь поразился, припомнив, Бен, очень чувственно, чуть ли не неприлично.

Как Бен ни собирался с духом, он все равно оказался не готов к тому моменту, когда пробка пальнула в потолок. Мама поднялась на небольшую табуретку и, дотянувшись до потолка, обвела кружком новую отметину. Потом привычным убористым почерком рядом написала: «2/6/90 Гарв. маг.».

Вокруг уже раскинулось целое созвездие похожих голубых отметин, так же обведенных кружком и подписанных, которыми знаменовались выпускные экзамены, спортивные победы или красивые поражения, появление на свет племянниц и племянников, круглые даты рождения.

Однако, осознал внезапно Бен, они не заходили всей семьей в кладовую при его поступлении в школу Сент-Джеймс. Или при поступлении Тедди в Кеньон.

Отец вновь посочувствовал насчет его сломанной ноги. Сказал, что непременно попросит маму сделать для Бена «лимонные квадратики», его любимое домашнее печенье, собрать посылку с угощениями и отправить ему. И что сейчас у нее, мол, встреча по диссертации.

– В остальном у тебя там все в порядке?

Судя по отцовскому тону, ему следовало ответить «да».

– Ага.

– Скажу маме, чтобы позвонила тебе, когда вернется. Люблю тебя, малыш.

* * *

Старшеклассники уже знали Бена по имени. Внезапно ему стало немного легче проявлять щедрость по отношению к Ахмеду. Несколько раз за неделю они вместе ездили в школьную капеллу (причем Ахмед постоянно носил кепку Marlboro Racing), и пару раз Бен даже дал ему поводить гольф-кар. Теперь, когда Бен сидел вместе с Хатчем и остальными его друзьями на обеде, он понимал уже больше их междусобойных шуток и подколов. Много раз в послеобеденные часы он возил народ на тренировку, а потом сидел в сторонке, наблюдая, как команда выполняет разные упражнения по перепасовке или вбрасыванию мяча или бегает гуськом по полю. Впрочем, вскоре ему это приелось. Он проезжал мимо площадок футбольного клуба, и издалека Ахмед с его короткой стрижкой смотрелся даже круто.

В конечном счете Бен вообще перестал бывать на тренировках, и теперь промежуток времени с двух тридцати до пяти тридцати оказался у него непривычно пустым. Он знал, что наверняка может застать пяти- и шестиклассников курящими траву у себя в общаге. Бену же, против его собственной воли, теперь страстно хотелось отправиться к сквош-кортам и поиграть.

Без сновавших по нему ребят кампус походил на раскинувшуюся водную гладь. Интересно, если он уедет из Сент-Джеймса, сделается ли эта вода вновь такой же гладкой и спокойной, едва отъедет его такси?

Однажды в четверг после обеда Хатч подал ему костыль и дерзко произнес:

– Хочу сегодня продуть тренировку, чел. Давай-ка оторвемся в твоей тележке.

– Классная мысль! Есть что-то совершенно неприличное в том, чтобы кататься по округе, когда все парятся на тренировке.

– Вот именно. Ну что, в два тридцать за библиотекой?

– Идет.

Бен заставил себя дождаться двух тридцати пяти, прежде чем подъехал к назначенному месту. Хатч его уже там ждал. Они покатили сквозь холодную завесу тумана, уже сменяющегося мелким дождем.

Бен уже много раз доезжал до моргающего светофора на краю школьного кампуса и поворачивал обратно. И теперь он уже точно мог определить, где начинаются владения школы: растительность по обе стороны дороги выглядела как-то наполовину покошенной, а не состриженной до упора или, напротив, оставленной в нарочито запущенном виде. Где-нибудь в папоротнике могла оказаться жестяная банка из-под лимонада, или пакетик из-под чипсов, или миниатюрная бутылочка из-под Jack Daniel’s.

– И чего тебе хочется сделать? – спросил Бен Хатча.

– А ты что обычно делаешь?

– Да всякое…

Бену даже не верилось, что он ничего заранее не заготовил. Он подумал было выдать Хатчу какую-нибудь совершенно несусветную ложь – например, что он встречался с девушкой, работавшей на кухне, чтобы в лесу пообжиматься. Впрочем, шум электромотора, шуршание шин по песку и встречный ветер служили лишь прозрачным прикрытием тому, что им обоим просто нечего было друг другу сказать в пути.

Они выехали на дорожку, идущую от школьного клуба мимо библиотеки, и, задумавшись о необходимости выкинуть что-нибудь из ряда вон, Бен вовремя не сбавил скорость, чтобы свернуть к почте, которую они должны были миновать по пути к двухполосной дороге к общежитиям. Они почти что проскочили поворот, когда до Бена вдруг дошло, что ему надо повернуть.

Хатч вцепился в маленький черный пластмассовый подлокотник. Задние колеса потеряли сцепление с дорогой, и их вынесло за поворот, после чего они вернулись к нужной линии и продолжили путь уже по новой траектории.

– Оба-на! – в один голос вскрикнули они.

И решили сделать круг и вновь пройти этот поворот. И хотя уже на втором заезде Бен заметно исправился, они проехали поворот еще разок, и всякий раз Хатч заливался молодым жизнерадостным смехом. Вскоре пришло время Бену везти друга в Вудраф, чтобы тот успел переодеться к большому ужину. Возвращаясь в одиночестве к корпусу Хоули, Бен с трудом мог поверить, что Хатч ни разу не попросил его дать порулить. Бен, разумеется, ответил бы ему отказом.

* * *

Место Бена в капелле перенесли поближе к входу, на участок перед самыми дверьми, чтобы ему не приходилось на костылях пробираться в глубь церкви. Но это означало, что теперь он не сможет видеть Элис, которая всегда сидела намного дальше. Под душем его гипс намок (несмотря на то что он надел на ногу мусорный пакет и скотчем закрепил его на коже), и теперь, сидя в капелле в своей новенькой фирменной куртке North Face, которую носил уже второй день, и разглядывая потолок, Бен явственно ощущал, как от гипса начинает припахивать.

Остальные школяры тоже заходили в церковь и, тихонько болтая, рассаживались по своим местам. И в какой-то момент Бен различил в отдельных шепотках имя Энниса.

Он развернулся к сидевшим позади него девочкам.

– Что случилось-то?

– Энниса выгоняют из-за этой фигни с Ахмедом.

– Как?

– Да говорят, Деннет услышал, как Эннис кому-то рассказывал об этом в столовском коридоре после ужина. Сам спалился.

Перед глазами у Бена словно заволокло все пеленой. Он как будто вновь сидел на стуле в кабинете у Фелпса, понимая, что все рано или поздно выйдет наружу, и имея возможность извлечь для себя выгоду из того, что было ему известно.

Бен почти неподвижно сидел, окруженный великолепным убранством капеллы. Несколько ребят рядом дремали, согнув шею под неестественным углом, – у Бена же в голове не укладывалось, как можно настолько здесь освоиться, чтобы спокойно спать.

Заседание дисциплинарного совета по ситуации с Эннисом состоялось уже вечером, и наутро Эстон в церкви объявил о его исключении из школы. К двум часам дня все вещи Энниса были уже сложены, и его увезли.

– Это какое-то просто сраное дерьмо! – негодовал Хатч, восседая на мягком стуле и раскачиваясь на нем взад-вперед. – Да они, наоборот, должны бы были поблагодарить Энниса, что тот приструнил Ахмеда, поставил его на место, что сохранил тут порядок. У них же в той самой книжечке синей спрашивается: «Нацелен ли твой поступок на благо других учеников?» Как они этого-то не просекли?

Эван выразительно кивал его словам. Бен лишь слушал, подняв взгляд к той линии, где потолок встречался с дальней стеной комнаты.

– Поверить не могу, – произнес он наконец, радуясь, что остальные двое не понимают, что именно он имеет в виду.

– А знаете что? – продолжал возмущаться Хатч. – Пошло это место! Пошел весь их долбаный пиар! Пусть себе и дальше нянчатся со своими долбаными слюнтяями!

Он скрестил ноги и принялся ковырять пальцем кроссовок в том месте, где начала рваться ткань.

– Переводиться надо отсюда, сечешь? – сказал Эван. – Это вообще место отстойное. Мой приятель Оуэн, с которым мы дома дружим, сейчас в Милтоне учится. Говорит, у них там офигенно весело и беззаботно. Они там всего на полдня, так что у всех свои тачки и после уроков можно делать все что хочешь.

У Хатча через дыру сбоку кроссовка уже свободно пролезал палец.

– Знаешь, Тедди вот никогда бы так просто это не проглотил, – повернулся Хатч к Бену.

– Угу, – буркнул себе под нос Бен.

– Вот он-то ни за что не оставил бы такое без ответа.

– Что правда, то правда, – поддакнул Эван.

– Нам необходимо что-то сделать, – продолжал Хатч. – Что-нибудь этакое… заметное.

– Ну да, чтобы Эстон потом дважды хорошенько подумал, прежде чем поступать как последний сукин сын.

На следующее утро Хатч подбил двенадцать третьеклассников, чтобы те во время утренней службы встали и вышли из капеллы. В тот же день, когда Бен появился в столовой, Хатч сразу подскочил к нему в зале отдыха, словно только и дожидался, когда же тот придет.

– Какого черта?! – прошипел он.

– Что?

– Почему ты тоже не вышел?

– Вышел? Я же на костылях.

– И что?! Представь, как бы это мощно смотрелось, если бы ты взял и вышел тоже! И все бы сказали: «Видали? Он вон даже на костылях ушел!» К тому же, если бы ты, звезда сквоша, оттуда ушел, это бы кое-что да значило!

Бен, приятно согретый этой лестью, пару мгновений ничего не отвечал.

– Ну ладно, может, в другой раз.

– Другого раза не будет! – сказал Хатч, отводя взгляд. – И никаких, черт возьми, «может быть».

И, быстро развернувшись, он пошел прочь по сводчатому коридору.

В учебном корпусе и в клубе все только это и обсуждали.

– Если новички могут делать все, что им захочется, – доносилось до Бена, – они так никогда и не научатся себя вести.

– Эннис был совершенно прав и вообще самый крутой был чувак в этой школе.

– Эта чертова администрация просто старается сделать, чтобы со стороны все выглядело хорошо.

– Его семья наняла что-то типа специалиста по вступительным экзаменам, чтобы он вместе с Эннисом работал над заявлениями в универ. Тот курировал все его внешкольные занятия, и из-за него чуваку пришлось четыре или пять раз переделывать вступительное эссе. И все это ради того, чтобы ему дали отсюда пинка.

– Они бы не посмели тронуть Энниса, не будь у Ахмедова папочки дофигища миллионов.

На какое-то время под окнами «желоба» повис флаг Конфедерации, прежде чем Деннет успел его конфисковать.

Жизнь Ахмеда с этих пор сделалась заметно тяжелее, и даже тот факт, что он до сих пор ходил едва ли не лысым, не вызывал к нему хоть какого-то снисхождения. Дважды исчезали его чистые, после прачечной, рубашки, а потом внезапно обнаруживались в канаве, прорытой вдоль отведенной под бассейн площадки.

Хатч продолжал всех баламутить и подбивать. По пути на уроки ребята пристраивались рядом с Ахмедом, потихоньку оттирая его с дороги. В столовой парни брали яйца и рыбу, клали в контейнер с крышкой, а потом оставляли его приоткрытым в самом низу шкафчика Ахмеда, пока тот принимал после тренировки душ.

За обедом Хатч подговаривал народ на какое-нибудь более серьезное хулиганство: например, каким-то образом сделать так, чтобы машина ректора врезалась в здание капеллы, или заблокировать все дверные ручки в учебном корпусе велосипедными замками, то есть выкинуть нечто такое, что остановило бы учебу, чтобы ученики смогли схватить за горло школьную жизнь.

Если раньше Ахмед мог задержаться в зале отдыха столовой и с кем угодно поболтать, то теперь его там быстро окружала, спиной к нему, компания девушек, разговаривавших со вставшими таким же кольцом парнями, отчего Ахмеду было и не уйти, и не пообщаться с кем-либо. Бен был этим просто ошарашен: ведь вроде бы Энниса на самом деле никто в школе не любил. Преподаватели пытались вмешиваться по мере возможности, однако от этого все становилось только хуже.

– А как вы с ним у себя в комнате общаетесь? – спросил его как-то Хатч.

– Мы никогда с ним не были друзьями, чувак, – ответил Бен.

Он постоянно наблюдал за соседом. Гордая осанка Ахмеда ничуть не изменилась, однако он утратил прежний настрой невозмутимой беспечности. Как-то во вторник после большого ужина Бен заметил, что Ахмед водит пальцем по чьему-то имени на деревянной памятной табличке в верхнем зале. Выждав, пока Ахмед уйдет, Бен тоже подошел к табличке и прочитал на ней: «Генри Стенхоуп Андерхилл».

В тот же вечер Бен, работая за своим письменным столом, полуобернулся к Ахмеду.

– А кто это такой?

Его сосед сидел на диване, но Бен не стал поворачиваться к нему полностью, как будто его мог сейчас увидеть Хатч.

– Ты о ком?

– Генри Андерхилл. Я видел, как ты отыскал его имя на табличках в столовке.

– Мне казалось, я тебе о нем уже рассказывал.

– Нет.

– Ну, я даже не знаю, с чего начать… – замялся Ахмед. – Вообще, если б не он, я бы тут ни за что не оказался.

– Это как?

– Ну, тебя вот родители как сюда определили?

– Как?

– Да, как?

– Ну, понимаешь, мой отец здесь учился, и мой дядя… да весь наш род на самом деле. Мой прапрадедушка относился к самому первому выпуску школы.

– Вот именно. А мой отец в юношеские годы был мелким торговцем. Он одним из первых привез в Дубай сигареты.

Ахмед на мгновение умолк, после чего стал рассказывать дальше. О том, как его отцу удалось познакомиться с чиновниками, заправлявшими небольшим портом в устье реки, на которой стоит их город. Тогдашний эмир Дубая, шейх Рашид ибн-Саид аль-Мактум, в ту пору, в конце семидесятых, планировал построить новый порт, покрупнее прежнего и чуть западнее, в Джабаль-Али.

Противники этого проекта уверяли, что новый порт окажется слишком большим, что это напрасная трата денег, но отец Ахмеда не соглашался с их доводами, прекрасно зная нужды дубайских коммерсантов.

Для нового строительства Дубай нанял западных архитекторов и инженеров, и среди них оказался американец по имени Генри Андерхилл. Он был руководителем одной из инженерных компаний и вел переговоры со всеми заинтересованными участниками проекта.

Рассказывая об этом, Ахмед представлял свою мать, которая, сложив руки на коленях, в очередной раз все терпеливо слушает.

Отец говорил, что Андерхилл легок в общении, что он прекрасно владеет собой. Он всегда умел вставить уместную шутку, умел понять, что нужно той или иной стороне и кто с какими трудностями сталкивается. В переговорах он был тверд, никогда не давая слабины, и никогда никому не лгал. Ахмед сказал Бену, что в Дубае, среди жителей Эмиратов, совместные обсуждения и соглашения часто изменяются по ходу дела, что у европейцев порой вызывает досаду и злость, а потому на его отца произвели впечатление выдержанное спокойствие и твердость мистера Андерхилла.

Андерхилл разбирался во всем, что происходит в мире. Он легко говорил по-французски и по-немецки, не очень хорошо знал арабский – но куда лучше других живших в Дубае американцев. Его костюмы шились на заказ в Англии. Когда в стране появился первый рояль, оказалось, что Андерхилл умеет на нем играть. Он способен был доставать и хорошие пластинки, и порошок, и редкие книги, и крепкий алкоголь, которого отец Ахмеда не употреблял, но он все равно этим умением восхищался.

А потом, хотя Ахмед ни разу лично и не общался с мистером Андерхиллом, он изобразил Бену, как тот обычно стоял. Слушая кого-то, Андерхилл чуточку наклонялся вперед, что создавало у человека впечатление, будто он единственный, к кому вообще стоит прислушаться. Когда он чего-то не знал, честно в этом признавался и не видел ничего предосудительного в том, что встречал информацию об этом впервые.

Ахмеда вновь охватило замешательство. Он рад был, что Бен не видит лицо его отца в то время, как Ахмед с таким восхищением говорит об этом постороннем человеке. А еще Ахмед впервые задался вопросом: а как сам Андерхилл воспринимал его отца?

В конце концов аль-Халед спросил Андерхилла, как тому удалось стать таким выдающимся человеком. То ли благодаря семье, то ли благодаря военной службе, то ли религиозному воспитанию, то ли, может статься, благодаря борьбе с какой-то болезнью или крупным горем? Андерхилл поначалу стал отрицать, что в нем вообще есть нечто особенное. Но после давления упрямого собеседника ответил, что его, как ничто другое, сформировала именно эта частная закрытая школа. Как и у Бена, в роду Андерхилла все отпрыски тоже учились в школе Сент-Джеймс с самого ее основания.

На ту пору дети богатых эмиратовцев, учившиеся за границей, отправлялись преимущественно в британские университеты, а эта школа оказалась в Америке. Для старших сыновей аль-Халед не мог себе позволить частных учителей, но к тому времени, как родился Ахмед, он уже сколотил достаточное состояние на импорте сигарет и своей доле в судоходном бизнесе. А поскольку сигареты весьма не приветствовались исламом, он продал свою компанию, занимавшуюся импортом табака, и приобрел несколько рудников, строительный бизнес и часть нефтеперерабатывающего завода. Теперь он мог позволить себе все что угодно.

К настоящему времени Андерхилл уже давно уехал из Дубая, но аль-Халед связался с ним и с его помощью нанял для Ахмеда хорошего учителя. Ахмеду вспомнилось, как отец заглянул в комнату, где он вместе со своим наставником, мистером Гринспеном, готовился к вступительным экзаменам в иностранную школу. Ахмед закрыл было учебник, чтобы поспешить на вечернюю молитву, однако отец, чуть развернувшись в дверях, с достоинством поднял ладонь и сказал по-английски:

– Продолжай заниматься. Завтра экзамен.

К тому же в школе никто иностранцев к молитве не призывает.

И хотя в Эмиратах мало кто отправлял своих детей учиться за границей до поступления в университет, аль-Халеда мало интересовало, как делают другие. Он сам хотел стать великим человеком и хотел, чтобы его сын стал великим человеком и блистательным правителем Эмиратов.

Отец Ахмеда высказал это именно в таких выражениях, и теперь Ахмед изложил их Бену. Ахмеду очень хотелось, чтобы Бен тоже поверил в его будущее величие, как верил в это отец.

Ахмед рассказал, что, поскольку иностранцам не позволено владеть какой-то недвижимостью в Дубае, многие эмиратовцы обеспечивают себе доход, лишь взимая арендную плату и больше ничем не занимаясь. Они мечтают лишь о «Ролексах» и дорогих автомобилях, и это внушает отвращение его отцу, который в себе и своей семье видит возможность для Эмиратов стать могущественнее, достичь гораздо большего, занять свое достойное место среди великих наций. И добиться этого можно, по его мнению, если научиться всему, что ведомо Андерхиллу.

– В качестве предостережения всем нам отец частенько цитирует слова эмира аль-Мактума: «Мой дедушка ездил на верблюде, мой отец ездил на верблюде, я езжу на “Мерседесе”, мой сын будет ездить на “Мерседесе”, но его сын, возможно, снова будет ездить на верблюде». А потому для нас очень важно научиться нужным в обществе вещам и научиться правильно себя подавать.

Ахмед прервался, задумавшись. Он совсем не так предполагал преподнести Бену эту историю.

– Но теперь мне кажется, я сюда совсем не вписываюсь. Похоже, я просто не знаю, как тут себя вести. Судя по всему, я очень много чего делаю неправильно.

Он пытливо посмотрел на Бена. Тот мгновение подумал, потом помотал головой.

– Нет. Это всего лишь временное явление. Первогодкам всегда поначалу устраивают тяжелую жизнь. Это процесс притирания к коллективу. Так ты постепенно становишься частью школы.

Бен помолчал. Ахмеда его слова, похоже, не сильно убедили.

– Через год ты об этом даже и не вспомнишь!

– Да я уж точно буду помнить, – усмехнулся Ахмед.

– Но ты уже не будешь воспринимать это так серьезно. Правда!

* * *

Все выходили из столовой в длинный коридор, ведущий к гигантским входным дверям, а Бен, развернувшись на костылях, привалился спиной к перекладине небольшой двери сбоку прохода. Наверное, подумал он, Андерхилл тоже выходил отсюда через этот огромный проем – еще когда сама дверь была целиком из дерева.

Бен проковылял на костылях по большой песчаной парковке к своему гольф-кару, предполагая вернуться к себе в комнату и кое-что почитать, но тут услышал, как дверь столовой за спиной открылась и закрылась. Он обернулся, и на миг его кольнуло досадой, что он опять обознался. Однако на сей раз это и впрямь оказалась Элис – в спортивных штанах, кроссовках и все том же голубом свитерке. Заметила она Бена не сразу, но, увидев, тотчас помахала рукой и с легкостью догнала.

– Привет, Элис, – не смог он сдержать радостную улыбку.

– Мистер Уикс, – кивнула Элис. – Не видела вас с тех самых пор, как вы повредили ногу. Чертовски сочувствую.

– Могло быть и хуже, – отмахнулся Бен. – Как делишки?

– Да вот, собираюсь в тренажерный зал побегать на дорожке, это притом что живу в лесном раю со множеством тропинок для бега. Люблю, видишь ли, парадоксы.

– Тебе надо в спортзал? – уточнил Бен.

– В спортзал.

Они дошли до гольф-кара.

– Как ты понимаешь, у меня самого нет пока нужды ходить в спортзал, но я все же воспользуюсь этой возможностью тебя туда подвезти.

– Правда?

– Зачем же напрягаться перед пробежкой? Это совсем не по-американски. – Бен засомневался, насколько беззаботен сейчас его тон.

Элис кивнула и забралась на пассажирское сиденье. Пока она усаживалась поудобнее, Бен улучил возможность взглянуть на ее грудь. Швы ее спортивного бюстгальтера выпирали даже под свитшотом.

Он вставил костыли в специальную рамку с нейлоновой сеткой, куда обычно помещают сумку с принадлежностями для гольфа, и, ухватившись за стойки, поддерживающие крышу его транспорта, повернулся боком и запрыгнул за руль. Бен поймал себя на том, что проделывает все это с каким-то особым лоском, как будто мог пленить эту девушку неким элегантным способом садиться в гольф-кар. Вновь до него донесся ее запах, и каждое его движение тут же приобрело напускную небрежность. Он повернул ключ в замке зажигания, сожалея, что этот мотор не способен издать такое же рычание, как у настоящего автомобиля, и нарушить внезапно появившуюся натянутость, которую, ему казалось, сейчас испытывает Элис. Бен отпустил тормоз, и с негромким жужжанием они покатили вперед. В движущемся воздухе ее запах тут же развеялся.

От езды их окутало холодом, и Элис зябко ссутулила плечи, словно уже предвкушая приход долгой зимы. Она посмотрела на его тощие, точно ноги у цапли, руки, крепко держащие руль.

– Я тут поболтала с твоим соседом по комнате, – заговорила Элис. – Очень мило было с твоей стороны дать ему поносить эту кепку.

– Не лысым же ему по школе ходить. К тому же он хотел носить кепку с надписью «Школа Сент-Джеймс».

– Хорошо, что отговорил.

Бен тем временем вырулил с длинной парковки перед столовой и выехал на прямую дорогу.

Элис вздохнула.

– Мне просто жаль, что я не смогла его предупредить обо всем, что его ждет. Понимаешь?

– Ага.

– Все это так гадко с их стороны. Он-то чем виноват, что Энниса выперли из школы?

– По-твоему, он ничего подобного не заслужил?

– Им что, его деньги так не дают покоя? – возмущенно продолжала она. – И этому дебилу Эннису, и Фитци, и Иэну? – Бена покоробил ее тон, когда она назвала имя Иэна. – Почему он должен пресмыкаться перед этими придурками?

– Так уж заведено.

– Но этого не должно быть! А этот Хатч?! – словно выплюнула она прозвище Хатчинсона. И Бена испугало, что оно уже ей известно.

Накануне Бен вернулся к себе в общежитие вместе с Хатчем. Ахмед что-то читал, тихонько включив на своей стереосистеме Duran Duran. Хатч вставил в кассетник Бена один из альбомов The Allman Brothers, врубив погромче песню «Не исчезай», так что Ахмеду пришлось выйти из комнаты.

– Рано или поздно его, конечно, оставят в покое, – продолжала Элис. – Но здесь всегда будет оказываться другой такой же «Ахмед». А этот Ахмед, когда все от него отстанут, будет уже никому не интересен.

– Неужто между вами, девчонками, такой хрени не бывает?

– Брр… Я, знаешь, в подобном не участвую.

– В самом деле?

– Ну, скажем так, почти.

Они свернули на повороте перед почтой.

В этот день Бен пришел в средний зал столовой и увидел там Ахмеда в красной бейсболке Marlboro Racing, сидящего в одиночестве за столиком, лицом к дальним стеклянным дверям. Бен сделал вид, будто его не заметил, и сел за столик к четвероклассникам из футбольной команды.

Бену любопытно было, просил ли Марксон и Элис тоже почитать «Спутник ученика», но счел, что если он поинтересуется у нее, то будет выглядеть слишком уж пай-мальчиком в ее глазах.

– Совсем не обязательно ехать в такой тишине, – проговорила Элис.

– Да я вот думаю, не съехать ли с дороги и не рвануть ли напрямик, чтобы избавить друг друга от мучений поддержания разговора.

Элис рассмеялась.

– Тебе смешно, но если бы здесь стояли нормальные шипованные шины и гидравлическая подвеска, я бы всем показал, кто тут главный.

– Считай, я уже впечатлена.

Бен помолчал.

– Вот интересно, а вдруг Ахмед в тебя втрескается?

– Что? С чего бы это?

– Ну, кто знает. Может, ты начнешь готовиться к тому, чтобы влиться в королевскую семью. Статус будущей султанши имеет свои привилегии.

– Я не создана для королевской жизни.

– Неужто?

– Слишком много заморочек. К тому же его семья просто очень богата, Ахмед вовсе не королевских кровей. И вообще, это нелепо.

– Au contraire[32].

– Бен, даже здесь, в Сент-Джеймсе, ученикам неуместно говорить au contraire!

– Au contraire, mon frère[33].

– Я тебе ни фига не frère, чувак.

– Ну, я просто не знаю французского эквивалента слова «сестра». Я вообще зачем-то изучаю латынь.

– А я – испанский. Как будто мне в старших классах светит пойти в какую-нибудь обычную старую школу у себя на родине.

– Хм-м.

– Мой консультант по поступлению в универ Дейл сказал, что лучше бы я стала изучать японский. Что, мол, испанским никого не удивишь.

– Японский было бы круто.

– Согласна. Японский однозначно круто. И не то, чтобы я так уж обожала испанский, но сейчас я скорее повешусь, чем возьмусь за японский. Не стоит плохо говорить по-японски лишь для того, чтобы кому-то казаться интереснее.

– И то верно. Неужели меня и правда так уж тянет в здешнюю футбольную команду?

– Во-во, чувак! – рассмеялась Элис, и Бен от удовольствия слышать ее смех даже прикрыл глаза. – Почему я не могу всю оставшуюся жизнь просто смотреть по телеку «Шоу Косби»[34]?

Между тем они подъехали к двухполоске, и Бену очень захотелось свернуть вправо и поехать вместе с Элис куда-нибудь туда, где он еще ни разу не катался. Показать ей самый обычный мусор в высокой некошеной траве, выяснить, что же находится в таинственном покосившемся амбаре.

Элис оценивающе посмотрела на него, пока Бен глядел на приближающиеся к перекрестку машины. Парень еще не успел покрыться налетом уверенности, но уже, похоже, перестал болтать как заведенный.

Бен быстро пересек двухполоску и с негромким скрежетом затормозил на песчаной парковке перед спортзалом.

Повернувшись к нему, Элис одарила его улыбкой. Казалось, Бен сильно оробел, оставшись с ней наедине. Благодаря ему Элис почувствовала себя увереннее, и ей захотелось в свою очередь поделиться этой уверенностью с ним.

– Спасибо тебе, Бен.

Все, что от него сейчас требовалось, – это не наклониться к ней, пытаясь снова вдохнуть ее запах, и, не уставиться на ее грудь, пока она поднимается с сиденья гольф-кара.

– Не за что. Положи на прожектор трафарет с костылем, направь луч в ночное небо – и я к тебе явлюсь!

Элис рассмеялась, помахала ему и, развернувшись, пошла к залу. И хотя сзади она не представляла собой ничего особенного, Бен неотрывно провожал ее взглядом. Казалось, за эти несколько минут он вымотался до предела.

Внезапно Элис обернулась, и Бен успел вовремя поднять глаза.

– Не позволяй им всяких гадостей в отношении него!

И, не дожидаясь какой-либо реакции с его стороны, Элис отвернулась и пошла дальше.

Бен прикинул, насколько реально пригласить ее на свидание. Он предпочел бы, пожалуй, чтобы у них не зашло дальше того, что уже есть. К тому, что сложилось, он, по крайней мере, готовился заранее.

Корпус Хоули находился прямо напротив спортзала, за двухполоской, а потому, дождавшись, когда за Элис закроются двери, Бен отпустил тормоз и выехал с парковки.

Глава 8. Элементарный кислород

Приближался День благодарения. Теперь, собираясь на общий ужин, все состоятельные юноши надевали теплые куртки с мембранами, из-под которых высовывались полы синих блейзеров. Бен наконец избавился от гипса и носил специальный деротационный сапожок из серого пластика, застегивавшийся на липучку.

Хатч еще продолжал выдумывать разные способы, как бы поквитаться с администрацией, но всем остальным это уже начало казаться делом минувшим.

Бена неотступно мучила тревога из-за оплаты, и тем не менее, когда Рори сообщил ему, что грядет очередная капитанская тренировка по сквошу, после нескольких недель на костылях внутри у Бена все всколыхнулось радостью.

Он отправился на корты, ожидая, что почувствует себя там несколько неловко – или из-за того, что отец немного перестарался с этим проектом, или из-за того, что Прайс, похоже, возлагал на Бена ожидания, рассчитывая, что тот спортивными победами заслужит себе место в этой школе. Но когда Бен проходил мимо Дракона, ему уже не терпелось поскорее ударить по мячу.

Около дюжины ребят сидели на застеленных ковролином ступеньках перед кортами, тихонько болтая. Ахмед, который ни разу даже не заикался о том, что намерен играть в сквош, теперь, весь в белом, тоже оказался здесь. Бен почувствовал раздражение из-за того, что Ахмед лишь коротко ему кивнул, приветствуя. Между тем его сосед продолжал разговаривать с двумя сидевшими с ним рядом ребятами, и те, похоже, что-то ему в ответ объясняли. И это было самое нормальное, естественное человеческое общение, которое Бен наблюдал за Ахмедом в последние несколько недель.

Капитаном был шестиклассник Колин Мак-Кэфри – увесистый, атлетически сложенный сквошист. Бен видел, как он играл на юношеском турнире в категории «До семнадцати», и не сомневался, что тот умеет побеждать. Стоило Колину своими короткими тяжелыми шажками, с рыжеватой челкой, свисающей на глаза, зайти в игровую зону корта, Бен сразу понял, что того выбрали капитаном потому, что лучше него никто не подходил на это место. Коул Куинлан, тоже шестиклассник, который должен был стать капитаном, в автомобильной аварии на чьем-то выпускном разбил себе челюсть и нижнюю часть глазницы и, похоже, в школу пока возвращаться не собирался. На его место мог бы заступить Рори, но тот был всего лишь в четвертом классе. С появлением Колина на корте все разговоры умолкли.

Прайса как главного тренера на капитанской тренировке никто увидеть не ожидал, однако к кортам явился мистер Марксон, назначенный тренером по силовой и физической подготовке, и сказал, что для начала ребята отправятся в спортзал, точнее в зал тренажеров, чтобы немного покачаться – мол, без фанатизма, просто для вхождения в форму. На Марксоне были серые свободные штаны с эластичными манжетами, плотно охватывающими лодыжки. Все, включая Марксона, похоже, вздохнули с облегчением, узнав, что Прайса сегодня не будет.

Пока они шли к спортзалу, ребята постарше сообщили Бену, что Прайс тоже пытался отправлять команду покачаться, однако сквошисты не считали нужным потеть в тренажерном зале. Многие из них полагали, что от поднятия тяжестей у игроков притупится реакция, к тому же, по их мнению, от этих тренировок все же сильно отдавало городским фитнесом. Так что большей частью команда просто просиживала на тренажерах, болтая, чтобы, если Прайс придет им сделать втык, что они теряют время, они всегда могли ответить, будто просто отдыхают между силовыми упражнениями.

Однако у Марксона оказалась для них весьма продуманная программа тренировки: сперва упор на ноги, потом армейский жим, затем подъемы из положения лежа, подтягивания на турнике, потом гребной тренажер. Разойдясь по разным установкам, ребята через некоторое время менялись местами, а потому каждый постоянно был занят какой-то определенной нагрузкой. И Бен даже удивился, как Марксону удается так ловко ими управлять, не позволяя никому отлынивать или дурачиться. В гребном отсеке трое ребят работали бок о бок на гребных эргометрах, соревнуясь, кто больше отмахает за четыре минуты. Даже Колин здесь как будто расслабился. А еще Бен увидел, как смеется от души Ахмед, откинувшись на мягкое сиденье тренажера для ног. Глядя на это, Бен почувствовал прилив оптимизма, но все же от многих упражнений отказался, сославшись на еще не отпустившую ломоту в ноге.

Марксон предложил ему просто пересидеть тренировку, однако Бен решил немного размяться и лишь теперь в полной мере осознал, насколько он уже сходил с ума от вынужденного бездействия в последние недели.

Еще один качавшийся в зале парень – не из команды сквошистов – по имени Джефф Снайдер занимался здесь в одиночку с ярко-желтым плеером Walkman и со свернутым вокруг шеи полотенцем, заправленным под ворот футболки. Это был низкорослый парнишка с черными как ночь глазами. И Бен не очень понимал назначение его полотенца. Впрочем, Джеффу оно придавало вид толстошеего вышибалы или буйвола и вообще сообщало его образу нечто пленительно «не сент-джеймсское».

От других ребят Бен слышал, что Джефф являлся рулевым в запасном составе школьной команды по академической гребле и очень рассчитывал попасть в основной. А потому он демонстративно, в одиночку тренировался в зале в ноябре, ибо для рулевых, которые, собственно, в сам день гонок на лодке просто груз, главный предмет гордости – всегда быть в лучшей форме, чем кто-либо иной в их команде. У них должна быть высококлассная тренажерная подготовка, они должны уметь быстро добежать до лодочного сарая у Длинного пруда и всегда, всегда должны быть способны сделать больше всех отжиманий.

В данный момент Джефф упражнялся на пегборде, который представлял собой большую панель из толстой фанеры, закрепленную на задней стене тренажерного зала, с множеством проделанных в ней отверстий на расстоянии пятнадцати сантиметров друг от друга и сверху пронумерованных. Чтобы пользоваться пегбордом, надо было взять в руки два деревянных штыря и продвигаться вверх по панели, пользуясь ими как ледорубами; то есть требовалось «зарубиться» штырем в отверстие, удержав тяжесть своего тела, потом качнуться в сторону, перенося вес на другую руку, вынуть один колышек и вставить в очередное отверстие. Затем откачнуться, перенося свой вес, в противоположном направлении и переставить второй колышек – и таким вот образом обойти всю панель.

Рядом с панелью к стене была прикреплена корзина со штырями, а возле нее висел листок, где пронумерованными линиями показывались различные маршруты прохождения пегборда в зависимости от уровня сложности. Футболисты, борцы, легкоатлеты, баскетболисты, гребцы – все они проводили немало времени на пегборде, причем каждая команда устраивала там соревнования: кто больше обойдет отверстий в панели, отмечая свое имя, или выкрикивая соответствующий номер, или же просто минуту за минутой лазая по пегборду, пытаясь установить рекордное время прохождения, которое никому не удастся побить.

У Джеффа между тем случилась неприятность. Ему пришлось встать на стул, чтобы нормально дотянуться до нижнего ряда отверстий, и, хотя перемещался он по панели относительно легко, парню, похоже, было не спуститься, не упустив колышка. Бен наблюдал, как Джефф, вися на одной руке, пытается вставить колышек в отверстие, находящееся чуть выше его глаз. Третий, четвертый, а потом и пятый раз Джефф промахивался по отверстию, всякий раз сваливаясь вниз, на ноги, но оставляя предыдущий колышек в доске. Бен подошел ближе, и Джефф наконец уселся возле пегборда, привалившись спиной к стене. Парень прикрыл глаза, как будто отдаваясь игравшей в наушниках музыке, и Бен почувствовал, что тот достиг той степени изнеможения, когда для человека становятся уже чужды такие категории, как торжество или разочарование. Волосы, лицо и шея Джеффа были словно облиты потом, однако одежда у него оставалась чудесным образом сухой.

Наконец Джефф открыл глаза, посмотрел на Бена и вытащил из уха серый наушничек своей ярко-желтой гарнитуры.

– Чего?

– Да не, ничего, извини. Просто смотрю.

– Забери эту хрень у меня, чел.

Джефф протянул ему деревяшку, и Бен взял ее в руку. Колышек был совершенно гладким от въевшегося пота.

Бен поднял взгляд к панели. Вокруг каждого отверстия фанера была до такой степени истерта, что образовывалась небольшая воронка, причем нижние выемки пегборда обтрепались гораздо больше, чем верхние. Бен приподнялся на цыпочках и вытянулся всем телом, правой рукой вставляя колышек в первое отверстие. И когда штырь плотно туда вошел, он подтянулся, потом осторожно качнулся туда-сюда и взялся левой рукой за уже торчащий из доски колышек. Потом вытащил правый штырь и вогнал в следующую дыру, прямо над предыдущей. Тут же, почти без усилий с его стороны, другой колышек выскочил из своего отверстия и вошел в другое, на ряд выше. Затем Бен сместился вправо, потянувшись сразу через два отверстия и перенеся туда освободившийся штырь. Вновь откачнулся влево.

– Пока все отлично. Посмотрим только, как у тебя получится спуститься, – напутствовал его Джефф. Видеть его Бен не мог, но хорошо представлял, что написано у того на лице.

Он посмотрел на круглую дыру в фанере прямо у правого плеча и вставил колышек туда. Теперь весь его вес держался на левой руке, и ему требовалось каким-то образом переместить тяжесть тела на другую руку, чтобы вынуть из отверстия левый штырь, однако правая была уже изогнута, и это не давало ему особого пространства для раскачивания. Все же Бен поднатужился и сместился немного вправо. Вытянул левый колышек. Как раз в тот момент, когда весь его вес вот-вот должен был сконцентрироваться на правой руке, грозя разомкнуть захват ладони, левый колышек вошел в дыру напротив правого, и Бен вновь выровнял положение.

Наконец он дошел до самого низа пегборда, там резко вскинулся, избавляя руки от малейшей тяжести тела, одновременно вытащил из отверстий оба штыря и ловко приземлился на две ноги. В левой ощутился под сапожком легкий укол боли, но в целом Бен чувствовал себя вполне уверенно.

Он развернулся, ожидая, что на него глядит лишь Джефф, однако за его «скалолазанием» пришла понаблюдать вся команда по сквошу, выстроившись в два ряда, а двое ребят даже зааплодировали ему с этакой непостижимой смесью восхищения и сарказма. Вот если бы она была здесь и могла сейчас его видеть! И если бы только пегборд мог быть вычтен из его счета за обучение… Мистер Марксон тоже вовсю хлопал ему.

А позади них уже стояли семь парней из команды борцов, все с одинаково скрученными полотенцами, обернутыми вокруг шеи и заправленными под футболку с длинным рукавом. Почти у всех были очень короткие стрижки, и в первый момент могло даже показаться, что Ахмед тоже один из них. А сбоку этой компании стоял Саймон Поулсон, один из закадычных приятелей Энниса, сменивший того на месте капитана.

Внезапно Бена охватила злость: почему он должен бояться привлекать внимание таких, как этот Саймон, даже когда у него хорошо что-то получается? Ему вспомнился «Спутник ученика». Почему он должен скрывать от всех свое превосходство в чем-то?

Один из борцов, чьего имени Бен не знал, шагнул к нему, забрал из рук деревянные штыри (без них ладоням Бена как-то сразу стало прохладно), вогнал в отверстия и подтянулся на двух руках, после чего тоже попытался подбросить свое тело, чтобы вынуть сразу два колышка и вставить их в дырки повыше. Промахнувшись, он свалился и, пытаясь сгруппироваться при падении, ударился головой о шлакоблоковую стену. Упав, парень распластался на спине, держась рукой за правый висок, но тем не менее смеясь.

– Ну что, сквошисты, – произнес Марксон, – давайте-ка еще по тренажеру – и всё.

Бен направился было к установке для армейского жима, которой они с Рори пользовались чаще всего, но Саймон неожиданно подошел к нему и похлопал по плечу. У него было такое же, как у Энниса, телосложение и такая же короткая стрижка, только лицо плоское, а волосы – рыжеватые.

– Будешь заниматься борьбой, Уикси.

– Что?

– Этой зимой будешь в команде борцов.

– Но я играю в сквош, – возразил Бен.

– Он играет в сквош, – возник возле его плеча Рори.

– Будешь заниматься борьбой, – повторил Саймон, даже не взглянув на Рори. – Точняк. Решено. Нам как раз не хватает одного с весом сто тридцать два[35].

– Но я вешу сто сорок фунтов.

– Это ты сейчас весишь сто сорок.

– Но я не хочу заниматься борьбой!

– Это ты сейчас не хочешь.

– Все, ребята, – нарисовался перед ними Марксон, – еще один рывок – и на корты.

Выполнив последние отжимания, они поснимали со штанг и тренажера для ног диски, беспорядочно развесили их на специальных стойках А-образной формы и гуськом последовали за Марксоном на выход.

Когда преподаватель уже был снаружи, за пределом слышимости, один из борцов негромко ругнулся:

– Долбаные легковесы!

Сухим и ясным солнечным днем они пошли обратно к сквош-кортам, чтобы продолжить тренировку. Дракон стоял перед зданием кортов, приветствуя их своим несгибаемым оптимизмом.

Бен не мог нарадоваться, что ходит уже в фиксирующем сапожке. Естественно, никто не стал бы всерьез судить о его игре, но в то же время он имел возможность как следует ударить по мячу и ощутить прежнюю точность и выверенность движений. После пегборда Бена наполняла радость. И, возвращаясь к кортам, он снова весело смеялся вместе с Мартином Боулесом и Нейлом Госсеймером.

Капитан Колин спустился по лестнице зрительских трибун, уселся на нижнюю ступень и стал завязывать тенниски, настраиваясь на игру своим особым, замысловатым способом. Остальные же ребята, рассевшись по скамьям, продолжили болтать. Мартин с Нейлом поинтересовались у Бена, не планирует ли тот играть по международным стандартам: мол, они слышали про нескольких чуваков, что каждое лето тренируются в Англии. Такое внимание было Бену приятно, и он ответил, что уже подумывал об этом, но все же до конца не решил, куда лучше податься.

А потом в двустворчатых стеклянных дверях наверху лестницы появился Мэнли Прайс, улыбавшийся так, будто скрывал какую-ту недавнюю шалость. На Прайсе были брюки хаки, топсайдеры и темно-синий свитер, сидевший на нем как литой.

Увидев его наверху, все тут же выпрямились на своих сиденьях, причем Рори, казалось, чуть ли не завибрировал от еле сдерживаемого энтузиазма. Колин, напротив, как-то сразу потускнел. Марксон с Прайсом пожали друг другу руки, но все равно видно было, что они как будто принадлежат к разным расам.

Рори чуть не с пантомимической выразительностью огляделся, проверяя, все ли собрались. Даже пересчитал парами ребят, вытянув указательный и средний пальцы. Прайс шагнул от дверей в сторону и прислонился спиной к стене, давая понять, что он всего лишь наблюдатель, но явственно наслаждаясь своим влиянием на происходящее в помещении кортов. Марксон прошел немного вперед и уселся на одном из верхних рядов трибун.

Рори удовлетворенно кивнул, что все наконец в сборе, и кашлянул, прочищая горло.

– Ну что, не начать ли нам с комбинации рикошет – дроп – драйв[36].

Никто как будто и не возражал, что предложение это поступило не от капитана. Все зашевелились, начали доставать мячи, ракетки, тем самым словно выражая свое коллективное согласие.

– Вот и классно, – продолжал Рори. – Гарри, давайте вы с Джошем и Сэмом займете корт номер один. Бен, ты как, способен бить по мячу? Отлично! Тогда ты, Нейл и Джозайя…

– Пусть Бен тренируется с Колином, – подал голос Прайс, причем достаточно громко, чтобы услышали все.

Рори мигом умолк. Колин как будто еще глубже ушел в себя.

Ахмед поглядел на Бена. Как бы ни был Ахмед занят собственными мыслями – переживая, удастся ли легко вписаться в команду и как отнесутся здесь к его сплошь белому костюму, с одобрением или презрительной усмешкой, – он сразу заметил, что Бен как-то весь переменился. Как только Прайс заговорил, возникло впечатление, будто все частицы, составлявшие плоть Бена, мигом сцепились в единую, очень плотную кристаллическую решетку.

Бен оглянулся на Прайса, и тот кивнул. Марксон тем временем глядел куда-то вниз, то складывая, то расправляя бандану.

С ракеткой в левой руке Бен осторожно спустился по ступеням трибуны и улыбнулся Колину, словно тем самым выказывая уважение напарнику.

Выйдя на корт, он попробовал опереться всем весом на поврежденную ногу. По ощущениям, все было в порядке. Он ударил по мячу, скорее почувствовав, чем увидев, как тот скакнул, отбившись от фронтальной стены, и тут же услышал, как Колин вышел на корт у него за спиной и как за ним щелкнула, закрываясь, задвижка на стеклянной двери.

Слегка подбросив, Бен подал еще холодный мяч туда, где, по его ощущениям, должен был находиться Колин, после чего повернулся, проходя дальше в глубь корта и тут обнаружил, что вся команда следит за ними из-за прозрачной стены. Никто из них и не подумал идти на какие-то тренировки! Прайс все так же улыбался, а Марксон все так же глядел в пол.

Колин выполнил пару бэкхендов, вернув мяч себе, после чего подал кросс-корт Бену. Мяч тем временем успел разогреться, и игроки повернулись друг к другу, решая, что делать дальше. Бен предложил, что будет посылать Колину прямые драйвы, и несколько минут они отрабатывали их. Затем Колин повернулся к напарнику, предложив, что теперь он будет подавать («Как твоя нога? Норм?»), и Бен согласно кивнул. С каждым отбитым рейлом[37] он направлял мяч все ближе и ближе к боковой стене, пока Колину уже наконец не удалось достать его ракеткой.

Потом, чувствуя, что у него просто нет выбора, Колин спросил, не хочет ли Бен сыграть на очки. Бен согласился. Тогда Колин уточнил, что Бену предпочтительнее – «справа» или «слева», тот ответил: «Справа», и Колин в свою очередь крутанул ракеткой, что означало «слева». Бен сдвинулся на площадку для бэкхенда, чтобы принять мяч. Колин послал мяч высокой петлевой подачей, и Бен ответил обратным ударом сверху о стену, так что Колин едва сумел взять мяч, отскочивший с угла. Бен тем временем скользнул к передней части корта, поджидая мяч, и завершающим ударом с легкостью его «убил». Затем подал мяч Бен, и Колин не сумел его отбить. Так они выполнили еще четыре розыгрыша, и пару из мячей Колин не смог взять.

Бен еле сдерживал себя, чтобы не оглянуться к задней стене корта. Внезапно его осенило, что Колин вполне может устроить на корте истерику, и он даже пообещал себе, что специально продует тому пару очков.

Но сделать это он не смог. При виде того, как мяч отскакивает вверх от передней стены, все его существо требовало, чтобы он послал его прямым ударом в ник – в стык боковой стены и пола. Он представлял, как жалко и оскорбительно будет выглядеть, если начнет пропускать такие мячи.

А потом Колин успел предугадать подачу Бена и крепко ударил по мячу, послав его после отскока вдоль боковой стены, так что Бену пришлось скакать галопом в задний угол, чтобы отбить мяч уже в считаных дюймах от стены, после чего Колин с лету запустил мяч прямым ударом в переднюю стену.

Бен увидел, как мяч отлетел от ракетки противника. Он точно знал, куда тот попадет, и понимал, насколько далеко это от того места, где он сейчас стоит, и с какой силой ему надо метнуться вперед, чтобы взять этот мяч. И он понял, что правильнее было бы забить на этот мяч, сославшись на то, что нога у него еще до конца не восстановилась, – тем более что никто и не ожидал, что он будет играть в полную силу. Однако, когда мяч ударился о переднюю стенку, Бен уже длинными размашистыми шагами одолел половину корта. От души опершись всем своим весом на каблук сапожка, он потянулся ракеткой к мячу… От голени его насквозь пронзило острой болью, и это увидели все собравшиеся перед кортом. Бен отбил мяч самым краешком ракетки. Потом выпрямился и вновь попробовал опереться на больную ногу, почувствовав легкое головокружение. Боль сделалась тупой и ноющей.

Бен протянул ладонь, чтобы пожать руку Колину, который побледнел, похоже, не меньше своего противника.

– Наверное, еще немножко рановато мне играть, – произнес Бен.

Колин кивнул.

– Но когда поправлюсь, будет очень здорово с тобой сыграть по-настоящему.

Когда они закончили пожимать друг другу руки, Колин опустил взгляд Бену на грудь, и он наконец позволил себе посмотреть на лица позади корта. Все вместе они являли собой бурлящий водоворот эмоций. Ахмед не мог сдержать гримасы сочувствия. Рори был всецело очарован игрой. Все остальные колебались между агрессивным недовольством и жаждой крови. Бен снова поглядел на Прайса. Тот оставался безмятежен.

Бен вышел, ковыляя, за пределы корта. Оглянувшись, он увидел на новеньком, первозданно чистом полу длинные темные росчерки, оставленные подошвой его ортопедического сапожка.

* * *

Закончился сезон игр юношеской футбольной лиги (Милтон в очередной раз выиграл со счетом 1:0, оставив команду школы Сент-Джеймс без всяких шансов на выход в плей-офф), команда девушек по хоккею на траве в очередной раз проиграла команде из Бельмонт-Хилл в полуфинале суперлиги среди юношеских команд. И вот наступил День благодарения. Хатч собирался домой, в Нью-Йорк, Ахмед планировал улететь в Лондон на встречу с семьей.

– Что я им скажу? – сетовал Ахмед, водя ладонью по слегка уже отросшим волосам.

– Скажи, что в футбольной команде у всех так, – предложил Бен.

Ахмед улыбнулся.

– Может, когда все вернутся с каникул, то уже и подзабудут про Энниса?

И они коротко помахали друг другу на прощание.

Бен все надеялся, что до отъезда домой ему удастся заглянуть к Элис, но вместо этого пошел попрощаться в общежитие к Хатчу.

– Я слышал, Ахмед теперь играет в сквош, – насмешливо фыркнул Хатч. – Так и хочется сказать: чувак, хватит уже пытаться стать своим в Сент-Джеймсе!

Он рассмеялся, Бен лишь покачал головой. Они пожали руки, похлопали друг друга по спине.

В воскресенье вечером мама встретила Бена на остановке идущего в Коннектикут автобуса, и он аккуратно сошел по ступенькам, клацая своим тяжелым пластмассовым серым сапожком. Нога еще периодически начинала ныть, но это было уже нестрашно. Бен широко улыбнулся от счастья снова видеть маму, и они крепко обнялись, надолго – дольше обычного – прижавшись друг к другу.

Она ощутила исходящий от его одежды запах школы – чужой запах, – заметила, что тело сына еще больше вытянулось, хотя и осталось таким же худощавым. В который раз Хелен почувствовала себя обязанной защитить его и уже не представляла, как отпустит Бена обратно в школу после выходных. Тедди должен был прибыть на следующий день.

Когда они добрались до дома, Гарри как раз тоже успел подъехать, погудел клаксоном и выскочил обняться с Беном.

И дом, и его комната – все как будто осталось без изменений, но Бену казалось, что он отсутствовал здесь уже целый год. Родители вдруг спохватились, что у них нет ничего стоящего на ужин – ни стейка, ни овощей для стир-фрая[38], – и мама попросила Бена с отцом съездить в магазин.

Бен подождал, пока они поедут уже из супермаркета домой, и наконец заговорил о мучившем его вопросе.

– Пап?

– А? – легко отозвался отец, словно не представлял, о чем сейчас пойдет речь.

Бен собрался с духом и произнес:

– Я уже в курсе ситуации с оплатой учебы. Мне куратор сообщил.

Он в общих чертах рассказал, о чем именно состоялся в школе разговор, однако не стал спрашивать, как такое могло произойти.

Когда он закончил, в машине повисло молчание. Бен заметил, что на отцовское лицо словно набежала тень.

– Послушай, – прервал тишину Бен, – а может, просто сказать им, что мне там не понравилось? Что это не для меня. Можно же сказать, что мне хочется жить дома, что мне не по душе уезжать так далеко. И я мог бы пойти в Лифордскую среднюю школу. Можно же и так решить вопрос.

Отец продолжал молча глядеть перед собой на дорогу. Он кашлянул, будто прочищая горло, чтобы начать говорить, но так ничего и не сказал.

– В самом деле, – продолжал Бен, – ведь совсем не обязательно об этом знать остальному семейству. К тому же мы можем подумать об этом и через год-другой…

– Та задумка на Западном побережье… – внезапно заговорил отец. – На эти земли действительно большой спрос, и сделка состоится еще до конца года. Это надежный вариант. Мы сможем вернуться в прежнее русло. – Гарри на мгновение покосился на Бена, и как раз в тот момент сын устремил взгляд вперед. У него на лице читалась та же хмурая сосредоточенность, которую так часто Гарри видел у брата.

Гарри припомнилось, как однажды, когда ему было восемь или десять лет, он заглянул в кабинет и увидел там Рассела вместе с отцом. Был вечер поздней осени, и лампа на письменном столе уже горела. Они сидели вдвоем, склонившись над столом, и Рассел аккуратно переворачивал тонкие серые страницы той книги, что они читали. Как позднее узнал Гарри, это был еженедельный инвестиционный обзор консультационного агентства Value Line. Страницы были такими тонкими, что на свету просвечивали надписи на другой стороне.

Взглянув на них, Гарри присел в дверном проеме, опершись спиной о стену. До него отчетливо доносились их голоса. Рассел то и дело о чем-то спрашивал, повышая интонацию, а отец отвечал ему каким-то новым, непривычным тоном, показывающим, что он совершенно всерьез воспринимает все его вопросы.

Позднее Гарри обнаружил, что брат уже сам изучает еженедельник Value Line – причем не демонстративно в гостиной на диване, а у себя в комнате, лежа на кровати. Вскоре после этого Рассел одолел несколько годовых подшивок еженедельника, выписывая спорные прогнозы для тех или иных акций и затем проверяя их эффективность в убористых таблицах деловых газет.

Спустя несколько месяцев отец и для Гарри устроил подобное знакомство с миром инвестиций, и мальчик глядел на эти соотношения цены и прибыли, на показатели доходов по дивидендам и очень надеялся, что его вопросы окажутся не глупее вопросов Рассела.

Гарри легко постигал все понятия, и отец задавал ему разные вопросы, и он, подумав, давал на них ответы, которые в конечном счете оказывались правильными, – однако, когда эти занятия заканчивались, Гарри с радостью покидал отцовский кабинет. На тумбочке у своей кровати он положил экземпляр Value Line, но еженедельник так и лежал там нетронутый, в то время как Гарри предпочитал просматривать журнал комиксов MAD или журнал Sports Illustrated, читать «Остров сокровищ», или «Робинзона Крузо», или «Белый Клык».

Как скоро у них в семействе прозвали Рассела Акулой, а Гарри – Облачком? И как бы, интересно, они стали называть Гарри, окажись он старшим братом? Или если бы Рассел взялся писать сонеты или печь хлеб?

Порой Гарри размышлял, что, случись ему родиться и вырасти в семье с другим родом занятий – биологов, к примеру, или художников, – он бы пошел совсем по иной стезе. А так он после колледжа – как его отец и брат – поступил в Гарвардскую школу бизнеса, а затем получил работу в банке Morgan Stanley как вариант дальнейшего профессионального образования. Если бы кто-то спросил его, Гарри бы ответил, что эта работа интересна и доставляет удовольствие – то, что немногие могли сказать о своем деле.

Как раз тогда он и познакомился с Хелен – на вечеринке у знакомых, когда гостил в Бостоне у друзей, учившихся на курс младше в школе бизнеса. Он чувствовал, что его друзьям очень любопытно было узнать о его существовании в реальном деловом мире. В их глазах он представал этаким молодым светским львом. Если бы это заметила тогда Хелен, то между ними так бы все и закончилось кухонным разговором о книгах.

Когда они поженились (а он еще тогда работал в Morgan Stanley), Гарри со своим другом по школе бизнеса Вэном сделали ряд серьезных инвестиций, сомнительный успех которых, казалось бы, должен был кое-что уже тогда донести до его сознания: он оставался всего лишь Облачком – неспроста его именно так прозвали в отроческие годы.

И вот они с Вэном расстались каждый со своей работой и вместе занялись бизнесом. Гарри стал больше времени проводить в своей молодой семье. Его домашний офис сильно отличался от отцовского кабинета: здесь и стол, и полки, и стены – все было белое.

Они с Вэном как будто очень хорошо дополняли друг друга. Гарри с удовольствием общался по телефону с аналитиками и руководителями тех компаний, которые они подбирали для вложения средств, а Вэн дотошно изучал каждый контракт, каждый отчет о прибыли и убытках, трижды перепроверял каждую формулу в их финансовых моделях.

Однако без банковского жалованья Гарри требовались постоянные доходы от инвестиций. Эта потребность преследовала его неотступно и часто не давала уснуть, и Вэн, который намного спокойнее переносил подобную нестабильность, все чаще стал заговаривать с Гарри насчет того, что пора бы уже покончить с его запоздалыми переживаниями. Гарри все не мог простить себе те случаи, когда они слишком рано продавали акции или когда решали отказаться от хороших вариантов.

Спустя некоторое время Вэна пригласили работать обратно в Morgan Stanley специалистом в только появившейся автоматизированной торговой системе, и Гарри был очень рад за своего друга. Он начал вкладывать деньги в недвижимость, в горнодобывающую промышленность и нефтепереработку, то есть во вполне осязаемые активы. В те, от которых Вэн обычно отказывался, поскольку в нужный момент их оказывалось чересчур сложно продать. И, несмотря на все свои опасения, Гарри начал брать займы, надеясь извлечь выгоду из тех возможностей, которые он считал слишком хорошими, чтобы их упустить.

А потом, в девяностом году, цены на нефть подскочили, экономика впала в рецессию – и Гарри был застигнут этим врасплох. Рассел между тем идеально рассчитал случившиеся перемены.

Гарри приходилось постоянно напоминать себе, что это действительно с ним случилось. Всякий раз, когда звонил телефон, он ожидал услышать приятные для себя вести, однако это снова оказывался один из тех, кому он задолжал. И в то же время он улавливал какое-то чувство справедливости в том, что кто-то наконец четко попал пальцем в ту дыру в стене, что Гарри пытался кое-как прикрывать еще с двенадцати лет, с тех давних занятий в отцовском кабинете.

И вот теперь, в машине, Бен стал задавать ему вопросы.

– А что там за дело такое, на Западном побережье? – снова переспросил он.

Гарри выправил руль после очередного поворота и лишь тогда ответил:

– Речь идет о целой серии торговых площадей.

– Торговых площадей?

– Кое-какие земли в окрестностях Сан-Бернардино в Южной Калифорнии стали доступны для продажи. Пока что это некоммерческая территория, но как раз сейчас решается вопрос об их перезонировании. Так что имеется хорошая возможность удовлетворить существующий ныне спрос на увеличение торговых площадок.

– Что-то типа огромных торговых центров с большими парковками?

Отец не сразу ответил на его вопрос.

– На это есть огромный спрос.

Бену сразу вспомнилось, как мама непроизвольно напрягалась, когда им надо было съездить в большой торговый центр Turner’s Corner или в Silver Way, чтобы взять напрокат фильм, или купить какие-то продукты, или подобрать ему новые брюки. Оказываясь там, мама как будто всегда мысленно оставалась где-то в ином месте, просто отбывая необходимое время в гипермаркете и храня себя настоящую для чего-то другого – для отдыха на берегу океана или семейного обеда. Как будто это ее пренебрежение торговыми центрами удерживало их семью в надежной бухте правильного порядка вещей.

Бен припомнил, как его охватило какое-то сочувственное высокомерие, когда он услышал от Ахмеда, что отец у того начал сколачивать себе состояние с продажи сигарет. И когда Ахмед это рассказывал, Бен мысленно купался в гордости за свою семью и за ее правильно взятый курс: и за производство парусов, и за вулканизированную резину, и за привилегированное положение в обществе. Но теперь – если, конечно, этот план вообще сработает – его отец собирался переключиться на какие-то торговые ряды!

Бену очень хотелось спросить, сколько еще пройдет времени, пока от этого начнут поступать деньги, но отец продолжил объяснять:

– Там очень благожелательно восприняли проект. И мы сможем перепродать эти земли какому-нибудь коммерческому застройщику. Понимаешь? Так что к Новому году у нас уже все утрясется.

На следующее утро отец забрал из аэропорта Тедди. Как только брат вошел в кухню, Бен в который раз про себя отметил, насколько тот похож на их родителей. Темные волосы явно достались Бену от маминого отца. Тедди испытующе посмотрел на него знакомым озорным взглядом, однако объятия его все же были крепкими и искренними, как будто он очень соскучился по этому физическому контакту. Бен даже заслужил от брата легкое дружеское похлопывание по спине.

– Ну что, бро, выбили там из тебя дурь? – Тедди отвел назад ногу, точно собирался пнуть Бена по больной голени, и рассмеялся.

В тот вечер за ужином Бен смотрел на брата и представлял, с каким страхом и неприязнью тот заходит в новенький сквош-центр. Хотелось бы ему видеть лицо Тедди, если он вслух упомянет имя Прайса! Однако Бен не стал ничего говорить. Тедди обмолвился о Престоне и Сэмми из школы Сент-Джеймс, о здешних своих приятелях Уилле и Шине, и Бен удивился, как тому удается со всеми поддерживать связь.

Во вторник Бен подумал было позвонить Тиму или кому-нибудь еще из их «Микрона», но после игры с Колином Бену совсем не хотелось выходить на корт в фиксирующем сапожке, а потому он стал готовиться к будущим экзаменам и перечитывать «Принятие решений», надеясь, что ему придут в голову какие-нибудь предложения для Марксона по совершенствованию главы. Конечно, следует всех «мальчиков» там заменить на «учащихся». Но это и так было первым, что предполагал сделать его куратор.

Перечитывая свои конспекты по биологии, Бен поймал себя на мысли, что ему любопытно знать, где в доме могут храниться скрученные в рулон архитектурные эскизы сквош-центра.

Мама между тем вернулась после встречи со своим руководителем по диссертации. Когда она приняла ванну и уселась в халате в гостиной с бокалом вина почитать журнал People, чтобы немного отвлечься от научной работы, Бен спросил ее о том, что рассказал ему в машине отец. Мать поставила бокал на кофейный столик с небольшими складными «крылышками» по бокам и ответила:

– Мы должны ему довериться, Бен.

Его так и подмывало спросить: «А сама-то ты в это веришь?», но он подумал, что просто не вынесет, если вместо ответа мама отведет взгляд.

– Да, пожалуй, что так. Ты права.

На следующий день Хелен начала готовить стол ко Дню благодарения. И все эти кухонные хлопоты постоянно напоминали ей о матери, которая терпеливо учила ее, как на подольше растянуть остатки праздничной индейки, как можно использовать подпорченные яблоки, как подшивать подол платья или низ брюк.

Хелен всегда выглядела очень опрятно и презентабельно, и в Притчарде ей даже разрешили помогать вести уроки танцев для девочек из школы Сойер-Монклер. Хелен смотрела на всех этих барышень, так непохожих на ее сестер, в их пышных платьях с множеством слоев фатина и жемчужными бусинами, на высоких каблуках и с тяжело свисающими локонами. Судя по их лицам, они ждали от жизни лишь яркости и блеска, и Хелен ничуть не сомневалась, что они это получат.

Как-то вечером ее сестра Анна зацепилась рукавом своего ситцевого школьного платья за калитку и прорвала в нем двухдюймовую дыру. Мать подержала в руках платье, с грустью глядя на испорченный рукав, а потом повезла Анну в город, в магазин одежды Спенсера, где они купили новое платье из белого муслина с мелким рельефным горошком на рукавах.

Хелен выждала неделю, а потом одним концом ножниц проделала дырку в передке своего школьного платья и с расстроенным видом принесла его маме, сказав, что зацепилась за оконную задвижку. Мать велела как следует это зашить. А когда Хелен закончила зашивать, мать повыдергивала из шва нитки, сказав, что чинить платье надо так, чтобы было незаметно. В итоге она трижды заставила Хелен все переделать.

Бен помогал матери готовить еду к праздничному столу, наблюдая, как она моет шпинат, как очищает стебли сельдерея. Тедди накануне едва не до рассвета гулял с друзьями, после чего спал до трех часов, но все-таки помог накрывать стол ко Дню благодарения. По обыкновению, праздник украшала запеченная индейка с хрустящей корочкой. Никто не заявился их выселять и сворачивать в доме ковры, и единственным признаком, что что-то все же было не так, стал, пожалуй, загибающийся уголок обоев в коридоре перед ванной.

Через два дня они прикончили остатки праздничной индейки и дружно решили заказать пиццу. Бен с матерью поехали в небольшой торговый центр, чтобы ее забрать. Почти как в Сан-Бернардино – только здесь было явно холоднее. В студеных ранних сумерках они вышли из пиццерии с теплой коробкой в руках. Слегка приволакивая свой сапожок, Бен миновал парикмахерскую и гриль-бар «Лемонграсс», увидел стайку ребят перед «Макдоналдсом».

Бен заметил их, еще когда они с матерью шли от машины к пиццерии, но теперь, возвращаясь на парковку, вгляделся в ребят повнимательнее. Почти мгновенно вычислил среди них лидера. Тот носил бейсболку с каким-то треугольным, неизвестным Бену логотипом и с совершенно плоским козырьком. Эта форма козырька казалась не просто неправильной, но и глумливой насмешкой над тем, какой, по мнению Бена, должен быть у бейсболки козырек: как острый конец яйца, как верхняя половинка нуля. Парень был сухопарым, с белесыми прыщами на лице и высовывающейся из-под кепки неровно обрезанной светлой челкой. Одежду его составляли свободная рубашка в черно-красную клетку, черные джинсы с продранными коленками и черные высокие кеды на плоской подошве. Остальные ребята были одеты примерно так же, однако на нем все сидело как-то лучше и естественнее. С петли на ремне к заднему карману его джинсов тянулась блестящая цепь, ведущая, надо полагать, к его бумажнику.

Этот белобрысый парень привалился к замызганной стене «Макдоналдса» так, будто иначе не мог держаться на ногах. С осоловевшими глазами и блуждающей ухмылкой он, казалось, неспешно рассказывал приятелям о том, что же вытянуло из него все силы.

Рядом, на низеньком бетонном парковочном ограждении, дрожа от холода, сидели плечом к плечу три девушки, явно ждавшие, когда пора будет смеяться его словам. Еще один паренек прислонился боком к той же стене, вслушиваясь в его рассказ. Другие два выделывали разные трюки на скейтбордах неподалеку. Один попытался выполнить что-то вроде прыжка, но доска, грохотнув, уехала у него из-под ног. И прежде чем ее поднять, парень быстро глянул на привалившегося к стене вожака.

Бен глядел, как все прочие будто вращались по орбите этого парня у стены – такого вялого и словно пресыщенного жизнью, у которого не было ни малейшей необходимости ехать ни в какую школу Сент-Джеймс, которого совершенно не беспокоило, насколько его поступки согласуются с Божьей волей. В том мире, где существовал этот парень, можно было спокойно носить бейсболку с плоским козырьком.

А что, если Бен попадет в их школу? Что, если освоит их сленг, их приколы и шуточки, если узнает, что означают все эти наклейки у них на скейтбордах?

И что, если он настолько долго будет частью их мира, что успеет измениться и сам? Что, если он и сам сделается таким человеком, для которого приемлемо носить бейсболку с плоским козырьком? Может, он смирится с этой плоской формой и сочтет ее правильной? Ведь пока Ахмед не увидел его идеальную Marlboro Racing, какое вообще у того было представление о козырьках?

Бен забрался в машину, по которой уже распространился аромат горячей пиццы, и ему вдруг ужасно захотелось повидаться со своим другом Тимом. С ним они могли бы заняться и чем-то кроме игры в сквош. Бен мысленно увидел лицо Прайса, когда тот поставил их с Колином играть друг против друга – точно насекомых в банке, – и ему захотелось пообщаться с кем-то, кто ничего бы от него не ожидал, на кого ему не надо было производить впечатление, кто и так был бы уверен, что видит истинного Бена, кто и так верил бы, что он стоящий человек.

Однако на следующий день ему надо было возвращаться в школу. Может, ему удастся приехать и на Рождество? Бен мимолетно вспомнил о Нине, но все это как будто давно уже кануло в прошлое.

И вот пришло время, когда отец подвез его к коннектикутскому автобусу. Правая голень у Бена была заметно тоньше левой и почти прямой от лодыжки до колена, но нога больше не болела. Пластиковый сапожок он оставил внизу стенного шкафа в своей спальне. С Тедди они на прощание снова крепко обнялись, однако на сей раз оба были всецело поглощены предстоящим каждому из них возвращением.

Глава 9. Рычаг воздействия

Вернувшись, Бен осторожно прошел со своим багажом к корпусу Хоули. Ему хотелось вновь повидаться с Марксоном, хотелось обсудить с ним кое-какие главы из «Спутника». И хотя он только что выбрался из автобуса, битком набитого другими такими же учащимися, в этих холодных ранних сумерках Бену казалось, что он совсем один, что, случись ему остановиться на дорожке и начать вдруг вслух с собой разговаривать, его никто и не услышит. Ему тут же подумалось: а вернулась ли уже в школу Элис?

Он распахнул дверь заднего входа в Хоули. Свет перед лестницей почему-то не горел, и Бен подумал, что надо сообщить об этом мистеру Деннету.

Дверь за ним закрылась, и тут же справа ему в ребра метнулась неясная тень, швырнув его об стену. Бен выронил сумки и через мгновение оказался спиной на полу. Рядом возникли трое: двое, справа и слева, прижали коленями к полу его руки, а третий – ноги. Бен испугался, что ему вновь сломают едва зажившую голень, однако обе ноги сейчас болели одинаково. Тень, державшая его правую руку, расстегнула Бену куртку, и тут же в грудь ему больно вонзились костяшки кулака. Он судорожно сжался на запорошенном песком с улицы полу, потом со всех сил подтянул руки и ноги, отчего парень справа чуточку с него соскользнул и Бену удалось на какое-то время высвободить свою правую руку и двинуть тому, кто держал левую руку. Тут же ударившую руку ему прижали сразу двумя голенями, и теперь, как бы Бен ни извивался, он оставался на полу, точно пришпиленный. А в ухе зазвучал приглушенный зловещий голос:

– И так будет каждый день, пока ты не займешься борьбой. – Вновь костяшки кулака ударили ему в грудину, с каждым слогом вонзаясь все больнее. – Каж-дый день.

Наконец эти трое поднялись, отступили от Бена, один ударил кулаком в дверь, и они вышли в холодный вечерний сумрак.

Бен повернулся на бок и еще какое-то время лежал на полу, тяжело втягивая в себя воздух и разминая руки. В конце концов он смог встать на ноги. Поднявшись по лестнице, Бен вошел в темную безлюдную комнату под номером двадцать четыре и скинул на пол дорожные сумки.

Когда приехал Ахмед, он крепко пожал Бену руку, сообщив, что родители ничего не высказали против его короткой стрижки, когда он объяснил, что так стрижется вся футбольная команда.

* * *

Три дня спустя Бен поймал Марксона на выходе из столовой. Вместе они вышли в освежающие сумерки.

– Что-нибудь еще известно насчет ситуации с оплатой? – спросил его Бен.

– Ничего особо нового. Насколько я понимаю, если до первого января в бухгалтерию не придет чек, то тебя с нового года переведут на систему финансовой помощи.

Не сговариваясь, они свернули от столовой в сторону библиотеки. Улучив момент, Бен сказал Марксону, что он, пожалуй, все же уйдет из команды по сквошу.

– Ладно, – ответил тот, не так удивленный этим сообщением, как ожидал Бен. – А что так?

– Ну, просто с чего вдруг Ахмеду понадобилось играть в сквош?

– Ахмеду?

– Ну да. Он же мог выбрать любой другой вид спорта. Но ведь ему прямо необходимо все время находиться со мной.

– Может, он просто не может заниматься каким-то другим спортом?

– Что значит «не может»?

– Понимаешь, для тебя или, быть может, для всех нас сквош – это забава, интересное времяпрепровождение. Мы в него играем, потому что нам не довелось попасть в хоккейную команду, – стал объяснять Марксон. – Однако для многих людей в мире хорошо играть в сквош – это шанс выбраться из неблагополучного окружения. Мой сосед по общаге в колледже, к примеру, был из Ченнаи, это в Индии. Так вот, играл он совсем не так, как другие ребята в команде. Это все равно как баскетбол в Лос-Анджелесе – и баскетбол в Балтиморе. Если ты поедешь в Мексику, или в Египет, или в Индию, или в Пакистан – ты даже не представляешь, какой там в сквоше уровень соперничества. Точно игра на выживание! Играя в сквош, там можно выйти в люди.

– Охотно верю. Вот только непохоже, что Ахмеду требуется вытаскивать себя из нищеты.

– Верно. Но в тех краях это еще и способ для недавно преуспевших людей продвинуться к более высокому положению в обществе. И если ты из какой-нибудь пакистанской семьи, которая разбогатела, скажем, производя и продавая кирпичи, то как тебе добиться респектабельности? Как оказаться среди тех, из кого формируется так называемое общество? Британского типа общество? Как снискать авторитет? Ты упорно тренируешься – и ты добиваешься успеха в этом обществе. Это, может, не самый лучший путь, и от него сильно разит империалистическим духом, но именно так все и устроено.

– Просто мне требуется хоть какая от него дистанция.

– В самом деле? Непохоже, что это единственная и веская причина. Чем еще тебе зимой-то заниматься?

Однако Бен уже согласился пойти на борьбу. Накануне он явился на борцовскую тренировку в футболке и шортах для сквоша – и сразу получил суровый урок на жестких матах.

– Я решил заняться борьбой.

– Борьбой? Ничего себе!

На мгновение Бену показалось весьма странным, что взрослый человек ведет столь серьезную беседу с четырнадцатилетним подростком о том, каким видом спорта тот намерен заниматься зимой.

Они поднялись на пешеходный мостик через извилистый канал, соединяющий Шлюзовый пруд с Библиотечным, и звуки их шагов как будто разносились над водой и возвращались обратно.

– А почему именно борьбой?

Накануне, за несколько секунд до окончания первой борцовской тренировки, Бен приземлился плашмя на спину и растерялся оттого, что оказался не в состоянии сделать вдох. Он все пытался вдохнуть, но воздух в легкие не шел. Бен видел лучики света, что окружали каждую лампу, приделанную к потолку спортзала, и лениво вращающиеся в этом свете вентиляторы. Он был полностью во власти того, что с ним сейчас происходило, – во власти этого внезапного удушья с ничем не перекрытыми ртом и носом, причем настолько, что ни прошлое, ни будущее его уже не волновали. Все его школьные страхи, все семейные тревоги, вообще все, что было связано с деньгами, – все отступило перед этим единственным усилием заставить свою диафрагму перестать судорожно сжиматься и набрать наконец воздух. После чего Бен испытал неописуемую радость оттого, что снова смог дышать.

– Мне этот спорт кажется более прямолинейным, более непосредственным, что ли. Никаких тебе ракеток, никакого мяча между тобой и противником. Только ты и кто-то другой.

– Что ж, думаю, для тебя заняться борьбой – замечательная идея, – молвил Марксон.

– Вы правда так считаете? – Бен готовился к тому, что Марксон станет возражать.

– Однозначно. – В самом конце мостика Марксон развернулся к нему лицом, и они остановились. Никто из проходящих мимо не смог бы услышать их разговор. – Послушай, я очень уважаю Мэнли Прайса. И с уважением отношусь к большинству его методов. Но то, что он сделал на последней тренировке, поставив тебя играть против Колина, это, на мой взгляд… У меня возникли кое-какие вопросы. В общем, мне кажется, для тебя было бы совсем не плохо как-то расширить свой мир, не ставя его в самый центр.

– Я понял.

Теперь Марксону как будто захотелось немного развеять прежнюю серьезность разговора.

– Ты, кстати, просматривал «Спутник ученика»? Ознакомился с «Принятием решений»?

– Да, немного. – Бен усмехнулся. – Мне явно требуется «непоколебимая твердость в душе», это несомненно.

– Как, на твой взгляд, полезная глава?

– Там все вроде бы правильно. Вот только, не знаю…

Марксон кивнул, искренне ожидая продолжения.

– Мне кажется, это полезно почитать, если ты пытаешься для себя что-то решить. Но что, если у читающего это человека нет необходимости принимать решения? Если он не имеет возможности принимать решение?

– Не имеет возможности?

Бен помолчал, обдумывая, как это лучше объяснить.

– Ну, то есть… что делать, если ты никак не можешь изменить происходящее?

– Хм, ага…

Бен умолк, ожидая, как Марксон скажет что-то насчет того, что надо решить для себя, как справиться с тем, что ты не в силах изменить. Но тот ответил:

– Я понимаю, что ты имеешь в виду. Да, это не так просто.

Бен даже почувствовал к нему некоторую жалость.

Они двинулись дальше в направлении библиотеки, миновали поворот, где Бена так заносило на гольф-каре, и пошли вдоль пруда, впереди виднелась церковь. Прозвучали три вестминстерских перезвона, и Марксон напел себе под нос последние: «Дон-дон-дон-доннн». Выше по склону находился корпус Колдера, в котором Марксон обитал как младший преподаватель, и Бен в какой-то момент сбавил шаг, чтобы с ним проститься.

– Не беспокойся насчет сквоша, Бен. Жизнь – штука долгая.

* * *

– Я не хочу, чтобы ты занимался борьбой, – заявил Ахмед.

– Что?

– Андерхилл играл в сквош.

– Чувак, мне совершенно насрать, что там делал Андерхилл.

– Но это именно он привез первых игроков в Дубай. Первых настоящих сквошистов! Из Англии, из Австралии.

– Я же не говорю, чтобы ты не играл в сквош, Ахмед. Мне просто не хочется этим заниматься.

– Но так не должно происходить.

– Нет чего-то, что «должно» или «не должно» происходить. Просто так складывается.

Бен официально сменил спортивную секцию, зайдя к заведующему спортом. Потом позвонил домой и сообщил об этом отцу.

Папа нисколько не рассердился, сказав лишь:

– На мой взгляд, это очень досадно. Но ты вправе делать собственный выбор.

И Бен не понял, то ли это было непростительным с отцовской стороны отказом от установления ограничений, то ли именно так и должен был отреагировать хороший родитель.

А потом, как и следовало ожидать, в одном из коридоров учебного корпуса его подловил Мэнли Прайс. Ухватив Бена за лямку рюкзака, он с удивительной легкостью затащил его в пустующий класс.

– Садись, – бросил Прайс.

Бен остался стоять, однако все же скинул рюкзак с учебниками на пол и привалился к классной доске.

– Сквош тебя раскрепощает, дает выход твоим чувствам, – начал Прайс. – Разве ты сам этого не чувствуешь? Разве это не разрядка для души?

Бен ничего не ответил. Однако ему вспомнилось то чувство, с каким он спускался по ступеням к корту, – как будто перед ним отступали любые затруднения или помехи. Догадываясь, что Прайс пытается вынудить его выйти на зрительный контакт, Бен упорно глядел на ножку ближайшего стула, туда, где она упиралась в пол.

– Мне просто необходим некоторый тайм-аут.

– Это как-то связано с отцом? С его новыми кортами?

Бен пожал плечами, желая показать, что нет ничего особенного в его переходе в секцию борьбы.

– Все эти проблемы, связанные с твоим отцом, с деньгами, – все это эпизодично, второстепенно. Все это лишь тоненькая папиросная бумага, возникающая между тобой и тем, что получается, когда ты играешь.

Бен вновь пожал плечами.

– Я уже спрашивал тебя прежде: способен ли ты сразить соперника, убить его на корте? Это, может, звучит пугающе, но в данном случае «убить» – это, иначе говоря, добраться до последней, уже неделимой крупицы мастерства и действовать на этом, высшем, уровне. Вместо того чтобы медлить, оттягивать, говоря, что, мол, как-нибудь в другой раз, что, мол, в следующем поединке я сделаю все, что нужно, – ты хватаешься за настоящий момент и делаешь то, что должен сделать. И если будешь этого избегать, если не научишься подобным образом «убивать» противника, то сам будешь на поле «мертвецом».

– Это как раз и есть главная причина того, почему мне хочется заняться чем-то другим, – сказал Бен, по-прежнему отводя взгляд. – Чем-нибудь таким, в чем я себя еще не проявлял. Я так долго ждал, чтобы попасть в эту школу, но столько всего пошло не так, что у меня такое чувство, будто меня здесь еще нет.

– Бен, – произнес Прайс. – Бен!

Он наконец посмотрел тренеру в глаза.

– Твой прежний опыт, проблемы с оплатой – все это не то, от чего ты пытаешься спрятаться. Не будь этого, ты отыскал бы какую-то другую причину. И ты всегда будешь находить причину скрываться от всех, пока не решишь, что больше не желаешь прятаться. Не стоит ждать того, что все кругом станет идеальным.

Бен промолчал.

– В жизни дается немного возможностей стать великим человеком. И ты должен это уяснить. Если сейчас ты решишь отступить… С чего тебе так чураться своего величия на тренировках?

Бен поднял с пола рюкзак, отодвинулся поближе к двери. Прайс не стал его останавливать.

– Вы не захотите видеть меня на корте, пока я сам не захочу там находиться. Других вы уже так оттуда прогоняли. – Бен в упор посмотрел в изумленное лицо Прайса и на этом вышел в коридор.

* * *

И теперь – можно сказать, к счастью – на каждой борцовской тренировке его ждали постоянное унижение, путаница в конечностях и вереница непонятных действий, в результате которых он снова, и снова, и снова оказывался лежащим плашмя на спине, не в состоянии шевельнуться. Разумеется, Бена охватывали досада и разочарование, но к этому примешивалось и чувство облегчения, оттого что никому по большому счету не было до него дела, оттого что никто не ожидал от него чего-то выдающегося. Другие новенькие в команде – Дейв, Эбен, Ануп и Мэтт – пытались ему как-то помогать, однако у них и у самих были свои заботы. Бен все силы отдавал тренировкам. Он с головой погружался в них, ища полного изнеможения, всецело поглощенный этим занятием и в то же время совершенно к нему бесстрастный. Саймон между тем начал приставать к Бену насчет его веса: мол, от него проку не будет команде, если он не впишется в нужную категорию. Тренер борцов Вебер стал работать с ним индивидуально, и Бен не мог не чувствовать, что тому не хватает в команде Энниса.

Из Ахмеда, к досаде Бена, неожиданно вышел вполне достойный игрок в сквош. Он был спокойным и усердным и после каждой тренировки еще долго, раз за разом, лупил ракеткой по мячу на своем двенадцатом корте, никаких особых успехов от себя не ожидая. И хотя Ахмеду мешала некоторая полнота, он обладал хорошим чутьем к тому, где окажется мяч, и к тому же был довольно пластичен и умел делать длинные стремительные шаги, а потому, к разочарованию всех прочих игроков, начал быстро обыгрывать ребят, амбициозно метивших в сборную школы. Потеряв в игре очко, он просто старался выиграть следующее, следя за тем, чтобы вовремя отбить мяч, причем метя достаточно близко к стене, и рано или поздно его противник или промахивался, или пытался выполнить какой-то особо сложный удар и попадал в тин. В итоге противник исходил раздражением и злостью и не мог как следует сосредоточиться на мяче. Народ начал бояться играть с Ахмедом, но не потому, что он сам каким-то образом внушал страх, а потому, что перспектива продуть ему казалась слишком унизительной. Противник начинал дергаться, впадать в ступор – и Ахмед выигрывал.

Теперь всякий раз, проходя мимо Дракона, Бен как будто видел его в ином свете. В Драконе не было ничего враждебного, ничего оскорбляющего или язвительного – просто казалось, он хорошо видит Бена под его новой борцовской личиной. И возможно, это видели и остальные: и Хатч с Эваном, и Элис, и Марксон, и вообще все.

Бен прикидывал, сколько же времени он отдал сквошу, сколько убил на него вечеров, когда от нечего делать гонял по корту мяч в «Микроне», сколько времени вложили в него другие люди, чтобы он стал блестящим игроком. Человеческие существа зачастую столь несовершенны: они нелепы, мелочны, рассеянны, медлительны, вздорны, расточительны, часто действуют себе в ущерб. За счет чудесного сочетания удачи и самоотречения Бен – в своем узком, ограниченном смысле – сумел не поддаться этим слабостям, сумел стать целеустремленным и эффективным игроком. Ему оказалась доступна такая красота, которая не требовала неловких поисков чужого внимания, как бывает в случаях с какой-то иной красотой. Он всецело приспособился к своей задаче. Сама задача так сформировала его существо, что даже собственная воля уже не могла испортить дело.

И Дракон – эта штуковина, формы которой определялись исключительно задачей выработки тепла, – стоял постоянно на виду, заявляя о своем былом назначении и раз за разом напоминая Бену о том потенциале, которым он решил вдруг пренебречь.

И каждый божий день, как бы Бен ни пытался отвлечься – был ли он поглощен уроками или подготовкой к предстоящим перед Рождеством экзаменам, или ожидал встретить в коридоре Элис, или болтал с Хатчем о девочках, – но всякий раз перед большим ужином ему предстояло возвращаться к себе в корпус. И он знал, что всякий раз, стоит ему повернуть в сторону общежития, он увидит стоящую на холоде старинную топку. А за ней – и то здание, на которое его отец угрохал столько денег, на которое потратил столько сил и энергии, пытаясь выудить у других людей деньги на его постройку.

Дракон был не чем иным, как печью, генератором тепла, некогда очень полезной и надеждой вещью, но теперь снятой с использования и поставленной на бетонные блоки. Но вот корты позади него были построены за счет разного рода рычагов влияния, за счет чрезмерных кредитов и задолженностей. И там до сих пор еще не сняли наклейки с новеньких, премиум-класса, окон.

* * *

В четверг перед первым соревнованием борцы-старшеклассники собрали вместе всех пришедших в спортивную борьбу новичков, которых они именовали салагами. Ежегодно в качестве посвящения требовалось устроить какой-нибудь хороший прикол, который среди салаг вспоминался потом целый год. Каждое высказанное предложение отвергалось как «полный отстой», пока Бен не сказал:

– А как насчет Дракона?

Все даже глаза выпучили от изумления.

– А что? Стопудовый прикол, – высказался Саймон.

«Может, обмотать туалетной бумагой?» – прикинул про себя Бен.

– Можно взять баллончик с краской, – предложил Мэтт. – Сделать что-то вроде граффити.

– Ух ты! Здорово! – оценил Саймон. – Это было бы потрясно!

– Погоди-ка. Раскрасить из баллончика? – переспросил Бен.

– Это твоя задача, Уикси! – сказал Саймон. – Именно ты придумаешь, что там изобразить.

Следующей ночью Бен сидел в одиночестве на нижней ступеньке лестницы перед задним выходом корпуса Хоули. В этот день он не обедал и не ужинал и целый день занимался лишь тем, что плевал в стаканчик, чтобы сбавить вес до необходимых ста тридцати двух фунтов. Сейчас, когда он сидел тут на ступеньках, обычная вечерняя подготовка к экзамену по геометрии казалась ему роскошью. Предполагалось, что салаги соберутся в час ночи позади кортов, доберутся до цели, сделают свое дело и быстро разойдутся.

На часах было 00:53.

Бен был уверен, что, как только за ним закроется входная дверь, из-за угла мигом нарисуется «Лендровер» школьного охранника и, пробуксовав колесами по песку, резко остановится перед ним. Меньше всего на свете Бену хотелось оказаться единственным попавшимся салагой – единственным столь жалким и бестолковым. Ему не хотелось, чтобы Змеиный Глаз развернул его к себе, положив ему руку на капюшон, точно преступнику в телевизоре. Или сидеть на пассажирском сиденье «Лендровера», в то время как остальные ребята прячутся где-то поблизости, видя, как он все сильнее бледнеет под лампочкой в салоне, а Змеиный Глаз составляет о нем рапорт. А потом администрация разом решит все вопросы, попросту выперев его из школы.

Бен был бы рад сейчас остаться в общежитии – лежать в своей постельке под потолком и глядеть на светящиеся в темноте остатки наклеек.

Время пришло. Бен поднял лицо к холодному оконному стеклу. Снаружи никого видно не было. Он медленно нажал рукой на перекладину двери. Задвижка с легкостью поддалась. Никакого сигнала тревоги не последовало, дверь открылась наружу, и на лестницу ворвался студеный ночной воздух.

Бен осторожно высунул голову в открывшийся проем и выглянул наружу, ногами оставаясь на плитках внутри входа. Будет это расценено как «разгуливание по территории»? Выше по склону он заметил мелькнувшую под фонарем у кортов тень. Даже за эту долю секунды Бен успел узнать в ней Мэтта. Скоро все там соберутся без него! Ему необходимо идти.

Одолев завесу страха, Бен выступил наружу полностью – и тут спохватился, что, когда он отпустит дверь, замок за ним защелкнется. И вот он стоял, теряя секунду за секундой, придумывая, чем подпереть дверь. Все, что у него имелось в кармане, – это шариковая авторучка, а потому Бен подсунул ее под дверную раму и убедился, что дверь медленно наехала своим весом на авторучку и остановилась.

Если он еще дольше задержится на ярко освещенном крыльце, то наверняка попадется. Бен торопливо соскочил со ступеней и побежал вдоль стены корпуса, вне досягаемости света фонарей. Теперь он чувствовал себя в безопасности. Он слышал, как ветер гуляет по сбросившим листву деревьям. Сверчки или жабы давно уже попрятались на зиму, а потому в воздухе не разносилось ничего, кроме ветра, и Бен не сомневался, что мотор «Лендровера» мгновенно даст о себе знать. Если машина будет проезжать мимо, достаточно будет просто нырнуть в кусты возле любого здания и притаиться, и Змеиный Глаз ни за что его не заметит.

А потом, чувствуя, как кровь приливает к ушам, Бен представил перед собой весь школьный кампус: и все, что окружало почту или учебный корпус, и все, что находилось по пути к спортивным площадкам и перед капеллой. Всё – от живой изгороди, окаймлявшей въезд на территорию школы, до длинной дорожки к лодочному сараю. Он мог укрыться где угодно! И даже если им удастся его поймать – это и к лучшему. Тогда его не смогут перевести на финансовую помощь и ему не придется беспокоиться, что об этом узнает Рассел или другие их родственники. И он наконец перестанет чувствовать себя безвольной жертвой. Он в последний раз увидится с Элис. У него появится весомый повод встретиться с ней, и он наконец сможет ничего не скрывать от нее.

Он быстро перебежал от Хоули к торцу корпуса Смита, спроектированного в точности как Хоули, только развернутого с востока на запад, а не с севера на юг. Бен остановился под темным проемом окна. Не больше чем в пяти футах от него безмятежно спала какая-то девочка. По другую сторону газона стоял с темными окнами корпус Пейдж, и где-то внутри этого дома спала она.

Следующий переход – от корпуса Смита к лесочку позади сквош-центра – казался Бену самым рискованным. Ему придется пробежать под двумя горящими фонарями, потом мимо Дракона и лишь тогда скрыться в темноте возле здания кортов. В какой-то миг Бену показалось, он слышит где-то рядом других салаг, но не был в этом уверен. К своему разочарованию, он снова почувствовал прилив страха, что его поймают. Он прислушался, пытаясь различить звук мотора «Лендровера», однако ничего не услышал и быстро перебежал через лужайку, сквозь полосу света. Его шаги громко простучали по асфальтобетону, затем на земляной дорожке к столовой сделались тише. Наконец Бен юркнул с тропы в сторону и оказался в безопасности.

Позади кортов уже собрались Мэтт, Эбен и Дейв. Лица у них были испуганными, и все же одновременно с тем они улыбались. Увидев Бена, они ничего не сказали. В компании не хватало только Анупа. Красный рюкзачок, где лежали баллончики с краской, уже ждал их на том самом месте, куда обещал положить его Саймон. Мэтт медленно, чтобы не шуметь, расстегнул молнию, и они увидели три баллончика с белой краской и три с красной – это были цвета их школы. Бен так до сих пор и не представлял, что же ими написать.

Потом они услышали тяжелые широкие шаги, и к ним подбежал Ануп. С диким, перепуганным взглядом он свернул к зданию и сел прямо в опавшие листья, привалившись спиной к стене и прикрыв глаза. Грудь его тяжело вздымалась и опускалась, он силился восстановить дыхание.

– Не бегай ты так, – прошептал ему Эбен. – Скорость тут не так важна, как тишина и бдительность. Змеиный Глаз тебя не заметил?

Ануп помотал головой.

– Уверен?

Он решительно кивнул.

Главного среди них никого не было, и Эбен спросил:

– Итак? Что будем писать?

– Что сквош – отстой? – предложил Ануп.

– Это пошло, Ануп, – фыркнул Эбен.

Мгновение подумав, Бен сказал:

– «Сквош для слабаков».

– Точно, – кивнул Мэтт. – Да, мне нравится.

– «Сквош для слабаков», – согласился Эбен. – Ну да, то что надо.

– Отлично, – сказал Бен. – Так, Дейв, Мэтт и я займемся Драконом. Ануп, ты встанешь с другой стороны сквош-центра, будешь следить, не поедет ли «Лендровер». А ты, Эбен, обойди ограду и следи за Змеиным Глазом с другой стороны. Вы, ребят, свистеть умеете?

Ануп кивнул.

– Вообще-то мне тоже хотелось делать граффити, – заметил Эбен.

– Хорошо. Дейв, ты не постоишь на стреме за Эбена?

– Конечно.

– Вот и классно. Ну что, все готовы?

Ребята кивнули.

Когда они дружно подались вперед, чтобы выскочить из укрытия, Эбен вдруг сказал:

– А может, нам стоит подождать, пока проедет Змеиный Глаз? Тогда мы точно будем знать, что его здесь какое-то время не будет.

– Но мы ведь и понятия не имеем, сколько его тут придется ждать, – возразил Бен, хотя сама идея была, в принципе, неплоха. – Дейв, Ануп, выдвигайтесь.

Двое ребят разошлись в разные стороны.

– А куда бежать, если появится Змеиный Глаз? – спросил Мэтт.

– В противоположную сторону, – отозвался Эбен. – Ну что, готовы?

И они двинулись к Дракону.

* * *

Бен присел на корточки, держась рукой за холодную ржавую стенку большой печи. Снял колпачок с белого флакона – и ему тут же стало ясно, что надо написать. Оно как-то само, весело и живо, возникло у него в голове. В «Принятии решений» почему-то ничего не говорилось о подобной ситуации с полным отсутствием выбора. Бен представил улыбающиеся глаза Прайса, и шарик пульверизатора под его пальцем щелкнул пугающе громко. Бен начал выводить буквы, уже не в силах себя остановить. Со стороны дороги он изобразил три строки по несколько крупных амебообразных букв. Пальцы начали ныть от холода, и Бен сделал небольшую паузу, чтобы как следует потереть ими о бедро. Потом он запшикал буквы изнутри. Краска на холоде не застывала и стекалась в тонкие ручейки.

«Жироток»

Сквош в Сент-Джеймсе

отстой

Бен отодвинулся на пару шагов, сойдя с постамента, потом вновь опустился на корточки и спреем с краской перечеркнул крестом памятную табличку на каменном блоке. Стиснул зубы, смакуя происходящее.

Слышно было, как Мэтт пшикает краской с другой стороны Дракона. Бен бросил взгляд на Анупа. Они через дорогу встретились взглядами – все было в порядке. Потом Бен посмотрел туда, куда ушел Дейв, но того не было видно.

– Пошли, – хрипло сказал Бен. Внезапно у него возникло подозрение, что Эбен наносит на Дракона свастику, но, когда он проверил написанное, там оказалось лишь «Сквош для слабаков».

– Уходим, – позвал Бен Мэтта с Эбеном, и те побежали впереди него обратно в безопасное укрытие.

Указательный палец у Бена оказался в белой краске. Он попытался вытереть краску о листья, но папиллярные канавки на пальце все равно оставались белыми. Если он хотел избавиться от краски прямо сейчас, то ему срочно требовался растворитель, но Бен понимал, что никакого растворителя он сейчас нигде не найдет. Он готов был песком стереть испачканную кожу, счистить краску бритвенным лезвием.

Наконец к ним присоединился Ануп, а вскоре подошел и Дейв.

Вид у Анупа был по-прежнему испуганный.

– «Жироток»! – засмеялся Эбен. – Чувак, «Жироток» вместо «Потока» – это супер!

– Пикап не видел? – спросил Анупа Бен.

Тот отрицательно качнул головой. Отдышавшись, он помахал друзьям и потрусил мимо столовой, направляясь к Вудрафу.

Когда убежал Ануп, всем тоже захотелось поскорее разойтись, однако где-то вдалеке послышался рокот мотора «Лендровера», и, поскольку звук явно приближался, ребята залегли на палых листьях.

Вскоре машина оказалась совсем недалеко от них – за низким хвойным кустарником напротив, – и мальчишки услышали, как пикап остановился. Дверца водителя открылась, и Бен, зажмурив глаза, вжался щекой в заиндевевшую землю. Послышались гулкие шаги по заметенному песком асфальтобетону, затем более тихие – по жухлой траве. Бен никогда лично не встречался со Змеиным Глазом – да и никто никогда его вблизи не видел, кроме тех, кого он вылавливал, – но сейчас он представил человека в черном кевларовом шлеме. Представил, как тот подносит большой палец к надписи на ржавом боку Дракона и, тут же поняв, что краска совсем свежая, отдергивает руку и внимательно озирается по сторонам.

Как и остальные ребята, Бен постарался втиснуться в пахнущую прелыми листьями землю. Незаглушенный двигатель продолжал тихонько, вхолостую рокотать. Слышно было, как работал вентилятор, пошумел несколько секунд или даже с минуту и выключился. Вновь раздались твердые шаги по асфальту, затем дверца «Лендровера» открылась, захлопнулась, и пикап медленно покатил дальше.

Очень скоро звук мотора исчез в ночи. Мальчишки подняли головы, переглянулись, и Мэтт предположил:

– Он может подкарауливать нас дальше по дороге.

И все согласно покивали. А потому, несмотря на то что корпус Хоули находился прямо через дорогу – достаточно близко, чтобы отразить звук, если хорошенько крикнешь, – Бен вместе с другими салагами крадучись выбрался с приютившей их полянки в противоположную сторону, к окаймленной деревьями дорожке к столовой. Один за другим ребята разошлись каждый к своему общежитию, и Бен наконец остался один. Он тихонько проскочил мимо столовой, мимо неясно вырисовывающейся в ночном небе капеллы, перебежал к учебному корпусу, затем спустился по склону холма и подошел к прямоугольной площадке перед Хоули с другой стороны.

Всю дорогу Бен настороженно крутил головой и озирался широко распахнутыми глазами. Прижавшись к южной стене корпуса, он двинулся вокруг здания, к заднему входу, стараясь не оглядываться на Дракона. Однако боковым зрением Бен все равно видел большие неказистые белые буквы на его боку. И не мог на них не смотреть. Когда Элис наутро выйдет из своего общежития, сразу же их увидит. И все же ему казалось, Дракон при этом обрел еще больше важности и достоинства – точно исполненный торжественности слуга, надевший по случаю чьего-то дня рождения блестящий колпачок.

Подойдя ближе к заднему входу, Бен увидел, что подпиравшая дверь авторучка лежит на прежнем месте и из узенькой щели сочится серебристый свет. Ему даже не верилось, что Змеиный Глаз этого не заметил. Бен был почти в безопасности – оставалось каких-то девять-десять шагов. Замедлив шаг, он выпрямился, перестав наконец искать широко распахнутыми глазами «Лендровер». Скользнув за дверь, Бен на мгновение даже пожалел, что он уже не снаружи.

Поднявшись по лестнице, он прошел в свою комнату и, не раздеваясь, забрался в постель. Крепко зажмурил глаза и зарылся под одеяло, наслаждаясь своей невидимостью и чувством защищенности.

* * *

– Мы совершенно уверены, сэр, что это сделали баскетболисты.

На следующий день, перед соревнованиями против команды школы Святого Марка, назначенными на четыре часа, тренер борцов Вебер подошел к Саймону и велел собрать команду на экстренную летучку в трофейном зале. Была суббота, и в ближайшие два дня в капелле служб не ожидалось, однако все в школе уже знали о граффити. Когда Бен проснулся – со следами краски на указательном пальце, – сразу представил, как вокруг Дракона сгрудилась толпа ребят. Выглянув в окно, он обнаружил, что так и есть. Словно он сумел собрать их силой мысли.

За завтраком Хатч нашел Бена и, дружески обняв, сказал:

– Да, именно так. Иначе было не назвать. Для слабаков и есть.

На летучке тренер с нехорошей улыбкой заявил Саймону:

– Саймон, ты же врешь мне прямо в лицо. Ты, очевидно, пребываешь в странном заблуждении, будто я законченный идиот, и под влиянием сего заблуждения ты, вероятно, решил, что можешь глядеть мне в глаза – своему тренеру, который видел все твои недостатки и слабости во всей красе, – глядеть мне в глаза и врать. Как это можно – лгать своему тренеру?

– Я не лгу, сэр. Это явно были баскетболисты. Они, по-видимому, зарятся на наш зал как самую для них крутую зимнюю площадку. Вот и решили нагадить сквошу, чтобы все подумали на нас. И вообще, это чушь какая-то.

– Послушай, Саймон. Вот как мы поступим. Ты признаешься, что заигрался. Скажешь, что не представлял последствий своего вандализма в отношении объекта школьной собственности, а особенно в контексте самого свежего и заметного школьного приобретения – сквош-кортов. Сейчас мы вместе отправимся к Фелпсу, а потом вместо трех тренировок вся ваша команда будет работать над тем, чтобы удалить с котла ваши граффити.

Вебер не решился назвать старую печь Драконом.

– Мы бы стопудово сказали вам, сэр, сделай это мы, – возразил Саймон, и все остальные борцы закивали. – Но это в самом деле не мы были.

Вебер несколько мгновений помолчал. Бену даже подумалось, не вспомнит ли тот сейчас «Принятие решений».

– Вы же понимаете, меня будут об этом спрашивать, – сказал Вебер. – И ректор будет спрашивать, и Фелпс: это ваши борцы, мол, натворили? И если я отвечу «нет» и при этом окажется, что вы мне лжете, то, получается, я тоже буду лгать. Вы хотите, чтобы я из-за вас солгал руководству?

Бен поднял руку и лишь тогда осознал, как глупо это выглядит.

– Мы правда не лжем вам, сэр. На этот раз это и вправду сделали баскетболисты.

Саймон с Вебером пристально поглядели на него. Казалось, они заранее договорились изображать одно и то же выражение удивления и гнева.

– Тебя тут, блин, не спрашивают, Уикси, – процедил Саймон, словно пытаясь уничтожить его взглядом.

Бен уставился в сторону, и Саймон вновь устремил глаза на тренера.

– Я дам вам время подумать до завтрашнего утра, – подытожил Вебер. – А потом ты, Саймон, явишься ко мне домой, и мы решим, что делать дальше. А теперь давайте-ка соберемся с силами – и в бой против команды Святого Марка.

* * *

Спустя полтора часа Бен стоял в темном проходе раздевалки, за двойными деревянными дверями, ведущими в общий коридор, прислонясь с закрытыми глазами к холодной бетонной стене. Он прошел весовую проверку, после чего съел три энергетических батончика и выпил две бутылки воды. До того момента, как он встал на весы, соревнования по борьбе казались ему чем-то абстрактным, словно его не касающимся, – чем-то таким, что будет всегда существовать где-то в будущем. Но так как он теперь весил столько, сколько обязан был весить, это должно было случиться.

Бен отправил свою одежду в шкафчик, натянул борцовское трико и теперь, выжидая оставшиеся до соревнований полчаса, просто стоял в коридоре, пытаясь одолеть страх, что сжимал его тело долгими мучительными приступами. Подобное уже случалось с Беном прежде – перед серьезными экзаменами или какими-то важными матчами по сквошу, – но никогда не подступало с такой силой. Ему хотелось, чтобы уже поскорее состоялся этот турнир, чтобы он наконец вышел перед противником и ему не надо было больше терзаться этим жутким ожиданием. И в то же время Бену сейчас хотелось остановить время, чтобы так и не оказаться на этих матах, чтобы не лежать униженно на спине перед всей командой и перед друзьями, которые у него здесь появились.

Над раздевалкой с ее неубиваемым ароматом плесени, пота и хлорки витал застарелый запах большого, в два этажа, непроветриваемого пространства. По какой-то причине в раздевалке сделали чересчур высокие потолки, и ребята регулярно зашвыривали в это пространство то сырые носки, то недоеденные яблоки, то мокрое мыло. Шкафчики были расположены спинками друг к другу и стояли просторными рядами, имея между собой проходы, как в супермаркете.

Что-то все-таки было в его тревоге хорошее, возвышенное, значительное – как будто именно в этом поединке ему наконец-то надо было бояться чего-то действительно серьезного. И тем не менее прежние его упрямые, мелкие страхи все-таки вырывались на волю. Когда Бен шел к зданию спортзала, он видел, как один рабочий из техперсонала со скучающим видом осторожно водит ручной шлифовальной машинкой по боку Дракона, а другой на четвереньках оттирает металлической щеткой табличку на постаменте.

Ему вспомнилось, как в комнате общаги Ахмед рассыпался тихим гневом:

– Представить не могу такого неуважения!

Говорил он это с бейсболкой Marlboro Racing на макушке, и Бен едва мог на него смотреть.

– Когда тебе столько всего здесь дается – и так вот осквернять… Кто вообще мог такое сделать? Ты не знаешь, кто это был?

– Послушай, это всего лишь прикол.

– Нет, это совсем не прикол. Тем самым этот человек отвергает все блага, все те дары, что дает ему эта школа.

– Эта школа никакое не благо и не подарок, Ахмед. Здесь ничего не дается просто потому, что это место такое правильное и хорошее.

И Ахмед устремил на него ошеломленный взгляд.

Сегодня Бен первый раз на люди надел борцовское трико. Оно казалось непривычно тесным, отсутствовало разделение между верхом и низом, лямки у него были, как у майки, к тому же в паху это одеяние прилегало так плотно, что явственно показывало, насколько Бену там чего-то не хватает, да и вообще казалось довольно вульгарной попыткой привлечь к себе всеобщее внимание. И в то же время ощущение этой тесноты его каким-то образом подстегивало к действию.

Шлем свисал у него в руке. Любой, кто взглянул бы сейчас на прислонившегося к стене Бена, решил бы, что он дремлет стоя. Если его выгонят из Сент-Джеймса и он будет вынужден пойти в обычную муниципальную школу, то не придется ли ему тогда заняться борьбой, потому что сквоша там уж точно не окажется?

Бен на мгновение оторвал затылок от стены и вновь прислонил голову. Из коридора донесся шум резко открывшихся дверей, несколько скандалящих голосов: кто-то у кого-то явно выиграл поединок. Теперь Бену наверняка пора было в зал. Он знал, что подходит его очередь и тренер Вебер уже начинает волноваться. Отступив от стены, Бен в своем тесном одеянии вышел в коридор и направился к борцовской арене.

Его противник откинул со лба челку, согнувшись в полуприседе. Судья резко опустил руку, и соперники сошлись. К концу первых тридцати секунд горло у Бена сделалось таким же твердым и гладким, точно деревянная поверхность в сауне.

Глава 10. Предел упругости

В понедельник после тренировки и перед большим ужином Ахмед вернулся в комнату с массивной картонной коробкой, усеянной множеством замысловатых почтовых и таможенных печатей. Он поставил ее на диван и отправился в ванную, чтобы как следует принять душ. Бен между тем в нетерпении разглядывал коробку. У него еще все болело после поединка – после его поражения, которое все вокруг почему-то сочли достойным восхищения. Мэтт тоже проиграл своему сопернику, но в целом их команда осталась в победителях. В тот же день сквошисты проиграли ребятам из Андовера, при этом Ахмед оказался на втором месте в турнире среди игроков запаса. Бен не стал даже просматривать распечатку состава команды Андовера по сквошу, и без того зная, что всех их успел побить в юниорском чемпионате.

Ахмед вернулся в комнату в длинном халате – с уже настолько отросшими волосами, что после душа они висели мокрыми прядями, – и выложил на стол два галстука. Пурпурный в золотую полоску и пурпурно-зеленый с узором пейсли. Решая, какой из них надеть, Ахмед вскрыл скотч на коробке краем пластмассовой линейки. Изнутри он извлек длинную, до середины бедра, дубленку с белым мехом внутри и трехдюймовыми роговыми застежками, продевавшимися в кожаные петли.

– Категорически нет, Ахмед.

– Что?

– Такое здесь ни в коем случае нельзя носить. Тебя же изведут в этом пальто, чел.

– Нет, что ты, это замечательная вещь! – Ахмед раскрыл сложенную открытку, тоже лежавшую в коробке. – Отец прислал мне это из Испании.

– Однозначно нельзя.

Судя по лицу Ахмеда, ему невыносимо было встретить неодобрение Бена.

– Это замечательное пальто, – продолжал настаивать он.

Взяв такси, они отправились в магазин мужской одежды в придорожном торговом центре в пятнадцати минутах езды от школы.

– Поверь, такая куртка, как у меня, намного лучше тебе сослужит, когда выпадет снег. – Бен показал, что на его куртке рукава скроены так, что, когда поднимаешь руки над головой, линия пояса не задирается.

– Но у меня настолько длинное пальто, что, когда поднимешь руки, оно лишь чуточку приподнимается.

Бен стал объяснять, как работает мембранная ткань, как она дает влаге выходить наружу, но не пропускает внутрь снег и дождь.

– Но ведь она такая тоненькая, в ней никак не может быть тепло! – пощупал Ахмед рукав висящей на вешалке куртки.

Бен стал объяснять ему про слои утепления, сказал, что Ахмед может в зависимости от температуры прицеплять подстежку или поддевать флиску.

– Но тогда, получается, мне надо будет купить три куртки вместо одного моего пальто!

Ахмед мог позволить себе десяток курток и не особо при этом разориться, но Бен ему ничего не ответил. Вместо куртки Ахмед купил себе перед уходом дюжину самонагревающихся грелок для рук.

* * *

На следующий вечер после тестов по биологии Бен позвонил домой, желая убедиться, что отец в состоянии будет до конца года выслать чек на нужную сумму. Отец ответил, что все вроде бы складывается удачно, но муниципалитет перенес слушания по перезонированию земель на первое марта. Причем голос у него звучал перепадами, точно у подростка. И Бен понял, что от отца здесь просто ничего не зависит.

«Ну и ладно», – подумал Бен. Если в школе до конца года примут определенное решение, то дома он со своей учебой как-нибудь уж разберется.

Ночью Бен проснулся от ощущения тесноты из-за жара в батареях. Он подошел к окну и увидел, что на улице идет снег, причем такой сильный, что казалось, он глядит сквозь намыленное лобовое стекло в автомойке. Бен распахнул окно, и перед его глазами сразу стали возникать снежинки, на мгновение успевавшие явить миру свою индивидуальность, прежде чем смешаться с общей массой в лилово-сером полумраке.

Бен оставил в окне небольшую щелку, чтобы чуть освежить воздух в комнате, а когда уже проснулся окончательно, обнаружил, что на подоконник нанесло кучку снега в четыре дюйма высотой. Он выглянул наружу, пейзаж был однообразно белым. Сквош-корты выглядели так, будто были сделаны из белого поролона. На Драконе красовался снежный бугорок, и теперь его свежеотполированная поверхность уже не казалась такой голой.

Если откинуть подробности, то в школе Бену сразу стало как-то легче существовать. Накануне он разминулся плечом к плечу с Мэнли Прайсом, после чего чуть не сотню ярдов ощущал на себе его пристальный взгляд. Когда ему придется забрать документы, все это уже не будет иметь никакого значения.

Развернувшись от окна, он увидел, что Ахмед поднимается с постели, как всегда с сонными глазами и сморщенным лицом, и Бена невероятно обрадовало то, что его сосед сейчас увидит снег впервые в жизни. Тот встал на ноги в своих пунцовых боксерах и сонно протопал за ванными принадлежностями, намереваясь пойти умываться, даже не представляя, что творится за окном.

– Эй, Ахмед, иди-ка посмотри, что тут.

– На что посмотреть?

– За окно выгляни.

Ахмед подошел поближе. Изумление на его лице отразилось даже сильнее, чем Бен ожидал.

– Да оно же все тут накрыло!

С подчеркнутой жаждой приключений они стали натягивать на себя зимние вещи, и Бен на сей раз даже не возражал против нелепой дубленки Ахмеда или его широченной русской кроличьей шапки-ушанки, которую тоже прислал ему отец. По крайней мере, у соседа имелись добротные сорелевские[39] ботинки с толстой и рельефной черной подошвой.

Когда они вышли из общежития, оказалось, что не меньше двух десятков ребят ошалело резвятся во дворе. Бен с Ахмедом, прокладывая себе путь, направились к капелле, при этом Ахмед то и дело подхватывал жесткими рукавицами рыхлый невесомый снег и подбрасывал в воздух. Дорога была достаточно натоптана, чтобы пропустить один автомобиль, однако на идущей вдоль нее пешеходной тропе виднелась лишь пара строчек припорошенных снегом следов. Когда они оба увязли ногами в снегу, Бен потянул Ахмеда за руку за собой.

Наконец они перешли через главную дорогу и оказались на лужайке перед капеллой – на этой девственно-белой мини-Сахаре. Ахмед устремился по снежной целине, взвихривая за собой снег, и Бен, чуть поотстав, стал пробираться рядом. Когда дошли до дверей церкви, они увидели самое лучшее, что только может обрадовать взор четырнадцатилетних мальчишек: ректорский канцелярский бланк, где черным маркером было написано: «По причине снежного шторма объявляются выходные».

А значит, ни экзаменов по латыни, ни борьбы.

– Тоже мне новость! И так уже все знают, – фыркнул Фитци, когда они вернулись к себе в общежитие, чтобы всем об этом рассказать.

Теперь им надо было придумать, чем заняться. Хатч с Эваном стали договариваться с Россом Халлардом и Ричем Дебреттом – двумя неприступными на вид пятиклассниками, обитавшими в одном общежитии с Хатчем, – которые собирались пойти к горе с лыжным трамплином, чтобы там покататься на санках. Хатч велел Бену побыстрее собираться, потому что, мол, идти туда по меньшей мере двадцать минут и старшие не очень любят, когда какие-то новички их тормозят.

В комнате отдыха корпуса Хоули Леон и Хайдео достали «Чужих», и вскоре фильм появился на экране домашнего кинотеатра.

– Тебе обязательно надо это посмотреть, – сказал Бен Ахмеду. – Классное кино.

– Кино можно посмотреть в любой день, – возразил Ахмед. – Но лишь сегодня я впервые увидел снег.

– Ты уверен, что готов туда отправиться?

– Конечно, уверен.

– Но ты даже не представляешь, как там может оказаться холодно!

– Ну, значит, узнаю.

Возле почты, как договаривались, они встретились с Хатчем, Эваном, Халлардом и Дебреттом. Ахмеда все остальные как будто не замечали. Хатч с Эваном были в куртках Patagonia, у Халларда была такая же North Face, как у Бена, а Дебретт надел Marmot. У Хатча с Эваном имелись при себе санки, и Бен про себя удивился, где они их смогли достать.

Ребята миновали церковь, вошли в заснеженный лес и стали протаптывать себе дорогу, огибая пруд. Полузамерзшая вода была покрыта длинными снежными мысиками. Компания перешла Шлюзовый мостик и углубилась дальше в лес, туда, где Бену еще не доводилось бывать. Вокруг на ветках деревьев снег покоился немыслимыми вертикально стоящими наносами, даже на краях тонких как проволока прутиков держались белые пушистые завитки.

В нужный момент они свернули с пути, причем в ничем не примечательном, с точки зрения Бена, месте, – и внезапно оказались у самого подножия высокого холма, который вздымался как минимум на тридцать ярдов и имел посередине прямую, шириной с посадочную полосу, трассу разгона – бывшее место тренировок школьной лыжной команды. Об этом Бен почему-то никогда не слышал от Тедди. Участники вылазки испустили восторженные крики. Бен внезапно сообразил, что не успел позавтракать и теперь он и без того намного легче, чем еще месяц назад. На холме собралось уже где-то с полдюжины человек: были ребята из корпуса Астора и еще пара других, которых Бен совсем не знал. Народ принес из столовой подносы: обычные матово-оранжевые, с легкой неровностью поверху, и серые, из более плотного пластика, которые были потяжелее и более гладкими, а значит, лучше годились для катания с горы.

Поначалу снег был слишком глубоким, чтобы по нему можно было скользить. Ребята как бы выпрыгивали поверх склона, пытаясь хоть сколько-нибудь разогнаться по поверхности, но все равно неминуемо зарывались в снег. Все поднимались по обочине трассы, и некоторые из асторских ребят прокричали Эвану, что тот, мол, слишком вылез на середину и затаптывает спуск. Но в конце концов трасса достаточно укаталась, и четверо ребят из Астора уселись на подносы на вершине холма, одновременно толкнулись вперед и перевалили точку невозврата, причем двоих из них поначалу закружило и вторую половину склона они проехали задом наперед.

С каждым разом народ спускался все быстрее и быстрее. Еще двое ребят явились на холм с настоящим трехместным тобоганом[40], и им удалось съехать на десять футов дальше рекордной отметки, где они оказались чуть не по плечи в снегу.

Хатч с Эваном съехали с горы вместе, за ними – Бен, улегшись грудью на поднос. Он оказался первым, кто рискнул скатиться головой вперед. На полпути передний угол подноса за что-то зацепился, и Бен сошел с нужного курса. Он попытался сгруппироваться, чтобы откатиться в сторону, однако тяжело приземлился на спину. Небо оказалось сплошь серым и настолько низким, что чудилось, будто оно висит едва ли не в футе над его лицом. Он поднялся на ноги, слыша над собой неподдельно веселые, ободряющие выкрики, и вскинул руки над головой. Забравшись снова на вершину холма, Бен увидел, что Ахмед пропускает кого-то впереди себя.

– Ну ты как, Ахмед?

– Отлично. Хорошо, я надел длинное нижнее белье.

– Сам-то не желаешь съехать?

Из-за деревьев появилась стайка девушек – как показалось Бену, из корпуса Пейдж.

– Да, – отозвался Ахмед и подошел к краю склона, точно измученный шопингом человек, выходящий из универмага.

Он уселся на санки Хатча, подтолкнул себя вперед и исчез из виду. Бен подбежал к краю спусковой трассы, чтобы посмотреть, как тот съезжает. «Уши» у него на шапке вздымались, точно оленьи рожки, огромные ботинки вскидывались выше головы, дубленка облепляла ноги; видно было, что он стремительно несется с горы, хотя издали его движение казалось медленным и плавным. Спустившись, Ахмед откинулся на спину и несколько мгновений лежал неподвижно, как раскинувшийся в живописной позе мертвец.

Между тем на верх горы забрались девушки из корпуса Пейдж, и Бен заметил светло-голубую со снежинками шапочку Элис. На ней была длинная утепленная парка.

– Здравствуйте, дамы, – раскланялся Хатч.

– Здравствуйте, новобранцы, – в тон ему отозвалась Хилари Линч, и Хатч рассмеялся.

– Будем кататься по очереди, друзья мои, – объявил он.

Две пары девушек поехали с горы, истерически хохоча, причем ни одна не докатилась до конца спуска. Обратно они стали подниматься прямо по наезженному склону, однако никто ничего им на это не сказал.

Бен не хотел привлекать к себе внимание, приветствуя Элис, пока они ждали своей очереди скатиться, но все же пару раз быстро глянул ей в лицо – так, чтобы, случись ей посмотреть в то же время на него, его взгляд мог показаться просто мимолетным.

– Привет, Элис, – поздоровался с ней Ахмед.

– Какая изумительная шапка, Ахмед, – ответила Элис. – Тебе очень идет.

– Спасибо.

– О! Тут и малыш Бенни!

Что, собственно, было ему терять?

– Привет, Элис. Надеюсь, тебе тепло и весело?

– Мне, чтобы согреться, придется несколько раз подняться на этот холм.

И не успев даже услышать, Бен догадался, какой комментарий последует сейчас у него из-за спины.

– Если поедет головой вперед, ей будет что под себя подложить, – еле слышно заметил Ник Спрег.

– Да она нам так весь спуск пропашет, – добавил Хатч. – Он не рассчитан на такую нагрузку.

И они тихонько рассмеялись.

Бен не мог сказать точно, слышала ли это Элис. Сутулилась она как обычно.

С горки Элис покатилась вместе с Катриной Немадовой, затем съехали и другие по очереди. У Бена от голода начала слегка кружиться голова, и дважды тело пробила дрожь.

В промежутках между спусками народ обсуждал историю с Драконом. Рабочие из техперсонала так зачистили всю внешнюю поверхность, что сошли не только граффити, но и ржавчина, и теперь металлические бока старой топки сияли в лучах холодного солнца частыми блестящими зигзагами. Все вокруг знали, что это сделали борцы, однако команда упрямо отказывалась это признавать. И после того как Эстон сделал в капелле заявление, осуждающее этот акт вандализма, между ребятами борцовской команды и администрацией школы воцарилось молчаливое противостояние.

Никто из катавшихся на горке, похоже, не сознавал, что Бен тоже теперь в команде борцов, и потому никто не глядел на него с подозрением, хотя остальные ребята из команды по сквошу теперь отказывались с ним знаться. Поговаривали, что администрация школы вроде бы дала понять Саймону, что его не ждут на весенний семестр, а значит, в рождественские каникулы ему должно будет прийти письмо об отчислении.

Бен съехал со склона шесть раз и теперь мечтал лишь о том, чтобы перекусить.

Но потом на горе появился Томми Лэндон, низкорослый, но смешливый и очень харизматичный пятиклассник из корпуса Гордона. Он подошел к Хатчу с Эваном, скользнул взглядом по Бену с Ахмедом. Он был из тех старшеклассников, что любят брать на себя воспитание отдельных новичков.

– Что, пацаны, пыхнуть малехо не желаете? – спросил он.

– Пыхнуть? – переспросил Ахмед.

– Тише ты, – рассмеялся Томми.

У Лэндона были черные как смоль волосы и широкие, почти славянского типа, скулы, а глаза всегда смотрели с легким прищуром. Бен как раз хотел предложить дойти до кафетерия и подкрепиться кофе с тостами – но ведь не каждый же день тебя приглашают курнуть травку с Томми Лэндоном! Бену показалось, что Ахмед так и ждет, что Томми оглядит их всех, а потом лично его попросит здесь остаться.

Бен скатился с горы еще раз, потом поднялся обратно с санками через плечо. Хатч с Эваном, все еще толковавшие о чем-то с Томми, дружно посмотрели на него. Им явно хотелось, чтобы Бен кивнул, что он и сделал.

Бен предпочел бы остаться на горе и поболтать с Элис. Его вдруг осенило, что он уже целую вечность не видел ее с Иэном, и в груди сразу ощутился радостный подъем. Бену захотелось, чтобы ее подружки сочли его классным и остроумным парнем. Можно было попытаться съехать сразу вслед за ней со склона и, если получится, столкнуться в самом конце и сплестись с ней в случайных объятиях. Ему хотелось проводить ее потом в столовую и сделать себе кофе пополам с горячим шоколадом, а потом одну порцию приготовить для нее – чтобы она признала, что это вкуснейшая вещь на свете, и удивилась, как же она сама до сих пор не попыталась это сделать. И может статься, это будет последнее яркое впечатление о нем у Элис.

Но вместо этого Бен пошел вслед за остальными ребятами по тропе через верхушку трамплинной горы, а затем дальше, по непроторенному участку склона, в заснеженную рощу. Он поверить не мог, что Ахмед идет вместе с ними! Хатч, похоже, вообще был вне себя, что Томми выбрал в компанию Ахмеда. Сам же Ахмед, судя по всему, вряд ли сознавал, что они станут заниматься чем-то предосудительным. Разве для мусульманина это не считалось чем-то против правил? Или, может быть, эти запреты касались только алкоголя?

Трубка была сделана из какого-то дешевого, радужно переливающегося металла. У Томми оказался при себе небольшой мешочек, из которого он ее и набил. Потом, держа над чашей огонь зажигалки, он пососал мундштук так, как, Бену казалось, вытягивают из места укуса змеиный яд. Пытаясь задержать дым в легких, Томми кашлянул и передал трубку Хатчу, который закашлялся тоже. Ахмед был следующим. Он несколько раз чиркнул зажигалкой, но пламя высечь не сумел, и когда Томми помог ему в этом, признательно изогнул дугой бровь. Нисколько не закашлявшись, Ахмед сделал глубокую затяжку и выпустил дым долгой струей.

Затем трубка перешла к Бену. Он рассчитывал лишь подержать губами мундштук, не затягиваясь, однако сейчас понял, что пламя тогда не втянется со всей убедительностью в чашу трубки. И раз уж он за это взялся, никак не мог делать это быстрее других. Сперва Бен почувствовал приступ кашля, но тут же его погасил, плавно выдохнув из легких дым. Трубка перешла к Эвану, потом опять к Томми и наконец снова добралась до Бена.

А потом ему показалось, что шум деревьев стал скрипом отдаваться в ушах. И кто-то сказал, что санки для них теперь не покатят, и все рассмеялись, а Бену захотелось спросить: что значит «не покатят»? Для чего еще они нужны? Но он не мог проследить за мыслью того, кто это сказал, и понять, что тот имел в виду, а потому возмущаться ему показалось очень глупо. А потом кто-то задал ему вопрос, но, поскольку Бен все еще думал о санках, вместо ответа переспросил:

– Что?

Хатч рассмеялся и задал вопрос еще раз.

– Ясен пень, – ответил Бен, хотя не очень уловил, каков был вопрос. В горле у него сильно пересохло, точно в разгар борцовского турнира. Все-таки ему следовало знать, на какой вопрос он только что ответил.

И вот Ахмед лежал на спине, размахивая руками и ногами. Кто-то сказал, что он делает «снежного ангела». Только все обошли вниманием тот факт, что Ахмед и знать не знал, что это называется «снежный ангел», и просто размахивал туда-сюда конечностями. Но Томми наконец поднял его на ноги, и, обернувшись, Ахмед увидел получившийся в снегу отпечаток.

– Ух ты! Похоже на человечка с толстыми руками и ногами! – воскликнул Ахмед, и все, включая Бена, покатились со смеху.

Бену между тем казалось, будто у него случилось раздвоение: что внешне-то он вовсю хохотал, а про себя гадал, как бы перестать хохотать. В Сент-Джеймсе надо было уметь смеяться правильно.

– Вот видишь! – сказал кому-то Томми. – Я ж говорил, Ахмед – клевый пацан.

Наконец они решили всей компанией отправиться в столовую. Бен понимал, что ему просто надо идти за остальными по следам на снегу, но он вдруг решил, что путь в столовую лежит в другую сторону вокруг пруда, и повернул в том направлении. И вскоре, глядя на расстилающуюся перед ним снежную целину, он понял, что, похоже, заблудился в этих бескрайних снегах.

Потом он почувствовал на своем локте чью-то руку в перчатке. Это оказался Ахмед, протягивавший ему ручную грелку. Бен вскрыл ее, и… ничего не произошло. А потом как-то разом по телу разлилось тепло, он словно очутился в желтом, как лев, и знойном лете.

Все снова сгрудились вокруг Бена, и он просто свесил голову и пошел за остальными, уставясь лишь на ботинки идущего впереди (его даже не интересовало, кто это был) и все читая на них надпись Bean Boots, раз за разом возникавшую на каждом заднике ботинка, – и так пока они не добрались до столовой.

Бен взялся за дверь, которую друзья для него предупредительно придержали, вошел внутрь и попытался внутренне собраться, чтобы сделать себе тосты. Последние, быть может, тосты в этом заведении. Он очень надеялся, что Элис здесь нет и она не увидит его таким. Тост во рту был изумительно хрустящим, мед с маслом чудесно ощущались вместе и в то же время чувствовались по отдельности.

Когда они вернулись к себе в комнату и пришла пора ложиться спать, Ахмед, потянувшись, произнес:

– Как же приятно я сегодня устал!

Бен помолчал немного, наслаждаясь ощущением постели.

– Это ж сколько вылилось бы воды, если бы вместо снега шел дождь?

* * *

Утром они проснулись, и Ахмед, возвратившись из душа, предложил:

– Может, один из твоих постеров поместить в рамочку и повесить на стенку вместо фотографии капеллы?

Это настолько тронуло Бена, что он даже растерялся.

– Не думаю, что в этом есть необходимость, Ахмед.

– Нет, в самом деле. Мне кажется, если вместо фотографий повесить там что-то другое, это внесло бы в нашу комнату какие-то позитивные перемены.

– Мне без разницы.

– Но я настаиваю.

– Ахмед, ты вскоре по-любому будешь здесь жить один.

– Что ты имеешь в виду?

– В следующем семестре я уже сюда не вернусь.

Ахмед уставился на него с таким видом, будто ему в лицо внезапно брызнули воду.

– Ничего не понимаю. Тебе что, настолько здесь не нравится? Мы же можем и больше твоих вещей развесить по стенам или, если хочешь, опустим твою кровать обратно на пол…

– Нет, все это здесь ни при чем… – Бен замялся. – Просто оплату за мое обучение так и не перевели.

Выговорить это оказалось не так тяжело, как прежде казалось Бену.

– Но это не может быть причиной отчисления.

– Но тем не менее это причина, Ахмед. Так что меня здесь на следующий семестр уже не ждут.

– Но мне необходимо стать таким же собранным и уверенным, как ты. Мы так с тобой в этом продвинулись. – Еще не успев договорить эти слова, Ахмед понял, что пытается самого себя убедить в реальности сказанного. – А разве школа не может помочь тебе в оплате?

– Это все не так просто.

– Ох, ну надо ж…

Бен понял, что на этом ему следовало бы закончить разговор и уйти.

– Ты должен здесь остаться.

– Увы, все складывается иначе.

– Но я этого не хочу.

Бену оставалось только пожать плечами. Он решил сходить пока в столовую съесть омлет.

Сперва он прогулялся до здания почты. Все дорожки, как оказалось, были уже расчищены и посыпаны солью, а края снега вдоль них стремительно бурели. Свернув, Бен пошел вдоль Шлюзового пруда, наблюдая, как под холодным солнцем легкие кристаллики снега понемногу сдувались с бесчисленных, слегка покачивающихся на ветру веточек. Он точно знал, что должна была сделать с ним вся эта аскетическая красота, в кого она должна была его превратить.

Однако вечером Ахмед сказал, что у него возникла одна идея. И что его отец уже согласился. Бен, естественно, отказался, сказал, что не может принять такой подарок, но потом все же постепенно дал себя переубедить.

– Ведь именно так велел бы поступить и «Спутник». Это решение, принятое на благо другого человека.

Но об этом же могла узнать вся школа!

Они договорились, что деньги со счета отца Ахмеда поступят на чековый счет Бена, а с его счета – уже на школьный, и тогда здесь никто не узнает, из какого источника они пришли. На следующий день, спустившись к телефонному аппарату на цокольном этаже, они продиктовали в трубку номер счета и код банка, и на этом проблема разрешилась.

* * *

После трех насыщенных экзаменами дней они оба поднялись ранним утром: Бен торопился на коннектикутский автобус, чтобы поехать домой, Ахмеда уже ждала у самого корпуса Хоули черная машина с урчащим двигателем, готовая доставить его в аэропорт.

Ахмед все аккуратненько упаковал в чемодан, как раз когда Бен закончил запихивать в дорожную сумку вещи для стирки. Бен почувствовал на себе внимательный взгляд соседа.

– Пожалуйста, подумай все же о том, чтобы вернуться в сквош.

Он что, своей помощью уже пытался на него давить?

– Прайс на меня даже смотреть не желает.

– Все же подумай об этом, пожалуйста.

Дома время тянулось медленно. Брата один из его приятелей по Кеньону пригласил на горнолыжный курорт в Аспене, и Бену стало любопытно, каким образом он сумел купить билет на самолет или на подъемник. Ему даже пришло в голову: а не распространяет ли часом Тедди наркотики у себя в колледже?

Купили рождественский адвент-календарь. Бену всегда очень нравилось открывать там одну за другой картонные дверцы.

В ночь на двадцатое пошел сильный снег. На следующий день Бен и Гарри, с великим облегчением вырвавшись из четырех стен, принялись расчищать подъездную дорогу. У них имелся снегоуборщик, однако они оставили его стоять в гараже, предпочтя взять широкие лопаты, а потому своими руками и спинами смогли в полной мере ощутить всю тяжесть вывалившегося за ночь снега.

Спустя полчаса они остановились чуточку передохнуть и ощутить тепло. Поставили лопаты вертикально, положив на рукоять предплечье и подставив лицо скудному зимнему солнцу.

– Кстати, я хочу сказать, что с ними поговорил, – легко произнес Бен. Слушая его, отец еще несколько секунд по-прежнему стоял с закрытыми глазами. – Они согласились перевести меня на временную финансовую помощь.

Гарри воззрился на него, причем не настолько удивленно, как ожидал Бен.

– Мне нужно дотянуть лишь до весны, – проговорил он.

– Я заставил их пообещать, что это не будет фигурировать в каких-то документах. Меня уверили, что об этом не узнает ни попечительский совет, ни кто-либо еще.

– Но это все равно что…

– Все в порядке, пап. Когда приедем, сразу сможем обсудить с ними, когда снять меня с помощи.

Они вновь заработали лопатами и закончили расчищать дорогу уже в полном молчании. Трехминутного телефонного звонка хватило бы, чтобы отец узнал о его вранье.

Так прошли два напряженных дня, и Бен наконец позвонил Тиму, с облегчением услышав на другом конце линии голос его матери, предлагавшей оставить голосовое сообщение.

Вскоре Тим прислал ответное сообщение, в котором говорил, что было бы здорово встретиться в магазине музыки и фильмов HMV на шоссе 44 – можно, мол, условиться на следующий день в час. Прочитав его послание, Бен очень обрадовался. С Тимом он мог шутить спонтанно и непредсказуемо, не беспокоясь, что шутка выйдет не совсем гладкой и правильной, ведь именно так, в спонтанности, и получаются самые удачные шутки. Он пожалел, что сам еще не может водить машину, чтобы его матери не приходилось следовать вместе с ними повсюду. Но мама сказала, что будет только рада сделать маленький перерыв в работе над диссертацией, посидеть в какой-нибудь уютной чайной и почитать любимый роман.

Тим первым заметил Бена. Он выбрался из маминой машины и, щурясь под светлым, затянутым легкими облаками небом, стал разглядывать друга. Лицо у Бена было все таким же худощавым – под кожей заметно проступали кости, – но в то же время взгляд сделался каким-то иным. Его матово-черные волосы порядком отросли, явно выбиваясь из общепринятых стандартов. А еще Тим ни за что бы не подумал, что Бену есть куда худеть, однако с ним это все-таки произошло. Да и характер у того стал явно закаленнее, с лица сошла былая детская изнеженность.

И не успев сразу подавить в себе это, Тим ощутил дрожь неприязни к Бену. Ну почему порой бывает так трудно его переносить?

Бен между тем сказал своей маме: «До свидания», и она лукаво помахала ему, как будто между ними имелся какой-то свой забавный секрет. И вот перед ним стоял Тим – в новеньком ожерелье из ракушек каури, видневшемся под расстегнутым флисовым воротом. Его волосы цвета черной патоки заметно отросли, а под подбородком и над верхней губой пробивалась весьма многообещающая поросль.

Зайдя в кофейню, друзья заказали то, что, по их мнению, было для них наиболее уместным. Тим сообщил, что сейчас играет в некой рок-группе в Сассексе, где учится в дневной частной школе, и что они уже пару раз выступали на дискотеках. Бен ответил, что это очень круто, и живо представил, как Тим испытывает такое же волнение перед концертом, что и он тогда, в коридоре, перед борцовским поединком. Ему хотелось сказать что-нибудь такое, что породнило бы их общим «страхом сцены» – таким чувством, будто должен толкнуть себя через пропасть, чтобы что-то совершить.

– Приехал я в школу, – рассказывал тем временем Тим, – и в первый же день увидел в вестибюле листок с объявлением: «Требуется гитарист. Способный играть “Зеппелин”, “Стоунз”, Боуи, Хендрикса, Олмансов. Никаких там “Мертвецов”, никакого долбаного “Фиша”». Ну разве что вместо «долбаный» было другое слово, с циферкой и звездочкой в начале. И я прям в точности им подходил! Те ребята играли вместе уже два года, и гитарист их как раз окончил школу. А я вполне могу там и зависнуть. Как раз вот перед рождественскими каникулами у нас был концерт по случаю окончания семестра. До сих пор в ушах звенит!

Потом Тим поинтересовался, как там в школе Сент-Джеймс, и оба почувствовали в его голосе какой-то недобрый оттенок.

– Там неплохо. Хотя, конечно, массу уроков задают, и я до сих пор там не во все въезжаю. Но вообще там классно. Хотя там я бросил сквош.

Тим в изумлении поставил бумажный стаканчик:

– Не может быть!

– Слишком уж прессуют.

Тим ощутил прилив симпатии и всепрощения к своему другу.

– Ты уверен, что это правильное решение? В смысле, я же помню, как ты играл в полуфинале против Эддисона Гарнера. – Они оба рассмеялись, припомнив длиннющую челку Эддисона. – Чего стоит просто наблюдать, насколько твоя игра отличается от его! Будет очень плохо, если ты не… – Тим видел, что Бен польщен его реакцией, однако не торопится с ответом, и он не знал, какая часть из сказанного какой эффект произвела.

Друзья старались держаться как взрослые, сидя перед панорамным окном кофейни и провожая глазами людей, расходящихся с парковки по разным магазинам торгового центра. Тим явно не рвался в музыкальный магазин, и Бена это вполне устраивало: ему бы совсем не хотелось сейчас тратить деньги на диски. Можно было пойти кататься на санках. Чем еще было им заняться? Бен уже не так хорошо, по его мнению, играл на фортепиано, чтобы устраивать с Тимом музыкальные импровизации, сквош тоже был уже неактуален. Чем, собственно, была их дружба, как не способом где-нибудь вместе скоротать время? Вкупе со всем прочим оба они почувствовали облегчение, когда настало время разойтись.

Наступил рождественский сочельник. Купили и поставили елку, развесили украшения, однако подарков под ней раскладывать не стали. В утро Рождества Бен получил две книги комиксов про Тинтина, а также дорожный набор для игры в нарды. Родители сказали, что друг другу они уже успели вручить подарки.

Вечером накануне отъезда Бен с отцом решили сходить в кино, но Хелен не захотелось смотреть «Тупой и еще тупее», и она отправила их одних, взявшись тем временем за книжку.

Убедившись, что муж с сыном ушли, Хелен поднялась в комнату Бена и увидела его уже собранную и застегнутую спортивную сумку. В руке у нее был пакет с «лимонными квадратиками», завернутый в фольгу и два слоя пищевой пленки. Хелен помедлила несколько мгновений, глядя в полутьме на его сумку. Та была в точности как лицо сына, когда она высаживала его из машины перед встречей с Тимом, – закрытая и совершенно чужая, – и на нее нахлынуло предчувствие, что очень скоро она начнет тосковать по нему и ждать, когда же он приедет домой снова. Она опустилась перед сумкой на колени и, частично расстегнув молнию, начала засовывать внутрь пакет с печеньем. И вдруг заметила, как в сумке что-то блеснуло. Хелен всмотрелась получше: там оказалась на четверть опорожненная бутылка виски Old Grand-Dad. Женщина улыбнулась в полумраке комнаты, постигая его хитрость. Бен был умным мальчиком. Она могла поклясться, эта бутылка простояла у них уже больше десятка лет. Неужто она позволит ему вернуться в школу без мзды?

Она застегнула молнию как было, поднялась и ушла из комнаты, а вечером вручила Бену пакет с «лимонными квадратиками», сказав, что надеется, они ему понравятся. Хелен обняла сына, прижавшись к его жесткой и костлявой грудной клетке, и тут же отправилась наверх, в спальню, стараясь никому не показать, как сильно у нее сжалось горло.

Глава 11. Свет заходящих солнц

В первый же вечер по возвращении ребят в школу в секции борьбы устроили трехчасовую тренировку. Саймон тоже был там и вел себя как ни в чем не бывало. Так что Бен даже вздохнул с облегчением, что его не выгнали из школы за то, за что и Бен отчасти был в ответе. Они выполняли все те же упражнения, как и обычно, и разговаривали друг с другом, как и прежде, однако тренер Вебер после истории с Драконом явно потерял в них веру и, похоже, не желал встречаться с ними взглядом.

Когда с каникул вернулся Ахмед, Бен даже сам поразился тому, насколько рад его видеть. Волосы у него были аккуратно подстрижены и разделены пробором, и Бена этот нарочитый порядок привел в некоторый шок. Мгновение они пристально глядели друг на друга, как будто в глазах читали некое соглашение. Вместо того чтобы обняться, они деловито обменялись рукопожатием, после чего Ахмед поинтересовался, как прошли у Бена каникулы. Какая-то непривычная осторожность, обходительность появилась вдруг в Ахмеде. Улыбка его стала сдержаннее, а голос – тише. Бен подмечал эту необычную бесшумность, даже когда сосед отворачивался, чтобы засунуть в ботинки распорки, или возился со скоросшивателем.

Бен попытался представить, какой разговор мог произойти между Ахмедом и его отцом. Может, после той договоренности этот вопрос между ними больше и не поднимался? Или, может быть, их прежние представления о мире Андерхилла теперь разбились вдребезги? Неужели Андерхилл позволил бы себе оказаться в столь уязвимом положении? Или, быть может, такие, как Андерхилл, всегда ожидают услужливой помощи от тех, кто их окружает?

Отправившись прогуляться по школьной территории, Бен ожидал испытать заметное облегчение. Вопрос с деньгами разрешился, и он мог наконец занять голову тем, о чем вроде бы должен был думать все время: о девушках, о преуспевании во всех делах, о правильности своей стези. Однако в первый же вечер за ужином выяснилось, что вокруг Хатча как-то вдруг сплотилась тесная компания, оставившая Бена снаружи. Судя по снимкам из простеньких одноразовых фотоаппаратов, они за неделю до каникул вместе выпивали в комнате Кайла. Причем все уже заполучили прозвища разной степени обидности, и только Бена называли или просто Бен, или Уикси.

И вот он сидел вместе с ними в зале столовой и за компанию смеялся, а про себя все гадал: когда, интересно, они узнают о том, что Ахмед за него заплатил? Он вспомнил, что привез из дома виски, и пожалел, что не может сейчас взять и выставить его на стол. Посмотрев на Бена, Хатч сказал:

– Я все каникулы так надеялся, что папашка Ахмеда заберет его из школы. Черт, вот облом!

На следующее утро, когда учащиеся выходили друг за другом из капеллы на посыпанную песком дорожку, кто-то ухватил Бена за плечо. После сумрака церкви отражающееся от снега солнце слепило глаза, и Бен долгое мгновение глядел на догнавшего его человека, прежде чем признал в нем Марксона. Тот сперва заботливо наклонился к Бену, потом снова выпрямился:

– Я понимаю, что, наверное, должен держать рот на замке, но мне тут пришлось свериться с бухгалтерией… – Он просиял. – Могу представить, какое облегчение ты испытываешь! Что говорят твои родители?

– Ну, очевидно, сделка состоялась, – тоже с улыбкой ответил Бен.

Выждав паузу, Марксон вопросительно поднял брови, словно приглашая его продолжить, однако Бен всего лишь спросил:

– А как вы провели эти дни?

– А… хорошо провел, – ответил Марксон, и свет в его лице мигом ушел куда-то внутрь. – Я был в Нью-Йорке.

Бен слегка расслабился, обнаружив другую тему для разговора.

– Вы оттуда родом?

– Нет, я… Мне на самом деле просто надо было кое с кем там повидаться.

Бен снова глянул ему в лицо – посмотреть, как отразилась в чертах Марксона его новая любовь.

– В общем, у нас… э-э… столько времени не получалось увидеться, так что это было здорово… Чудесно было съездить туда на несколько дней.

– Замечательно, – отозвался Бен, и они друг другу улыбнулись.

– Я так рад, что у тебя все устаканилось с оплатой. Я за тебя волновался.

Бен выдавил улыбку, однако ни слова больше не сказал.

Пройдя еще минуту в молчании, они махнули друг другу и разошлись каждый своей дорогой: Марксону надо было в учебный корпус, а Бену – в математический.

Вскоре Бен заметил Рори, идущего по соседней тропинке. Он ожидал, что тот, как обычно, пройдет мимо, однако Рори направился прямиком к Бену, и на лице его читался вызов.

– У нас появился кое-кто еще.

– В каком смысле?

– Прайс затянул к нам одного новичка – парня из Британии по имени Грей Дэлтон. Ты у нас, конечно, был силен, чувак, но этот парень считается классным игроком в самой Англии.

Рори, похоже, ожидал, что Бена такая новость уничтожит полностью, однако он лишь невозмутимо пожал плечами:

– Я же не играю в сквош. Мне плевать на это, чел.

– Чепуха! Я ж тебя знаю. Когда ты увидишь, как он играет, то будешь просто сражен.

– Что ж, тогда я, пожалуй, даже не пойду смотреть, как он играет.

Когда Рори отошел, Бен попытался прощупать про себя атмосферу кампуса, попробовал ощутить присутствие этого другого игрока, но, тут же опомнившись, двинулся дальше.

* * *

Ахмед все так же повсюду носил его бейсболку Marlboro Racing, сменяя ее разве что своей русской шапкой-ушанкой, и Бен уже смирился с мыслью, что для него эта вещь потеряна. Как сказано: «На благо другого ученика» – и так далее по тексту.

В январские дни быстро вечерело, и повсюду загорались фонари, делая уютным окружающий пейзаж. От отца ему пришел чек на сумму шестьдесят долларов с простенькой пометкой «Пицца». Бен по-прежнему ходил на тренировки по борьбе и даже сумел победить в выездных соревнованиях полнейшего «чайника» из Дирфилда. Несколько раз за неделю его вечерами так и тянуло пойти на корты, чтобы немного отвлечься от уроков. Но тут же он вспоминал про того новенького и про Прайса. Ни того ни другого Бен на кампусе не видел. Однако знал, что на среду на новеньких кортах назначен домашний турнир против команды из Милтона, и, проходя мимо сквош-центра к спортивному залу, он, даже не останавливаясь, заметил множество спин в свитерах за стеклянными дверями над трибунами и услышал ободряющие крики и радостные возгласы болельщиков.

Турнир закончился победой над Милтоном со счетом 6:3, и Грей сделался главным героем первой статьи школьной газеты «Вестник муравьиной колонии». Грей за весь турнир потерял только три очка, и в газете приводили высказывание лучшего милтоновского игрока: «Это было ужасно!»

Бену подумалось: а может, просто перестать ходить на тренировки по борьбе – и его, глядишь, никто не хватится?

Ахмед неуклонно числился одним из лучших сквошистов запасного состава и постоянно выигрывал поединки против ребят из других школ.

Ребята в столовой оживленно жужжали между собой в стороне, точно большой улей, а в аудиториях Бен откидывался на спинку стула, слушая, как протекают мимо него их разговоры. Он уже привык к своему месту на периферии компании Хатча.

Несколько раз он видел в школьных коридорах Элис. Порой они останавливались немного поболтать, и Бену удавалось вовремя свернуть разговор, чтобы не казаться в ее глазах глупцом.

– Послушай, тут такое дело… – начала она однажды. – Я недавно взялась за один фотопроект. То есть начала-то я еще в конце прошлого учебного года…

Бен кивнул.

– Ты не мог бы как-нибудь ко мне заглянуть?

– Делаешь что-то типа портретной галереи? – на миг Бену показалось, она просит его прийти помочь с установкой оборудования.

– Ну да. «Портретная галерея» звучит, конечно, слишком громко. Но, в принципе, да – я снимаю портреты людей. Так что зову попозировать. Подумай об этом.

– Да, конечно, – ответил Бен, имея в виду, что соглашается прийти, но понимая, что звучит это так, будто он согласился подумать. Он уже стал прикидывать, что для этого придется пойти к ней в общежитие.

После общего ужина Хатч в зале отдыха дразнил и подкалывал знакомых девчонок – те закатывали глаза, но все равно игриво смеялись. Стоявшие с ним рядом парни тоже мечтали о подобном отклике, однако слишком уж робели, чтобы высказать что-то потенциально неприятное для девочек, хотя и очень смешное. А потому казалось, будто они аж на цыпочки встают, чтобы придвинуться поближе, приобщиться к происходящему – точно молодые псы, так и норовящие оставить свой отпечаток на новенькой рубашке хозяина. Бен пытался держаться в стороне, чтобы не вести себя как они, но все же понимал, что ему это удается лишь отчасти.

И вот наконец в другом конце зала Бен увидел Грея. Это мог быть только он. Парень был высоким, точно длинный мазок кистью, с коротко постриженными черными вьющимися волосами и этакой лукавой, подначивающей на что-то улыбкой. Вокруг Грея крутились несколько человек, возможно очарованные его английским акцентом, но Бену, собственно, не о чем было беспокоиться.

Хатч тем временем все продолжал обсуждать Ахмеда:

– Сент-Джеймс наш сейчас явно в упадке. Администрация пытается привлечь к школе интерес у более широких масс и делает все, чтобы разные нувориши считали это место достаточно безопасным для своих отпрысков и посылали их сюда получить отметку об одобрении.

Бен слушал это молча, надеясь, что тема просто быстро рассосется, но тут Эван прищурился, глядя на него, и продолжил:

– Это да, только мы-то что можем сделать? В смысле, если старшеклассники смирились с мыслью, что все катится к чертям, как мы-то можем что-нибудь исправить?

– Отчаянная пора, чел, требует отчаянных мер. Нам придется возглавить мятеж. Мы должны ясно дать понять, что не только ты считаешь это неприемлемым, но и вся школа не может с чистой совестью такое допустить. Когда мы напомним старшеклассникам, как все должно быть устроено по-правильному, я думаю, они и сами поднимут флаг.

– Ну хорошо, – кивнул Эван, – так, и что мы будем делать?

Хатч повернулся к Бену:

– А ты что думаешь, чувак? Чем его можно пронять?

Бену сейчас больше всего хотелось просто закрыть глаза и заставить их забыть о его существовании.

– Он и так из-за этого переживает. Сказал, что очень жалеет, что все так закончилось с Эннисом. Да, все это паршиво, конечно, но виновата тут администрация.

– Но видишь, выходит, этого еще недостаточно! Даже если администрация этого не понимает, то все остальные должны понимать: если ты преступишь свои права, то сам об этом пожалеешь. И мы отвечаем за то, чтобы этот закон держался. Мой отец был бы в ужасе, узнай он, какая тут хрень творится! Люди как-то очень быстро забывают полученные уроки.

На самом деле многие в школе давно уже забыли, что за проблемы были связаны с Ахмедом, и начали его воспринимать просто как забавного, неординарного субъекта. Однако основная масса парней по-прежнему отворачивалась от него, встречаясь на дорожке. Ахмед тем временем как будто обрел прежнюю жизнерадостность и даже записался в кружок робототехники.

В комнате общежития Бен, воображая стоящего у них за дверью Хатча, снова начал наставлять Ахмеда по поводу его внешнего вида. Что носить здесь запонки, может быть, не самая лучшая идея. Что, возможно, пора уже сменить выпендрежный кожаный сэтчел на обычный рюкзачок на молнии. И если раньше Бен только морщился, когда Ахмед в столовой, выбирая себе горячее блюдо, по полторы минуты задерживался перед каждым вариантом, вежливо и пространно осведомляясь, нет ли там свинины, пока и официант, и студенты в очереди не начинали закипать от ярости, – то теперь он пытался показать Ахмеду, как это выглядит со стороны, и объяснить, почему людей это возмущает. Он стал садиться рядом с Ахмедом за обедом, убедившись, что их не заметят, и понемногу вставлять в их разговоры школьный сленг.

Про себя Бен уже начал даже прикидывать своего рода руководство для Ахмеда, этакий общий свод мудростей, которые он мог бы записать, будь у него такая возможность, – что-то наподобие «Спутника ученика». Для Ахмеда было бы неплохо побывать на Нантакете или на островке Мартас-Винъярд или пожить в апартаментах на Парк-авеню. Точнее, у того, кто с презрением относится к самой Парк-авеню. Послушать рок или блюграсс[41] в записях концертов шестидесятых и семидесятых. И в конце концов, переключиться со сквоша на что-нибудь другое – освоить или по крайней мере попытаться освоить теннис, или греблю на каноэ, или парусный спорт, или беговые лыжи, или горнолыжный спорт, или бег трусцой, или рыбалку нахлыстом, или пеший туризм. Пешеходный туризм, к примеру, очень полезен и не требует какой-то особой подготовки. Занимаясь этим, главное – не ныть и ни на что не жаловаться, но Ахмед вроде бы никогда и не казался нытиком. И всякий раз, когда вступаешь с кем-то в какие-либо состязания, всегда надо с юмором воспринимать любую победу или поражение, насколько бы важно ни было это для тебя на самом деле. Это возымеет действие, Ахмед несомненно все поймет.

А потом, спустя где-то десять дней после начала семестра, Бен увидел Ахмеда с Томми Лэндоном. Те разговаривали тихонько, прислонясь к деревянной стенной панели в коридоре учебного корпуса. Бен мгновенно сообразил, что те обсуждают, как бы курнуть. Ахмед почти всегда со всеми разговаривал, слегка выпятив грудь, – а тут оба как-то заговорщицки сутулились.

Вот Томми поднял голову, стрельнул глазами по коридору, а потом и Ахмед так же точно огляделся. Бен торопливо перевел взгляд на потертую дверную ручку ближайшего класса. Томми с Ахмедом выпрямились, оторвавшись от стены, и вместе пошли по коридору, после чего свернули на лестницу, ведущую к южному выходу из здания.

Вечером у себя в комнате, когда Бен корпел над первой своей задачей по тригонометрии, а его сосед пытался читать «Тинтернское аббатство» Уильяма Вордсворта, Бен в какой-то момент поднял голову и сказал:

– Я тут сегодня видел, как ты общаешься с Томми Лэндоном.

Ахмед одарил Бена таким взглядом, какого еще месяц назад от него, пожалуй, трудно было ожидать.

– Я могу общаться с кем хочу.

– Да я и не говорил, что ты не можешь. Но что это за человек? Чем вообще вы вместе занимались?

– Нам просто захотелось увидеться. Вот с тобой чем мы занимаемся?

– Мы с тобой живем в одной комнате, Ахмед.

– Ну а мы с Томми ходим в одну школу, поэтому мы иногда и оказываемся вместе.

– Что ж, ладно.

В последующие несколько дней на улице становилось все холоднее и холоднее, и Бен видел Ахмеда все меньше и меньше. Вечерами сосед возвращался поздно, когда Бен уже лежал в постели, вглядываясь в светящиеся в полумраке изображения на потолке. Ахмед забирался в кровать и спал как убитый до самой последней минуты, когда надо было вставать и идти в церковь или на уроки. Потом он начал засыпать еще и в капелле. А затем однажды Бен заметил соседа в компании Томми и его дружков возле школьной генераторной станции в тот час, когда у Ахмеда определенно были по расписанию уроки.

Еще перед Рождеством Ахмед попросил Бена дать ему послушать какую-нибудь музыку, и Бен дал ему длинную и хаотичную подборку записей, где были The Allman Brothers, Rolling Stones, фрагменты альбома Kind of Blue Майлза Дэвиса и кое-что от Blues Traveler – как дань музыке нынешнего десятилетия. С тех пор Ахмед ни разу об этом даже не обмолвился, и вот теперь, когда Ахмед стал явно тянуться к Томми, Бен очень пожалел, что с самого начала не отнесся к этому со всей серьезностью.

– Кстати, Ахмед, а ты слушал те записи, что я тебе давал?

Сосед снял с крючка на задней стороне двери свой халат и, не оглядываясь, ответил:

– Да, очень хорошая музыка.

– А что тебе там больше всего понравилось? – Бен попытался услышать свой голос со стороны, и впервые у него возникло такое ощущение, будто взрослый разговаривает с ребенком.

– Мне понравилась первая песня.

– Хендрикса?

– Да. Замечательная песня.

– Классно, я рад, что тебе так зашло. Если еще что-нибудь захочешь послушать, скажи.

Ахмед развернулся к нему и с улыбкой ответил:

– Хорошо, скажу.

– У меня куча всего, что можно еще послушать.

– Даже не сомневаюсь.

Бен стал то и дело приглашать с собой куда-нибудь Ахмеда: пойти посмотреть кино, которое показывали по пятницам в кружке любителей кинематографа, или поиграть в зале отдыха в Street Fighter на стареньком игровом автомате, или пойти делать уроки не в библиотеке Кайпера, как обычно, а среди стеллажей небольшой и куда менее шумной библиотеки искусств. Ахмед несколько раз согласился сходить с ним в зал отдыха и позаниматься вместе в библиотеке, но в большинстве случаев у него оказывались какие-то другие дела. И все же, притом что он то и дело стал пропускать службы в капелле и прогуливать уроки, на тренировки по сквошу Ахмед неизменно ходил каждый день.

Встречая Ахмеда вместе с Томми, Бен ожидал увидеть на лице у последнего издевательскую ухмылку – как у ребенка, дразнящего собаку, – но ничего подобного не наблюдал. У Томми и его друзей был такой вид, будто бы им в руки попал какой-то совершенно необычный бумажный змей. И как ни странно, бейсболка Marlboro Racing снова стала смотреться очень круто.

Под всеобщие аплодисменты Бен во вторник во «время бузы» принес в комнату Хатча привезенный из дома и разлитый по бутылочкам от лимонада виски и даже сам осторожно выпил пару стопок.

– Томми совершает просто немыслимую ошибку! – высказался Хатч. – Ему кажется, он пытается воспитывать Ахмеда, но на самом деле просто сдает позиции. Зуб даю, Ахмед выкладывается за всю их дурь. Уверен, это единственная причина того, что они терпят его рядом: просто пользуются его деньгами.

В тот вечер за большим ужином Бен старательно прикрывал ладонью рот, удерживая запах спиртного, и все вокруг казалось ему светлее и ярче.

В четверг вечером Ахмед вернулся в общежитие, когда на часах было 20:07, и Бен даже выдохнул с облегчением, поскольку в последнее время крайне редко видел того до одиннадцати. Ахмед положил рюкзак на стол, и Бен внезапно пожалел, что уговорил того отказаться от солидного кожаного сэтчела. Этот темно-бордовый рюкзак с черными мягкими лямками казался теперь таким банальным!

– Бен? Ты любишь писать сочинения?

– Не думаю, что хоть кто-то делает это с любовью. Но в то же время и не имею ничего против.

– А я вообще это занятие не люблю.

– Не любишь? – усмехнулся Бен.

– Нет, – мотнул головой Ахмед. – Мистер Твомбли все твердит, что я неуклонно приближаюсь к нужному уровню, но сам я, если честно, не очень понимаю, к чему приближаюсь.

Ахмед замолчал и несколько секунд о чем-то думал.

– Хочешь… – начал Бен и осекся, подумав, не сделает ли это из него наемного трудягу. Однако Ахмед сразу весь просиял, как человек, ухватившийся за новую надежду. И Бен проговорил: – Хочешь, я иногда… буду просматривать, что у тебя получается?

– Это было бы очень здорово. Я был бы крайне рад.

– Договорились. Когда тебе сдавать следующее сочинение?

– Через две недели.

– А о чем оно?

* * *

Однажды в дверь их комнаты сунул голову Леон и сказал, что Бена вызывают к телефону на цокольном этаже.

В трубке Бен услышал голос Тедди. А поскольку он ожидал услышать маму, ему сперва даже показалось, что он действительно слышит ее.

– Ты чего, бросаешь сквош? – с ходу спросил брат.

– Да, бросил еще перед Рождеством.

– Мать так и сказала.

– Ну да.

– И чего Прайс? Кипятком ссыт?

– Наверное, да. Но у них там появился новый игрок. Пацан из Англии, играет замечательно. Так что не думаю, что Прайс как-то особо переживает.

– Ясно… – выдохнул Тедди и умолк. Бен даже подумал, что тому больше нечего сказать и на этом разговор окончен.

– Слушай, а ты скучаешь по Джеймсу? – спросил Бен.

– Скучаю?

– Ну да.

– По какому еще Джеймсу?

– Да ну тебя! – рассмеялся Бен.

– Ладно, мне надо идти, – сказал Тедди и повесил трубку.

* * *

Пару дней спустя Бен решил пропустить тренировку по борьбе и отправился на корты: у команды по сквошу в тот день был выездной турнир. На сорок минут он смог полностью забыться, отдавшись непринужденным движениям тела.

Однако когда он повернулся, чтобы уйти с корта, перед ним возник улыбающийся Прайс. Бену он показался таким же прямым и несгибаемым, точно сложенная деревянная стремянка.

– Вот видишь? – проговорил он. – Над этим ты и сам не властен.

– Разве вы не должны быть сегодня в Бруксе?

– Тебе даже известно наше расписание?

Бен некоторое время ничего не отвечал, стоя неподвижно на месте. Наконец он произнес:

– Вы же сказали, что не хотите видеть меня в команде, если я сам не хочу тут быть.

– Но ведь ты хочешь. Сам видишь.

– У вас же есть теперь британец.

– Грей сам о себе способен позаботиться.

Бен почувствовал, что все, что он может сейчас сказать, сделает его еще более уязвимым, а потому промолчал и стал засовывать ракетку в сумку.

– История с Драконом ни о чем не говорит, – продолжал Прайс. – Учиненный над ним вандализм не в силах оторвать тебя от сквоша. – Он усмехнулся. – Дракон не имеет никакого отношения к сквошу. Ни ты, ни я, ни это замечательное здание – ничто на самом деле не имеет никакого отношения к сквошу. Так что это был просто небольшой бунт твоей внутренней системы. Теперь, когда вопрос с оплатой утрясен, мы можем вернуться к самому началу. Мы можем начать заново.

– Почему вы так хотите, чтобы я этим занимался? Вам-то не все ли равно?

– Мне не все равно, но я не так уж из-за этого переживаю. Не станешь играть ты – придут другие. Каждый год приходят новые ребята. Нынешний сезон через пару месяцев уже и закончится. Пфф – и нет его. Пока я тебя не вижу, я о тебе и не вспоминаю. Но вот тебе точно не все равно. И я здесь нужен потому, что – в твоем случае – если ты это чувство не пропустишь сквозь себя и не дашь ему выход, то оно просто переполнит и раздавит тебя изнутри. Или ты должен отрубить от себя эту часть, и тогда ты опустеешь. И знаешь, скажу я тебе, гораздо хуже держаться в стороне и чувствовать такую опустошенность, нежели вернуться и проиграть. Грей – очень хороший сквошист. Он играет лучше тебя, но это все равно не достаточный повод, чтобы оставаться в тени.

– То, что мне требуется, я получаю от борьбы.

– Нет, Бен, из тебя так себе борец. Так что в этом ты можешь довольствоваться только тем, что «делаешь все, что в твоих силах». Можно сколько угодно говорить, что поддаваться противнику не очень хорошо. Но именно потому ты должен играть в сквош, что в сквоше ты всегда точно знаешь, когда решаешь уступить.

Глаза у Бена внезапно затуманились от слез.

– Пожалуйста, оставьте меня в покое, – произнес он.

– Это не я тебя расстроил, – мягко ответил Прайс.

Резко махнув рукой, он повернулся, чтобы уйти, и, прежде чем протиснуться через запасной выход, пару раз кашлянул, словно готовясь к холоду снаружи.

* * *

В тот вечер Бен вернулся к себе в комнату после ужина, ожидая, что Ахмед будет, нахмурившись, сидеть перед своим монитором, работая над сочинением для мистера Твомбли. Но вместо этого его сосед сидел, откинувшись на диван, уперев затылок в кожаный подголовник. Глаза у него были открытыми, а взгляд – остекленевшим.

Бен скинул с плеча сумку и повернулся к Ахмеду, который так и сидел не шевелясь.

– Ты чего, обкурился?

– Нет, – хохотнул тот.

– Ахмед, зачем ты это делаешь?

Тот несколько секунд ничего не отвечал.

– Делаю что?

Бену так и хотелось процитировать: «От мальчика, учащегося в нашей школе, ожидается, что он не станет употреблять никаких алкогольных напитков и прочих дурманящих веществ…»

– Тусишь с Томми.

– А что, кто-то другой хорошо ко мне относится после того, как исключили Энниса?

Бен не сразу нашелся, что на это ответить.

– У тебя есть и другие друзья.

Ахмед невесело усмехнулся.

– Хайдео, например, – продолжал Бен.

– Да с самого первого дня – с того плавания к Христову камню, с той истории с желе в столовой…

Бен выждал паузу и уже готов был заговорить снова.

– Томми, и Грэм, и другие… Только они стали обращаться со мной так, что я будто делаюсь лучше рядом с ними. Они относятся ко мне как к что-то значащему человеку.

Бену очень хотелось произнести вслух (но так, чтобы Ахмед этого не мог услышать) слова типа: «А как же я?» – и, лишь услышав их самому, решить, стоит ли это говорить другому. Стал бы он изъясняться откровеннее, если бы между ними не стояли деньги?

– Но это вовсе не означает, что ты должен с ними курить.

Ахмед испустил глубокий вздох.

– Но это единственное время, когда я могу расслабиться. Все постоянно сверлят меня взглядами. Я только и делаю, что стараюсь сохранять спокойствие и быть готовым к чему угодно. Все это время чем больше мне приходится делать, тем больше я должен что-то из себя изображать. А когда я нимбо, то могу просто сидеть и ничего не делать, ни о чем не думать.

Бен никогда прежде не слышал слова «нимбо», и это незнание неприятно смутило его.

– Но… Я хочу сказать… А вдруг тебя на этом поймают?

Ахмед ничего не ответил.

– Мистер Марксон… Он тебе дал почитать «Принятие решений»?

– Мы с ним об этом говорили…

Ахмед надолго замолчал, и Бен уже начал думать, не потерял ли тот нить беседы.

– Знаешь, – продолжил вдруг Ахмед, – когда я был дома, в Дубае…

И он снова умолк.

– И что?

– Так вот… Моя семья живет в жилищном комплексе. Знаешь, такая группа домов с водоемом посередине. А рядом с нашим комплексом строится другой. И вот мы возвращались домой, пережидали пробку из нескольких машин перед въездом в ворота, и так получилось, что мы остановились рядом со строительным участком. Я повернулся посмотреть, как рабочие заливают бетон. А бетон вообще всегда меня завораживал: как он постоянно должен быть в движении, чтобы не затвердеть. И я глядел, как вращается бочка миксера позади грузовика. К концу миксера был приделан большой такой желоб, и из этого желоба выходил жидкий бетон – огромное количество и очень быстро. И двое рабочих направляли эту массу в узкую траншею.

Я смотрел на их лица, на руки, на одежду. Все они были ужасно грязные. Их кожа, штаны с рубахами, даже волосы, торчавшие под каской, – все, казалось, было покрыто пылью и грязью.

Бетон вытекал очень быстро, а желоб вроде как потяжелел и провис. И рабочие стали пытаться его поправить. А потом грузовик как будто чуточку сдвинулся с места, и желоб, качнувшись, ударил одного из рабочих в грудь, и я увидел, как тот упал в траншею.

В этот момент наша машина поехала вперед, а я все глядел назад, надеясь увидеть, как этого человека вытягивают из траншеи. Только вид мне загородила другая бетономешалка. Но еще до того, как наша машина тронулась дальше, я заметил, что бетон выливаться не перестал. Может, они и вытянули его наверх, но все равно не стали останавливать эту льющуюся массу. Она все вытекала и вытекала…

В комнате повисло молчание. Наконец Бен выдохнул:

– Да уж…

– По пути домой, в самолете, – продолжал Ахмед, – я как раз читал эту книгу.

– «Спутник ученика»?

– Да. – Ахмед помедлил несколько секунд. – И вот когда это произошло, я даже не знал, что делать.

– То есть не должен ли ты был ему помочь? Тому рабочему?

– Да, именно. – Тон его сделался едва ли не пренебрежительным. – Да, не должен ли я был ему помочь. Но в то же время как?

Тут Ахмед снова надолго умолк, и Бена кольнуло нетерпением.

– Как? – повторил он.

– Как вообще все то, что написано в этой книге, можно применить к нему? К этому рабочему? И что бы сам он подумал, читая все это? Подобные руководства очень хороши, когда у тебя есть время остановиться и подумать, что делать. Но разве может эта книжка подсказать тому рабочему, как вообще жить? Или взять, к примеру, Гектора с Бенито, которые помогали мне сюда заселяться. Я и понятия не имею, где они сейчас и как они выживают. Когда этот рабочий ждет, что его в любой момент могут уволить, или когда он получает какую-то травму, когда ожидает, что другие в отношении него примут какое-то решение, – сам он ничего не решает. Ему приходится лишь ждать. И что бы ни происходило, ему остается только ожидание.

– Ну да.

– И если я живу в одном из тех элитных комплексов, то, к какому бы выбору я ни пришел, этот рабочий все равно будет страдать. И что бы я там ни решил, само мое существование определяет его жизнь. Или жизнь другого рабочего вроде него. Так что, мне кажется, курю я иной раз с Томми или не курю – это, наверное, не самое важное, о чем на свете стоит поразмыслить.

Бен вместо ответа немного помолчал.

– Хм-м, да… – произнес он наконец. – Но не… – Бен помедлил в нерешительности и продолжил: – Но не может ли так быть, что Томми и его компания просто над тобой потешаются?

Ахмед изумленно воззрился на него:

– С чего бы им надо мною потешаться?

* * *

Бен еще с предрождественской поры подумывал о том, чтобы заглянуть в комнату к Элис в те часы, что отведены для хождения друг к другу в гости. Он уже знал, что напишет ей в записке, если ему выпадет возможность к ней зайти: «Привет, Элис. Я тут был. Бен». Забавно и предельно лаконично. Да, его очень тянуло с ней поговорить, спросить ее мнение насчет всего, что происходит и с ним, и с Ахмедом. Но в то же время ему больше всего хотелось просто оставить записку и удрать. И самое худшее случилось бы, вернись она в комнату, когда он уже на полпути к побегу.

Чья-то записка в твоей комнате означает, что кто-то наведывался в твое личное пространство, пока тебя там не было. Что он прошел к твоему столу, придвинул к себе блокнотик с листками-стикерами, взял одну из твоих авторучек, причем обратил внимание, какими ручками ты пишешь. Некоторые девочки оставляют у себя на двери специальную белую доску с маркером – но тогда весь коридор бывает в курсе, что там написано на доске.

Когда Бен вышел на крыльцо своего общежития, сразу увидел за полосой ровного снега позади Дракона корпус Пейдж, где жила Элис. Кто, интересно, может сейчас оказаться там, в общей комнате, чтобы увидеть, как он войдет внутрь?

Бен прошел по дорожке до корпуса Пейдж и пожалел, что никого не встретил по пути, кто бы мог вполне обоснованно отвлечь его от того, что он собирался сделать.

Бен едва не молился, чтобы ее не оказалось в комнате. Ему очень хотелось совершить свой отважный поступок и в то же время не переживать тот ужасный момент, когда Элис посмотрит ему в глаза, однозначно поймет, что он задумал, и сделает серьезные выводы о его будущем в отношении нее.

Бен жалел, что не в силах остановить время и просто зайти к ней в общежитие, посмотреть, как она живет. Где она там обычно сидит? И есть ли там какая-то загородка у входа, которую ему надо будет обойти. А что, если в комнате окажется ее соседка? (А кстати, имеется ли у нее вообще соседка по комнате?) Какого цвета у нее диван? А что, если у нее там целая куча плюшевых зверушек и повсюду висят постеры с разными бойз-бендами?

И тут, подумав о мягких игрушках, Бен представил, как Элис сидит у себя на кровати и они разговаривают. И мысль о том, что он ее увидит на кровати – если это вообще может когда-то сбыться… Это для него было уже слишком, а потому, так и не успев ступить на крыльцо ее корпуса, Бен развернулся и пошел обратно. Всегда успеет с нею повидаться!

Вечером, вернувшись в свою комнату, Бен обнаружил на столе записку:

«Приветик!

Я тут делаю фотки для своего независимого проекта. Не хочешь тоже там запечатлеться?

Э.».

* * *

– Признаться, я и сама толком не представляю, что делаю.

Бен покраснел от неловкости, сидя на сером металлическом стуле.

– Что я должен сделать?

– Даже не знаю, просто сиди, где сидишь.

Склонившись перед камерой и посмотрев в видоискатель, Элис подумала: а не приболел ли Бен часом? Цвет лица у него был вроде нормальный, но он как будто весь дрожал и трясся – прямо как в первый день в школе. Элис взяла в руку дистанционное спусковое устройство для затвора, которое выглядело как спринцовка на длинном проводе, и продолжила глядеть в видоискатель, так и не нажимая кнопку.

В художественном корпусе несло растворителем и сырой глиной, к тому же Элис стояла слишком далеко от Бена, чтобы он мог уловить ее запах. За его спиной к стене студии был пришпилен большой кусок серой материи, свисавший длинными, полузатененными дугами, и это напомнило Бену модные фотосессии восьмидесятых.

Всякий раз, как Элис склонялась заглянуть в фотоаппарат, Бен не мог удержаться, чтобы хоть на секунду не посмотреть на ее грудь, закрытую желто-коричневой, цвета замши, свободной рубашкой, даже притом что он прекрасно знал, что девушка может увидеть его глаза через видоискатель. Между тем Элис как будто демонстративно все свое внимание сосредоточила на фотокамере.

– Отличный фотоаппарат, – произнес Бен.

– Ага. Ахмед на время одолжил. Сказал, что все равно никогда им не пользуется. Мол, хороших фотографий нашей школы и так предостаточно.

Бен до конца не понял, чувствует ли он себя при этом ущемленным.

– А кого ты еще фотографировала?

– Да целую кучу народа.

– А меня почему позвала сфоткаться?

В этот момент она щелкнула затвором. Фотокамера автоматически перемотала пленку для следующего снимка.

– Когда я прикидывала, кого бы мне сфотографировать, то просто подумала, что у тебя чаще всего такой сосредоточенный вид, как будто ты не очень уверен, – щелк! – какое впечатление производишь на других людей. И эта вот разница между тем, какое ты предполагаешь произвести впечатление, – щелк! – и тем, какое на самом деле производишь, очень интересна. Это придает тебе – щелк! – этакий выразительный, живой взгляд, и мне стало любопытно, смогу ли я – щелк! – поймать это – щелк! – на пленке. – Щелк!

Живой взгляд… Бен не до конца понял, что это означает. Сглотнув, он попытался заговорить с Элис, она же тем временем продолжила его снимать. Ему требовалось хорошенько сконцентрироваться, чтобы произнести хотя бы несколько слов, не дав сковать себя смущению и робости, и ему вспомнилось, что то же самое он испытывал и с Ниной, история с которой, казалось, закончилась вечность назад.

– А какое, по-твоему, впечатление производишь ты?

– Я? – переспросила Элис.

Бен кивнул, и она снова щелкнула затвором.

– Ну, скажем, что я тоже, как и ты, достаточно неуверенна в себе.

– Хм…

– Ну да, – щелк! – так что мы с тобой, – щелк! – можно сказать, товарищи по стеснительности.

Бен готов был уже рассказать ей все как на духу, но все же с удовольствием оставил эту тему и неожиданно для себя начал весело и беззаботно смеяться, в то время как Элис все щелкала и щелкала снимки. Наконец она тоже зашлась смехом.

– Не смейся, а то портишь фотки, – приструнила она Бена.

Глава 12. Не успев распуститься

Январь сменился февралем, и температура на улице поднялась достаточно, чтобы после уроков зарядил мелкий дождь. Бен начал частенько пропускать тренировки по борьбе, и никто его туда уже не зазывал. Складывалось впечатление, что команда распадается на глазах, причем они уже проиграли три соревнования подряд.

В отпечатках ног на снегу повсюду скопились темные лужицы, и после учебы Бен вернулся в общежитие в мокрой одежде и обуви. Его фирменные кроссовки уже слегка продрались вдоль носков, и Бен сомневался, что им удастся дожить до конца семестра. В коридоре он разделся до трусов, внес сырую одежду в комнату и, откинув занавеску перед своей гардеробной, закинул все в белую пластмассовую корзину для стирки. В корзине также лежали и все его полотенца. То, каким он вытирался утром, было влажным и припахивало плесенью, однако ему очень хотелось снова принять душ, чтобы согреться. Бен понимал, что не следует этого делать, однако все же отдернул занавеску у гардеробной Ахмеда, чтобы взять себе одно из его шикарных полотенец. Он собирался кинуть его потом в сушилку ниже этажом, так что Ахмед даже и не понял бы, что оно куда-то пропадало.

Он так и не купил Ахмеду новые полотенца вместо тех, на которые его вырвало еще осенью, а теперь уже было слишком поздно это делать.

По левую руку, в самой глубине гардеробной Ахмеда, под аккуратно развешанными на плечиках костюмами и рубашками, Бен увидел кожаный сэтчел – ныне пустой и тоненько сжатый ремешком, перекинутым через верхний край. Рядом с ним стояла обувная коробка фирмы L. L. Bean – в точности как та, в которой прибыли сюда шлепанцы Бена. Неужто Ахмед купил себе шлепки, не посоветовавшись с ним? У Бена даже возникло странное желание повернуться к своей гардеробной и убедиться, что его собственные шлепанцы на месте.

Он сделал полшага вперед, присел на корточки и подтянул коробку к себе. Она оказалась легкой – слишком легкой, чтобы в ней лежала обувь, но в то же время и не настолько, чтобы быть пустой. Бен поднял крышку. На мгновение слегка разреженный воздух внутри коробки воспротивился открыванию. И вот крышка сошла, и Бен уловил знакомый запах даже раньше, чем увидел зип-пакет с галлон объемом, полный темно-зеленой сушеной травки. Бену даже захотелось скорее накинуть крышку обратно и вновь открыть коробку, чтобы во второй раз увидеть там что-нибудь совсем другое. И он сидел на корточках, глядя на этот пакет, на мелкие бутончики, настолько еще не развившиеся и плотные, что даже не расплющивались о прозрачный пластик. Наконец он осторожно положил крышку как было и задвинул коробку на место.

Вечером Ахмед вернулся в комнату в одиннадцать. Бен в ожидании его сидел, читая, на диване. Сосед начал проделывать свой обычный ритуал приготовления ко сну, и Бен улучил момент, чтобы с ним поговорить.

– Ахмед, почему у тебя в гардеробной коробка с травой?

Сосед повернулся и посмотрел на Бена без тени удивления на лице.

– Томми сказал, что никто не догадается, что она может быть у меня в комнате, – ответил он. – И это правда, если так подумать.

– В нашей комнате, Ахмед. Никто не подумает, что она в нашей комнате.

– И так оно и есть.

– Но я как-то не собирался брать на себя подобный риск. И если они найдут ее здесь, то и меня повяжут тоже.

– Тебя не повяжут, потому что ты не знал, что она тут.

– Никто не станет разбираться. Каждый отвечает за все, что происходит в его комнате, а я теперь знаю, что она здесь.

– Но зачем ты вообще что-то смотрел у меня в гардеробной?

– Это сейчас неважно.

– Что?

– Сейчас это совсем неважный вопрос, Ахмед.

– А мне кажется, очень даже важный. С чего вдруг ты рылся в моих вещах?

– Я увидел обувную коробку Bean, и притом я знаю, что ты себе обувь Bean не покупал.

– Но эта коробка совсем не торчала наружу. Она была в самой глубине ниши. Почему ты рыскал у меня по гардеробной?

– И так уже ходят слухи, – сказал Бен, оставив его вопрос без ответа. – Может, уже не так и безопасно прятать наркотики у тебя…

– Говори потише, – остановил его Ахмед. – Никто этого не узнает, если ты никому не скажешь. Так что просто помалкивай.

– Но ведь все видят, что ты водишься с Томми. Он постоянно курит траву, и народ все время видит тебя в его компании. А это означает, что ты тоже куришь. Ну, или просто сидишь и смотришь, как он курит, чего на самом деле не бывает.

Ахмед застыл на месте, глядя в упор на Бена, но в ответ ничего не сказал.

– Прошу тебя, верни эту дрянь обратно Томми.

– Нет.

– Поверь, это очень плохая идея.

– Благодарен за совет.

– Послушай, а разве на сквоше у тебя это никак не сказывается? Разве при этом не труднее становится играть?

Ахмед ничего не ответил.

– Пожалуйста, Ахмед. Я правда не хочу, чтобы это находилось здесь.

– Я уяснил, что ты не хочешь, чтобы это находилось здесь. Это не будет частью твоего существования в этой комнате.

– Что это значит?

– Это значит, что если ты будешь придерживаться своего пространства в этой комнате, то ситуация для тебя будет складываться так, как тебе угодно.

– Меня не удовлетворяет такой ответ.

– Это ответ, который ты от меня получил.

* * *

В своей почтовой ячейке Бен обнаружил записку: пора было наметить план встреч с куратором на весенний семестр. У Марксона в расписании осталось три вечерних окошка подряд, и он пригласил всех своих подопечных к себе в корпус Колдера.

Дверь в квартиру Марксона, чем-то подпертая, оказалась открытой, и когда Бен ступил на порог и заглянул внутрь, он увидел сидящего в кресле возле входа Тайлера Райхенбаха и самого Марксона, устроившегося напротив на диване. Тайлер вскинул голову, взглянув на вошедшего, а Марксон, повернувшись к нему, улыбнулся и поднял вверх один палец.

Бен вошел и только успел тоже опуститься на кресло, но поглядел на открытую дверь, услышал голоса других ребят в коридоре и снова поднялся:

– Вы не возражаете, если я закрою дверь?

– Ну, на самом деле от нас требуют оставлять дверь открытой. Преподавателям запрещено общаться с учащимися в своих апартаментах при закрытых дверях.

Бен не сразу сообразил, что Марксон имеет в виду, а когда до него дошло, он сразу вспыхнул, помотал головой и сел обратно. Марксон усмехнулся.

– Итак, что у нас нового? – спросил он.

Бену ужасно хотелось рассказать о том, что именно Ахмед заплатил за его обучение и что теперь он стал водиться с Томми. Но вместо этого он произнес:

– Борьба… это не…

– Ага-а…

– Ну да.

– Что ж, хорошо. Попробовать, пожалуй, стоило.

Бену не хотелось, чтобы этот вопрос разрешился так быстро.

– А еще я… – Он вполне мог прибегнуть к тем проблемам, о которых можно говорить. – Все эти домашние задания, вся эта учебная рутина… Вроде бы наконец наступает субботний вечер, но не успеваю я прийти в себя – а уже воскресенье, вторая половина дня, и мне надо делать уроки на понедельник.

– И ты как будто выдохся.

– Типа того.

– А тебе вообще интересна учеба? Те предметы, которые у тебя выбраны?

– По-моему, да.

– Хм-м… Скажи, тебе знакома Элис Морхед? – спросил вдруг Марксон.

Бен кивнул.

– Она сейчас работает над одним фотопроектом, – продолжал куратор. – Она просила меня прийти попозировать ей для портрета. Мне кажется, она готова этим заниматься независимо от того, будет ли ей это как-то зачтено.

– Да, я тоже сидел у нее перед камерой.

– Так вот, может, ты тоже найдешь для себя что-то чисто для души?

– Я попытаюсь.

Потом они поговорили о том, что Бен может какие-то уроки делать в пятницу, в свободные промежутки между занятиями, чтобы немного разгрузить воскресенье. И хотя Бен так и не стал говорить ничего из того, чем ему хотелось поделиться, он все-таки не стремился поскорее уйти со встречи.

* * *

В середине февраля оттепель продолжилась. Вода текла по дорожкам, заворачиваясь возле ливневых стоков. Ребята хоть и дрожа, но все же демонстративно ходили в рубашках поло и шортах с резиновыми сапогами или непромокаемыми ботинками. Лед поверх пруда сделался рыхлым и потрескавшимся, и в прожилках на нем образовались длинные лужицы.

Тепло продолжалось еще несколько дней, и среди учащихся прокатилась какая-то истерическая лихорадка. Ясно было, что такая теплая погода не протянется до самой весны. До сих пор все держались, противостоя зимнему холоду и темноте, – и внезапно обнаружили, насколько лучше жизнь, когда тебя не жалит стужа при выходе на улицу. И теперь страх перед возвращением обратно в зиму вызвал настоящий приступ отчаяния и тоски.

Грей продолжал разбивать в пух и прах лучших игроков из других школ. В «Вестнике муравьиной колонии» о нем написали еще две статьи, цитируя то, что процедил, выходя с корта, один из побежденных им противников своей команде: «Он мне отбил все желание играть». Собиравшиеся на домашних турнирах толпы зрителей теперь назывались «прилипалы Грея».

Бен наконец совсем забросил тренировки по борьбе и от беспокойности своей натуры начал похаживать в сквош-центр, чтобы в одиночку погонять по корту мяч, – но только когда он точно знал, что команда отправилась на какие-нибудь выездные соревнования.

В начале третьей недели оттепели Генри Картер, пятиклассник из корпуса Гордона и школьный хоккейный вратарь, развлекался со своей подружкой Ханной Бурке, которая делала ему минет. Никак с ней для начала не договорившись, он извергся ей в лицо, чего прежде никогда не случалось. Ханна тоже училась в пятом классе и жила в корпусе Пейдж. В качестве ответной меры она и другие девушки из Пейджа объявили запрет на любовные связи внутри кампуса: мол, если какую-то девицу застукают на том, что она чем-то таким занимается со своим бойфрендом, то другие девушки из корпуса Пейдж сделают все возможное, чтобы у провинившейся случился нервный срыв, или чтобы она ушла из школы, или то и другое вместе. И запрет этот продлится до тех пор, пока сами обитательницы корпуса Пейдж не объявят о его отмене.

Преподаватели чувствовали, что в школе что-то не так. По утрам в капелле по несколько минут требовалось призывать всех к тишине, ученики стали прогуливать уроки, а в клубе даже разразилась нешуточная перепалка из-за бильярда.

В первые дни те ребята, которые уже давно ни с кем не встречались, испытывали греющее душу злорадство. Однако по мере того, как в атмосфере школы все отчетливее ощущалась липкая промозглая сырость, все – даже учителя и школьный персонал – начали то и дело срываться из-за пустяков.

Как-то раз перед общим ужином Бен вернулся к себе и на маленьком столике перед диваном обнаружил записку. На миг в груди у него вспыхнула радость, но тут же он понял, что это послание не для него. На обрывке светло-коричневой бумаги, на которой Ахмед обыкновенно писал своему отцу, кто-то синей ручкой написал: «Двадцать седьмое распространяется на всех. Заметано?»

Было пятнадцатое февраля, вторник, а значит, двадцать седьмое выпадало на воскресенье, почти через две недели.

Погода держалась теплая, и за следующую пару недель Бен увидел в комнате еще три послания, написанных тем же самым почерком. Он представил, как Томми стоит посреди комнаты, разглядывая их с Ахмедом вещи.

«С чуваком все улажено. Заскакивай».

«Ну что? Всё тип-топ? Без проблем? Дай мне знать».

«Поедем на автобусе, а не на машине».

Во вторник – перед тем воскресеньем двадцать седьмого, на которое неизвестно что было намечено, – Ахмед вечером с чувством распахнул дверь и зашел в комнату. Бен тем временем читал комиксы про Тинтина «Семь хрустальных шаров».

– Мистер Твомбли поставил мне высокую отметку за сочинение по английскому! – гордо возвестил Ахмед.

Бен посмотрел на протянутый соседом листок – там было написано «Похвально». Эквивалент «В», то есть «хорошо». После размолвки из-за травки Бен заставил себя увидеть в этом разговоре признак дружелюбия.

– Вот здорово, Ахмед!

– И посмотри-ка сюда, какой фрагмент он обвел кружком… – Ахмед пролистнул пару страниц и подсел к Бену. – Это как раз тот момент, о котором я тебя спрашивал, который я сам бы ни за что не написал.

Бен заглянул в сочинение. Отец Ахмеда увлекался соколиной охотой, и Ахмеду захотелось провести сравнение между соколиной охотой и поиском фундука в стихотворении Уильяма Вордсворта «За орехами», однако у него не получалось как следует выразить в тексте найденную параллель, пока Бен не подправил ему несколько фраз.

– Я так счастлив, что сумел помочь, Ахмед! Невероятно рад.

– Спасибо, Бен. Я очень тебе признателен.

Может, еще не поздно было что-то изменить?

– Это непременно надо отпраздновать, – предложил Бен. – Давай в ближайшее время поедем в город? Поужинаем вместе?

Ахмед просиял.

– Да, я бы с удовольствием.

– Отлично! Как насчет воскресенья?

Улыбка Ахмеда сразу потускнела.

– В воскресенье? Я не могу.

– А какие у тебя планы?

– Взял в школе разрешение, чтобы съездить в Бостон с Томми и Грэмом.

– О, классно. Поужинать или еще что-нибудь?

– Да, – кивнул Ахмед.

На этом разговор угас.

– Как там дела в сквоше? – помолчав немного, поинтересовался Бен.

– Да все там на ушах стоят из-за Грея. А я, между прочим, уже какое-то время одно с ним место занимаю. Только ребята в команде почему-то по-прежнему считают, что им я должен проиграть. Якобы мне всякий раз везет, когда я их побеждаю.

– Но ведь побеждаешь же.

– Некоторых да. Но я до сих пор в запасном составе. Питер Резерфорд, к примеру, тот всякий раз обставляет меня на три-четыре очка. А Прайс, похоже, до сих пор никак не может запомнить, что я у него в команде. Всякий раз глядит на меня как на гостя. Представляешь? На гостя, который является на каждую тренировку и каждое соревнование.

– А ты хотел бы играть в основном составе?

– Разумеется.

– Тогда пошли постучим по мячу.

– Прости, не понял?

– Почему бы нам с тобой не сходить на корт? Может, я смогу увидеть то, чего не видишь ты?

У Ахмеда на лице появилась такая настороженная улыбка, какой Бен ни разу не видел прежде.

– Ты хочешь пойти сыграть со мной?

– Послушай, иди туда и начинай разогреваться. А я через несколько минут приду.

Минут двадцать спустя Бен тихонько прокрался к задней части корта и несколько секунд наблюдал за Ахмедом. Тот отводил назад ракетку с какой-то особой чинностью, но тем не менее отбивал он ею легко и расслабленно. Бен видел, как четко и ритмично мяч отскакивает от фронтальной стены и, скользнув вдоль боковой, один-два раза ударяется в пол, потом в заднюю стену и возвращается к ракетке, после чего Ахмед с легкостью вновь посылает его вперед. Возможно, курение травы и не нанесло вреда его игре. Возможно, она стала только четче.

В какой-то момент, смазав удар, Ахмед повернулся, чтобы поднять с пола мяч, и, увидев Бена, напряженно улыбнулся. Улыбка Бена в ответ показалась Ахмеду совершенно искренней – не покровительственной, и не вынужденной, и не такой, будто Бен ему был что-то должен.

Ни слова не говоря, Бен переобулся в свои тенниски, зашел на корт и закрыл за собой стеклянную дверь.

Ахмед видел, что Бен слегка красуется, откровенно наслаждаясь решительными ударами с лету, то и дело возвращающими мяч обратно к нему. Однако, не желая слишком заиграться в одиночку, Бен мягко отбил мяч, передав Ахмеду.

– Как насчет рейлов?

Ахмед кивнул, чувствуя, что это явно ниже мастерства Бена, однако не желая ему перечить.

И они стали играть. Бен ударил по мячу, положив его после отскока в футе от стены и в двух шагах от Ахмеда, и тот, шагнув вперед, легко отбил мяч справа, после чего Бен послал мяч туда же. Они заняли места, чтобы отбивать мяч слева.

– Попробуй чуть дальше отводить назад ракетку, – предложил Бен.

Ахмед последовал его совету, и первые два удара вышли у него неказистыми.

– Не только руку отводи, а чуточку больше разворачивай все тело.

Ахмед сделал, как ему было сказано, – и оба сразу почувствовали, что запущенный к фронтальной стене мяч словно зажил новой жизнью.

В этот момент Бену припомнилось, как давным-давно они с отцом вместе были на сквош-корте. Игра складывалась из рук вон плохо. Бену все казалось, что ему не хватает времени, чтобы как следует замахнуться перед ударом. Каждый момент этого движения ощущался им как разрозненные неловкие элементы, и он уже готов был расплакаться.

– Послушай, Бен… – Отец взял в руку мяч и поглядел на сына. – Не переживай из-за того, что ты в чем-то не слишком хорош. Это нормально, когда что-то не сразу получается. Просто старайся делать то, о чем мы с тобой договорились. Ударь по мячу ракеткой прямо, а потом поверни кисть, точно поворачиваешь дверную ручку, – для этого не надо дожидаться, когда мяч долетит до фронтальной стены. Сейчас твоя задача – не выполнить хороший удар. Твоя задача – отработать как следует это движение.

Бен тогда был еще слишком юным и считал, что его отец – лучший в мире сквошист. Более того, он смутно полагал, что отец и есть само воплощение сквоша, изначальный источник этой игры. И этот акт освобождения, дававший Бену возможность делать не самый успешный удар, казался ему чрезвычайно широким жестом.

Позднее, поднявшись на определенный уровень мастерства, Бен осознал, что его отец – довольно посредственный игрок. Они сыграли свой первый настоящий турнир, в котором отец держался не слишком уверенно, и Бен с некоторой грустью одержал над ним неминуемую победу, а потом победил еще раз, почти ни разу не потеряв право подачи.

Однако эту грусть переживал тогда один лишь Бен. Сам Гарри никогда еще не испытывал такого удовольствия, как от осознания, что Бен наконец от него оторвался и пошел дальше. Игра его сына сделалась намного более сложной, изобретательной и порой просто изумляющей. Для Гарри это ощущалось так, будто он в свете дня беспечно работает веслами, плывя по мелководной реке мимо ничем не примечательных деревьев, а потом эта река вдруг начинает становиться все глубже и глубже, и к сумеркам его движения приобретают серьезность и степенность гребцов древности.

Бен успел даже подзабыть, какое восхищение когда-то вызывал у него отец на корте.

– Отлично, – сказал Бен. – Давай еще так же двадцать раз. Верно, с таким вот полуразворотом. Очень хорошо.

Ахмед чувствовал, как его тело, поймав ритм, само уже движется по нужной траектории, и его охватили благодарность и ощущение сопричастности, которые он всегда надеялся испытать в общении с Беном. Но в то же время он все пытался уловить, а не пытается ли Бен тем самым отлучить его от Томми, отнять у него эту дружбу.

Они вновь поменялись местами, чтобы играть форхенд.

– А что, если тебе отвести ракетку совсем назад? – спросил Бен.

– Совсем назад?

Бен придержал ракетку Ахмеда и проделал ею нужное движение.

– Вот, только быстрее и легче. Понимаешь?

– Наверное, да.

– Сделай-ка пару ударов.

Тот послушался, однако на сей раз это вышло уже не так легко, и Бену показалось, что Ахмед слегка расстроился. Заставив его почувствовать огорчение, Бен, возможно, смог бы с ним поквитаться, но все же он сумел справиться с этим искушением.

– Ладно, в следующий раз отработаем.

– Хорошо, в следующий раз.

* * *

На следующий день после пятого урока Бен заметил на ведущей вниз лестнице учебного корпуса зимнюю шапку Томми – рыхлой вязки и цвета ржавчины – и поспешил по тем же ступеням вслед за ним. Томми был один. Он толкнул наружу тяжелую входную дверь, и Бен, сам не очень понимая, зачем это делает, устремился через тот же выход наружу и заторопился по талому снегу за Томми, стараясь выдерживать дистанцию.

Бену хотелось нагнать Томми, пойти с ним рядом и сказать ему что-нибудь, но он никогда еще первым не заговаривал со старшеклассниками, а потому просто продолжал двигаться следом. Проходя мимо клуба, он увидел, что навстречу ему идет Хелена Раск, и понял, что она из тех резко похорошевших девчонок, которых он увидел в первый день. Вот только сейчас он знал ее имя и слышал, что она очень хорошо играет на гобое, хотя во всем прочем не особо блещет. Совершенно очевидно было, что Хелена уже свыклась с вниманием к себе, которое она ценила и с удовольствием принимала.

Томми миновал прямоугольный двор перед общежитиями, прошел мимо сквош-центра (на Драконе, кстати сказать, поверх блестящих следов шлифовки уже появился тускловатый налет), и стало ясно, что он направляется по обросшей высокими деревьями дорожке к корпусу Гордона, где он и жил.

Когда Томми вышел на лужайку перед общежитием, Бен немного помедлил в тени деревьев, дожидаясь, когда тот войдет в здание. А потом быстрыми скачками добежал до двери и тоже проник внутрь. Он и понятия не имел, где находится комната Томми, но тут услышал наверху дробные шаги по лестнице и поспешил туда же, одолевая по две ступени за раз и в то же время стараясь ступать как можно тише. Выйдя на второй этаж, он еле успел заметить задник ботинка Томми, прежде чем тот скрылся в последней комнате справа. Бен был даже немного разочарован. Он, можно сказать, ожидал, что тот будет жить или в какой-то потайной башенке, или в гигантском полуподвальном помещении, но уж никак не в самой обычной комнате.

Бен прошел по коридору к той двери, в которой исчез Томми. На ней оказался постер с вьетнамским монахом, охваченным пламенем. Бен чуть было не постучал в дверь, но вовремя спохватился – стучатся только преподы! – и на какое-то время застыл на месте, не готовый войти внутрь и в то же время не способный развернуться и уйти.

Потом он услышал, как кто-то поднимается по лестнице, и, не желая, чтобы его застали просто так стоящим в чужом коридоре, повернул дверную ручку и вошел в комнату. Прямо перед дверью у Томми стоял книжный стеллаж, отгораживавший комнату от входа, к которому, заслоняя просвет между полками, был приделан черно-белый постер с восторженно-исступленным лицом Джека Николсона.

– Томми? – осторожно позвал Бен, когда за ним закрылась дверь.

Ответа не последовало. Бен обошел стеллаж, попав в основную часть комнаты. Там оказалось пусто.

Окна смотрели в противоположную сторону от уже клонящегося к закату солнца, а потому в эту предвечернюю пору при выключенном свете все в комнате казалось серо-голубым и совершенно неподвижным, как будто того, кто здесь жил, отправили домой.

– Томми?

Томми нигде не было. Бен еще раз осмотрел комнату и, хотя он мог окинуть ее единым взглядом, стал водить глазами туда-сюда – от незастеленной кровати к красному мягкому дивану с другой стороны жилища, – и так раз за разом, словно искал невесть куда запропастившиеся ключи. Стереосистема была включена, но там стоял ламповый усилитель «Макинтош», который и так никто никогда не выключал, чтобы потом не ждать, когда вакуумные трубки как следует прогреются.

Однако в стороне на овальном тряпичном коврике стояли темно-коричневые топсайдеры Томми с белой подошвой. Бену даже захотелось опуститься на колени и пощупать их изнутри – убедиться, что они до сих пор теплые. Тогда он встал на четвереньки, проверяя, нет ли Томми под кроватью. Там были лишь четыре пластиковых ящика для хранения вещей.

– Томми?

Может, тот вылез из окна и забрался на крышу? Или, может быть, Бену лишь привиделось то, что Томми заходил в эту комнату? Бена охватил неясный страх, как будто в этой комнате все происходило по каким-то иным законам. Известно было, что Томми увлекается наркотиками, – так, может, сама эта комната, где он обитал, вызывала изменения в сознании?

Бен посмотрел, какие книги стоят сбоку на стеллаже: «Колыбель для кошки» Курта Воннегута, «Автостопом по Галактике» Дугласа Адамса, «Повесть о Гэндзи» из японской классики.

Бен хотел было уже уйти, но решил напоследок все же заглянуть в гардеробную. Диван у Томми стоял поперек проема в гардеробную, что делали многие ребята, дабы максимально использовать пространство стен, а заодно оставить удобное, скрытое от посторонних глаз местечко. К примеру, для бонга. У Томми занавеской для проема служил флаг Новой Зеландии. Опершись рукой на спинку дивана, Бен перегнулся через нее и отодвинул флаг в сторону.

Едва он это сделал, как чья-то ладонь сцапала его за запястье и отпихнула руку в сторону. Бен обескураженно вскрикнул и отскочил назад.

– Какого черта?!

– Это ты какого черта?! – Полотнище флага вновь неподвижно повисло. – Какого вообще хрена ты делаешь в моей комнате, если видишь, что меня там нет?

Бен решил на сей раз проявить настойчивость. Он скинул с плеч рюкзак и положил на пол.

– Выходи из гардеробной, Томми.

– Меня здесь нет.

– Я серьезно, Томми. Я просто так не уйду, чел.

– Ну а я отсюда не выйду, так что тебе самому придется пожаловать сюда.

– Что?

– Тащи давай сюда свою задницу, пока кто-нибудь не вошел и не поинтересовался, какого черта ты делаешь у меня в комнате. Хватит там топтаться.

Бен чуть помедлил. Потом занес было ногу, чтобы встать ею на диван, но Томми возмутился:

– Ты чего, чувак, в ботинках на диван-то лезешь? Снимай давай.

Бен разулся, забрался с ногами на диван, оседлал его спинку, после чего перекинулся на другую сторону, наполовину застряв в проеме и запутавшись в полотнище.

– Господи, ну и недотепа!

Бен наконец стянул с себя флаг и огляделся. В гардеробной у Томми не обнаружилось никакой одежды, а стены были выкрашены в сизовато-серый цвет. У одной из них сидел на мягком стуле Томми, из-под черной челки неприветливо глядя на гостя. Закуток освещался короткой новогодней гирляндой, прицепленной под потолком вдоль лепного карниза.

– Садись, – велел Томми.

Бен повернулся и обнаружил позади себя, у другой стенки гардеробной, еще один такой же точно стул.

– А куда ты складываешь всю одежду?

– Под кровать. Зачем развешивать, если можно сложить? Садись уже.

Бен опустился на стул.

– С чем пришел? – спросил Томми.

– Я хочу, чтобы ты оставил Ахмеда в покое.

Томми усмехнулся.

– Ничего себе! А тебе-то вообще что за дело?

– Он не может держаться с вами на равных, – попытался объяснить Бен. – И ты, и Грэм, и Морган… все спокойно курите свою дурь и при этом вовремя делаете все задания и отвечаете перед преподами – в общем, все делаете как обычно. А вот Ахмед так не может. Он уже и на уроках-то почти не появляется.

Бен знал, что и сам не смог бы как следует себя контролировать, если бы пристрастился к наркотикам, и его так и подмывало спросить, как это получается у Томми.

– Ты не воздаешь должное его достоинствам.

– В смысле?

– Ты не знаешь, в чем он особенно хорош.

– Ну ладно, в чем это он так хорош?

– Ты бы знал, если бы был ему другом.

Бен был слишком взвинчен, чтобы говорить долго и пространно.

– И с чего вообще вам вздумалось тусить с Ахмедом? Вы – крутые ребята. А он совсем не крут. – Бену стало неловко, что он это так открыто произнес. – К тому же из-за него выперли Энниса.

Томми снова усмехнулся.

– Я терпеть не мог Энниса. Когда я был новичком, Эннис теннисной ракеткой лупил по мне твердыми мячиками для гольфа. К тому же Ахмед был не виноват. Энниса все равно бы рано или поздно выперли за издевательства над каким-то другим новичком.

– Я серьезно, – не унимался Бен. – Вам нет никакой надобности с ним общаться.

Томми помотал головой. Он до сих пор не мог оправиться от изумления, что этот человек, этот долговязый, как антенна, пацан, осмелился забраться в его тайную каморку.

Но Бен сейчас был всецело поглощен тем, какую роль ему внушили в школьном «Спутнике».

– Ты ведь его совсем не знаешь, – продолжал Бен.

– В смысле?

– Ахмед нисколько не стыдится самого себя. Притом что все остальные в этой школе выверяют каждый свой шаг, боясь как-то не так поставить ногу. Вот, к примеру, в капелле мое место рядом с Ахмедом. И прикинь, он поет все гимны! Причем громко поет, в полный голос. Никто другой этого не делает.

Внезапно у Бена перехватило горло: он представил Ахмеда, который в полной непринужденности неспешно шествует в длинном халате в душ, неся в руках свои ванные принадлежности. И тут же в голове возник образ Хатча, и в этот момент Бен понял, что именно так глубоко оскорбило Хатча в Ахмеде: это совершенно нестандартное, ничем не маскируемое, искреннее отсутствие стыда. Однако теперь у Ахмеда стали проявляться признаки скрытности и лукавства.

И тут другая мысль явилась Бену в голову и, не успел он спохватиться, тут же вылетела изо рта:

– Он что, платит за всю вашу траву?

– Ха! Ну ты даешь! – У Томми изумленно округлились глаза. – Ты – единственный из всей школы! – именно ты являешься ко мне и обвиняешь меня в том, что я пользуюсь деньгами Ахмеда! Уму непостижимо!

Вот оно и выплыло наружу. Естественно, Ахмед его выдал!

Бен молчал. Он ожидал, что на лице у Томми появится издевательская насмешка и злобная радость. Что он готов будет выскочить на улицу и каждому встречному рассказать, что Ахмед, оказывается, платит за Бена. Однако взгляд у Томми оставался серьезным, а потом стал и вовсе тяжелым, как будто его тяготил какой-то собственный нелегкий груз.

– Послушай, – произнес Томми, – ни одна живая душа от меня об этом не услышит. Мы с Ахмедом как-то вечером ловили тут кайф, и он похвастался, что получил за сочинение «похвально», и сказал, что очень рад, что ты остался в школе. Я спросил, что он имел в виду, и он мне рассказал.

На несколько мгновений каждый из них, казалось, снова погрузился в свои мысли.

– Послушай, – снова заговорил Томми, – мы его друзья. Мы не допустим, чтобы с ним случилось что-нибудь плохое.

* * *

Запрет на отношения продолжался уже три недели, но Генри Картер – тот самый вратарь, из-за чьей оскорбительной выходки, собственно, и введен был «мораторий», – играл лучше, чем когда-либо, и до конца хоккейного сезона даже не планировал как-то извиняться. Все знали, что запрет этот то и дело нарушался, но все равно он оказался куда эффективнее политики администрации, заявляющей о «недопустимости сексуальных контактов». Блюстительницы порядка из корпуса Пейдж в промежутках между уроками начали рыскать по общежитиям и врываться в комнаты к тем девушкам, у которых имелся кавалер, надеясь застать парочку за недозволенными делами. Каким-то чудом им удалось застукать только одну пару, после чего на волосы той девушке пролили в столовой кленовый сироп, а потом стали останавливать ее всякий раз, встречая где-нибудь в коридоре, и измерять ей талию портновской лентой.

И тем не менее, если бы кто-то спустя годы спросил всех этих людей, что им больше всего запомнилось из той поры, большинство из них наверняка бы ответили, что это был самый что ни на есть романтичный отрезок их жизни. Обладание чьим-то телом под столь категорическим запретом, казалось, делало все отношения, весь чувственный опыт особенными, почти до боли обостренными.

Представим, парень и девушка знают одно местечко – а именно трофейный зал, – где их ни за что не найдут блюстительницы справедливости из Пейджа. И вот она после ужина подсовывает вырванный из тетради листок в запорную планку замка на задней двери спортзала. В «берлоге» они оба ждут, пока не останется всего час перед вечерней проверкой, демонстративно сидя подальше друг от друга.

Потом каждый находит свою весомую причину, чтобы удалиться: несделанная домашка по физике или подружка, с которой надо что-то обсудить в общаге. Она уходит первой, а он тем временем не торопясь заканчивает игру в аэрохоккей.

Они встречаются вновь позади спортзала вместо обычного бокового входа и там целуются, уверенные, что их никто не видит. Вдвоем они, совершенно не защищенные от сторонних взглядов, проскальзывают вдоль переднего фасада здания к двери. Они исполнены сладко волнующего душу страха и нетерпения поскорее оказаться внутри, скрыться с просматриваемого участка. Причем каждый еще и преувеличивает опасность, дабы сильнее подстегнуть это чувство.

Они проходят в коридор под светящейся в полутьме табличкой «Выход», проникают через двойные двери в трофейный зал. Вдоль трех стен там стоят бордовые кожаные диваны, и они выбирают тот, что подальше от двери. Он садится, и она, широко раздвинув ноги, устраивается на нем. Они уже приняли решение, и оба продолжают чувствовать себя на краю пропасти. Но тут он не той стороной натягивает презерватив и, нервно хохотнув, снимает его, переворачивает и, раскатывая небрежными рывками, торопливо надевает вновь.

Теперь им обоим хочется лишь как можно дольше наслаждаться близостью. Но вот он уже стягивает презерватив, а она убеждается, что после них здесь не останется обертки. И им хочется поцеловаться на прощание, притом они понимают, что снаружи здания этого сделать уже не получится. А потом им обоим настает пора расходиться разными дорожками по общежитиям. Она цепляется за его руку, и он прижимает девушку к себе как можно крепче. И оба минуют границу тепла и холода, и каждому хочется тихонько сказать другому, что они все так же любимы, что, несмотря ни на что, они по-прежнему вместе, хотя обоим сейчас слишком неловко, чтобы смотреть друг на друга, и они слишком смущены, чтобы назвать друг друга по имени.

* * *

После разговора с Томми Бен отправился в столовую подкрепиться, потом вернулся к себе в комнату и нашел там Ахмеда, чистящего уши ватными палочками. С таким выражением лица, будто к чему-то напряженно прислушивался, он медленно крутил палочку между большим и указательным пальцами. И с этим человеком, с этим беззащитным человеком, чистящим себе уши, были сейчас теснейшим образом переплетены самые ранимые, самые потаенные уголки сущности Бена.

Отвернувшись от Ахмеда, Бен вспомнил о женщине по имени Марисоль, приходившей прибираться у них в доме, где он жил с родителями. Всякий раз, обнаруживая свои плавки бережно сложенными на аккуратно заправленной постели, он представлял, как Марисоль – со старательно выкрашенными волосами и чернотой между зубов – одна в его спальне занимается уборкой. Бен представлял, что она может думать о нем: маленький мальчишка, который бросает свои плавки на полу и которому предоставлена в доме целая комната. Можно сколь угодно рисовать в воображении такого человека, как Марисоль, – представлять, что она видела и что о тебе думала, – и легко позволять этому образу исчезнуть. А потом, когда возвращаешься в свою прибранную комнату, кажется, будто она сама собой сделалась опрятной и плавки, аккуратно сложенные, лежат на кровати, потому что иначе лежать и не могли.

Может быть, все это тоже должно точно так же исчезнуть? И плата за его обучение должна была по-любому прийти, потому что иначе никак быть не могло?

Однако теперь, каждое утро, когда Бен шел в школьную капеллу, он не мог заставить эти мысли исчезнуть из головы. Он заходил внутрь, не снимая с лица намотанного шарфа, проходил мимо кресла Эстона, в сотый, наверное, раз проходил мимо Марксона, мимо Деннета (Прайс неизменно сидел дальше, в другом конце нефа, и, к счастью, мимо Прайса ему идти не было надобности), мимо остальных преподавателей, со своих мест провожающих глазами учащихся. Как скоро распространится этот слух? И вновь Бен представлял этот нескончаемый перечень ярлыков в их головах: «Наркоман, жертва стресса, парнишка, за которого платит богатенький иностранец, анорексичка, самодовольный качок, шлюха»… Как скоро об этом узнают все остальные ученики? Это будет намного хуже, чем в случае, если бы он воспользовался предлагаемой школой помощью и все бы об этом узнали. И еще более унизительным позором будет, если о том, к чему Бену пришлось прибегнуть, узнает дядюшка Рассел.

* * *

В субботу с Великих озер на восток двинулся холодный атмосферный фронт. Ранним утром в воскресенье Ахмеда в комнате уже не было. В течение дня температура воздуха все понижалась, к заходу солнца опустившись аж до минус девяти. Выйдя вечером из столовой, Бен понял, что в своих брюках хаки и мембранной куртке с тонким свитерком слишком легко одет, а потому быстро зашаркал по заледеневшей тропинке к корпусу Хоули.

Услышав звук тихо скребущих по льду шин, Бен поднял голову и увидел, как на парковке перед спортзалом, чуть поодаль от заново покрывающегося ржавчиной Дракона, выбираются из такси Томми, Ахмед и Грэм. Они были тоже все легко одеты – в хаки или джинсы со свитером, – и у Грэма на плече висела чем-то тяжело нагруженная спортивная сумка.

Бен замедлил шаг. Компания огляделась и перешла двухполоску. Не желая, чтобы его заметили, Бен двинулся дальше по своей дорожке к Хоули. Троица шла очень быстро, заметно страдая от холода. Потом Бен краем глаза уловил какое-то движение сбоку. Повернувшись, он увидел, как из-за корпуса Пейдж вышел уже преклонных лет учитель истории и футбольный тренер мистер Туроу. Направлялся он явно к спортзалу. На дорожке, идущей мимо Дракона, он непременно должен был встретиться с Ахмедом, Томми и Грэмом. Он шел, глубоко засунув руки в карманы своей замшевой куртки и надвинув на лоб черно-красную клетчатую охотничью шапочку с козырьком.

Бен следил, как компания ребят и мистер Туроу все быстрее приближаются друг к другу. Он даже представлял, как это произойдет. Грэм поскользнется на льду в своих кроссовках и упадет, одна из бутылок в его сумке с характерным звуком стукнется об асфальт, и мистер Туроу попросит показать ее содержимое. И обнаружит там не только алкоголь. Всех троих возьмут с поличным, Ахмед за компанию покинет школу, и его, Бена, тоже здесь не станет.

Бен понял, что ему, наверное, следует прибавить шагу, сделать вид, будто он тоже торопится в спортзал, и перехватить мистера Туроу. Он мог бы задать ему какой-то простенький вопрос о футболе в межсезонье или просто о чем-то с ним заговорить – а тем временем Ахмед и Томми с Грэмом успеют отойти от него на безопасное расстояние. Но Бен ничего не сделал. Он остался стоять на месте, глядя, как они неуклонно движутся навстречу друг другу.

Однако Грэм не поскользнулся. Он помахал мистеру Туроу, поежившись – какая, мол, холодрыга! – и тот устало кивнул в ответ. С обычной поспешностью компания продолжила свой путь к корпусу Гордона, и Бен провожал ребят взглядом, пока те не скрылись из виду.

В нужное время Бен в который раз отметился в журнале у мистера Тана.

Температура на улице упала до минус тринадцати. Кто-то вылил собранную в кружку-термос слюну в волосы Генри Картера, пока тот спал. Ханна Бурке на следующий день его простила. Запрет на отношения был отменен, а поразившие было всю школу недомогание и тревожность прошли. Все оставили слегка приоткрытыми окна, впуская в комнату морозный воздух, и впервые за несколько недель уснули крепко и безмятежно.

Глава 13. В ожидании полного затмения

За завтраком и за обедом Ахмед теперь устраивался со своим подносом исключительно за столиком Томми и его друзей, а после большого ужина подсаживался на мягком стуле к дивану шестиклассников. Но рано или поздно последняя партия их зелья должна будет закончиться, и им придется ехать покупать еще. И даже если их не поймают, когда они привезут это богатство в кампус, кто-то из учителей однажды застукает их за курением травы, а потом заглянет кое к кому в гардеробную и обнаружит там всю их дурь в полном объеме, и тогда Бену будет уже невозможно доказать, будто он не знал, что те распространяют эту пакость по школе.

С Ахмедом они еще несколько раз играли вместе в сквош. Бен все пытался удержать соседа от полного втягивания на орбиту Томми, подогревая надежды Ахмеда хотя бы в завершающем в этом сезоне турнире сыграть номером девять в школьной команде сквошистов – последним номером в основном составе.

– Тебе непременно надо сыграть с Греем, – сказал ему Ахмед в одну из их встреч на корте.

– С британцем-то?

– Ну да. Мы с ним иногда разговариваем. Мне кажется, ему одиноко в команде. Ему типа наскучило все время побеждать ребят из других школ. Я думаю, вдвоем вы бы сыгрались. То, чем мы с тобой занимаемся, приходя сюда на корт, конечно, очень здорово, и я ужасно рад с тобой тренироваться. Но у нас это неравноценно.

– Неравноценно?

– Понимаешь, когда мы с тобой играем, тебя ничуть не удивляет, когда ты берешь очередной мяч. И тебе, и Грею – вам обоим нужно сыграть вместе.

Бен ощутил соблазн. Когда-то, когда он учился еще в обычной школе в седьмом классе и все играли в хардбольный сквош, Бен сыграл вничью с Маркусом Дрю в первом раунде национального первенства. Все знали, что Маркус однозначно выиграет турнир – и фактически он уже подошел к самой победе, – но, вместо того чтобы струсить и стушеваться, Бен почувствовал облегчение, выйдя на корт с намного превосходящим себя соперником. С первых же подач он заставил Маркуса побегать. И даже в тех розыгрышах, которые упустил, Бен держался почти на месте. Ему вспомнилось, какую радость он испытывал, ощущая себя маленьким, но крепким кусочком стали в мощных шестернях чужой машины. Он знал, что все остальные на трибунах наблюдают еще за одним важным поединком на другом корте, а потому у него возникало такое чувство, будто они с Маркусом сражаются где-то далеко, в дикой пустыне. Лишь один из его приятелей по «Микрону» заглянул посмотреть соревнования и был поражен тем, что их матч дошел аж до четырех сетов.

– Мне это не нужно, – все же ответил он Ахмеду. – Пошли, еще мяч погоняем.

– Подумай. Может, когда закончится сезон?

– Пошли играть.

* * *

В зале отдыха после большого ужина, приподняв в руке кружку с кофе, Хатч воззрился на подошедшего к компании Бена.

– Ты чего вообще делаешь, чел?

– Ты о чем?

– Кайл видел тебя с Ахмедом на кортах. – Он отхлебнул немного кофе. – Какого, скажи, хрена ты ходишь на сквош-корты с аль-Халедом?!

– А что такого?

– Ты знаешь, мы ничего не можем сделать, пока он за спиной у Томми. Но мы, по крайней мере, можем рассчитывать на то, что все наши будут держаться единым фронтом. Мы думали, ты проводишь нашу линию у себя в общаге. Думали, ты с нами.

– Я с вами.

– Мне кажется, тебе совсем наплевать, каких людей должна воспитывать наша школа. И кажется, тебе совершенно наплевать, что однажды настанет день, когда все примутся устанавливать собственные правила и, несмотря ни на что, требовать к себе учтивого отношения, и новички будут иметь больше прав, чем самые матерые шестиклассники, и наша школа превратится в летний лагерь для деток богатеев.

В приступе злости у Бена сами собой вырвались слова:

– Чувак, я – брат Тедди Уикса! Ты мне это будешь говорить?! За мной и так целое наследие всей этой фигни. Весь мой род, черт подери, устанавливал те законы поведения, что ты сейчас вот только открываешь.

– Что, прости?

– Ты думаешь, я не знаю, как что делается? Ты хочешь сказать, я не способен продолжать это наследие?!

– Я вовсе не…

– В следующее воскресенье мы смотаемся в Бостон кое-что купить. И напоим всех вусмерть. Собери деньги у своей компашки в Вудрафе – что им там захочется пить, – и вместе рванем.

– Заметано. – Хатч всегда питал надежду, что Бен станет для него проводником в живые легенды. – А ты там знаешь, куда пойти?

– Разумеется, знаю.

– Ну и отлично.

* * *

Бен позвонил домой и с облегчением выдохнул, когда трубку взяла мама. Оба друг другу сообщили, что у них все идет как надо. Потом Бен выдержал паузу и произнес:

– Слушай, я знаю, что насчет денег…

– Ох, я уже в курсе. Мне очень жаль.

– Не могла бы ты положить мне на счет сотню долларов?

Она надолго замолчала, прежде чем заставить себя вновь заговорить:

– Конечно. Разумеется. Я понимаю, должно быть, очень трудно…

– Я просто хочу пригласить девушку на ужин.

– Боже ж ты мой! – воскликнула мама. – Птенчик мой! Как это трогательно! Расскажи-ка мне о ней!

– Она на класс старше меня.

– Ого, смотри-ка! Ну ладно, а как она выглядит?

– Ну, она классная!

Мама рассмеялась.

– Что значит «классная»? Скажи хоть что-нибудь конкретное.

– Просто… Рядом с ней не надо из себя что-то строить. Она круто фотографирует, изучает японский… И вообще она просто классная.

Бен вспомнил про волнующий запах Элис и подумал: решится ли он когда-либо попытаться описать чей-то запах другому человеку?

Хелен поинтересовалась, как выглядит эта девушка, и по тому, как Бен описал ее волосы и рост, поняла, что эти расспросы нежелательны. Она даже представила, как он, отвечая, отвернулся от нее, мгновенно закрывшись.

– Напомни мне еще раз, как вы познакомились с папой? – попросил Бен.

Усмехнувшись, Хелен мысленно перенеслась через долгую череду лет.

– Он тогда только окончил бизнес-школу. А я была машинисткой – печатала работы для некоторых его друзей по бизнес-школе. – Она помолчала, прикидывая, не слишком ли Бен еще юн для подобных рассказов. – На самом деле я тогда была помолвлена с одним из его однокурсников. И с Гарри мы познакомились как раз на вечеринке, что устраивал мой жених.

– Правда, что ли?!

– Я тогда приготовила фаршированные яйца… – Она вновь припомнила все подробности той вечеринки, что навсегда с предельной четкостью отложились у нее в памяти: и рифленый сервировочный столик с алюминиевой окантовкой, и пугающе дорогую, причудливую чашу для пунша, и быстрые живые глаза за тонкими стеклами очков, принадлежащие человеку, которого ей представили как Гарри. – Мы с ним разговорились на кухне, прямо при всех. – Они тогда, разойдясь, стали перекидываться остротами и подколами. – И меньше чем через год мы поженились.

– Ничего себе! Тот, другой, наверное, был вне себя от бешенства!

– Да нет, он благополучно это пережил. Грант Харт, господи ж ты боже мой! Надо сказать, он сыграл свадьбу еще раньше, чем мы с твоим отцом.

– Правда, что ли?

– Правда. Мне кажется, он вообще не считал меня достаточно умным человеком. Я тогда только окончила курсы секретарей: я сочла это более практичным, чем попытки поступить в университет. А Грант, как сейчас помню, возвращаясь домой по вечерам и видя, как я отстукиваю на машинке все эти труды, неизменно изображал на лице такую снисходительную улыбку, как будто я создана лишь для такой работы, и все в мире устроено так, как и должно быть устроено, и моя роль при этом – лишь печатать на бумаге чужие мысли.

Бен подумал, что еще, пожалуй, ни разу не слышал, чтобы мама так долго о чем-то рассказывала, а уж тем более о самой себе. Может, все дело в том, что у нее в последнее время редко с кем получается разговаривать?

– А на той вечеринке… С твоим отцом… Потягивая напитки, мы обсуждали с ним то, что когда-то оба читали. И возможно, он просто искал зацепку продолжить разговор, но тем не менее он спросил меня: «А чем ты еще хотела бы заняться, кроме секретарской работы?» Может быть, мне следовало это воспринять как оскорбление: что, по его мнению, я занимаюсь слишком заурядным делом. Но мне кажется, одного этого вопроса для меня было достаточно, чтобы выйти за него замуж. И знаешь, почти все знакомые мне женщины, выйдя замуж, побросали работу, чтобы растить детей, – а Гарри, когда мы с ним поженились, спросил меня, не хочу ли я все-таки поступить в университет? И я сказала «да» – мне действительно очень этого хотелось. А когда я потом ему сказала, что подумываю получить магистерскую степень, а затем и кандидатскую… Знаешь, когда мы только познакомились, я не могла даже произнести совершенно серьезно слово «ученый», не говоря уже об «ученом-антропологе». Но он, кажется, всегда как будто думал: а почему бы и нет?

– Ну да, естественно!

– Да, давненько я об этом не вспоминала.

Бену вновь припомнилось, как отец всячески подбадривал его на сквош-корте. А еще с какой-то нежностью Бен вспомнил, как менялось отцовское лицо, когда тот смотрел в зеркало: брови слегка поднимались дугой, губы сжимались, делался острее взгляд в этой неосознанной попытке донести до всех свою красоту. Такой же взгляд, наверное, у него был, когда он разговорился с невестой своего сокурсника!

– Так как ее зовут-то? – спросила мама.

Бен быстренько переключился на свое вранье.

– Элис. – Он немного помолчал. – Но сильно сомневаюсь, что мы поженимся через год.

Мама рассмеялась, а Бен прикрыл глаза, с удовольствием вслушиваясь в ее смех.

– Ладно, положим мы кое-что тебе на счет.

– Сотку?

– Хорошо, сотку.

* * *

Бен даже не ожидал, что ему так легко удастся связаться по телефону с Тедди. Он готов был к тому, что это получится не за один день, однако в четыре утра они уже были на связи.

– Так куда мне лучше податься там, в Бостоне?

– В Бостоне?

– Ну да, где бы это было попроще сделать?

– О-о, представляю малютку Бенни, пытающегося надраться в хлам!

– Да ну тебя! – смешливо фыркнул Бен.

– Дай-ка подумать… Ну да, точно! На Бич-стрит есть славный магазинчик. Погоди секунду…

Тедди подробно рассказал ему, куда надо идти от Южного вокзала.

– Главное, веди себя так, чел, будто это твоя собственная лавка. Вообрази, что, пока ты там, этот гребаный магаз полностью принадлежит тебе. И пока выбираешь, что у них взять, просто представь, что ты этим делаешь им большое одолжение и что, пока ты там, они тоже там вольны находиться. Что эта водка и так уже твоя – просто они хранят ее специально для тебя. Что это твой магазин, черт его дери! И они там лишь потому, что это ты так захотел. Усек?

Бен кивнул, стоя перед аппаратом в цоколе, стараясь как следует впитать в себя эту уверенность и не дать ей потом куда-то утечь или испариться.

– Ну а у тебя там как дела? – тихо спросил Бен.

– В смысле, теперь, когда мы разорились?

Бен невесело усмехнулся:

– Ну да, когда мы разорились.

– Да вроде бы неплохо. Познакомился тут с двумя клевыми чуваками.

– Классно.

По его тону Тедди понял, что брат преступно упускает возможность пожить вольной жизнью под надежным крылом Сент-Джеймса.

– Ну а ты-то как там? – спросил в свою очередь Тедди. – Тебя ведь на финансовую помощь перевели, да? И ты так и не вернулся в сквош?

– Не-а. Слушай, а ты ведь вообще уже не играешь, верно?

– Ага, – отозвался брат.

Бен помолчал.

– Понимаешь, – снова заговорил Тедди, – Прайсу хотелось, чтобы я продолжал играть. Он много раз ко мне с этим подкатывал, но у меня просто находились какие-то более важные дела.

Бен даже почувствовал потребность его приободрить. Интересно, а сам-то брат верит в то, что сейчас говорит?

– Просто… – продолжал Тедди, – к тому времени, как дошло до шестого класса… Видишь ли, если я всю ночь не спал, то устраивая с братанами попойку, то найдя перепихончик, мне всегда хотелось немножко лечь поспать перед вечерним походом в столовку. Так мне было как-то предпочтительнее проводить вторую половину дня.

– Звучит резонно.

– Вот…

– Так, а ты как там утряс этот вопрос? В Кеньоне тебя тоже перевели на финансовую поддержку?

– Нет, чувак.

– Тогда как?

– За Кеньон предки заплатили.

Бен хотел попросить его повторить сказанное, но не смог вымолвить ни слова.

– Они вынуждены были заплатить за Кеньон. Понимаешь, там ведь нас никто и знать не знает. Сечешь? В Сент-Джеймсе мы испокон веков свои. А здесь я всего лишь такой же, как и все, студент… – Тедди припомнились цокольные помещения стоявших прямоугольником общежитий, где каждый из них сиживал когда-то в одиночестве, общаясь по телефону с родителями. – Поставь себя на их место, Бен. Что еще ты мог бы сделать?

– Ну да…

– Им-то, по-твоему, сейчас каково?

– Слушай, Тедди, тут кто-то дожидается, чтобы позвонить.

– Ну удачи тебе в Чайна-тауне, пацан! И помни: это твой магазин. Наша семья владеет им уже несколько поколений.

* * *

На карте Чайна-таун ничем не отличался от соседних кварталов. Они уселись на длинном островке с жесткими пластмассовыми сиденьями в зале ожидания Южного вокзала. Бен держал перед собой туристическую карту, Хатч с Эваном глядели в нее с боков. Бену казалось очень непривычным вдруг оказаться в таком наводненном людьми месте, и под высокими потолками вокзала он чувствовал себя словно в большом аквариуме.

– Ну что, Тедди упоминал про Бич-стрит, которая у нас вот здесь… – Он провел указательным пальцем по улице на карте, показывая ее друзьям. Они даже не ожидали, что Чайна-таун находится так близко к вокзалу.

– Ну здорово. Очень даже классно, – откликнулся Эван. – Так что? Мы туда сразу все завалимся или будем заходить потихоньку, один за другим?

Бен хотел было ответить, но Хатч его опередил. Он решил, что в магазине с куда большим подозрением отнесутся к тому, что они втроем выставят перед кассой такое количество крепкого алкоголя.

– А я думаю, – возразил Бен, – они быстро сообразят, что к чему, если три пятнадцатилетних подростка подряд явятся купить по пять бутылок водки. Надо просто зайти всем вместе – и дело с концом. Как будто мы с вами трое студентов, закупающихся перед вечеринкой. Ясно?

Весь день они постоянно перепроверяли, при себе ли школьные удостоверения, и теперь на всякий случай проверили еще раз. Бен раздобыл себе удостоверение пятиклассника из Вудрафа Джейми Мейсона, и ему казалось, он на самом деле очень похож на парня с фотографии.

Они вышли из здания вокзала. В этом городе, который находился намного южнее их школы, чувствовалась хоть какая-то надежда на скорое наступление весны.

Прямо от вокзала ребята увидели ведущие в Чайна-таун бетонные ворота с зеленой крышей-пагодой. Они прошли под высокой прямоугольной аркой и там буквально на каждом здании по Бич-стрит увидели целую череду вывесок на китайском языке. Бен про себя посокрушался, что тротуары там недостаточно запружены, чтобы их троица меньше бросалась в глаза. Они миновали пару светящихся неоном ресторанов, потом наткнулись на переход в метро; и в целом, если не считать вывесок, Чайна-таун мало чем отличался от всего остального города.

Почти сразу же они оказались в нужном месте. Прежде Бен боялся, что ему придется часа два водить компанию по округе, но теперь ему почему-то хотелось, чтобы их поиски продлились дольше. Желтая вывеска с красными буквами сообщала, что это Pacific Liquors, ниже красными китайскими иероглифами, надо полагать, повторялось то же самое. В панорамном окне стояли выцветшие на солнце до бледно-желтого оттенка три подарочные коробки шампанского «Вдова Клико», а дверное стекло едва сохраняло прозрачность, помутнев от высохшего липкого слоя и остатков бумаги после десятков прилепленных, а потом сорванных наклеек.

Все трое вновь проверили, с собой ли у них школьные удостоверения, и Хатч решительным толчком распахнул дверь. Тут же зазвенели висевшие на шнурке медные колокольчики, и ребята, гордо вскинув головы, прошли в алкогольную лавку, причем каждый нес на плече пустую спортивную сумку. Бен пытался излучать хозяйское отношение к магазину, пытался изображать из себя Тедди, но, когда он посмотрел на человека за стойкой – мальчишку-китайца почти одного с ним возраста, – у Бена возникло нехорошее предчувствие. Дети, оставленные за все отвечать, обычно четко следуют инструкциям.

Бену вспомнились те случаи, когда он бывал в подобных магазинах с отцом, и там всегда витал почти такой же своеобразный дух: резкий, слегка кисловатый запах винной пробки, к которому здесь еще примешивался запах кошки, вероятно живущей в этом заведении. Крепкий алкоголь – виски, джин, водка, ром, текила – был расставлен на одном стеллаже по брендам, занимавшим отдельные блестящие решетчатые полки. Дальше шли два стеллажа с ликерами и прочей дребеденью. Вдоль других двух стен и на небольшом островке посреди магазина размещались всевозможные вина. Повернувшись спиной к человеку за кассой, Бен, Хатч и Эван сфокусировали внимание на водке, и Бен сразу почувствовал, что за отсутствием в лавке других посетителей пристальный взгляд юного кассира тяжело опустился на них троих.

И вот они принялись изучать, какая водка имелась в магазине. На ценниках, прикрепленных к металлическим полкам, черным маркером было написано название бренда и указана цена. Сверху – по-английски, ниже – китайскими иероглифами. Бену даже стало любопытно, то ли в этих иероглифах указывалась цена, то ли они содержали еще и транслитерацию на китайский слов Smirnoff или Absolut. Эти марки были им явно не по карману. Очень скоро выбор ребят пал на водку «Рэндольф», которая была разлита в пластиковые бутылки с ручкой, а на этикетке изображался влекомый конями дилижанс. На ценнике значилось: 8,99 $.

Денег у них хватало на пятнадцать бутылок: пяти разным парням они пообещали купить и на их долю. В комнате у Хатча, на глазах у всех ребят, Бен вытащил три собственные двадцатидолларовые купюры, полученные по чеку с его обновленного баланса в школьной книжной лавке, и положил их в общий конверт. Однако в магазине на полках имелось лишь двенадцать бутылок. В две ходки друзья перенесли их на прилавок перед кассой, где белая меламиновая поверхность вытерлась местами до темно-коричневой подложки. Пол за стойкой имел небольшое возвышение – точно аптекарский помост, – и стоявший там парнишка воззрился на них сверху вниз.

– День добрый, – обратился к нему Эван. – А у вас нет еще на складе «Рэндольфа»?

– Нету склада, – ответил тот.

Бен и не ожидал, что тот вполне сносно говорит по-английски. На шее у парня висели большущие наушники – огромнее Бен еще в жизни не видал – с пухлыми кожаными накладками, сразу напомнившими ему диван Ахмеда.

– Что? – не понял Эван.

– В магазине нет складского помещения. Поставщики заносят товар через эту дверь, мы ставим ящики на пол и разносим все по полкам.

– Так «Рэндольф»-то у вас еще где-нибудь есть? – подал голос Хатч, и Бен уловил в его тоне умоляющие нотки.

– Поскольку склада у нас нет, это означает, что все, что есть, стоит на полках.

– Вы уверены? – уточнил Хатч, и парень уставился на него со вселенской тоской во взоре.

– Можно просто взять чего-нибудь другого, – предложил Эван.

– Остальное слишком дорого, – возразил Бен, не отворачиваясь от парня-кассира. – Мы обещали взять пятнадцать.

– Ну и ладно, – сказал Хатч, – просто зайдем куда-нибудь еще и три докупим.

– Но это лучшее место, – уперся Бен. Двое его спутников повернулись и недоуменно посмотрели на него. – Здесь все дешевле, чем в других местах.

– Послушай, – стал уговаривать его Эван, – давай возьмем двенадцать этих и к ним два джина. Получится четырнадцать вместо пятнадцати, но тоже ничего.

Он достал со стеллажа две бутылки джина «Бифитер» и тоже принес их к кассе. Все дружно развернулись к кассиру. Волосы у парнишки выглядели такими черными и гладкими, что вся прическа казалась отполированной.

– В общем, мы берем вот это.

– Могу я взглянуть на ваши удостоверения?

И тут с неодолимым ощущением закрывающихся перед носом ворот Бен понял, что надо было кому-то одному зайти в магазин и все купить.

Все трое подняли свои школьные удостоверения. Парень уставился в упор на Эвана.

– Когда вы родились?

– В тысяча девятьсот семьдесят втором.

– А в каком месяце?

– …В январе.

– А почему не сразу дали ответ?

– Да знал я ответ, это мой день рождения.

– Будь вам на самом деле двадцать два, вы бы порядком разозлились, что я задаю слишком много вопросов.

– Я просто пытаюсь вам…

– Так вам нужны наши деньги или нет? – подал голос Бен. – Мы же можем просто зайти в магазин возле парка Коммон.

– Ну так чего же не пошли?

– Как он уже сказал, у вас самые выгодные цены.

– Вот это вот, – показал взглядом на бутылки парень, – везде стоит одинаково.

– Послушайте… – Бен тихонько сосчитал сумму, потыкав пальцем на стоящие попарно бутылки. – Итак, сто тридцать долларов – да или нет?

– Если наш магазин лишится лицензии, то сто тридцать долларов дело не спасут.

– Но нам есть двадцать один! – возмутился Хатч. – Никакой лицензии вы не лишитесь.

Но парнишка лишь усмехнулся в ответ.

Выйдя на улицу, Эван, согнувшись, уперся ладонями в колени:

– Блин! Вот бли-и-ин! Ну и чего нам теперь делать?! Не можем же мы вернуться в школу без бухла!

– Да, нам не повезло, – ответил Бен. – Но есть ведь и другие точки в Чайна-тауне.

– Но ты сказал: это то самое заведение, – напомнил ему Хатч. – Ты же сказал, это лучшее место.

– Тедди мне сказал, что это лучшее место.

– Да теперь уже без разницы, что он там тебе сказал.

Бен поднял голову и посмотрел на яркую полоску неба между высокими зданиями, уже погружающимися в сумерки. Осталось так мало шансов! Он знал, что Элис совершенно все равно, сможет или нет он что-либо купить, но ему-то очень хотелось произвести на нее впечатление.

– Не знаю, может, еще куда податься? – предложил Эван.

Хатч недовольно хмыкнул:

– Никто, чувак, как и этот пацан, не предположит, что мы старше, чем есть.

– Но, может, кому-то будет просто пофигу, что у нас чужие удостоверения?

– Вот именно, – поддержал его Бен. – Затык тут в этом пацане. Обычный хозяин без вопросов бы нам все продал.

– Ты говорил, здесь это сделать проще всего, – вновь огрызнулся Хатч на Бена. – Что в этом месте к нам никто не придерется.

В ресторане фастфуда Au Bon Pain они сидели и молча жевали сэндвичи. Вокруг без каких-либо эмоций на лице суетились официанты. За соседним столиком обедало очень беспокойное семейство, еще несколько людей сидели за столиками поодиночке – читали или смотрели в окно на стоящий невдалеке вокзал.

Бен почувствовал, что двое его приятелей уже подумывают, что им сказать, когда они с пустыми руками вернутся в школу.

– Слушайте… – осенило Бена.

– Что?

– Вот нужный нам чувак… – Он должен был сделать это прежде, чем его остановят какие-либо доводы. – Минуточку… извините… – начал Бен. – Эй, мужик!

Незнакомец сидел у стены, прислонившись к ней затылком, и, даже не подняв головы, перевел взгляд на заговорившего с ним юношу. Друзья с явной неохотой подступили к Бену сзади.

Его окатило волной запаха, исходившего от этого дядьки. Его пот пах совсем не так, как пот ребят в спортзале. Белки глаз у него были желтоватыми, как старая газета. На стеганой куртке виднелись белесые волнистые разводы, будто ее высушили после намокания в соленой воде.

– Слушай, можешь нам немного помочь?

Взгляд у мужчины сделался настороженным, словно он силился угадать, что у этих мальчишек на уме.

– Так ты можешь помочь?

– А что надо?

Бен заговорил как можно тише:

– Можешь купить нам алкоголь?

Незнакомец оценивающе скользнул взглядом по их лицам и расплылся в улыбке. Зубы у него оказались чуть светлее, чем белки глаз.

– То есть вы хотите, чтобы я куда-то там пошел и нарушил ради вас закон?

Все трое как-то пугливо рассмеялись и утвердительно кивнули.

Мужик не двинулся с места, никак не подавшись к ним поближе. Улыбка его тоже осталась как приклеенная. Бен даже засомневался, что незнакомец вообще понял его слова.

– Да ну, мне и тут хорошо. – И он снова закрыл глаза.

– Мы заплатим, – предложил Бен.

Мужик опять открыл глаза и уставился на него. Бен не отвел взгляд.

– И где вы планируете это купить? – осведомился незнакомец.

Хатч хотел было что-то сказать, но Бен его оттер.

– В Чайна-тауне, совсем рядом.

Мужик оторвал голову от стены, и Бену по его лицу даже показалось, что тот сейчас сплюнет прямо на стол.

– Что, если не я, придется днюху отменить? – ухмыльнулся незнакомец.

Бен попытался сделать вид, будто оценил шутку. Мужик рассмеялся и тут же резко закашлялся со звуком лопающейся кукурузы, и трое ребят дружно отшатнулись.

Выйдя из фастфуда, вчетвером они остановились под аркой, ведущей в Чайна-таун. Все, проходившие мимо – и белые, и китайцы, – озадаченно поглядывали на них в угасающем свете дня. Кругом начали зажигаться фонари.

Они уже дошли до магазина, когда Эван спохватился, что пацан за кассой может узнать их спортивные сумки.

– Ребят, надо, чтобы уж наверняка, – добавил он. – Мы тут не можем до ночи ошиваться.

– Верно, молодец. Просто дадим ему одну из сумок, – решил Бен.

Они сказали мужику, что именно надо для них купить: двенадцать бутылок «Рэндольфа», без лишних заморочек, – а сдачу, мол, может оставить себе.

На этом троица начала расходиться кто куда. Хатч сунул руку в карман куртки и, достав деньги, вручил мужику. Эван прошел мимо входа в магазин и встал по другую его сторону. Бен отступил на край тротуара. В этот момент он осознал, что, как только деньги ушли в руки незнакомца, он, Бен, окажется крайним в том случае, если мужик просто возьмет их и сбежит. И как только ему пришла эта мысль, Бен увидел, что этот человек тоже понимает, о чем Бен сейчас думает.

И вот он зашел в лавку. Бена мгновенно осенило, что у магазина, несомненно, должен быть задний выход, которого он прежде не заметил, и что они больше не увидят этого мужика. Однако спустя несколько минут тот вышел с тяжело нагруженной сумкой и, не оглядываясь на ребят, медленно побрел в глубь квартала. Как можно непринужденнее трое друзей двинулись следом за ним, и, когда все свернули за угол, мужик поставил сумку на асфальт. Эван опустился на корточки, расстегнул сумку и пересчитал бутылки. Удовлетворенно кивнул.

Незнакомец указал пальцем на сумку:

– Вы, ребят, поосторожнее с этим.

– В смысле?

– В них заключены грядущие печали.

– Ладно, – отмахнулся Эван. – Свою долю ты получил, так?

Мужик прижал ладонь к боковому карману.

– Так что я очень извиняюсь. За то, что сделал вас несчастнее.

– Да все в порядке.

И человек пошел от них в направлении арки, а Бену подумалось, что они даже не поинтересовались, как его зовут. Впрочем, он их имен тоже не спрашивал.

* * *

На обратном пути в школу, когда они ехали в автобусе, безопасно спрятав сумки под ногами, Хатч наконец стал смотреть на Бена с заметным и стойким уважением. Когда Эван отправился в туалет в конце автобуса, Хатч тихонько сказал ему:

– Все вышло как надо, чел.

Они решили отнести спиртное в комнату Бена и там уже разделить, поскольку его общежитие было намного ближе к месту высадки из такси, чем Вудраф. Когда друзья прошли в Хоули через задний вход – как им казалось, никем не замеченные, – навстречу им вышел Марксон.

– Привет, Бен. А я тебя искал. Здравствуйте, ребята.

Все трое застыли на месте, а Марксон опустил взгляд на большую спортивную сумку, которую нес Эван Пингри, и тут же по глазам мальчишек стало предельно ясно, что же там внутри. Марксон улыбнулся и посмотрел в пол.

– Так что зайди ко мне, когда выдастся минутка. Хорошо?

Бен несколько раз ему кивнул, словно не мог удержать голову. Наконец они оказались в комнате Бена, но ни у кого уже не было желания пить. Бен поставил на повтор «Синее небо», а все трое тем временем сидели, закрыв глаза: Хатч с Эваном на роскошном диване, а Бен – на жестком стуле у письменного стола, упершись локтями в колени.

* * *

Элис вновь попросила его попозировать для портретов, и Бен, начавший впадать в какое-то до сих пор неведомое ему безразличие к тому, что будет, подумал: а почему бы, собственно, не попытаться добиться этой девушки? Разве возможный отказ как-то может помешать ему сказать ей это?

Они опять оказались в студии вдвоем. И Бену массу всего хотелось ей сказать, но вместо этого он просто сидел перед ней и молчал.

– Прикинь, моему консультанту из колледжа очень понравилось, что я взялась за фотопроект, – сообщила Элис. – «Это замечательно подойдет для вашего вступительного сочинения». Это я цитирую дословно. «Это особенно вас выделит из множества азиатских абитуриентов с полутора тысячами баллов за SAT[42]». Почему бы ему просто не оставить мою работу в покое?

– Пусть знают, как хорошо у тебя это получается!

– А что, если я как фотограф никуда не гожусь? Почему вообще так важно, чтобы я была в чем-то очень хороша? Как только он мне это сказал, у меня сразу иссяк весь энтузиазм.

– Но мы с тобой все-таки здесь.

– Да, тем не менее мы с тобой здесь.

И она начала делать снимки, а Бен принялся рисовать в воображении, как однажды он придет к ней в комнату. Как он приблизится к ее двери и войдет, не постучавшись. Она вскинет взгляд на него и сразу отложит в сторону какой-нибудь учебник и похлопает ладонью по месту на диване рядом с собой… Нет, никто не похлопывает по дивану, зовя сесть рядом. Лучше пусть она придет к нему в комнату, и ее приход сразу придаст ему уверенности, дав понять, что он ей интересен, и он выдаст какую-нибудь остроумную шутку, и она в ответ рассмеется. И ему уже не придется напрягаться, чтобы уловить в воздухе ее запах. Он наклонится к Элис и поцелует ее. И ему не придется решать, можно или нет положить ей ладонь на грудь: она сама возьмет его за руку и поднесет к своей груди… А потом, когда Ахмеда поймают с поличным и их обоих решат выгнать из школы, Элис надумает пойти в кабинет к Эстону, чтобы просить дать Бену второй шанс и предоставить финансовую помощь. Но Бен не позволит ей этого сделать – это заставило бы пострадать его фамильную честь! – и Элис навсегда запомнит его…

– Э-э, а ты не мог бы еще что-нибудь изобразить на лице?

– В каком смысле «еще что-нибудь»?

– Ну, ты уже довольно долго сидишь с застывшим взглядом.

Однако Бен не изменился в лице.

– Я беспокоюсь за Ахмеда.

Элис поднялась из-за фотокамеры.

– Из-за того, что он ходит с Томми и его компашкой?

– Да, именно.

– А мне, если честно, Томми даже нравится.

– Да, но ты умеешь держать себя в руках. И знаешь, как рядом с ним сохранять свое «я».

– А какое вообще «я» у Ахмеда?

– Что ты имеешь в виду?

– Может, как раз с ними рядом Ахмед и может его найти?

– Ты в самом деле считаешь, что это для него хорошо?

– А кто вообще решает, что хорошо, а что нет?

Бен глубоко вздохнул.

– А мы не могли бы поделать фотографии где-нибудь на воздухе?

– Не-а, я не знаю, как снимать при естественном освещении.

– Элис, а ты никогда не подумывала отсюда уйти?

Стоя, согнувшись, за фотокамерой, Элис сразу вспомнила один день из прошлой весны, когда она увидела, как от двора перед общежитиями в сторону учебного корпуса одна идет Джоанна Альперт.

Элис должна была это сделать.

– Привет, Джоанна!

Они были еще немного далековато друг от друга. Когда Джоанна направилась по склону в сторону клуба, Элис пришлось даже крикнуть погромче. Девушка развернулась на звук и, глядя, как Элис наполовину вприпрыжку преодолевает расстояние между ними, не проявила ни малейших признаков узнавания. Одета она была в коричневую флиску, синие обтягивающие вельветовые брюки и темно-коричневые сабо, причем именно на ней все это почему-то выглядело очень элегантно. Хотя Элис и сознавала, что для красивой девушки это довольно грубый выбор.

– Привет, я Элис.

Джоанна кивнула, но Элис не поняла, значило ли это, что та уже знала ее имя. Они вместе пошли дальше к учебному корпусу, и Джоанна так и не поинтересовалась у Элис, что случилось или о чем та хочет с ней поговорить. Джоанна оказалась не такой пепельной блондинкой, как ее помнила Элис, а скорее светло-русой.

– Куда идешь?

– Заниматься ежегодным альманахом.

– А, ясно.

Они шли и шли, и Элис поняла, что должна начать разговор сейчас, чтобы успеть его закончить до того, как они доберутся до учебного корпуса.

– Послушай, – заговорила Элис, – а твоя мама…

– Что?

– М-м… Я слышала – сама не знаю, от кого, – что твоя мама хирург? То есть пластический хирург?

– Да, – ответила Джоанна, продолжая смотреть строго перед собой.

– Значит, ты, наверное, в курсе, чем она занимается? Что именно она делает?

– Ну, сама знаешь. То, что обычно делает пластический хирург.

Элис решила быть понастойчивее.

– Верно, но ведь у них бывает какая-то узкая специализация. Ну, не знаю, восстанавливать там что-то после аварии, или менять форму носа, или еще что-нибудь. Или все пластические хирурги занимаются всем подряд? Извини, я просто очень мало об этом знаю.

– Ну, понятное дело. – Стало ясно, что никто и не ожидал, что Элис должна знать все тонкости этой профессии, а потому извинение ее тут было явно излишним. – Да, она больше занимается восстановительными операциями, исправлением формы носа. Недавно, кажется, восстанавливала кому-то ухо после аварии.

Девушки двинулись вверх по склону, и между деревьями впереди показалась крыша учебного корпуса.

– А она когда-нибудь занималась уменьшением груди?

Джоанна как будто слегка расслабилась, хотя и продолжала глядеть только вперед на дорожку.

– Думаю, да.

– Так, значит…

– …

– Как ты считаешь, могу ли я с ней как-нибудь пообщаться? Ну, например, позвонить ей в клинику?

– Да, конечно. Она, несомненно, могла бы это сделать.

Они продолжали идти рядом, и Элис чувствовала в себе теплую волну облегчения. Но потом она задалась вопросом: а когда, интересно, Джоанна поймет, что у Элис нет номера телефона ее матери?

Они добрались до южного входа в корпус, и Джоанна скинула с плеча сумку, поставила на низкую каменную стенку сбоку лестницы, заглянула внутрь и, перебрав книжки и тетрадки, выудила тоненькую черную телефонную книжку. По-прежнему не глядя на Элис, она полистала странички, потянулась в сумку за ручкой. Потом загнула уголок одной из задних страниц книжечки, оторвала его, аккуратно написала на этом кусочке «212», после чего вручила Элис. Лицо Джоанны казалось ясным и прямодушным, хотя в глазах у нее Элис заметила неприкрытую улыбку.

Элис коротко улыбнулась, опасаясь, что чересчур широкая улыбка может сорвать их договоренность, кивнула, сложила бумажку с телефоном – и тут забеспокоилась, куда ее положить, чтобы не потерялась. Тогда Элис тоже сняла сумку и засунула номерок в наружную часть спирали на толстом блокноте, который она использовала на уроках английского и испанского.

Джоанна между тем развернулась и вошла в учебный корпус. Чувствуя, что в ее сумке теперь лежит секретный клочок бумаги, Элис на всех парах помчалась обратно в общежитие, где на двадцать минут опоздала на встречу с мисс Корбьер.

На большой ужин Элис в тот вечер одевалась, исполненная надежд. На следующий день у нее ожидался тест по испанскому, но к нему она уже успела подготовиться.

Между тем на ужине все вокруг на мгновение дольше обычного задерживали на ней взгляд, а разговоры за столом строились какими-то недомолвками. Как только им позволено было выйти из-за стола, Элис покинула столовую, а когда вернулась к своей комнате, на вывешенной снаружи доске для записей обнаружила послание:

НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО, ЭЛИС!

Со всею искренностью преданная тебе мужская половина школы Сент-Джеймс.

Элис тщательно вытерла доску, вошла в свою комнату и, так и не включая свет, бухнулась на кровать…

– Ну, естественно, я задумывалась о том, чтобы уйти отсюда.

Она щелкнула затвором объектива, сделав еще один снимок Бена.

– А почему?

– Ну, как тебе сказать… Наверное, ты не слишком удивишься, если я скажу, что, как мне кажется, большинство людей вокруг пытаются пялиться на мою грудь.

Бен вспыхнул всем лицом от самой шеи и насмешливо фыркнул, но Элис пожала плечами:

– И из-за этого я, как ты понимаешь, – щелк! – чувствую себя очень неловко, – щелк! – причем эти люди – щелк! – сами сознают, насколько мне при этом некомфортно.

Бен согласно закивал, и Элис сделала еще пару снимков.

– Вот тебе, к примеру, почему так хочется со мной дружить? – спросила она с неожиданной жесткостью в голосе.

Бен снова покраснел, на сей раз еще сильнее, и даже слегка отвернулся от нее на стуле. Элис тем временем сделала еще одно фото.

– Мне нравится с тобой разговаривать, – ответил он. – С тобой мы обсуждаем то, о чем я больше ни с кем не могу говорить.

– В самом деле? Это действительно главная причина?

Ему так хотелось сказать ей: «Да будь ты даже абсолютно плоской, Элис, я все равно бы приходил с тобой увидеться». Он надеялся, что это истинная правда. Вряд ли, расскажи он Элис о ее манящем запахе, это помогло бы делу.

– Неужели ты и правда думаешь, что я думаю, что у меня есть какой-то шанс?

Элис усмехнулась.

– Да, это место учит изъясняться с неизменным изяществом!

Внезапно ему показалось, что она вот-вот расплачется. Элис больше не дотрагивалась до фотокамеры и теперь лишь смотрела в пол застывшим взглядом.

Бен слез с высокого стула, подошел к тому месту, где она стояла, и медленно, словно преодолевая встречное течение, положил ей руку на плечо. Элис глубоко вдохнула и шумно, прерывисто выдохнула. Стоя с ней рядом, Бен посмотрел на стол позади Элис, где лежали ее фотоаппаратура и папка-скоросшиватель, и там же увидел беспорядочно разложенные снимки. Среди нескольких мгновенно узнаваемых лиц Бен увидел фотографию Хатча: его львиная голова была опущена и чуть наклонена вбок, и всего его нынешнего ухарского самодовольства как не бывало. Бену вспомнилось, как в первый вечер Хатч начал подпрыгивать на выходе из школьной капеллы. Каким казался он тогда неуязвимым, как хлестало из него самоуверенное зазнайство. На этом фото он казался таким юным.

– Ого, Элис! Эти кадры и правда круты!

– Хватит.

– Да я не прикалываюсь. Правда замечательные.

А еще на одном из снимков был Грей. Элис так и не удалось пробиться к его сути сквозь натянутую перед фотокамерой улыбку: он просто выглядел как мальчик, который очень хочет угодить своим родителям.

– А что, если я тебя как-нибудь поснимаю? – предложил Бен.

– Я уже сделала кое-какие автопортреты. И их ты ни за что не увидишь. И свои тоже не увидишь до самой выставки.

– С этим я готов смириться.

– Давай-ка еще парочку щелкнем.

Он вернулся к стулу и снова сел.

* * *

А потом Ахмед попался, причем именно так, как это и предвидел Бен. Однажды куратор Томми из младших преподавателей, тоже обитавших в корпусе Гордона, в восемь вечера зашел к нему поговорить о проверочной работе, которую тот завалил, и Грэм не успел достаточно быстро убрать курительные принадлежности. Ахмед сидел у друзей, откинувшись на диване, тоже будучи заметно под кайфом. Тогда учитель изъявил желание заглянуть в гардеробную и там нашел бонг и почти фунт травки.

Бен предпочел бы, чтобы произошло это как-то более впечатляюще: чтобы их поймала полиция штата или чтобы у них случились проблемы с каким-либо преступным синдикатом, который послал бы на территорию кампуса двоих своих людей, установивших там систему прослушки. А вместо всего этого был просто банальный бульбулятор на плетеном коврике! Свою долю водки Бен попросил Хатча припрятать пока у себя на случай, если в администрации решат обыскать их с Ахмедом комнату.

Когда Ахмед, вызванный на ковер к Фелпсу, вернулся в общежитие, у него было такое лицо, что у Бена озноб пробежал по телу. Сосед, казалось, вообще не заметил его присутствия. Он прошел к своему месту и тяжело опустился на стул, уставясь в получившуюся нишу между столом и полкой с кроватью. Со вчерашнего дня там у стены стояла книга комиксов про Тинтина «Узники солнца», которую Бен дал ему почитать.

Бен посмотрел на складочку кожи у того в основании головы и подумал, что, когда Ахмед станет старше, их, наверное, там будет уже две или три.

– Ты как? – спросил его Бен, и у него возникло ощущение, что он разговаривает с пустой комнатой.

– Ахмед?

Тот поставил локти на стол и уперся лбом в ладони.

– Ну же, скажи что-нибудь.

– Я не знаю, что сказать. Ты не волнуйся, они ничего в нашей комнате не найдут.

– Посмотри на меня. Расскажи, что и как?

Ахмед чуть подвинул назад стул и развернулся к Бену, положив руку на спинку сиденья. Посмотрел на Бена и вновь опустил глаза. Видно было, что он недавно плакал и всеми силами сдерживается, чтобы не заплакать сейчас. Бену никогда и в голову не приходила мысль, что Ахмед вообще способен плакать.

– Так как все прошло?

– Я должен предстать перед дисциплинарным комитетом.

– А что-нибудь еще они сказали? – Бен представил, как собравшийся комитет, открыв на нужной странице «Спутник ученика», дружно тычет пальцем в правила, которые были грубо нарушены провинившимися.

Ахмед отрицательно помотал головой.

– Теперь узнает мой отец. Томми говорит, нас исключат. – Он вновь посмотрел на Бена, на сей раз с открытой мольбой.

– А я ведь тебе говорил. Вот видишь? Предупреждал же, – не удержался Бен.

Лицо у Ахмеда снова приобрело замкнутое выражение, взгляд потяжелел, и Бен сильно пожалел, что это сказал.

– И когда заседание комитета? – спросил он, помолчав.

– Завтра вечером, – ответил Ахмед и тут же, так и не поднимая глаз, спросил: – Ты выступишь моим адвокатом?

– Что? На дисциплинарном совете? – изумленно переспросил Бен, хотя и так понимал, что Ахмед имеет в виду именно это. Ему сразу же представилось лицо Хатча.

– Ты никогда не обманывал моих ожиданий, – произнес Ахмед.

Бен испытал гордость, что его пригласили на эту роль и что собственное нарушение он сумел сохранить в тайне, – и от своего лицемерия тут же почувствовал укол совести. А еще ощутил облегчение, что Ахмед не стал пенять на его, Бена, невыгодное положение.

Или, может, задача Бена теперь отработать те деньги, что он ему должен?

– Может, все же не стоит именно мне это делать?

– А ты бы сделал это, если бы между нами не стояли деньги?

Бен помедлил с ответом, потом кивнул.

– Тогда прошу тебя. Пожалуйста.

Бен нерешительно кивнул еще раз.

– Не чувствую в тебе уверенности, – произнес Ахмед. Внезапно показалось, что он готов расплакаться. – Почему мы вообще так сильно хотим здесь находиться?

Бен и сам постоянно отмахивался от этого вопроса.

– Кем мы все пытаемся тут стать? Что из себя изображаем? Мой отец – хороший, достойный человек, и он никогда здесь не учился.

– Но ты не можешь так просто вернуться назад и вырасти каким-то бедняком в пустыне.

Ахмед кивнул.

– А значит, – решительно заявил Бен, – давай-ка придумаем, что будем говорить завтра перед комитетом.

Глава 14. А теперь…

Было еще темно, когда Бен поднялся, когда принял душ. Было темно, когда он надел шерстяную шапку, когда уже внизу собрался с духом и распахнул дверь в холод. Конечно, если тебя в два часа ночи поймают вне общежития, то непременно накажут, но Бен хотел бы знать, в какое время ночи или утра уже никто не ожидает, что кто-либо покажется на улице. В шесть утра? Или уже в пять? Он направился по главной дороге в сторону капеллы. Тающий снег и низкое хмурое небо создавали вокруг сплошной серый фон, на котором проступали темные силуэты зданий и деревьев.

Его шаги в сумраке тихонько шуршали по песку. Прошлогодний папоротник на берегу Нижнего пруда покачивался под водопадом, а ветки деревьев вокруг уже не походили на сверкающие на морозе белые арки.

Бен миновал здание почты и зашагал под деревьями, окаймлявшими дорогу. Вскоре он вышел на просторную лужайку перед церковью. Здесь он остановился, несмотря на то что слякоть быстро начала просачиваться в его любимые кроссовки. Чернеющая в утреннем полумраке церковь своими пропорциями походила на сфинкса, торжествующе вскинувшего над передними лапами остроконечную голову.

Воздух в то утро словно обволакивал лицо влажной пеленой. Бен чувствовал, как деревья собираются с силами, чтобы выпустить новые почки.

Постояв немного, Бен прошел дальше, к парадному входу в капеллу. Ветер начал дуть студеными порывами, и зябнущими без перчаток руками Бен потянул на себя железное кольцо массивной двери, ступил внутрь.

Дверь за ним закрылась, и протяжное эхо от удара дерева о дерево выдало огромные размеры помещения. Без малейших церемоний Бен прошел к небольшой двери сбоку, вставил в замочную скважину ключ, а после того как ключ не повернулся, чуть потянул его на себя и попробовал повернуть еще раз. Ключ словно застрял на месте, и на мгновение Бен испытал огромное разочарование. Но все-таки он заново просунул ключ глубже – не так далеко, как при первой попытке, – и тот благополучно провернулся в замке. Бен распахнул дверь на себя, и сразу с лестницы в башню капеллы потянуло холодом.

Он шагнул на лестницу. Нижняя ступенька оказалась так близко к порогу, что Бен чуть не споткнулся об нее. Он шагнул на первую ступеньку и закрыл за собой дверь. На лестнице воцарилась почти кромешная тьма, лишь из узенького, как щель, окошка вверху лестничного колодца сочился слабый свет, которого едва хватало, чтобы Бен мог различать крутую округлость стены. Лестница заворачивалась внутри нее, словно наматывая витки по окружности огромного обруча.

О том, какова башня изнутри, Бен знал от Марко Салатино, рулевого школьной гребной команды, который хвастался тем, что запускал с вершины башни водяные бомбочки. Развлекался он так до тех пор, пока одна из них не попала в фонарный столб, разбив лампочку и покривив металлический колпак, и Марко понял, что будет, если такая бомбочка ударит в человека. Марко одолжил ключи от башни Хатчу, который планировал, когда потеплеет, привести туда девчонку. Хатч поклялся Марко, что даст ему врезать себе со всей силы молотком по мизинцу, если тот позволит сделать копию ключей. Так и получилось, что со временем очень многие стали похаживать в башню капеллы, и замок в конечном счете решили поменять. Однако еще задолго до этого Бен однажды успел заметить, как ключи исчезли у Хатча в верхнем ящике стола.

Чтобы удерживать равновесие, Бен решил карабкаться по крутой лестнице, держась руками за верхние ступени. Так он и двинулся дальше, кружась на четвереньках вокруг каменной лестничной оси, чувствуя под ладонями холодную пыль и крохотные камушки.

Очень скоро Бен потерял счет преодоленным виткам. Перед утренней службой в капелле у него еще оставалось какое-то время – где-то два с половиной часа, наверное, – а потому он карабкался не слишком поспешно. Устав ползти, Бен приподнял руку, поводил ею по внешней стене в поисках каких-нибудь перил и на мгновение почувствовал, что сейчас свалится назад, в это закручивающееся внизу пространство. Однако его вытянутая в сторону рука нащупала веревку, и, потянув за нее, Бен услышал, как с тихим скрипом отошло от стены множество державших ее железных колец. Ухватившись за веревку, он поднялся на ноги и двинулся дальше.

Внезапно Бен представил, как вся материя этой башни исчезает, а его тело парит в воздухе у всех на виду. Он даже ненадолго остановился, чтобы унять головокружение от постоянного движения по кругу.

А затем веревочные перила внезапно оборвались на последнем вделанном в стену железном кольце, и Бен ступил с лестничной площадки в помещение с карильоном, которое оказалось размером с гараж на две машины и было залито светом, проникающим сквозь узкие вертикальные окна. Сама деревянная конструкция карильона напоминала гигантского богомола, который пытается прикинуться незаметным на фоне ткацкого станка.

Бен прошел к сиденью для музыканта и посмотрел на клавиатуру с деревянными штырями. Теперь, при свете, он мог видеть легкие облачка пара от своего дыхания. Колокола для карильона и для часов были не в этой комнате, и Бен предположил, что находятся они на один-два уровня выше.

Отвернувшись от инструмента, он посмотрел на лестницу с плоскими перекладинами, похожую на приставную, что вела к аркообразному проему высоко в стене, похожему на зев кирпичной печи для пиццы. Бен взялся руками за боковые поручни лестницы и поставил ногу на первую перекладину. Стоило ему перенести свой вес на ступень, как деревянно-металлическая конструкция башни словно вся зашевелилась и начала вибрировать чаще и чаще, грозя обрушиться напрочь. Затем где-то совсем рядом первый молоточек ударил по колоколу, заиграв вестминстерский перезвон. Вокруг Бена загремели колокола, и он покрепче вцепился в лестницу, пока не прозвучали пять мерных ударов.

Когда сердцебиение немного унялось, он полез дальше. Добравшись до проема на самом верху лестницы, Бен бросил взгляд вдоль внутренней части крыши капеллы – со здоровенными деревянными стропилами наверху и темными с изнанки панелями потолка капеллы снизу. С конька кровли где-то в футе над деревянной балкой, держащей потолок капеллы, свисал на стальных тросах легкий трап.

На каждой скошенной панели потолка под трапом имелась прочная рама, куда был вогнан болт с кольцом. Веревка, привязанная к каждому кольцу, тянулась к специальному шкиву под кровлей и, спускаясь, сбоку от трапа крепилась в несколько оборотов к металлической скобе. Когда требовалось почистить люстры, работники из технического персонала открывали эти панели, осторожно, перехватывая, подтягивали к себе цепи, протирали лампочки и кованое железо, после чего так же бережно опускали всё обратно. Надо сказать, в первые двадцать лет существования капеллы люстры приходилось поднимать подобным образом каждый день, чтобы зажечь в них свечи.

Бен опустился на четвереньки и выполз на трап. Это была далеко вытянувшаяся металлическая решетка с выпирающими звеньями, больно впивающимися в ладони и коленные чашечки. Тогда Бен вообразил себя спартанским воином, для которого такая боль – вообще ничто. Он вспомнил об Элис, которая сейчас, должно быть, как раз вставала с кровати, еще совсем сонная и не воспринимающая собственное тело до конца осознанно. На трап он выполз всего на несколько футов, туда, где наверняка бы услышал голос Эстона, – а ректорская кафедра находилась как раз в ближайшем к нему конце капеллы.

Бен отмотал веревку от первой скобы справа и медленно, но уверенно потянул потолочную панель на себя, пытаясь ее открыть. Мгновение она сопротивлялась, но потом отошла с таким громким треском, что Бен испугался, решив, что ее сломал. Однако эхо под крышей вскоре затихло, и он медленно потянул веревку, расширяя проем. Приподняв панель на пару футов, Бен вновь обмотал веревку вокруг скобы. Он согнулся к открывшемуся проему и увидел с высоты пятиэтажного дома ряды сидений, похожие с его места на рельсы детской железной дороги. От такой высоты тело у него напряженно застыло. И все же то, что он увидел, было воистину прекрасно! И если здесь воздвиглась подобная красота, то сила, ее воздвигшая, никак не могла быть абсолютным злом.

Бен даже разглядел кафедру ректора, с которой тот должен был сегодня объявить свое решение. Теперь оставалось только ждать. Бен перевернулся и лег на металлическую решетку, сразу же почувствовав сквозь куртку ее холод, и вытянул руки по бокам. Сквозь шерстяную шапку ощущалась ее рельефная поверхность.

Ахмед ему сказал, что, поскольку Томми с Грэмом не сомневались, что их непременно отчислят, они решили сказать, что Ахмед не представлял, во что ввязывается, что он просто пытался вписаться в их компанию, что он попал под их влияние, не отдавая себе отчета, какие у этого будут последствия. Что, мол, они ни разу не видели, чтобы Ахмед сам принимал наркотики или же приносил их в кампус.

Накануне вечером, перед тем как предстать перед дисциплинарным комитетом, и Бен, и Ахмед надели пиджаки и галстуки. Одежда Ахмеда как нельзя более подходила к такому случаю.

А потом, уже после заседания комитета, Бен сидел на одном из диванов в дальнем конце «берлоги» и подробно рассказывал, как все прошло. Все, кто находился в зале, сгрудились вокруг него. Хатч тоже был там и глядел на друга с таким лицом, как будто то, что Бен выступил представителем Ахмеда, было самым что ни на есть выдающимся поступком. Бен сообщил, что, согласно их плану, он должен был выступить против заявлений дисциплинарного комитета, настаивая на том, что Ахмед не знал, во что его втягивают, что он пытался влиться в компанию Томми и попал под сильное влияние своих новых харизматичных друзей. Бен утверждал, что никогда не замечал, чтобы Ахмед употреблял или приносил в кампус наркотики. И преподы, мол, все успешно заглотили.

И тут вдруг Ахмед яростно замотал головой и стал говорить, что он не менее ответственен за случившееся, нежели двое других ребят. Якобы он уже множество раз и сам катался в Бостон и помогал спланировать, как туда поехать и куда там пойти; якобы никто на него не давил и не заставлял вкладывать в это дело больше своей доли; якобы Томми с Грэмом говорили ему, что он, если хочет, может просто постоять в сторонке, и что он все это делал совершенно добровольно.

– Все так опешили, что даже не знали, что сказать, – добавил Бен. – Потом просто вежливо поблагодарили нас за выступление и отправили восвояси.

Вот только Бен не стал рассказывать ребятам, о чем они говорили с Ахмедом по пути обратно в общежитие.

– И зачем, скажи, я врал тогда ради тебя?

– Но это же полный абсурд – продолжать утверждать то, что мы все там утверждали! Все же прекрасно понимают, что это ложь.

– Ты хоть спасибо-то мне за это скажешь?

– Даже когда я отсюда уеду, мы можем по-прежнему переводить тебе деньги. – Бен посмотрел на него так, что Ахмед мгновенно пожалел о сказанном.

– Я вовсе не поэтому выступал твоим адвокатом. А потому, что ты хотел здесь остаться. – Сколько-то шагов они прошли в молчании. – И лично я не думаю, что Сент-Джеймс вообще стоит того, чтобы за него платить. В смысле, твоему отцу за меня.

Ахмед ничего не ответил, но потом все же задумчиво кивнул.

И вот теперь, в то время как Ахмед остался в общежитии, освобожденный от службы в тот день, когда должно было зачитываться решение о его наказании, Бен с потолка капеллы собирался стать свидетелем конца для них обоих, пусть даже его собственный конец должен был настать немного позднее. Как только Эстон озвучит решение об исключении Ахмеда, Бен поползет обратно, в то помещение, где стоит карильон, сядет за инструмент и опустит руки на его гигантскую клавиатуру. И он не перестанет издавать несусветную какофонию, пока они не отыщут другой ключ, не поднимутся сюда и не выгонят его из школы тоже. Мысленно он уже наслаждался тем, как по всему кампусу будут раскатываться долгие вибрации колоколов.

Время потихоньку шло. Колокола на башне еще два раза возвестили о минувшем часе, и наконец Бена разбудил мягкий, перекатывающийся гул далеких голосов. Он поднял голову, оглядел это место, похожее на огромный чердак, и очень живо представил, как мог бы здесь жить – исчезнув с кампуса, избавившись от любой ответственности за что-либо и кого-либо и надеясь, что Элис все время гадает, куда же он мог пропасть. Сейчас он словно сделался актером второго плана в жизни Ахмеда.

Бен вновь склонился к проему в потолке, но теперь наряду с боязнью упасть пришло опасение того, что кто-то может посмотреть наверх и его заметить. Он попытался отыскать глазами то место, где сидит Элис, но оно было слишком далеко от него, в другом конце здания. Бен попытался представить, как, должно быть, смотрится оттуда, снизу, его лицо – как маленький белый полип в открывшемся проеме.

В первый раз за несколько месяцев Бен различил еле слышное и очень знакомое пиканье пятящегося бульдозера. Строительство бассейна, затеянное отцом Ахмеда, возобновилось.

Между тем орган капеллы заиграл какой-то гимн, который Бен не узнал. Впрочем, он не мог с полной уверенностью сказать, то ли вообще никогда его не слышал, то ли это, напротив, какая-то знакомая мелодия, только кажущаяся сумбурной в этом огромном подстропильном пространстве. Множество голов внизу, прежде перемещавшихся туда-сюда относительно друг друга, наконец образовали ровные ряды. Закончив первое произведение, орган заиграл другое, и до Бена донесся шум, когда все встали с деревянных скамей. Люди внизу начали петь, но Бен по-прежнему не мог различить, что это был за гимн.

Когда песня закончилась, в церкви воцарилось долгое молчание. Обычно такое случалось, когда должен был держать речь какой-то учащийся или выступать певческая группа капеллы, однако сейчас там не планировалось ничего подобного. Возникла просто пустота. Бена охватило нетерпение, и он почувствовал себя глупо из-за того, что оказался здесь. Разве так трудно было выслушать решение внизу, рядом с другими ребятами? Неужели этот его крошечный бунт был настолько срочен и необходим?

Длинное здание капеллы пребывало в тишине.

Потом он увидел, как светловолосая макушка Эстона тронулась с места и в два шага оказалась на кафедре. Его голос доносился настолько издалека, что звук казался пропадающим и запоздалым, как будто все говорилось на пару мгновений раньше.

– …Не следует слишком легкомысленно относиться к дисциплине… Учащийся, поступивший в школу Сент-Джеймс, заслуживает своего места здесь, и каждый… человек ценный и уникальный. Тем не менее… должен сам доказать, что он или она… сознательно придерживается школьных правил… ученик осознанно рвет ту материю, что связывает нашу школу воедино… должно иметь определенные последствия… И долговременное здоровье целого должно превалировать над временным состоянием любого, взятого в отдельности… непростое решение… насущная необходимость.

На несколько секунд Эстон выдержал паузу.

– …Применение наркотических средств… На территорию кампуса… Грэма Лессетера просят покинуть школу. За… наркотических средств и принесение их… кампуса… Томаса Лэндона просят покинуть школу. За… В присутствии… применение наркотических средств Ахмед аль-Халед… испытательный срок… один год и… дней исправительных работ.

Эстон умолк. Бен перекатился на спину, снова растянувшись на металлическом трапе. Казалось, если что-то сейчас опустится сверху на него, оно продавит его тело сквозь решетку. Ему так хотелось услышать мощный звук карильона. Хотелось, чтобы школа проявила всю свою суровость, чтобы свершилось некое всех отрезвляющее правосудие… Но в то же время он был очень рад за своего друга. Он уже представлял Ахмеда, наслаждающегося прогулкой по лесу по пути к вечерней трапезе. И может быть, шейх еще проявит к нему немного терпения.

Но администрация-то какова! Вся эта громкая школьная этика явилась лишь маскировкой животной потребности к выживанию! Благовоспитанность, прикрывающая неумолимый аппетит.

– …Помолимся!

* * *

Прежде чем спуститься, Бен выждал, пока все удалятся из капеллы. Он запер за собой дверь в башню, вышел наружу и под низким хмурым небом пересек лужайку перед церковью. Было время первого урока, и в кампусе стояла тишина. Бен не мог заставить себя ни пойти на уроки, ни отправиться завтракать или тренироваться, ни делать домашнее задание, ни лечь спать – ему не хотелось ничего. Сейчас он пожалел, что закрыл на ключ дверь в башню капеллы, так ответственно следуя правилам мелких школьных шалостей.

Напротив лужайки Бен увидел небольшое кирпичное здание почты, столь вызывающе тихое и неподвижное, и по привычке вошел туда, чтобы проверить свою ячейку. Там лежал каталог обувной фирмы, на котором изображалась парочка в шортах, прогуливающаяся по песчаной дюне.

Когда Бен вернулся в свою комнату, его сосед сидел на диване, закрыв глаза.

– Ты как? В порядке?

– В порядке, – отозвался Ахмед. Мистер Деннет уже сообщил ему последние новости.

Отец по-прежнему присылал Ахмеду подарочные коробочки с финиками, начиненными лимонами, миндалем или просто без всего, – чтобы отметить завершение Рамадана. Еще Ахмед хотел попросить администрацию школы выделить ему какое-то помещение для молитв. Он и думать не мог о молитве, зная, что Бен в любой момент может зайти в комнату и его за этим застать или, к примеру, проснуться и увидеть его простершимся в поклоне.

– Что сказали твои родители? – спросил Бен.

– Отца чуть не хватил сердечный приступ. После всех приготовлений, после всех решений, что я для себя принял, – и так опозориться! Дословно отец сказал следующее: «Неужели он тоже этим занимался»? Он столько веры и сил вкладывал в этого человека – в человека, о котором он ничегошеньки не знал. А может быть, Андерхилл пил здесь с приятелями напропалую, жульничал на экзаменах. Может, он и дальше усвоил это поведение и лгал деловым партнерам, лгал своей жене…

Бен ничего не ответил.

– Мне после всего этого тут нелегко придется, – добавил Ахмед. – Как после истории с Эннисом.

– Все может быть, – признал Бен.

– А еще мне будет очень не хватать Томми и Грэма, – признался Ахмед и, помолчав, добавил: – Так было славно – иметь друзей.

Бен, не выдержав, отвел глаза.

– И ты не хочешь здесь оставаться?

– Уже и не знаю. – Ахмед коротко хохотнул. – Никогда прежде не думал, что такое скажу! – Он вновь устремил взгляд на Бена. – А ты?

– Ну, как тебе сказать… Элис Морхед уже сделала твой фотопортрет?

– Да.

– Так вот, мне хотелось бы как минимум дождаться ее выставки.

* * *

Из снежных проталин вовсю выглядывала зеленая трава. Бен прошел вдоль двухполосной асфальтовой дороги в направлении далекого лодочного сарая, каждые несколько шагов закрывая глаза, чтобы не останавливаясь понежиться на солнце.

Он подошел к дому номер сорок – белому двухэтажному зданию в колониальном стиле с пристроенным сбоку гаражом. В голове он прокрутил уже множество сценариев, как познакомится с этим домом изнутри, однако, проходя мимо большого куста, на котором распускались бутоны такой же пунцово-серой окраски, как у самки красного кардинала, Бен увидел на подъездной дорожке Мэнли Прайса, стоявшего на коленях перед домкратом рядом с водительским местом своего авто – темно-зеленого «Фольксвагена-Джетта». На этот раз Бен не хотел ждать, пока сам Прайс обнаружит его присутствие.

Прайс, прищурившись, посмотрел на Бена, и тот увидел на его лице столь редкое выражение удивления, как будто Прайс почувствовал какой-то едкий запах. Но потом он улыбнулся и тяжело, через силу поднялся на ноги. Спереди на его голубой оксфордской рубашке виднелось свежее, угольного цвета пятно и множество старых высохших пятен краски всевозможных оттенков. Бен подошел ближе, и Прайс кивнул, хотя и не стал протягивать руку для пожатия.

– Вот так история с твоим соседом по комнате! – Прайс усмехнулся. – Но вы-то знали, что ему ничего не грозит.

– Если честно, я думал, администрация никому не станет делать исключений, – ответил Бен. Он ожидал, что Прайс в ответ снова усмехнется, но тот как-то внезапно посерьезнел, словно смакуя всю горечь только что сказанного.

– Ты хочешь, чтобы они жили по каким-то собственным, далеким от жизни стандартам? – произнес Прайс.

– Если не ошибаюсь, в этом-то и заключается вся суть этого заведения.

Прайс покивал.

– Даже в самые первые годы существования школы немногие здесь оставались и посвящали свою жизнь воспитанию сирот. «Служить человеку и прославлять Бога». Постельки становятся куда мягче, когда ты добываешь нефть.

Бену подумалось, когда же он в следующий раз увидит Марксона, взявшегося переписать главу «Принятие решений». Надо предложить ему: «Кроме всего прочего, образование в школе Сент-Джеймс приучает мальчика самого заботиться о себе». Марксон наверняка скажет, что в прежнем варианте было больше человечности, чем в этом.

– А вас что держит в этой школе? – спросил Бен.

Прайс долго ничего не отвечал.

– Мне уже отсюда некуда деться. И это мне как раз и нравится. Наблюдать, что происходит, когда оказываешься в ловушке собственного опыта.

Бен поднял голову к безоблачному, безмятежному небу.

– Сыграй с Греем, Бен. Я знаю, что не могу тебя заставить и даже не могу как-то подтолкнуть тебя в этом направлении. Однако не стоит упускать шанс узнать, что таится в тебе самом. И ему ты тоже подаришь такую возможность. Именно ты способен помочь Грею узнать, что у него внутри.

Бен усмехнулся и посмотрел Прайсу в глаза.

– Обескровь его на корте. И себе дай выложиться до последней капли.

* * *

Спустя час после этого разговора, велев Рори организовать вечером поединок, Бен уже по памяти набрал номер телефонной карты и поднес трубку к уху, в ожидании прикрыв глаза. Он представлял, как мама вытирает на кухне мокрые руки полотенцем, которое обычно висит на ручке дверцы духовки, как торопится к телефону.

Она ответила на звонок тем же голосом, как и всегда, однако дыхание ее показалось Бену неровным и прерывистым. Как обычно, они спросили друг у друга, все ли в порядке, и Бен рассказал маме про заседание дисциплинарного комитета и про решение Ахмеда. Уверил, что у него самого все отлично.

– А у вас там как идут дела? – спросил Бен.

И тут прерывистое дыхание вдруг сменилось резкими всхлипами.

– Сама даже не знаю, почему я так расстроилась! – сказала мама, пытаясь шутить сквозь слезы. – Это ведь хорошо, когда не надо ничего больше ждать. Вот… Та папина сделка с недвижимостью… В общем, местное управление… Они проголосовали за то, чтобы оставить назначение земель без изменений.

– То есть на них нельзя будет строить торговые центры?

– Именно.

– А это, как я понимаю, в его планы не входило?

– Папа говорит, его партнеры уверяли, что это, мол, «свершившийся факт».

– То есть… кто-то им просто воспользовался? Получается, ему продали землю, заведомо зная, что она не будет перезонирована?

Мама ответила не сразу.

– Об этом я как-то не подумала.

Гарри в это время колол дрова среди деревьев недалеко от дома. Вздымая топор, он раз за разом опускал его на стоявшие перед ним чурбаки. В доме Хелен разговаривала по телефону с Беном, и Гарри понимал, что должен пойти туда, и принять на себя всю ответственность, и снова посмотреть ей в глаза.

Но вместо этого Гарри все стоял на последнем, еще не стаявшем снегу, пытаясь смириться с тем, что это и был его истинный жизненный курс, что все предыдущие решения, как бы они ни разветвлялись, привели его именно к этому. Он ожидал от себя, что способен на нечто гораздо большее, чем просто делать деньги. Просто делание денег и ничего кроме денег он счел бы несостоятельностью. Однако прежде чем возглавить какой-то проект, получить денежную отдачу, прежде чем лучиться превосходством и помогать культуре процветать – прежде надо было на это как-то заработать. И вот он так и остался стоять среди деревьев невдалеке от дома и, вновь подняв топор, в который раз насладился тем, как тот тяжело ухается на чурбак.

Тем временем у Хелен и Бена на линии повисло молчание.

– Ладно, – произнес Бен.

– Я просто рада, что с этим покончено. Так что давай теперь обсудим, что лучше: остаться там на финансовой поддержке или…

Тогда Бен рассказал ей о своей договоренности с Ахмедом. Несколько секунд она не могла вымолвить ни слова.

– Мам?..

– Нам не следовало так долго выжидать! Господи! Никогда себе не прощу, что вынудили тебя пойти на такое! Просто… мы же совершенно с ними незнакомы, мы ничего о них не знаем… И вдруг они так для нас расщедриваются! Я понимаю, мы оставили тебя там в очень уязвимом положении, но… бог ты мой! Мне больно даже представить…

– На тот момент это был вроде бы наилучший выход.

– Но в любом случае так больше продолжаться не может. Твой отец ни за что на это не согласится.

– А если это уже не ему решать?

– Просто мне так неловко, Бен, так стыдно! Я никогда не смогу посмотреть отцу Ахмеда в глаза.

– Что, если у нас нет такой роскоши, как смотреть каждому в глаза? – Бен сделал паузу, после чего добавил: – Совсем не обязательно решать это немедленно.

– Нет, нам придется решить этот вопрос. Ты можешь просто перейти на финансовую поддержку.

– А что, если я вернусь домой и пойду в муниципальную старшую школу в Лифорде?

Мама помолчала.

– Мы вовсе не хотим просить тебя об этом.

Бен вернулся в свою комнату. Съел половину энергетического батончика. Дневной свет на стенах комнаты постепенно угасал, и, глядя в окно на всех тех, кто с рюкзаками за спиной возвращался сейчас из столовой, Бен вынужден был напомнить себе, что еще только сегодня утром спустился с колокольни капеллы.

Со своей длинной спортивной сумкой он вышел из общежития и, приблизившись к сквош-центру, увидел в освещенных окнах множество голов и услышал гул зрительской толпы. Он открыл дверь в вестибюль навстречу шуму и спустился по ступеням трибун сквозь множество собравшихся там людей, почувствовав на себе и взгляд Хатча, и прищур Прайса, и внимание Ахмеда, и взор Элис. Равно как и оценивающий взгляд Тедди, и Рассела, и Томаса Уиксов. Наконец, пройдя сквозь все их ожидания, преодолев собственные, Бен увидел, как на корте навстречу ему разворачивается высокая фигура Грея. И он шагнул через стеклянную дверь под этот испепеляюще яркий свет.

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Анна Золотухина

Литературный редактор Дина Руденко

Арт-директор Яна Паламарчук

Дизайн обложки Валерия Милованова

Корректоры Елена Гурьева, Елена Сухова

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Сноски

1

Наиболее опытные и профессиональные игроки используют мячи Dunlop Pro. Такой мяч имеет две желтые точки и часто называется «мяч с двумя желтыми точками». Прим. ред.

2

Старый Пенсильванский вокзал, истинная гордость Нью-Йорка, был снесен в 1963 году. Прим. пер.

3

Полная фраза из Библии звучит так: Vade ad formicam о piger et considera vias ejus et disce sapientiam («Пойди к муравью, ленивец, посмотри на действия его и будь мудрым»). Прим. пер.

4

Grateful Dead (досл. «Благодарный мертвец») – американская рок-группа с лидером Джерри Гарсией, основанная в 1965 году в Сан-Франциско. После выступлений на фестивалях в Монтерее (1967) и в Вудстоке (1969) заняла значимое место на американской музыкальной сцене и в контркультуре. Прим. ред.

5

N.W.A. (англ. Niggas With Attitude – «Нигеры со своим мнением») – американская хип-хоп-группа из Калифорнии, считающаяся одной из основательниц поджанра гангста-рэпа с криминальной тематикой. Существовала с 1986 по 1991 год. Прим. пер.

6

Питер Норт (р. 1957) – канадский порноактер, кинопродюсер и порнорежиссер. Прим. пер.

7

Имеется в виду мелодия, которую отбивает Биг-Бен, отмечая каждую пройденную четверть часа. Прим. ред.

8

Не стоит путать с разновидностью бейсбола, существующей под таким же названием. Прим. ред.

9

Барбицид – дезинфицирующий раствор, используемый парикмахерами и косметологами для дезинфекции инструментов, таких как расчески и ножницы для стрижки волос. Прим. ред.

10

От WASP (англ. White Anglo-Saxon Protestant) – популярное идеологическое клише в середине XX века; термин, обозначавший привилегированное происхождение. Аббревиатура расшифровывается как «представитель европеоидной расы, протестант англосаксонского происхождения». Имеет хождение преимущественно в странах Северной Америки. До изменения демографической ситуации в связи с иммиграцией акроним WASP был аналогичен понятию «стопроцентный американец», обозначавшему представителей более зажиточных слоев общества США, ранее игравших доминирующую роль в формировании элиты американской политической и экономической жизни. Прим. ред.

11

В американской системе счета (PARS) игра ведется до 15 очков, в международной версии обычно до 9 очков. На соревнованиях играют до 3 побед, но не более 5 геймов. Прим. ред.

12

The Allman Brothers Band – американская рок-группа, образованная в 1969 году в Джэксонвилле, штат Флорида, признанная «главными архитекторами южного рока»; использовали в своей музыке элементы хард-, кантри- и блюз-рока, включали в концертные выступления продолжительные импровизации. Прим. ред.

13

Дроп-шот, или дроп, – укороченный удар о переднюю стенку, который делается как можно ниже к линии аута. Прим. пер.

14

Карильон (фр. carillon) – механический музыкальный инструмент, представляющий собой набор неподвижно закрепленных колоколов, языки которых соединены с клавиатурой при помощи проволочной передачи (как вращающийся вал в органе). Прим. ред.

15

Улица в Лондоне, где расположены магазины лучших портных, специализирующихся на пошиве классических английских рубашек. Прим. ред.

16

Разновидность мужской летней обуви, внешне напоминающая лоферы, но с устойчивой резиновой подошвой. Прим. ред.

17

«Серебряный вкус» (англ. The Silver Palate) – ставшая чрезвычайно популярной в США серия поваренных книг Шейлы Лакинс и Джулии Россо, в 1980-е годы сообща державших в Нью-Йорке одноименное заведение для гурманов. Прим. пер.

18

В отличие от простых манжет на пуговицах, двойные манжеты заворачиваются и, соответственно, являются двухслойными. Пуговицы на этих манжетах отсутствуют; вместо них есть четыре петли, в которые вставляются запонки. Прим. ред.

19

Тренировки, проводимые капитаном команды без участия персонала школы и направленные на физическую подготовку участников. Прим. ред.

20

«Беспечный шепот» (англ. Careless Whisper) – сентиментальная баллада с участием английского джазового саксофониста Стива Грегори, первый сольный хит британского певца Джорджа Майкла, участника поп-дуэта Wham! выпущенный в 1984 году. Прим. ред.

21

High-and-tight – традиционная прическа Корпуса морской пехоты США и десантников армии США. Волосы на макушке головы подстригаются ровной площадкой c длиной волос от 3 до 6 мм, на затылке и по бокам выбриваются. Прим. ред.

22

NOLS (англ. National Outdoor Leadership School) – некоммерческая учебная организация по изучению экологической этики, освоению технических видов активного отдыха (с особым акцентом на альпинизме), обучению навыкам выживания в условиях дикой природы, походной кухне и экстремальной медицине. Была основана в 1965 году известным альпинистом Полом Петцольдтом и базируется в США, штат Вайоминг. Прим. пер.

23

Тайвек (англ. Tyvek) – торговое название нетканого материала, разработанного компанией «Дюпон», под которым поставляется семейство прочных, долговечных полотен, изготовленных на 100 % из полиэтилена высокой плотности. Прим. ред.

24

Имеется в виду Кеньон-колледж, один из наиболее известных и престижных частных колледжей гуманитарных наук в США. Прим. ред.

25

Крайне популярный бренд виски в США. Прим. ред.

26

Имеется в виду катастрофа, случившаяся с пассажирским дирижаблем «Гинденбург» в мае 1937 года на авиабазе Лейкхерст (США), когда судно загорелось при попытке совершить посадку, рухнуло на землю и за полминуты сгорело дотла. Эта катастрофа стала концом эпохи дирижаблей. Прим. пер.

27

Carhartt – американская компания – производитель одежды, основанная в 1889 году и специализирующаяся на рабочей одежде. Прим. ред.

28

Фамилию Childress можно перевести как «детское платьице». Прим. ред.

29

«Бостон Ред Сокс» (англ. Boston Red Socks) – профессиональная бейсбольная команда, базирующаяся в Бостоне. Прим. пер.

30

Кросс-корт – движение мяча, направленное из одной части корта в другую, с отскоком от передней стены. Бэкхенд – в теннисе, в сквоше удар слева (для правшей), когда кисть повернута к мячу тыльной стороной (в противоположность шортхенду, когда мяч отбивается справа и кисть руки повернута к мячу внутренней стороной). Прим. пер.

31

Эдуард Александер Мак-Доуэлл (англ. Edward MacDowell) – американский пианист и композитор периода романтизма, входил в так называемую Бостонскую шестерку – круг композиторов, внесших значительный вклад в становление американской академической музыки. Пьеса «К дикой розе» входит в «Лесные эскизы». Прим. ред.

32

Отнюдь (фр.). Прим. ред.

33

Отнюдь, брат мой (фр.). Прим. ред.

34

«Шоу Косби» (англ. The Cosby Show) – американский комедийный сериал, транслировавшийся на канале NBC с 1984 по 1992 год; главную роль исполнял комик Билл Косби. Прим. ред.

35

132 фунта соответствуют массе около 60 кг; 140 фунтов – 63,5 кг. Прим. пер.

36

Драйв – прямой удар в переднюю стену, при котором мяч направляется параллельно боковой стене в заднюю часть корта. Прим. пер.

37

Рейл – вариант драйва, при котором мяч направляется максимально близко к боковой стене. Прим. пер.

38

Стир-фрай – традиционная для кантонской кухни техника быстрого обжаривания пищи в раскаленном масле в глубокой сковороде с покатыми стенками при постоянном помешивании. Прим. ред.

39

Sorel – канадский бренд, под маркой которого изготавливается демисезонная, зимняя и спортивная обувь. Прим. ред.

40

Бесполозные сани индейцев Северной Америки. Представляют собой несколько скрепленных досок с загнутым передком; длина саней составляет 3–4 м, а ширина – 30–40 см. Использовались обычно для перевозки грузов вручную или с помощью собак, иногда для катания с гор. Прим. ред.

41

Блюграсс (англ. Bluegrass) – жанр американской музыки кантри, происходящий из региона Аппалачей. Корни этого стиля уходят в ирландскую, шотландскую и английскую традиционную музыку. Блюграсс является причудливой смесью музыки иммигрантов с Британских островов, а также афроамериканских джаза и блюза. Прим. ред.

42

SAT (досл. «Академический оценочный тест») – стандартизованный тест для приема в высшие учебные заведения США. Возможные результаты находятся в диапазоне от 400 до 1600 баллов, составляющих сумму двух тестов – по математике и текстовому анализу. Прим. пер.

Content

Александр Тилни
Ожидания Бена Уикса

Глава 1. Наконец-то

Глава 2. Кулачники поневоле

Глава 3. Термоклин

Глава 4. Элемент жертвенности

Глава 5. Крохотный островок

Глава 6. Королевский гвардеец

Глава 7. У границы ландшафта

Глава 8. Элементарный кислород

Глава 9. Рычаг воздействия

Глава 10. Предел упругости

Глава 11. Свет заходящих солнц

Глава 12. Не успев распуститься

Глава 13. В ожидании полного затмения

Глава 14. А теперь…

Над книгой работали

Сноски