Кэрис Дэйвис

Запад

* * *

Посвящается C, G, B & A

Насколько она могла видеть, он взял с собой два пистолета, топорик, нож, свернутое в скатку одеяло, большой жестяной сундучок, разные сумки и тюки, в одном из которых, как она думала, находились вещи ее матери.

– Как далеко тебе придется ехать?

– Зависит от ситуации.

– От того, где они окажутся?

– Да.

– Ну сколько? Тысячу миль? Больше тысячи?

– Да, Бесс, больше тысячи миль, думаю так.

Дочь Беллмана теребила нитку, выбившуюся из обтрепанного одеяла, которым до сегодняшнего утра застилали его постель. Она подняла голову и посмотрела на него:

– А потом столько же обратно?

– Столько же обратно, да.

Какое-то время она стояла тихо, с серьезным, напряженно-озабоченным видом, словно старалась представить себе путешествие подобной протяженности.

– Долгий путь.

– Да, долгий.

– Но оно того стоит, если ты их найдешь.

– Я тоже так думаю, Бесс. Да.

Он видел, что она смотрит на его сумки, большой жестяной сундучок, и гадал: думает ли она о вещах Элси? Он не хотел, чтобы она видела, как он их упаковывает.

Девочка чертила круги на земле мыском ботинка.

– Значит, сколько же тебя не будет? Месяц? Больше месяца?

Беллман покачал головой и взял ее за руку:

– Ох, Бесс, да, больше месяца. Минимум год. Может, два.

Бесс кивнула. Взор ее опечалился. Это было гораздо дольше, чем она ожидала, гораздо дольше, чем надеялась.

– Через два года мне будет двенадцать.

– Двенадцать, да.

Он взял ее на руки, поцеловал в лоб, сказал «до свидания» и уже в следующий миг сидел верхом на лошади, в своем коричневом шерстяном пальто и черном цилиндре, а еще несколько секунд спустя ехал по каменистой дорожке, которая вела от дома. Он направлялся на запад.

– Смотри-смотри, Бесс, долго и внимательно смотри, как уезжает твой отец, – громко, как будто провозглашала декларацию, произнесла с порога тетя Джули. – Запомни его получше, Бесс, этого глупца, моего брата Джона Сайруса Беллмана, потому что большего дурака ты никогда не встретишь. С сегодняшнего дня я числю его среди обезумевших и пропащих. Не жди, что когда-нибудь еще увидишь его, и не маши ему на прощание, это только воодушевит его и заставит думать, будто он заслуживает твоих добрых пожеланий. Иди в дом, детка, закрой дверь и забудь о нем.

Бесс еще долго стояла, не обращая внимания на слова тети и наблюдая, как все больше удаляется ее отец.

С ее точки зрения, он совсем не был похож на глупца.

С ее точки зрения, он выглядел величественным, целеустремленным и отважным. С ее точки зрения, он выглядел умным, романтичным и готовым рисковать. Он выглядел как человек, облеченный миссией, что делало его непохожим на других людей, и сколько бы он ни отсутствовал, она будет мысленно представлять себе эту картину: ее отец верхом на лошади, со своими сумками, тюками и оружием, в длиннополом пальто и высоком, как печная труба, цилиндре, направляющийся на запад.

Она ни минуты не сомневалась в том, что снова увидит его.

Джон Сайрус Беллман был высоким, коренастым рыжеволосым мужчиной тридцати пяти лет, с большими руками и ногами, с густой деревенской бородой, зарабатывавшим на жизнь разведением мулов.

Он был образован, до некоторой степени.

Умел писать, хотя и неграмотно, читать – медленно, но вполне прилично, и научил всему этому Бесс.

Он немного разбирался в звездах, что должно было ему помочь в любой момент, когда придется определять свое местонахождение в мире. А на тот случай, если этого знания окажется недостаточно, он недавно купил маленький, но, как он надеялся, надежный компас, который перед отъездом показал Бесс, – гладкий, величиной со сливу прибор в полированном футляре из черного дерева; когда настанет время, пообещал он дочери, он укажет ему своей дрожащей синей стрелкой путь домой.

Неделю назад он поехал к своей сестре Джули и, стоя на ее чисто выскобленном полу, переминался с одной своей большой ноги на другую, пока она ощипывала курицу на столе.

– Джули, я собираюсь уехать, – сказал он как можно более решительным и четким голосом. – Я был бы тебе очень благодарен, если бы ты во время моего отсутствия позаботилась о Бесс.

Пока он доставал из внутреннего кармана пальто газетную вырезку, разворачивал, разглаживал ее и читал вслух, чтобы объяснить сестре, чтó намеревается сделать, та молчала.

Когда он закончил, Джули посмотрела на него внимательно, шлепнула курицу на спину и продолжила ощипывать ее, как будто единственно разумной реакцией на сказанное крупным рыжеволосым братом было сделать вид, что он ничего не сказал.

Беллман добавил, что постарается вернуться через год.

– Через год?!

Голос Джули прозвучал напряженно и тонко, словно что-то попало ей в горло и душило ее.

Беллман смотрел вниз, на свои сапоги.

– Ну, может, чуть-чуть больше, чем через год, но не позднее, чем через два. В вашем с Бесс распоряжении будут дом и скот, я оставлю часы и золотое кольцо Элси на случай, если у вас возникнут трудности и потребуются деньги, а Элмер, не сомневаюсь, поможет вам с тяжелой работой, если ты иногда будешь угощать его чашкой кофе и горячим обедом. – Беллман перевел дыхание: – О Джули, прошу тебя. Помоги мне. Мне предстоит долгая дорога, и путешествие будет медленным и трудным.

Джули принялась за другую курицу.

Между ними взвихрилось облачко красновато-коричневых и белых перьев. Беллман несколько раз чихнул, но Джули не сказала ему, как обычно: «Будь здоров, Сай».

– Пожалуйста, Джули. Я умоляю тебя.

– Нет.

Она заявила ему, что он задумал безумную авантюру.

Ему следовало бы как-нибудь разумней распорядиться своим временем – например, начать снова ходить в церковь или найти себе новую жену.

Беллман поблагодарил за совет, но его не интересовало ни то, ни другое.

Вечером накануне отъезда Беллман сидел за квадратным сосновым столом в маленьком собственноручно построенном доме с соседом, иногда помогавшим ему по хозяйству, Элмером Джексоном.

В десять часов прибыла Джули с Библией, зонтом и маленькой черной дорожной сумкой, которая когда-то сопровождала ее, Беллмана и жену Беллмана Элси в их долгом пути из Англии через всю Атлантику.

Беллман еще не до конца собрался, но был уже одет и готов отбыть в своем коричневом шерстяном пальто, с кожаным ранцем, висевшим у него на груди на длинном пристегивающемся ремне. Новый черный цилиндр лежал на столе, рядом с его сложенными крупными руками.

– Спасибо, что приехала, Джули, – сказал он. – Я тебе очень благодарен.

Джули фыркнула:

– Вижу, ты не отказался от намерения уехать.

– Нет, не отказался.

– А где твоя бедная девочка, которая вот-вот останется сиротой?

Бесс, ответил Беллман, спит у себя в кровати, за занавеской в углу.

Он спросил Джули, не хочет ли она кофе, та ответила, что не отказалась бы.

– Я тут как раз рассказывал Элмеру, каким путем собираюсь ехать.

Джули заявила, что его маршрут ее не интересует.

– И почему мужчины считают, что так уж интересно обсуждать всякие маршруты и как лучше добраться из пункта А в пункт Б? – добавила она, прислонила зонт к стене, положила на стол Библию, села за стол напротив приготовленной ей чашки кофе, достала из сумки чулок и принялась его штопать.

Беллман чуть наклонился к соседу:

– Видишь ли, Элмер, я просматривал кое-какие карты. Их немного, но одна-другая есть. В публичной библиотеке в Льюистауне имеется старая карта, изготовленная неким Николасом Кингом, и более новая, сделанная мистером Дэвидом Томпсоном из Британской Северо-Западной компании[1], но в обеих масса пробелов и вопросительных знаков. Поэтому по здравом размышлении я решил положиться на дневники давней президентской экспедиции, той, что была предпринята двумя знаменитыми капитанами. В них полно набросков и пунктирами обозначены дороги, которые указывают наилучший путь через переплетения рек на западе, а также тропа, ведущая через Каменистые горы к Тихому океану, – если мне придется зайти так далеко.

Элмер Джексон тихо рыгнул и поднял от чашки водянистые покрасневшие глаза:

– Какой экспедиции? И что за знаменитые капитаны?

– Ну что ты, Элмер? Капитан Льюис и капитан Кларк. С большой командой следопытов и охотников. Они проделали путь до самого Тихого океана и обратно, их выбрал сам старый президент. Ты что, не помнишь?

Элмер Джексон пожал плечами и ответил: что-то, мол, припоминает, но не точно.

– Да, Элмер, они это сделали. Семь тысяч миль, два с половиной года, туда и обратно, и я думаю, что мне лучше всего более-менее придерживаться их пути, отклоняясь в стороны, исследуя места, в которых они не побывали, в надежде, что я смогу найти дорогу к тому, что ищу.

– Отклоняясь?

Джули раздраженно цокнула языком, а Джексон еще раз тихо рыгнул. Беллман потер друг о друга свои крупные руки. От волнения и воодушевления щеки его раскраснелись. Он снял с полки над головой Джексона банку с маринованными огурцами.

– Элмер, представь себе, что эта банка – мой дом, здесь, в Пенсильвании.

Он поставил банку перед Джексоном на дальнем правом краю стола.

– А это – если позволишь на минуту воспользоваться твоей чашкой – город Сент-Луис.

Он поставил чашку Джексона чуть левее банки с огурцами.

– От места, где мы сейчас находимся, – он постучал по банке, – до Сент-Луиса, – он постучал по чашке, – около восьмисот миль.

Элмер Джексон согласно кивнул.

– А где-то здесь, – Джексон проследил за руками Беллмана, которыми тот взял свой новенький цилиндр и поместил его на ближний левый край стола, – Каменистые горы, известные также под названием Скалистые горы. Таким образом, все, что от меня требуется, – это отправиться сначала в Сент-Луис, где я пересеку реку Миссисипи, а оттуда… – он изобразил пальцами проход по длинной дуге, начинавшейся возле кофейной чашки, заворачивавшей вверх, пересекавшей обширное пустое пространство в середине стола и заканчивавшейся возле его цилиндра, – …я поеду вдоль реки Миссури к горам, как это сделали капитаны.

Элмер Джексон заметил, что в сравнении с восемьюстами милями между банкой с огурцами и кофейной чашкой путешествие вдоль Миссури выглядит весьма продолжительным.

– О да, Элмер, да. Оно очень продолжительное. Думаю, около двух тысяч миль. К тому же оно окажется еще длиннее, потому что, как уже сказал, я буду отклоняться. Да, буду. Я стану съезжать с главной дороги, чтобы обследовать те обширные пустые пространства, куда два капитана не заглядывали.

Джексон, чья собственная жизнь длиной в сорок один год пока представляла собой медленное, бессвязное, порой по кругу, петляние между мукомольными мельницами, литейными заводами и пивоварнями, если не считать периода службы в армии, протяжно свистнул и сказал Беллману, что никогда бы не пустился в подобную авантюру.

– А что после шляпы?

– После шляпы, Элмер, довольно долгий путь к Тихому океану, но надеюсь, что так далеко мне ехать не придется. Надеюсь, что, если я не найду того, что ищу, возле реки, тогда они должны быть в предгорьях. – Его крупные руки очертили пространство за пределами стола. – Где-то на этой обширной неизведанной внутренней территории.

Элмер Джексон почесал живот, налил себе еще чашку беллмановского кофе и объявил, что не может придумать ни одной причины, которая заставила бы его растрясать свою задницу, чтобы проехать пол чертовой земли.

Джули сказала, что была бы благодарна Элмеру Джексону, если бы он не ругался.

– А тебе, Сай, не приходило в голову, – обратилась она к брату, – что там будут дикари?

Дикари, которые ему повстречаются, продолжила Джули, без сомнения, набросятся на него в тот же миг, как заприметят его ярко-рыжие волосы и приближающуюся к ним через дикую местность крупную, неуклюжую, непривычную на вид фигуру.

Беллман ответил: он надеется, что этого не случится. Из того, что он прочел, сказал Беллман, следует, что там, куда он направляется, индейцы ведут себя вполне миролюбиво, если у тебя приготовлено для них достаточно полезных промышленных изделий и побрякушек. А у него с собой их будет немало.

Джексон поднял мохнатую бровь и сказал, что встречал столько индейцев здесь, в Соединенных Штатах, что ему хватит на всю жизнь и он ни за какие коврижки не согласился бы пройти сквозь строй этих уродливо размалеванных лиц и полуголых тел, как бы ни торопился.

Беллман кивнул. Он улыбнулся своей добродушной улыбкой и похлопал по рукоятке ножа и ружью, стволом прислоненному к столу:

– Со мной ничего не случится, Элмер. Не беспокойся.

Джули поджала губы, встряхнула лежавший у нее на коленях чулок и сказала, что не понимает, зачем человеку уезжать за три тысячи миль от своего дома, от своей церкви и своей дочери, у которой и так уже нет матери.

– Ни один хороший отец, Сай, никогда бы не бросил своего ребенка, свою плоть и кровь, ради такой дури.

Элмер Джексон сдавленно рассмеялся. Похоже, ему пререкания между братом и сестрой казались веселым развлечением.

Беллман протяжно выдохнул:

– О Джули…

– Брось это свое «О Джули», Сайрус.

Беллман снова вздохнул. Вид у него был беспомощный.

– Я должен поехать. Поехать и увидеть. Это все, что я могу тебе сказать. Должен. Я не знаю, что еще сказать.

– Мог бы сказать, что не поедешь.

Беллман протянул огромную, похожую на лапу руку через стол к сестре и тихо, почти с благоговением и с каким-то детским изумлением сказал:

– Если они там есть, Джули, то я буду первым, кто, вернувшись, принесет весть об их существовании. Разве это не потрясающе?

Джули рассмеялась:

– Было бы потрясающе, Сай, если бы ты оставил мне и Бесс что-нибудь более существенное, чем старые часы, золотое кольцо и целый двор жалкой скотины – один дряхлый жеребец, троица изможденных кобыл, кучка ослов с ослицами, несколько непроданных лошаков и одна норовистая и похотливая мулица.

Элмер Джексон допил свой кофе и встал, ухмыляясь. Потерев ладонями живот и потянувшись, он объявил, что ему пора спать. Направляясь к выходу, он похлопал Беллмана по плечу и сказал Джули: если ей когда-нибудь понадобится помощь с мулами, пусть только кликнет.

Когда наступило утро, Беллман стоял на покатом, с заплатками крыльце на коленях, утрамбовывая сумки и тюки, которые собирался взять с собой.

Зачем, спросила Бесс, он берет с собой мамину блузку?

Беллман как раз держал в своих огромных руках блузку Элси в бело-розовую полоску, раздумывая, в какую из сумок ее положить.

– Затем же, Бесс, зачем я беру ее наперсток и вязальные спицы.

– А их ты зачем берешь?

Беллман помешкал, глядя на свои ладони.

– Затем, что ей они больше не нужны, а мне пригодятся.

И он поведал ей об индейцах – как они, и мужчины, и женщины, судя по тому, что ему доводилось слышать, обожают красивую одежду и полезные металлические вещички. Кому-то понравится мамина блузка, кому-то – ее длинные стальные вязальные спицы и медный наперсток. Взамен они дадут ему разные вещи, которые необходимы в путешествии.

– Какие вещи?

Беллман пожал плечами:

– Пищу. Может быть, свежую лошадь, если она мне потребуется. Расскажут, как сделать то или другое или как лучше проехать туда, куда мне нужно.

Бесс серьезно посмотрела на него и понимающе кивнула:

– Может, они смогут подсказать тебе, где искать?

– Именно.

Потом он показал ей сундучок, полный безделушек, которые он собрал с собой вместе с мамиными вещами. Бесс заглянула внутрь и увидела, что сундучок полон пуговиц, бус, колокольчиков, рыболовных крючков, табака, ленточек, кусочков медной проволоки, были там и стопка носовых платков, и несколько небольших кусков цветной ткани, и осколки зеркала.

Бесс выразила надежду, что индейцам все это понравится, и Беллман разделил ее надежду.

Он будет писать ей, сказал он, и при любой возможности отдавать письма торговцам или путешественникам, которые будут отвозить их куда-нибудь на восток, например в Сент-Луис или Сент-Чарлз, и оттуда пересылать ей.

– Смотри, вот тут, на отвороте лацкана, у меня есть маленькая чернильница-непроливайка на булавке. Мне даже не придется останавливаться, чтобы написать тебе письмо, – я смогу писать, сидя в седле, прямо по дороге.

Вся эта история словно зажгла в нем огонь.

Он мог по полдня сидеть неподвижно.

Он прочел ее раз двадцать.

Когда Бесс заходила к нему, вернувшись со двора, чтобы поболтать и поиграть, он говорил ей, что занят, пусть, мол, пойдет еще побегает.

Когда наступала темнота, он зажигал лампу и читал снова и снова. Ножом он вырезал из газеты статью, сложил листок вчетверо и спрятал в карман рубашки, у сердца. Он чувствовал, что даже дышать стал по-другому. Теперь он не мог усидеть на месте: вышагивал из угла в угол и каждые полчаса доставал из кармана на груди листок, разворачивал его и снова читал. В статье не было иллюстраций, но в его воображении эти находки представали чем-то похожим на развалины церкви или окаменевшие останки потерпевшего крушение корабля: чудовищные кости, гигантские бивни, найденные там, где они бог знает сколько пролежали вросшими в соленую землю Кентукки. Зубы размером с тыкву, лопаточные кости шириной с двор, челюсти, позволявшие представить себе голову длиной с высокого человека. Совершенно неведомое существо – animal incognitum. Люди, разгребавшие землю и разглядывавшие исполинские останки, гадали: что могло случиться с громадными зверями, которым они принадлежали, и не топчут ли еще землю такие же огромные монстры на неисследованных территориях запада?

От одной мысли об этом у него начинала кружиться голова.

Месяцами он не мог думать ни о чем другом. Когда Бесс спрашивала, не хочет ли он сыграть в шашки или пойти прогуляться и погладить нового лошака с белым пятном на морде, он отвечал: нет. В течение нескольких недель он бóльшую часть дня не вставал с постели. А когда заставлял себя подняться, без энтузиазма работал во дворе и ухаживал за скотом. Когда рождались новые мулы и лошаки, ехал в город и продавал их. Когда ураган сорвал с дома полкрыши, починил ее. Готовил еду, время от времени делал уборку, не забывал проверять, чтобы Бесс надевала обувь, но все время молчал, а иногда глаза у него стекленели и он не позволял Бесс приближаться к нему. Когда он закрывал глаза, гигантские животные проплывали в темноте перед ним, медленно, молча, словно под водой, – они шли, дрейфовали, картинка в его воображении расцветала, потом меркла и исчезала в темноте. Единственное, что оставалось, – это мысль о том, что они живы и бродят где-то там, в неизвестности, на западе, за границей Соединенных Штатов, на диких просторах, покрытых реками, лесами, равнинами и горами, и можно увидеть их собственными глазами, если суметь добраться туда и найти их.

Он не мог выразить словами то колкое ощущение, которое испытывал, думая, что эти колоссальные животные почему-то очень важны, оно было почти похоже на тошноту, но он точно знал, что не может теперь оставаться там, где он есть.

И прежде чем закончилось лето, он уже стоял в доме сестры.

– Все, что я могу тебе сказать, Джули, – это что я чувствую: они реально существуют. Все, что я могу сказать, все, чего мне теперь хочется, – это поехать туда, на запад, и найти их.

Из Льюистауна Беллман продвигался через маленькие городки и селения по дорогам, которые, хоть и были на больших отрезках разбитыми и ухабистыми, медленно вели его все дальше и дальше на запад. Когда мог, он платил за ночлег, обед, а время от времени и за ванну, но чаще всего ловил рыбу, охотился, собирал дикие плоды и спал на земле, завернувшись в одеяло. Пробираясь вверх-вниз через Аллеганские горы, он вовсю использовал компас и ориентировался по солнцу и, хотя блуждал на бездорожье склонов и забредал, следуя по узким тропинкам, в заросли деревьев, которые дальше вели в никуда, все же добрался до Миссисипи. И вот уже, вместе с лошадью и всеми пожитками, пересекал ее с восточного берега на западный на пароме, представлявшем собой два связанных вместе узких каноэ, которые назывались пирогами, с деревянной балкой наверху. Все это сооружение дважды ударилось в пристань и замерло.

В этот момент ему было немного страшно.

Причиной, по которой он вместо своей старой коричневой фетровой шляпы решил купить черный высокий цилиндр в магазине Картера в Льюистауне, было то, что он хотел предстать здесь, за фронтиром, перед аборигенами фигурой импозантной, чтобы они приняли его если не за короля или какое-нибудь божество, то, по крайней мере, за кого-то могущественного, способного причинить им зло.

И теперь, по мере того как месяц истекал за месяцем и он следовал вдоль петлявшей то на север, то на запад реки Миссури, встречался с разными группами индейцев и без всяких осложнений обменивался с ними товарами, он пришел к заключению, что сделал правильный выбор, и стал считать этот цилиндр своего рода талисманом, защищавшим его от опасностей.

В Сент-Луисе он задержался на полдня и купил два чайника – один для себя, другой для обмена, – еще носовых платков, тканей, пряжек и бус – это все тоже для обмена; у каждой новой группы индейцев он выменивал этот хлам на еду. Потом рисовал на земле гигантских животных такими, какими он их себе представлял; стараясь передать их колоссальные размеры, указывал на верхушки деревьев – сосен, елей, тополей или любых других, какие произрастали поблизости, но аборигены неизменно строили гримасы, долженствовавшие дать ему понять, что они не видели ничего подобного тому, что он ищет.

Беллман кивал. Он этого ожидал: наверняка он еще недостаточно далеко зашел, ему нужно углубиться гораздо дальше на необжитые территории.

Медленно он продвигался по суше, отклоняясь от реки не настолько далеко, чтобы заблудиться, но достаточно, чтобы иметь возможность обследовать какую-нибудь случайную рощицу или лес, или обозреть открытое пространство, или проехать вдоль какой-нибудь маленькой речки или ручейка.

Иногда, забираясь в чащу леса, он оставлял лошадь, привязав ее к дереву, и дальше шел пешком, нередко целый день, перелезая через скалы, спускаясь в овраги, по слякоти, вброд по воде, и только к вечеру возвращался, обессилев.

Каждые несколько недель он делал петлю обратно к реке в надежде попасть на попутное судно или большую плоскодонку, которые использовали торговцы, совершая свои медленные нелегкие путешествия вверх по течению, раз-другой ему повезло.

Верный своему обещанию, Беллман писал Бесс прямо на ходу, макая перо в чернильницу, закрепленную в металлическом футляре на отвороте лацкана пальто. Писал он и стоя на борту какого-нибудь низкого плоскодонного речного судна, на которое время от времени удавалось попасть, и вечерами, перед костром, прежде чем завернуться в свое просторное коричневое пальто и одеяло, надвинуть на глаза черный цилиндр и заснуть.

На протяжении первых тысячи двухсот миль пути он написал дочери около тридцати писем и отдал их четырьмя небольшими пачками людям, которых встретил, тем, кто ехал в противоположном направлении: солдату, странствующему испанскому монаху, голландскому земельному агенту с женой, шкиперу судна, на котором он плыл вверх по течению.

Шли недели, он стрелял чибисов, уток, белок и перепелов.

Ловил рыбу, собирал плоды и вполне сносно питался.

Он был полон надежд, пребывал в приподнятом настроении и порой, двигаясь вдоль воды или среди деревьев, не мог сдержаться и выкрикивал: «Это замечательно!»

А потом пришла зима, и стало труднее, чем он мог себе вообразить.

Река на больших участках замерзла, Беллман ждал, надеясь увидеть какую-нибудь низкую плоскодонку, идущую вверх по течению вдоль протоки, которую проламывали шестами во льду матросы, но ничего не дождался.

Ему повстречалась небольшая группа индейцев, четверо мужчин, одна женщина и девочка, у них он выменял один из своих маленьких напильников на мешочек маиса, смешанного с сахаром, и немного сушеной рыбы, только и всего. Большие компании аборигенов, которые он встречал раньше, исчезли.

Дни были очень темными. Он мерз и промокал до нитки, ледяной дождь просачивался внутрь, до самого белья. Его просторное пальто, пропитавшись водой, становилось тяжелым, как само тело, и иногда он думал: может быть, без него будет даже лучше? Каждые несколько часов он выжимал его, и вода лилась на землю, как из колонки у него дома, рывками.

Потом снег лег на все вокруг глубокими сугробами, покрытыми сверху сплошной смерзшейся коркой. Беллман упорно продвигался вперед, порой, словно пьяный, утопая в них, иногда падая, так же как и его лошадь; оба ослабели и дрожали.

У него было немного вяленой свинины и индейской сушеной рыбы, мешочек маиса, запас которого он растягивал, съедая за раз лишь по щепотке. Время от времени в его капкан попадал костлявый кролик, но в целом казалось, что даже животные исчезли. Вскоре на обед он имел только подобие теста из прошлогодних листьев или варево из прокисшей травы, выкопанной из-под снега. Он грыз замерзшие почки деревьев, кору и маленькие веточки, тем же питалась и его лошадь. У него сводило кишки от стреляющей боли, десны стали мягкими и кровоточили. Спал он в пещерах и дуплах, укрываясь наваленным сверху хворостом. Каждый день он ожидал, что его лошадь падет.

Однажды во время снегопада вдали – он был в этом совершенно уверен – показалась группа из пятидесяти-шестидесяти крепких всадников. Ехали они быстро, легкой рысью, как будто знали какую-то секретную дорогу через здешние места, ему неведомую.

– Постойте! – закричал он, но голос прозвучал как слабое дребезжание, тонкий скрежет и замер на холодном ветру, а всадники продолжили свой путь сквозь метельную белизну, пока она не скрыла их своим покрывалом.

Целую неделю он пролежал в каком-то укрытии, не двигаясь. Все вокруг замерзло, и, когда уже не мог развести костер, он сжег свою последнюю сушеную рыбину, потому что решил: лучше умереть с голоду, чем до смерти замерзнуть.

А потом, однажды ночью, он услышал, как трещит лед на реке и льдины бьются друг о друга, и утром яркие самоцветы растаявшего снега закапали с пушистых веток сосен на его обветренное и покрытое волдырями лицо, на почерневший нос.

Позднее в тот же день он поймал небольшую рыбку.

На деревьях и кустах обнажились прошлогодние ягоды.

Зима закончилась, пришла весна, и он продолжил свой путь на запад.

Сквозь плотную ткань занавески, отделявшей ее кровать, Бесс не могла видеть, как ее отец наглядно показывал Элмеру Джексону и тете Джули дорогу через дикие места, которые собирался преодолеть.

Тем не менее она лежала с открытыми глазами, прислушивалась к тому, что он говорил там, за грубой, плохо пропускавшей свет занавеской, и пыталась представить эти сотни, и сотни, и сотни миль, трудности, опасности, будоражащие воображение открытия и все то неведомое, что существовало между тем местом, где находилась она, и тем, куда отправлялся он.

Месяц спустя она спросила у тети Джули, не могут ли они пойти в библиотеку, чтобы она взглянула на толстые дневники президентской экспедиции и поискала в них дорогу, по которой ее отец отправился на запад, но в ответ тетя Джули лишь посмотрела на нее с раздраженным удивлением.

– Детка, – пожелала узнать сестра Беллмана, – неужели ты думаешь, что у меня есть время сидеть в библиотеке?

На берегу Миссури Беллман разбил лагерь. Листва на деревьях уже была густой, трава высокой, и повсюду цвели фиолетовые, желтые и белые цветы. Однажды, проснувшись утром, он увидел стоявшего над ним высокого мужчину с резкими чертами лица, в бобровой шапке, который говорил:

– Что занесло вас так далеко от дома? Дело или удовольствие?

Из кармана своего коричневого шерстяного пальто Беллман достал газетную вырезку и сообщил человеку в бобровой шапке о гигантских костях, выкопанных в Кентукки, – костях, выбеленных и огромных, как останки потерпевшего крушение флота или высохшие ребра-балки церковного купола. Костях, принадлежавших какому-то мамонтоподобному существу, которое, вполне вероятно, еще обитает за границей Соединенных Штатов и по сей день бродит по прериям, или лесам, или предгорьям великих гор на западе.

Человек, назвавшийся Деверо, от удивления поднял темные заостренные брови.

– Это правда? – спросил он с улыбкой.

– Да, сэр, – ответил Беллман, – думаю, это вполне возможно.

Деверо не смог удержаться от смеха. Он покачал головой, продолжая посмеиваться, потому что торговал мехами в этих местах уже двадцать девять лет и за все это время, по его словам, не видел никого крупнее бизона.

Беллман дружелюбно кивнул и заметил, что робость присутствует в натуре даже самых крупных животных и почти все дикие звери считают более разумным скрываться в чаще деревьев или кустов, а не гордо расхаживать у всех на виду.

На это Деверо тоже рассмеялся, представив себе огромных чудовищ, старающихся спрятаться за скалу или хилую сосну.

Он похлопал Беллмана по колену кончиком своей курительной трубки:

– Поверьте мне, сэр, вы напрасно стараетесь. Пустая затея. Я бы вам советовал развернуться и ехать домой.

Теперь они сидели на двух бревнах возле хижины торговца мехами. В лавке, которую тот устроил внутри и которая состояла из двух грубых полок, Беллман купил табаку, пару новых сапог, по коробке пороха и патронов и мешок муки.

Беллман понимал, что торговец считает его полоумным идиотом. Но ему было все равно. С тех пор как покинул Пенсильванию, он встретил кучу народа, считавшего то же самое.

Торговец мехами снова рассмеялся и вспомнил о президентской экспедиции, которая проходила по этим местам более двенадцати лет назад. Если бы гигантские монстры здесь существовали, говорил он, продолжая посмеиваться, то два отважных капитана со своими людьми их бы увидели.

– Уж хоть какие-то признаки их присутствия они на своем длинном пути да заметили бы. Таких крупных животных трудно пропустить.

Беллман покачал головой, тепло улыбнулся, поднял воротник пальто, спрятав в него свою большую рыжую бороду, и потер огромные руки, чтобы согреть их. Он не мог нести ответственность за то, что увидели или чего не увидели члены президентской экспедиции. Не мог он и объяснить, почему сам так уверен, что гигантские животные здесь живут. Он мог лишь сказать, что то, о чем он прочел в газете, заставило так учащенно биться его сердце и вызвало такое возбуждение где-то в глубине его существа, что теперь ничего ему не хотелось больше, чем увидеть этих колоссальных существ собственными глазами.

Деверо склонил голову набок. Он вгляделся в лицо Беллмана, освещенное зарей, и пожалел о том, что поддразнивал его. Он легонько ткнул его кулаком в грудь, чтобы показать, что просто пошутил.

– Продолжайте, сэр! – сказал он громко, с широкой улыбкой и ободряюще махнул рукой в сторону запада. – В конце концов, что я знаю? И кто я такой, чтобы утверждать, чтó там есть, а чего нет?

Он еще раз легонько ткнул Беллмана и сделал предположение, что в данном случае пирога – отличная идея и что хорошо бы иметь персонального помощника – индейца, который проведет его через пороги и вообще поможет на реке, на протяжении минимум трехсот ближайших миль она представляет собой жуткий отрезок этой водной артерии. Здесь если не застой, мели и торчащие со дна плавуны и песчаные острова, то бурные течения, которые выбрасывают тебя из пироги, захватив и протащив всего на ярд в том направлении, куда ты нацелился. За плату, сказал торговец мехами, он может обеспечить ему такого индейца и вторую лошадь.

У него есть именно такой – некрасивый узкоплечий индеец племени шони с малообещающим именем Старуха Издалека.

Пришла зима, за ней весна.

Долгое время не было ничего, кроме снега, а потом голые деревья зазеленели и стали возвращаться птицы. Элмер Джексон починил забор на южной стороне двора и курятник. Он заменил четыре сгнившие доски на крыльце и расчистил новое пространство на выгоне за домом, убрав бревна и выкопав из земли камни. Тетя Джули вымыла все четыре маленьких квадратных окна уксусом, отскоблила и отполировала сосновый стол и передвинула его на другое место, к противоположной стене комнаты.

Бесс ждала писем от отца, но их не было.

Она помогала тете ухаживать за мулами, а по воскресеньям со своим другом Сидни Лоттом полтора часа топала до церкви, они тащились за родителями и сестрами Сидни и тетей Джули, которые шли впереди. Бесс часто говорила об уехавшем отце, о его долгом путешествии в неизведанное.

Она находила удовольствие и утешение в том, что снова и снова рассказывала Сидни одно и то же, а Сидни, судя по всему, был не прочь слушать. Похоже, он с радостью задавал ей одни и те же вопросы и выслушивал одни и те же ответы Бесс.

Сколько он взял ружей?

Два.

А ножей?

Думаю, один.

А еще какое-нибудь оружие у него было?

Да, насколько я знаю, топорик.

А карта у него какая-нибудь была?

Нет. Но он просмотрел кое-какие в публичной библиотеке в Льюистауне перед отъездом.

Она рассказывала Сидни о том, какие огромные расстояния преодолевает ее отец по рекам, и, конечно же, через прерии, и, возможно, даже через горы. Рассказывала она ему и обо всей той галантерее, всяких ярких обрезках и разрозненных предметах, которые он взял с собой и которые должны были заинтересовать индейцев, непременно повстречающихся ему на пути. За эти безделушки, важно говорила Бесс, папа получит все, что будет ему необходимо во время путешествия по территориям.

– Он взял блузку моей мамы, – сказала она, – потому что она красивая и он сможет много на что обменять ее. И еще ее наперсток, он сделан из меди, и на нем по кругу цветочный узор, тоже очень красивый; и еще ее вязальные спицы, они длинные и острые, сделаны из стали, и поэтому индейцы сочтут их очень ценными и захотят получить.

Этот разговор происходил между детьми много раз, практически каждое воскресенье на протяжении нескольких месяцев.

Бесс рассказывала, а Сидни кивал и вносил свою лепту, время от времени задавая вопросы, пока наконец одним воскресным утром он не высказал предположение, что отец Бесс идиот, полоумный и никогда не найдет того, что ищет.

Сидни заявил, что не знает ни одного человека в óкруге Миффлин, который верил бы в то, что миссия Джона Беллмана закончится успешно, или в то, что здесь его когда-нибудь увидят снова.

Из того, что он слышал, сказал Сидни, можно сделать вывод, что отец Бесс в лучшем случае минует Сент-Луис, прежде чем свирепые индейцы убьют его и снимут с него скальп, и для них будет особым удовольствием носить скальп такого необычного яркого цвета, с которого на их кособокие вигвамы будет капать кровь.

У Бесс защипало глаза. Она закричала:

– Ты ничего не знаешь! Понятия не имеешь! Вот погоди. Сам увидишь.

После этого Бесс больше не разговаривала с Сидни и в одиночестве шагала по воскресеньям в церковь позади Лоттов и тети Джули.

Слухи о Сае Беллмане начали ходить вскоре после того, как он повадился посещать библиотеку и намекать на свои планы тамошнему новому библиотекарю. Когда же стало известно о его отъезде, все заговорили о том, что он отправился искать приключений на свою голову, и все сошлись на том, что это безумие. Большинство людей разделяли мнение священника, что найденные в Кентукки кости окажутся вовсе не костями, а стволами древних деревьев и обломками скал, другие высказывали предположение, что, даже если какие-то монстры там и существуют, не стоит рисковать жизнью, чтобы их найти.

Предвидела ли Джули такое развитие событий, желала знать Хелен Лотт. Или это оказалось для нее неожиданностью? Думала ли она, что он может такое сделать?

Сай, отвечала Джули, до того как уехать, несколько месяцев вел себя странно – то молчал, был угрюм и погружен в свои мысли, то становился нервным, бесконечно болтливым, практически легкомысленным. Но даже тогда она ничего не заподозрила. Она слышала, что он копается в библиотеке, до нее доходили обрывки слухов и сплетен, но сам Сай с ней об этом не заговаривал, и она хранила молчание, полагая, что со временем все само собой сойдет на нет. Вот почему она была совершенно ошарашена в тот день, когда он появился у нее на кухне и прямо объяснил наконец, чтó задумал.

Хелен Лотт кивнула и заявила, что наблюдала подобное поведение и у других мужчин его возраста.

– У них появляется детская неудовлетворенность тем, что они имеют, Джули, это становится очевидным, когда они приближаются к сорока. Возраст заставляет их думать, будто они заслуживают большего, чем та жизнь, которая им уготована. По моим наблюдениям, чаще всего они заводят романы с другими женщинами или покупают новую лошадь или какую-нибудь причудливую шляпу.

Сай, возразила Джули, после смерти Элси никогда не интересовался другими женщинами.

– Но он, тем не менее, перед отъездом купил себе новую шляпу в Льюистауне, в магазине Картера. Смешную городскую шляпу, покрытую черным шеллаком.

Хелен Лотт кивнула с видом умудренного удовлетворения, как человек, знающий все и обо всем.

И обе женщины проследовали ко входу в церковь.

Старухе Издалека было семнадцать лет.

Ему не очень нравилось его имя, но такое уж было ему дано. Оно оставалось пока его именем, и он знал, что с ним придется мириться, пока он не получит другого.

В конце концов обошлось без борьбы. В конце концов они сдались, подчинились, согласились взять, что дают, и двинулись на запад.

Как темное облако, они двигались прочь от того, что когда-то было их домом; начав в какой-то момент распаковывать вещи, которые им дали перед отъездом, они обнаружили, что дали-то им в лучшем случае половину того, что обещали.

Все было прописано в соглашении, против каждой позиции в списке стояло указание количества, но еще до того, как они повстречали торговца-англичанина мистера Холлингхерста и тот растолковал им, чтó они подписали, соплеменники юноши знали: то, что было обещано представителем правительства, и то, что написано в бумаге, решительно отличаются от того, что они получили.

Судя по размерам тюков, из всего, что посулили, отдали им даже меньше половины.

Половину денег, половину красной ткани, половину носовых платков, вдвое меньше ружей и пороха, белых гофрированных мужских сорочек и синих сюртуков, вдвое меньше рома, табака, вдвое меньше белых, красных и синих бус, вдвое меньше чайников, зеркал и так далее, и так далее, и так далее.

Старуха Издалека помнил, как не спал ночью и слышал разговоры мужчин о том, что теперь делать. Некоторые считали, что следует вернуться и потребовать недостающее из обещанного. Но один очень старый человек сказал, что они, наоборот, должны отказаться и от того, что получили, не брать ни одной рубашки, ни одного носового платка, ни одной бусины. Он заявил, что если они отдадут свою землю за безделушки, то наверняка вымрут.

Старик предсказывал, что настанет время, когда они поймут, как у них из-под ног выдернули их землю; однажды утром они проснутся и увидят, что все леса, все горы, все реки и широкие просторы прерий ускользнули от них, как выпущенная из рук веревка уплывает по воде, и единственное, с чем они останутся, – это никому не нужные побрякушки, старые тряпки и несколько сломанных ружей. Они поймут, что все, что отдали в обмен на этот хлам, – своих собак и свои меха, свои рыбные запасы и свои корнеплоды, свое хорошее отношение, свои знания об этой земле и свои умения, – все это они отдали за бесценок.

Их оттеснят туда, где садится солнце, и в конце концов они просто исчезнут.

После этого воцарилось молчание, потом разговоры возобновились и длились всю ночь. Старуха Издалека слышал их воспоминания о том, как прошлой зимой поселенцы напали на них, как они отогнали их и преследовали, но все равно ничего не вышло, потому что поселенцев было больше и ружья у них были лучше.

Когда начало светать, он услышал, как его отец сказал, что поселенцев будет становиться все больше и больше, что за каждым из тех, кого они видели, идут сотни других. В конце концов Старуха Издалека заснул, а когда проснулся, все уже было решено: они оставят себе то, что получили от представителя правительства, хотя их явно обманули.

Они не вернутся и не будут снова сражаться.

Они устали и хотят есть. Они уйдут на запад, как им было велено и на что они согласились, и постараются прижиться на новых землях, которые получили взамен старых.

Так они и сделали. Разобрали и увязали свои вигвамы, забрали своих собак, детей и старух и, несмотря на лживость важной бумаги, двинулись на запад, как и обещали, пересекли реку и продолжили свой путь.

Старуха Издалека не знал, что думать.

Одной частью своего существа он тосковал по сестре и по всему, что они оставили на востоке, – по их рекам, их лесам, их ухоженным плантациям бобов и маиса, – и вспоминал предсказание старейшины: если они примут то, что им дали в обмен, это будет началом их конца.

Но другой своей частью он жаждал того, что им дали, и думал, что лучшее, что они могут сделать, – это не сожалеть о том, что потеряли. Этой другой своей частью он чувствовал, что дело, в которое его соплеменники включились после прибытия на запад вместе с французом по имени Деверо и его партнером мистером Холлингхерстом, в целом было скорее хорошим, чем плохим, событием в их жизни.

Он задумался, когда в один прекрасный день Деверо, протянув ему кусочек медной проволоки и нитку бус, свернувшуюся короткой красной змейкой на его белой ладони, сказал:

– Вот, это тебе за ту симпатичную маленькую шкурку, которую ты держишь.

Никогда не знаешь, как лучше поступить. Никогда не знаешь, как откликнется в будущем то, что ты делаешь сейчас.

Он поколебался некоторое время, глядя на протянутую торговцем руку. Потом отдал шкурку Деверо и взял у него проволоку и бусы, а когда Деверо и англичанин мистер Холлингхерст отправились вдоль реки дальше, чтобы продолжить свои сделки, он решил идти с ними вопреки проклятиям отца и горю матери. С тех пор он стал посыльным, мальчиком на побегушках у Деверо и не отставал от него ни на шаг, потому что, хоть он и не был в этом уверен, такое решение казалось ему лучшим.

И теперь, когда француз привел его на встречу с огромным рыжебородым белым мужчиной, он стоял, смотрел и слушал, как эти двое разговаривали между собой на языке, которого он не понимал, но который на слух был тем же или почти тем же, на котором разговаривал мистер Холлингхерст.

– Ну? – сказал торговец мехами, повернувшись к нему и заговорив на его языке, чтобы объяснить ему выгоду своего предложения.

Еще какое-то время маленький кривоногий шони стоял перед необычного вида чужаком и размышлял. Он думал о предстоящей выгоде, о предупреждениях и предсказаниях старика, о своей сестре и обо всем, что они потеряли.

Помолчав, глядя на рыжеволосого и провернув все в голове, он сказал: да.

Если большой красноволосый человек заплатит ему, он с ним пойдет.

Тетя Джули сказала, что Бесс поступает не по-христиански, что с ее стороны это предательство и бестактность отвернуться от Сидни Лотта и отказаться впредь ходить с ним в церковь.

К тому же в этом есть большая неловкость для самой тети Джули, которая продолжала ходить с Лоттами, поскольку они были людьми важными. Теперь по воскресеньям через каждые сто ярдов или около того Хелен Лотт, по словам тети, замечала, что, видимо, Бесс думает, будто Сидни недостаточно для нее хорош. А Сидни, говорила тетя Джули, очень милый мальчик и скоро превратится в прекрасного юношу.

Поскольку Бесс ничего не отвечала, тетя Джули предрекла: настанет день, когда Бесс очень пожалеет о своем грубом поведении, но будет слишком поздно. Да, будет слишком поздно сожалеть, когда уже Сидни Лотт решит, что есть кое-что получше, чем в ее компании по воскресеньям ходить в такую даль в церковь или вообще куда бы и когда бы то ни было. Будет слишком поздно, когда он начнет смотреть сквозь нее, словно ее и не существует. И как она будет себя чувствовать, когда это случится?

Бесс сказала, что ей это безразлично, потому что она ненавидит Сидни Лотта и предпочитает ходить одна.

В доме не было книг, кроме тетиной Библии. Букварь, по которому отец учил ее читать, был взят взаймы и давно возвращен учителю из Льюистауна. Дни Бесс тянулись долго и были пустыми. Бóльшая часть времени уходила на выслушивание рассуждений тети Джули о множестве дел, которые ей приходится делать, и о самых разных вещах, которые она ненавидит, например об оленине, турнепсе, лошадях, ослах, мулах и католиках. Бесс выполняла свои обязанности, а когда с ними бывало покончено, играла сама с собой в шашки или ходила на прогулки со своим любимым лошаком и мечтала посещать школу, как Сидни Лотт.

Вечерами она сидела на крыльце, глядя на каменистую дорогу, ведущую на запад, а однажды в библиотеке в Льюистауне – когда тетя Джули относила кекс с тмином женщине, сломавшей бедро, – Бесс спросила толстого мужчину в желтой жилетке, с очками на носу, можно ли ей посмотреть дневники президентской экспедиции на западные территории. Тот ответил: можно, если она запишется в библиотеку. Те, кто записан, могут смотреть любые книги, какие пожелают. Для этого Бесс должна была всего лишь заплатить годовой взнос, составлявший девять шиллингов.

За спиной толстяка Бесс видела бесконечные ряды книг, выставленных в застекленных шкафах, и столы, за которыми можно было сидеть и читать их. Там и сейчас сидели люди.

Девять шиллингов.

Вечером накануне отцовского отъезда она лежала на своей узкой кровати за занавеской и слышала, как отец, сидя за столом, рассказывал тете Джули о часах и золотом кольце матери Бесс, которые он оставлял на случай, если им понадобятся деньги. Она посмотрела через плечо мужчины в очках на ряды книг, на их темные корешки: интересно, которые из них те, что ей нужны? Ей так хотелось увидеть карты: реки и места, где могли обитать гигантские животные и где, возможно, находился в этот момент ее отец, проследить путь, которым он, вероятно, будет возвращаться, и сохранить в памяти картинку – ее отец едет по этому пути домой. Она ломала голову: как бы сделать так, чтобы тетя Джули не заметила исчезновения часов или кольца, но ничего не могла придумать. Часы на стене были первым, что видел человек, входивший в дом, а где хранится кольцо, она не знала. Раньше отец носил его на шее, спрятав под рубашку.

Мужчина в очках смотрел на нее с высоты своей рабочей стойки. Бесс была достаточно взрослой, чтобы знать: когда очень чего-то хочется, лучше всего сделать вид, что это вовсе не так. Она повернулась и пошла к выходу, изо всех сил стараясь держаться с достоинством и выглядеть беззаботно. Но все равно не сомневалась, что мужчина смеется над ней, когда он окликнул ее и спросил, есть ли у нее деньги на то, чтобы записаться в библиотеку.

Нет, ответила Бесс, у нее их нет.

Годовщина со дня отъезда ее отца наступила и прошла, Бесс исполнилось одиннадцать. Снова пришла зима, девочка мысленно рисовала картину возвращения отца с пушистой шкурой, достаточно большой, чтобы укрыть полы во всем доме, от чего ногам станет тепло; и все – тетя Джули, Сидни Лотт и толстый библиотекарь в очках – будут завидовать и хотеть, чтобы у них был такой же ковер.

В течение долгого времени снег ложился вокруг дома сугробами и мокрыми хлопьями укрывал животных на выгоне. Окна сковывались льдом изнутри, и Бесс теплым дыханием протапливала дырочки, чтобы можно было смотреть наружу. Каждый день она говорила себе, что сегодня письмо уж точно придет, но писем все не было.

Поскольку с Сидни больше не дружила, она мало с кем разговаривала, кроме тети и их соседа Элмера Джексона, когда тот приходил помочь управиться с мулами, а после, вечером, ел ужин, приготовленный для него тетей Джули, чтобы компенсировать его труды.

В результате Бесс часто оставалась одна и из-за одиночества приобрела привычку разговаривать вслух сама с собой.

– Через восемь месяцев у нас будет четыре новых мула и придет лето. Дни станут долгими и светлыми, зацветет картошка, и мне исполнится двенадцать лет.

Письма, ах!

Тридцать штук, сложенные в четыре небольшие пачки, перевязанные бечевкой, врученные с разными интервалами: голландскому земельному агенту и его жене, солдату, испанскому монаху, шкиперу речного судна, на котором Беллман плыл вверх по реке.

Все обещали, что, очутившись в Сент-Луисе или Сент-Чарлзе, доставят их на почту.

Возможно, в тот день, когда голландский земельный агент с женой переплывали Миссисипи, один из гребцов был пьян. Или, возможно, широкое плоскодонное судно врезалось в глыбу дрейфующего льда, или семейство со множеством детей, с повозкой, двумя лошадьми и коровой вдруг столпилось на одном борту и нарушило равновесие судна. Так или иначе, паром (новенький, только что построенный господами Макнатом и Брейди, коммерсантами из Сент-Луиса, которые купили старый плот из сдвоенных пирог и заменили его новым вскоре после того, как Беллман переправился на нем через реку в начале зимы) накренился, опрокинулся, и все оказалось в воде, включая жену голландского земельного агента и сундучок, в котором лежала маленькая пачка беллмановских писем, сложенных и перевязанных бечевкой. Ледяная вода смыла чернила, которыми было накарябано имя Бесс и безграмотное описание места, где находился его дом в Пенсильвании, а потом сложенная бумага, словно губка, впитала в себя воду, пачка писем отяжелела и опустилась на дно, где ее засосало в миссисипский ил.

Остальные потери были менее драматичными, хотя и не менее случайными. Одну пачку из кармана брюк спящего солдата вытащила собака – вероятно, бумага пропахла ужином Беллмана, приготовленным на костре. Так или иначе, письма были съедены; завязанная узлом бечевка, обмусоленная собачьей слюной, – вот все, что осталось, когда солдат проснулся. Третья пачка была оставлена испанским монахом в почтовом отделении Сент-Луиса, ее передали через стойку женщине, которая пришла получить корреспонденцию. Звали женщину Бет Ульман; она положила письма в сумку и унесла, а обнаружив ошибку, не потрудилась вернуться, чтобы ее исправить. Четвертая пачка, тоже благополучно доставленная в почтовое отделение шкипером, выпала уже по дороге из Сент-Луиса в Цинциннати из плохо застегнутой сумки почтальона и потерялась.

Все беллмановские письма дочери рассеялись, как осенние листья, по земле и воде, лишив девочку возможности их прочесть.

В своем долгом путешествии Беллман встречал много туземцев с эксцентричными именами, но ни одно из них не было таким странным, как это. Старухе Издалека, по его прикидкам, было лет шестнадцать, хотя сказать точнее он затруднялся. Из-за гладких безбородых лиц даже пожилые мужчины-индейцы выглядели молодыми, к тому же все они, независимо от возраста, были для Беллмана на одно лицо.

Деверо правильно сказал, этот парень был более хилым, чем другие, – едва ли пяти футов росту, ноги кривые и слабые, а глаза очень маленькие, как зернышки, – однако вид он имел решительный и энергичный и, судя по словам торговца мехами, горел желанием обменять свое знание прерий, умение обращаться с пирогой и выискивать корнеплоды на носовой платок, щепотку табака или несколько бесполезных побрякушек, которые будут сверкать на солнце, когда его лучи упадут на юношу сквозь ивовую листву.

Он знает мальчика с его детства, сказал Деверо. Вот уже семь лет тот состоит у него в услужении и приносит ему новости, причем делает все быстро, надежно и всегда охотно. Ему полезно теперь немного побыть скаутом для себя самого. Деверо подмигнул Беллману:

– Хватит ему держаться за мою юбку.

Он назвал цену в долларах и в шиллингах.

– Ему можно доверять?

Торговец мехами широко улыбнулся и похлопал Беллмана по спине. Все, кто проходил по этим местам, рано или поздно обращались к нему с расспросами о здешних индейцах – хотели узнать, каков их характер, такие же ли они, как индейцы, все еще засидевшиеся на востоке, или другие.

– Я всегда говорю им одно и то же. – Деверо погрел руки над огнем и предложил Беллману добавить табаку в трубку. – Что они великодушны и преданны, вероломны и хитры, что они настолько же слабы, насколько сильны, и настолько же закрыты, насколько открыты. Что они сообразительны и при этом безнадежно наивны, мстительны и злобны и в то же время милы и любопытны, как маленькие дети. Что они жестокие убийцы. Что они потрясающие кулинары и танцоры. Что, будь у них хоть маленькая возможность, они бы держали рабов и мучили их, а окончательно замучив, продали бы следующему покупателю.

Исходя из собственного опыта, Деверо считал: лучший способ обходиться с ними – показывать, что у тебя есть то, чего они хотят, и никогда не пугать их, чтобы они не приняли тебя за представителя чужого племени, с которым они не ладят. Дальше к западу, если, конечно, Беллман заберется достаточно далеко, он в конце концов столкнется с племенем сиу, вот эти свирепы независимо от того, кто ты есть.

Беллман склонил голову набок. Улыбка, обозначившаяся между его рыжими усами и бородой, была вежливой, но неуверенной. Он надеялся на более ободряющий ответ.

– Но как насчет этого конкретного человека? Я могу ему доверять?

Торговец мехами встал и потянулся.

– Ну, я бы сказал – да, сэр, до тех пор, пока вы будете платить ему за его услуги. В течение минувших семи лет он всегда делал то, что ему велели.

С помощью торговца мехами Беллман объяснил мальчику, что он ищет.

Экономя чернила, он рисовал картинки прутиком на земле: как теоретически могли выглядеть эти существа, чьи гигантские кости покрыты либо ороговевшей кожей, либо мехом, либо косматой шерстью. Чтобы продемонстрировать, какой величины они должны быть по его представлениям, он указал на верхушку самого высокого тополя. Мальчик посмотрел на картинки. Выражение его безбородого лица не изменилось, он долго стоял молча, прежде чем сказать что-то на своем языке.

Беллман ждал:

– Ну?

Деверо махнул рукой:

– Он говорит, что никогда в жизни не видел ничего подобного. Тем не менее он готов пойти с вами, если вы ему заплатите.

Беллман покопался в большей из двух своих сумок и из-под сложенной хлопчатобумажной блузки Элси вытащил кусок зеленой ленты и рыболовный крючок, потом достал из жестяного сундучка осколок зеркала и двойную нитку красных бус, чуточку табаку, белый носовой платок и вручил все это мальчику, который взял вещи, тут же повязал зеленую ленту и воткнул осколок зеркала в волосы, собранные в два хвоста, повесил бусы на шею и заправил носовой платок за пояс своего маленького кожаного фартучка, который прикрывал интимную часть его тела, – что-то вроде сумки с мехом у шотландского горца. Потом он посмотрел на Беллмана и протянул руку за добавкой. Деверо закатил глаза и цокнул языком, словно говоря:

«Сколько бы ты им ни предложил, они всегда требуют больше».

– Парень нацелился на еще одну ленту из вашей большой коробки с сокровищами, сэр, для другого хвоста, – сказал торговец мехами. – И еще одни бусы, синие, которые он предпочитает красным.

Беллман колебался. Ему показалось, что парень немного жадничает и хочет его перехитрить. С тех пор как год назад покинул дом, он начал беспокоиться о своих безделушках: каждая сделка с аборигенами уменьшала его запасы. Теперь у него осталось совсем немного вещичек на обмен. Тем не менее ему не терпелось продолжить путь, и он думал, что дела у него наверняка пойдут лучше, если индеец будет сопровождать его, чем если тот откажется.

Он достал белую ленту и самую короткую нитку синих бус и отдал их юноше, который тут же все это на себя надел и стал похож, по мнению Беллмана, на счастливую девочку.

Прежде чем отправиться в путь, Беллман спросил Деверо, не окажет ли тот ему любезность отправить несколько писем его дочери, которой десять, нет, уже одиннадцать лет, и которая живет с его сестрой, у той характер, конечно, не сахар, но в душе она хороший человек. В течение прошлого года он уже передал несколько писем, сказал он, с разными путешественниками и другими людьми, которые ему встречались. Но он знает, что дочка ждет от него новых. Не согласится ли Деверо отослать эти его последние письма?

Деверо согласился.

В тот первый день они выступили на рассвете. Беллман с двумя лошадьми – своей черной и бурой лошадью, купленной для мальчика, – шел по берегу, мальчик с багажом плыл на пироге. Потом они поменялись местами, и Беллман убедился в том, что подозревал с самого начала: юноша гораздо ловчее, чем он, управлялся с выдолбленной лодкой, проворно орудуя веслом и легко маневрируя между отмелями и топляками, которые скопились на участке с досадно медленным течением. Когда Беллман забрался в лодку, чтобы сменить мальчика, и принялся энергично колотить веслом по мелководью, та, перестав продвигаться вперед, начала ходить по кругу.

Болтаясь таким образом в реке, Беллман видел, как мальчик на берегу согнулся пополам от смеха, и поскольку пирога продолжала вращаться на месте, сам в конце концов принялся хохотать и хохотал до тех пор, пока не ослабел настолько, что оставил даже попытки направить лодку в нужную сторону. Он поднял весло и сделал знак мальчику: давай-ка, мол, снова меняться местами.

Когда стали сгущаться сумерки, Беллман поздравил себя с новыми приобретениями: мальчиком, бурой лошадью и лодкой.

Оказавшись снова на твердой земле и ведя лошадей в поводу, он зашагал шире.

Беллман восхищался красотой здешней природы: бледно-зеленой лентой реки, темными деревьями, яркими просторами прерий вдали, волнистыми и нежными; измятым синим шелком неба.

Он чувствовал себя гораздо легче и исполнился большей, чем в предыдущие месяцы, надежды, что все ближе подбирается к тому, что ищет.

Снова пришла весна. Элмер Джексон умудрялся теперь обедать или, по крайней мере, выпивать чашку кофе в доме Беллмана три-четыре раза в неделю.

Он уже чувствовал себя там как дома.

Научился почти не употреблять бранных слов, и в конце дневных трудов по уходу за мулами или разных работ по дому сестра Беллмана выставляла ему тарелку холодного мяса с куском имбирного кекса или яблочного пирога.

С тех пор как его высокий большеногий сосед ушел бродить в стороне, где садится солнце, Джексон часто приезжал на своей серой с белым хвостом лошади помочь по хозяйству.

– Спасибо тебе, Элмер, – говорила тетя, когда он приезжал, и еще раз в конце дня, когда заканчивал работу и она угощала его чашкой кофе или – иногда – ужином с кексом или пирогом.

Знаменательным для Элмера Джексона был день, когда после многих лет скитаний по мукомольням, литейным заводам и пивоварням, где он трудился в поте лица, отказывая себе во всем, чтобы скопить денег, после жутких девятнадцати месяцев службы в армии генерала Уэйна в Огайо он прибыл в округ Миффлин с достаточной суммой в кармане, чтобы купить собственный маленький участок земли. Знаменательным был и момент, когда после тяжелых дневных трудов и ночей, проведенных в бесконечных убогих, протекающих палатках, вонючих бараках и казармах, он заимел собственный клочок земли, которым мог владеть, если пожелает, вечно.

Однако дом Беллмана всегда нравился ему больше, чем его собственный. Рослый заводчик мулов приехал сюда через год после него, и с самого начала Элмер оценил тепло, чистоту и уют соседского дома: ровный ряд банок с солеными огурцами на полке, сверкающие чистотой окна, а позднее – яркое, вобравшее все цвета радуги лоскутное одеяло, которым была застелена маленькая кровать девочки.

Его собственный дом представлял собой стены, сложенные из бревен, и дощатый пол. Никаких украшений – только кровать, стол и стул, да еще ночное ведро, которое он выносил утром и выливал на бобы, что каждый год сажал на заднем дворе.

Теперь, когда всем стало ясно, что сосед никогда не вернется, Элмеру казалось более чем возможным (если он будет вести себя осторожно и правильно разыграет свои карты) получить полную свободу действий в его доме.

Он слышал упоминания о золотом кольце. На вырученную от него сумму он мог бы расширить хозяйство по разведению мулов, добавить кое-какие усовершенствования к дому и купить себе щегольскую одежду. Ему очень понравилась новая шляпа Беллмана.

Он знал, что местные жители смотрели на него свысока, что Картер, когда он заходил в его магазин, неотрывно наблюдал за ним, словно ожидал, что Элмер готов что-нибудь украсть, как только он повернется к нему спиной. В те редкие разы, когда он появлялся в церкви, священник издали окидывал его взглядом, говорившим, что он предпочел бы, чтобы Элмер не сидел в своих грязных штанах на церковной деревянной скамье с прямой спинкой. Что ж, они будут встречать его с бóльшим уважением, когда он станет заправлять в доме Беллмана.

Он набил рот тетиным пирогом.

Девочка, казалось, росла не по дням, а по часам. У нее были такие же рыжие, как у ее чокнутого отца, волосы, но больше, по мнению Элмера Джексона, она была похожа на покойную мать. Дочка была так же ладно скроена, как жена Беллмана, и имела такую же прямую осанку и быструю походку.

Элмер Джексон считал, что у него есть выбор: тетушка или девочка, но тетушка ему никогда особо не нравилась. Со своим длинным костистым лицом, в вечно спущенных гармошкой чулках, она была для него не привлекательней, чем мулы ее брата.

Когда была помладше, девочка бывало сидела на заборе, пока он работал с Беллманом во дворе, и болтала ногами в хлопчатобумажных бриджах. Поначалу он ничего не смыслил в мулах, и она обучала его азам обращения с ними своим тоненьким голосом, с интонацией, напоминающей наставления няни в детской.

Девочек ишаков называют дженни, а мальчиков ишаков – джеками.

Если жеребца скрестить с дженни, получится лошак, а если кобылу скрестить с джеком, получится мул.

Мальчика-мула называют джоном, а девочку-мула – молли.

Девочку-лошака иногда называют кобылой лошака, или лошачихой, а мальчика-лошака иногда называют конем-лошаком, но чаще всего мы их называем просто лошаками.

Если свести вместе мальчика-лошака с девочкой-лошаком, или мальчика-мула с девочкой-мулом, или девочку-лошака с мальчиком-мулом, или мальчика-лошака с девочкой-мулом, ничего не получишь. Лошаки и мулы не рождают детей, по крайней мере почти никогда, поэтому все нужно делать с лошадьми и ишаками. А настоящее название мула, – она спрыгнула с забора и, хохоча, поскакала прочь, – осел.

Можно подождать несколько лет, думал он поначалу.

А через несколько лет тетя может отправляться назад, в свой дом, прихватив свои сморщенные чулки и своих коричневых и белых кур.

Но однажды, сидя за столом Сая Беллмана, приканчивая пирог тети Джули и размышляя о своем будущем, он поймал себя на мысли, что не желает ждать несколько лет.

Потом он начал подглядывать за ней по пятницам, когда брюзгливая тетя снимала с крюка на стене маленькую жестяную ванну, велела девочке раздеться и мыла ее. Очень складная малышка – она вызывала в его воображении воспоминания о молоке или сливках, остывающих в хлеву: шелковисто-прохладных на поверхности, когда опускаешь в них палец, но теплых и мягких внутри. Господи помилуй, как вкусно. Прильнув глазом к щели между досками, он задерживал дыхание и смотрел, не прикасаясь к себе, чтобы получить больше удовольствия, когда оно придет. Это стало его мечтой, его целью. Он начал представлять себе, как достигнет ее, и чувствовал, что каждый день, учитывая его услужливость по хозяйству, его терпеливость в обращении с мулами, его благодарность за тетину стряпню и то, что его все больше принимают за своего, он подходит все ближе к цели, каждая дружеская любезность с его стороны – это еще один камешек в дорогу, которую он мостил вдоль реки, почти уже преодоленной; он только ждал теперь удобного момента, чтобы осуществить свою мечту.

Большой белый человек всегда ложился спать раньше его.

Завернувшись в свое толстое шерстяное пальто, он начинал храпеть уже через несколько минут. Дыхание его замедлялось, становилось глубже, после чего тело время от времени вздрагивало, и мальчику хотелось узнать, что ему снится.

Давно, в тот день, когда поселенцы пришли и подожгли поля и хижины его племени, он уже видел одного рыжего белого человека. Тот был ниже ростом и худее, но с такими же огненными волосами и бородой. Он вытащил его сестру, которая брыкалась, царапалась и кричала, под открытое небо, набросился на нее, как бешеный пес, а потом перерезал ей горло. Во сне мальчик все еще видел, как она отбивается и царапает того поселенца с рыжими волосами и бородой, и слышал, как она плачет. Когда он просыпался и видел рядом с собой большого белого человека с лицом, покрытым рыжими волосами, он иногда вынужден был закрывать рот ладонями, чтобы не вскрикнуть.

Борода любого цвета была для него чем-то грубым, звериным, от этой щетины всегда пахло едой, а иногда в ней застревали крошки хлеба и кусочки всякой пищи. Но эта борода была хуже других, потому что она была такой же рыжей, как у того поселенца. Бывало, когда они с этим великаном-следопытом поднимали пирогу или взваливали мешки на спину лошадям, огромная рыжая борода задевала его щеку, и он чувствовал рвотный позыв, вспоминая вид и запах того, первого, тощего рыжего.

Порой Беллман просыпался среди ночи и, открыв глаза, видел, что мальчик смотрит на него, лежа по ту сторону мягко светящегося костра, языки огня вспыхивали и гасли, пепел шевелился, когда ветки прогорали, ломались и падали на землю, а мальчик не спал, он лежал, уставившись своими открытыми маленькими глазами-зернышками в темноту.

От этого Беллман чувствовал себя в безопасности. Мальчик не спит, он на страже, высматривает опасность, которой Беллман мог вообще не заметить.

Хлопотное это было занятие случать жеребца с дженни и джеков с кобылами – отец и Элмер Джексон тянули их и кричали, животные метались туда-сюда, но в конце концов все бывало сделано, и чуть меньше чем через год появлялись маленькие мулы и лошаки, свернувшиеся в своих скользких «рубашках», а вскоре они уже ковыляли на тоненьких, еще слабых ножках по выгону.

Теперь, когда не было отца, тетя Джули и Элмер Джексон справлялись сами, бóльшую часть работы делал Элмер – он орудовал кнутом, гоня жеребца к дженни, кобыл – к джекам, уговаривая или охаживая плеткой, в зависимости от того, сопротивлялось животное или нет.

Все происходило не в один какой-то особый день, а в разные дни, по которым случали разных животных. Ее тетя Джули выполняла свою небольшую часть работы, стоя за пределами выгона и подстегивая животных криками: «Йип-йип», как, бывало, делал ее брат, хотя, как только доходило до главного, тетя, как замечала Бесс, обычно находила какое-нибудь другое дело, которое она якобы должна была немедленно сделать, например выкопать несколько картофелин или выстирать полную лохань белья, или вспоминала о чем-то еще, что требовало ее немедленного присутствия в доме, и оставляла Элмера одного доводить работу до конца.

Бесс помогала при родах: тянула, иногда связывала веревкой и при этом шептала ласковые слова в длинные уши дженни или в короткие уши кобыл.

Это просто чудо и тайна, рассказывала она Сидни Лотту, до того как перестала с ним разговаривать: два разных животных, лошадь и осел, сходятся вместе, и получается совсем другое животное, и оно такое славное! Мул или лошак – никакой разницы. Мул был превосходным животным. «Сильнее и лошади, и осла. Мул может тащить бóльшую тяжесть, Сидни, и пройти большее расстояние, а кроме того, он может очень сильно брыкаться и бить копытами, и он гораздо умнее».

– А почему ты едешь не на муле? – спросила она отца за несколько дней до его отъезда, когда выяснилось, что он собирается взять свою черную лошадь.

– Хороший вопрос, Бесс, – ответил он. – Я размышлял об этом, что лучше – лошадь или мул?

Вообще-то он подумывал взять обоих и составить небольшой караван: сам он будет ехать на лошади, а поклажа – на муле, но в конце концов отказался от этой идеи – слишком медленно и громоздко, лучше, чтобы все снаряжение и вещи были при нем, на лошади.

Бесс сказала, что если бы это она отправлялась в путь, то она, пожалуй, выбрала бы мула.

– Лошадь быстрее, Бесс, – сказал он ласково, сжимая ее ладошку, потому что заметил, что глаза ее увлажнились. – Лошадь – быстроногое животное. Немного безбашенное, согласен. Но на лошади я буду ехать быстрее, Бесс, и значит – скорее вернусь.

День миновал за днем, часто шли дожди; продвигаясь пешком или верхом на лошади, Беллман внимательно осматривал берег реки, прерии за нею, линию сплетающихся сосен вдали, деревья, кустарники, травы и засушивал листья и стебли между страницами своих рисунков, но больше всего голова его была занята исполинскими животными.

Что они едят?

Мясом питаются или растениями?

Преследуют ли они, как волки, бизонов и набрасываются ли на них стаей?

Быстро ли передвигаются, несмотря на свои огромные габариты? Или ступают медленно, мягко, как подобные облакам существа, которые проплыли по его воображаемому ландшафту, когда ему впервые пришла в голову мысль, что они могут существовать на самом деле?

Хищники они или травоядные?

Используют ли свои гигантские бивни, чтобы пропарывать добычу, или достают пастью до крон деревьев и объедают грецкие орехи?

Общипывают ли, как они со Старухой Издалека, ягоды ирги, черемухи и спелого винограда?

Любят ли тоже полакомиться бобром или сомом?

Его воодушевляло то, что им встречались такие животные, каких он никогда в жизни не видел, он останавливался, чтобы зарисовать их: кролики гораздо крупнее обычных, с ушами размером с большое плоское весло, каким орудовал мальчик, ведя пирогу по реке; какой-то толстый маленький зверек, что-то среднее между лягушкой и ящерицей, с шипами по всему телу; уродливая птица с ногами, до половины покрытыми перьями – словно она была в коротких пышных штанах, – и бледной, отвратительно голой кожей между оперением и большими когтистыми лапами.

Эти странные, незнакомые создания вселяли в Беллмана надежду, и он спешил вперед.

В сопровождении мальчика он совершал вылазки на север и на юг, обследовал окрестности, а через несколько дней они возвращались к реке и день-два двигались дальше вдоль нее, после чего повторяли короткие вылазки в сторону: вылазка – река – вылазка – река – вылазка… Таков был его неспешный, извилистый, требующий трудолюбия метод. Неделя за неделей, месяц за месяцем они ползли на запад.

Бывали моменты, когда земля у него под ногами словно бы накренялась снова, когда он делался неустойчив, как тогда, дома, когда в первый раз прочел о гигантских костях и от мысли о том, сколько же есть такого, чего он не знает, у него закружилась голова; когда он понял, что не может оставаться дома. Он никак не умел объяснить это кому бы то ни было – ни Джули, ни Элмеру, ни даже новому библиотекарю, который помог ему найти карты и дневники экспедиции. Ему казалось, что через этих гигантских животных каким-то образом откроется дверь в неизведанный таинственный мир. А иногда уже здесь, на западе, когда лежал на земле, закутавшись в свое пальто, он смотрел в небо, на россыпь звезд, вглядывался в яркий диск Луны и гадал: что там, на них, что бы он там нашел, если бы сумел придумать способ попасть туда?

Снова пришла зима, и оказалась она очень суровой. Выпало столько снега, что Беллман опасался, как бы он не погреб их под собой, и даже мальчик со своими колдовскими умениями не мог отыскать ничего съедобного в замерзшем мире, их окружавшем. В самые жестоко морозные ночи Беллману приходило в голову, что лучше всего для них было бы прижаться и согреть друг друга, но он не мог представить себе, чтобы они, завернувшись в его пальто или одеяло, лежали вместе. Даже в худшие ночи казалось невозможным предложить ему это, и они лежали врозь в ледяных объятиях ночи. Бывали долгие промежутки времени, когда они вообще не могли идти, и Беллман страшился мысли, что проделал весь этот путь только для того, чтобы остаться здесь навсегда.

Но потом снова пришла весна, и по утрам, просыпаясь, они видели ясное небо вверху, спокойно текущую реку внизу и продолжали свой путь.

Ему нравилось молчаливое общество мальчика, его постоянное и предсказуемое присутствие, нравилось видеть его едущим впереди, легко положив руку на охотничий лук, с которым он никогда не расставался. Этот лук удивлял Беллмана. Он был таким маленьким и легким, что напоминал ему детскую игрушку, и даже по прошествии долгого времени его не переставало изумлять умение Старухи Издалека стрелять из него на скаку и день за днем возвращаться с охоты с добычей для них обоих.

Большей частью Беллману казалось, что они весьма неплохо ладят.

Насколько он мог судить, мальчик был доволен сделкой, которую они заключили в присутствии торговца мехами Деверо. Вечерами, после еды, Беллман часто видел, как мальчик крутил зеркало в свете костра или менял местами ленты, бусы и носовой платок, украшая свои черные волосы и тощее, державшееся на тонких ногах тело.

Беллман любил вечера после долгого дневного перехода – тихие, почти по-домашнему уютные: вещи сложены на земле до утра, тарелки выскоблены и вымыты в реке, теплый костер отбрасывает мягкие тени на их бивуак. Иногда, уже улегшись на ночь, они громко переговаривались: Беллман на своем языке, мальчик – на своем, понятия не имея, что говорит собеседник.

Приятно, думал Беллман, вот так общаться, прислушиваясь к словам, значения которых не понимаешь, – словно слушаешь музыку. Но удивительней всего было искусство мальчика обращаться со своим луком и стрелами, к тому же он был еще и хорошим рыболовом. В целом, считал Беллман, все шло хорошо. В лесах было достаточно дичи, а в реке рыбы, чтобы накормить целый город.

Лежа в постели, Бесс слышала разговор тети Джули и Элмера Джексона за занавеской.

Они пили кофе. Время от времени до нее доносился тихий стук чашек о поверхность стола.

– Конечно, я о нем думаю, – говорила тетя Джули. – Вспоминаю, как он, прочтя в газете о вероятном существовании огромных чудовищ с большими зубами, произнес: «О, я знаю что делать! Нужно уложить вещи, купить новую большую шляпу, немедленно отправиться в путь, проехать две тысячи миль в нужную сторону и угодить прямо им в пасть».

Тетя произнесла это низким дурацким голосом, и Бесс услышала откровенный смех Элмера Джексона. А когда украдкой выглянула из-за занавески, отделявшей ее кровать, увидела, как Элмер Джексон довольно хлопнул себя по ляжке.

Увидела она и то, что удовольствие, с каким тот воспринял тетино передразнивание отца, заставило тетю покраснеть.

Бесс никогда еще не видела, чтобы тетя краснела.

Джули пригладила седеющие каштановые волосы на затылке над воротником и заправила прядь за ухо.

Раньше Бесс не слышала, чтобы тетя так дружелюбно беседовала с Элмером Джексоном, как сейчас, когда они вдвоем пили кофе в свете лампы, и ей пришло в голову: уж не влюблена ли она немного в их соседа, а он в нее? Вот уж никогда бы не подумала. Последнее, что она могла предположить, – это что тетя станет все с бóльшей теплотой относиться к Элмеру Джексону, – это было чем-то невероятным, чего она не могла ни постичь, ни объяснить. Интересно, теперь всегда так будет: Элмер Джексон почти каждый вечер здесь, у них в доме, тетя Джули сидит с ним за столом, разговаривает, смеется над ее отцом и краснеет, когда Элмер Джексон тоже начинает смеяться?

Бесс отошла от занавески и снова легла в постель.

Вскоре после этого она услышала чирканье стула по деревянному полу и звук закрывшейся двери, потом звяканье чашек, которые тетя Джули мыла в тазу, стук ботинок, которые она сняла, а после этого скрип отцовской кровати наверху, в которую она забралась.

В темноте и тишине до Бесс доносилось тиканье настенных часов. Закрывая глаза, она до сих пор видела, как выглядели эти часы после того, как уехал ее отец. Когда она вернулась наконец в дом, стрелки раскинулись на большом круглом циферблате в противоположных направлениях, словно руки: как будто одна указывала на запад, другая – на восток. Днем бывал момент, который она любила больше всего и старалась оказаться в доме, когда он наступал: это когда большая стрелка медленно переползала через цифру 12 и сливалась с маленькой, и обе они указывали на восток.

Сейчас она лежала с закрытыми глазами.

Сегодня во двор залетел ворон, и это должно было означать, что отец нашел больших животных и начал свой путь домой.

А если завтра она сумеет пронести ведро с водой от колонки до дома, не пролив ни капли, это будет означать, что он здоров.

Если белый боярышник зацветет до начала мая, это тоже будет означать, что он пребывает в добром здравии.

А если тетя утром встанет в плохом настроении, значит, он вернется до ее дня рождения.

Она занималась этим теперь все время – днем чуть ли не каждый час и всегда по вечерам; это было последним, что она делала перед тем, как заснуть: отсчитывала время, собирая добрые для ее отца приметы.

В целом, разумеется, счет получался в его пользу, потому что именно так Бесс всегда толковала приметы, имея возможность повлиять на результат, во всяком случае, она старалась: с ведром от колонки к дому шла очень медленно и не наполняла его до краев, в конце апреля выискивала на боярышнике бутоны, которые вот-вот распустятся, и уж точно могла всегда рассчитывать на то, что утром тетя Джули встанет в дурном расположении духа.

Это было каким-никаким утешением.

Она подтянула колени к подбородку и завернулась в свое лоскутное одеяло. За занавеской, напротив ее кровати, тикали часы.

Теперь Элмер Джексон обычно появлялся в два часа дня; в девять или десять часов вечера он брал шляпу, желал тете Джули спокойной ночи, взбирался на свою серую с белым хвостом лошадь и уезжал.

Они устроили привал под отвесным обрывом из голубой глины. Вечером прошел дождь, Беллман подстрелил утку, мальчик разжег костер, и они поужинали.

Беллман не был тщеславен.

– Я не ищу славы, – сказал он, потому что у него уже вошло в привычку беседовать с мальчиком по вечерам, после еды, несмотря на то что тот не понимал его речей.

Тем не менее будет здорово, невольно проносилось у него в голове, по возвращении домой написать статью в газету и, сидя за столом с Джули, Элмером Джексоном, Гарднером, Хелен Лотт, может быть, с учителем Филипом Уоллесом и услужливым библиотекарем, имени которого он не мог вспомнить, и, разумеется, с Бесс, рассказывать им о зверях, которых он нашел и увидел собственными глазами. Здорово будет поведать им о настоящих размерах зубов и бивней этих существ. О разнообразных звуках, которые они издают. О великолепии их чешуйчатой или мохнатой шкуры – в зависимости от того, какой она окажется. Поведать все об увиденном им чуде.

Случались ночи, когда он вспоминал Элси.

Вот Элси на корабле, который несет их в Нью-Касл: волосы развеваются, улыбка во все лицо; вся светится надеждой на то, что даст им эта новая страна.

Элси, идущая с ведром к колонке за водой. Прямая спина и энергичная походка.

Элси, принимающая ванну возле печки, вода, которой он поливает ее из кувшина, как масло, струится по коже, по бугоркам и складкам, под которыми внутри нее кувыркается Бесс.

Элси, сидящая у стола с Бесс на коленях. Элси, помогающая ему очищать выгон от камней. Элси в спальне наверху, после ужасной операции. Мистер Корлесс, топчущийся в дверях и решающийся наконец попросить свои деньги, ему очень жаль, но даже самый лучший хирург не мог бы сделать больше.

Иногда ночью, во сне, он видит себя снова вместе с ней в постели, он протягивает к ней руку и просыпается. Во сне все кажется таким реальным, что он пытается сразу же заснуть снова, чтобы опять испытать все это, побыть с ней, как это бывало в жизни.

В другие ночи он, случалось, видел ее в доме, она наблюдала, как он укладывает вещи, укладывает, укладывает, укладывает, чтобы отправиться в путешествие, уехать – он сворачивает, разворачивает и заново сворачивает одеяло, набивает вещами сумки, бросает что-то в жестяной сундучок. Он не видит ее, но знает, что она где-то здесь, чувствует, как она наблюдает за ним, и эти сборы никогда не заканчиваются – всегда оказывается, что нужно запихнуть что-то еще, и он никогда не может вовремя выехать, времени всегда не хватает. Во сне ему кажется, что где-то впереди маячит крайний срок, время, когда он должен отбыть, иначе не уедет никогда, и он испытывает отчаянное, отчаянное, отчаянное желание отправиться в путь, спешит, спешит, но от этого дело идет ничуть не быстрее, и он понимает, что вероятность того, что путешествие состоится, становится все меньше и меньше, пока не иссякает вовсе, и даже во сне он впадает в панику, чувствует, как колотится сердце, и просыпается, продолжая пребывать в отчаянии.

По ту сторону костра, однако, спал мальчик. Глаза его были закрыты. Беллман видел, как едва заметно поднимается и опускается его грудь. Над ними от легкого вечернего ветерка, дувшего с реки, качали ветвями ивы. Дыхание Беллмана успокоилось. Все в порядке. Он здесь.

Он в пути.

А потом случилось несчастье.

Они забыли одеяло Беллмана там, где ночевали накануне, неподалеку от реки, и решили вернуться за ним как можно быстрее, спустившись на лодке вниз по течению.

Шум водопада они услышали задолго до того, как достигли его.

Вода обрушивалась в каньон с высокими стенами, образуя узкое горло реки.

Беллман указал на берег, где громоздились скалистые утесы, и жестами дал понять, что нужно обогнуть их, неся пирогу на себе, но мальчик, тоже жестами, изобразил уверенность, что сможет провести лодку через водопад. И Беллман согласился. Потому что он наблюдал за мальчиком не первый день, и ему казалось, будто тот может сделать все, что захочет, – узкое каноэ повинуется, что бы он ни велел ему сделать. Но когда пенная волна подняла лодку на свой гребень, Беллман увидел, что та опрокидывается и все его вещи вылетают из нее. Жестяной сундучок рухнул в темную бурлящую воду, крышка открылась, и все содержимое, вывалившись, погрузилось в ревущий поток.

Когда они выплыли на тихую воду, Беллман схватил мальчика за плечи и тряхнул его. То был первый раз, когда он обратил на него свой гнев. Он кричал, что от парня никакого толку, а потом тяжело опустился на землю, чтобы обозреть печальный итог их крушения, но тут выяснилось, что почти ничего не пропало.

Пирога была цела, и весло застряло в расщелине между двумя утесами чуть ниже по берегу. Вещи Беллмана плавали в спокойной воде у подножия водопада или лежали на дне, просвечивая сквозь нее.

– Ну, – сказал он, – думаю, на этот раз нам повезло.

Вместе они собрали разлетевшиеся пожитки Беллмана и растянули промокшие вещи на кустах утесника для просушивания. Все остальное – чайник, оружие и прочее – они выложили на камнях и на узкой полоске сланцевого берега. Беллман развязал клеенку, в которой хранил порох, и, развернув ее, подставил под солнце. Даже его письма Бесс, завернутые в ту же клеенку, сохранились, претерпев неправдоподобно малый ущерб, – когда они высохли, лишь кое-где обнаружились размытые чернила и коричневые полоски по краю захлестнувшей их воды, вот и все. Позднее они дошли до места своего предыдущего лагеря, где Беллмана ждало его одеяло.

– Прости меня, – тихо сказал он вечером, когда они закончили ужинать. – Я не должен был на тебя кричать. Я знаю, это была не твоя вина. Просто я немного разнервничался, устал, озабочен предстоящей зимой и тем, что на всем нашем долгом пути мы еще не встретили ни одного следа.

Теперь тетя каждый раз оставляла его на ужин.

Он целыми днями расчищал двор и загон, задавал корм животным, а по вечерам, перед тем как он уезжал домой, тетя угощала его холодным мясом, чашкой горячего кофе и кексом или пирогом.

Однажды, когда Бесс уже собиралась идти спать, а тетя стояла к ним спиной, он наклонился через стол и большим пальцем нарисовал круг на тыльной стороне ее ладони, лежавшей рядом с тарелкой. Она посмотрела ему прямо в глаза, не понимая толком, что означал его жест, а в следующий момент тетя уже вернулась на свое место и отправила ее спать; Элмер Джексон снова уткнулся в тарелку.

Он корил себя потом за этот преждевременный шаг, ему казалось, что элемент неожиданности, когда настанет нужный момент, очень важен. «Последнее, чего я хочу, – говорил он себе, – это чтобы тетка навострила уши».

Как раз той весной вдове кузнеца Мэри Хигсон из Льюистауна исполнилось тридцать девять.

Незадолго до отъезда Сая Беллмана она видела, как тот вошел в магазин Картера и вышел оттуда в шляпе, которая ее изумила. Не зная еще тогда о его планах, она сгорала от любопытства: что это он задумал? То ли решил улучшить свой внешний вид, и это первое публичное проявление такого решения, то ли по прошествии восьми лет со дня смерти жены стал подумывать о том, чтобы обратить свой интерес на что-нибудь, кроме маленькой дочки и мулов, которых он каждый сезон пригонял в город; она всегда видела его в неизменной коричневой фетровой шляпе, с ивовым прутом в руке и с выражением лица, которое как будто говорило: «Меня зовут Джон Сайрус Беллман, и это моя жизнь. Это не то, чего я ожидал, но так уж сложилось, и так оно есть».

Он выглядел невозмутимо уверенным, хотя, думала она, выходя в тот день из магазина, шляпа сидела очень высоко и ненадежно на его густых рыжих волосах, словно он исполнял какой-то рискованный трюк вроде ходьбы по скользкому шесту с абажуром на голове, между тем как все, кого он знал в жизни, стояли и наблюдали: что упадет первым – он сам, шляпа или то и другое вместе?

В течение какого-то времени после этого она думала, что, возможно, он зайдет.

Несколько раз подходила к двери: ей казалось, что кто-то стучит, но никого и ничего там не оказывалось – это ее надежды и тайные желания подшучивали над ней, вызывая из тишины несуществующие звуки или заставляя принять что-то обычное и случайное вроде стука дождя по крыше или прохожего, вытряхивающего камешек из туфли, за стук в дверь.

А потом как-то в церкви она услышала, что он уехал, один, куда-то на запад, искать каких-то диковинных гигантских животных.

Об этом говорили его сестра Джули, Хелен Лотт, священник и другие, выражая уверенность, что громадные предметы, которые вдохновили его на этот поиск, скорее всего, были вовсе не костями, а обломками деревьев и скал, что он поступил, как безумец, отправившись туда один, и что он непременно умрет с голоду, или сломает ногу, или заблудится, или попадет в руки дикарей.

Она не знала, что думать, ей просто хотелось, чтобы он не уезжал.

Каждый раз, когда она видела его дочку, у которой были точно такие же рыжие волосы, как у него, она вспоминала о нем, и сердце у нее переворачивалось.

Девочка была забавной малышкой.

Одинокая и серьезная, она всегда тащилась за своей теткой и Лоттами весь долгий путь от их дома до церкви.

Иногда вдова кузнеца видела, как она топчется на ступеньках перед входом в библиотеку. Однажды она заметила, что девочка вошла внутрь через большие деревянные двери, но тут же вылетела обратно, как ошпаренная кошка, и врезалась прямо в свою тетю Джули, которая завопила: «Господи, малáя, смотри, куда мчишься!»

Мэри представляла себе, как говорит ей: «Бесс, если хочешь, я буду тебе мамой. Стану женой твоего отца, когда он вернется, и мы с ним вместе будем о тебе заботиться».

Но по мере того как проходили месяцы, складываясь в год, потом в другой, Мэри Хигсон начала забывать о Сае Беллмане, и когда коммивояжер из Бостона, проезжавший через Льюистаун, купил ей кожаный кофр, кое-что из одежды и многое другое, она связала с ним свою судьбу, уехала, никогда больше не возвращалась в Льюистаун и не интересовалось тем, что случилось с Саем Беллманом и его маленькой дочкой.

Между тем Сидни Лотт вырос на целый фут по сравнению с предыдущим летом и по воскресеньям ходил в церковь чаще всего с Дороти Уоллес, которой исполнилось четырнадцать и которая была дочкой учителя.

Тетя Джули не преминула заметить, какой хорошенькой стала Дороти и что она ничуть не будет удивлена, если они с Сидни через несколько лет составят супружескую пару. «Как думаешь, Бесс?» – спросила она.

Бесс ответила, что она ничего об этом не думает и что это последнее, о чем бы она подумала думать.

Иногда река была слишком мелкой, чтобы даже мальчик мог править лодкой против ее вялого течения.

Тогда мальчик вел лошадей по берегу, а Беллман привязывал пирогу к себе за пояс и, разбрызгивая воду, тащил ее за собой, пока ступни у него не замерзали, а ноги не уставали так, что он не мог двигаться дальше и кричал мальчику через плечо, что они тут останавливаются на ночной привал.

В течение дня случались моменты, когда он в отчаянии выкрикивал: «И это называется река!» – и молотил лопастью весла по ряби серой, медленно текущей воды. Каждый день, с восхода до заката, он всматривался в окрестности в надежде, что одно из животных наконец-то покажется, но ничего похожего видно не было.

– Я начинаю думать, – однажды сказал он вслух мальчику, – что для таких больших животных даже такая мелкая, медленная, недостаточно полноводная река может быть проблемой.

Он сделал еще несколько шагов вперед, потом остановился и кивнул:

– Да, я прихожу к выводу, что они, как кошки, терпеть не могут рек, потоков, ручьев и прочих водных артерий.

Ни одна из их вылазок на территории, прилегающие к реке, не выявила ничего более странного, чем какие-то незнакомые травы и цветы, толстые колючие существа, похожие на диковинные плоды с шипами и хвостом, огромные кролики и уродливые птицы в штанах.

– В своих экспедициях мы просто не отходили достаточно далеко от реки, – решительно объявил он мальчику; привычка разговаривать с ним теперь прочно укоренилась в Беллмане.

Он долго сидел, сверяясь с компасом. Два капитана со своей командой отсюда направились на северо-запад; они с мальчиком изберут другой путь.

– Пошли, – скомандовал он.

Они берут курс в сторону от реки.

Проходят на юго-запад триста пятьдесят миль. Набредают на другую реку, названия которой Беллман не знает. Пересекают ее. Он надеется, что индеец запомнит дорогу назад, что у того в голове есть особый уголок для запоминания подобных вещей, возможно, память передается туда через подошвы его ступней.

Теперь он пребывает в гораздо более бодром расположении. После недолгих сомнений, которые он испытал там, на реке, энтузиазм вернулся к нему. По вечерам, после длинного дневного перехода, он довольно растягивается на земле в своем пальто, с наслаждением выкуривает трубку, пишет письма Бесс. В это время суток есть что-то бесконечно приятное в суете летучих мышей в кронах деревьев, в стрекоте насекомых, в тихих шорохах вокруг – словно дышит сама земля. Он немного побаивается змей, это правда, и медведей, и волков, чей вой иногда слышит в ночи. Но в целом он редко сосредоточивается на этих страхах, а по поводу всего того, что может ждать впереди, испытывает скорее радостное предвкушение, чем тревогу, и полон скорее оптимизма, чем каких бы то ни было опасений. Он уверен: до сих пор его ошибка состояла в том, что он держался слишком близко к реке, теперь он эту ошибку исправил, и существа скоро появятся. В его жестяном сундучке еще сохранилось несколько вещичек, их можно обменять на еду, если возникнет такая необходимость, у дикарей, которые им встретятся, и, даст бог, эти дикари окажутся любопытными и наивными, а не свирепыми охотниками за головами. У него, правда, мало пороха и оружия, но, поскольку львиную долю охоты берет на себя мальчик, какое-то время они еще протянут.

Теперь он в шутку ласково называет мальчика просто Старухой.

Бывает, он думает: «А что, если я возьму его с собой, когда завершится наша экспедиция? Будет еще один помощник по хозяйству, кроме Элмера. Интересно, что скажет по этому поводу Джули?» Беллман хихикает, представляя себе лицо сестры.

Однажды Бесс сидит на ступеньках публичной библиотеки Льюистауна, ожидая, когда тетя Джули закончит совещаться со священником и Хелен Лотт по поводу нового витража для церкви.

Подняв голову, она замечает мужчину в желтой жилетке и очках, которого видела в прошлый раз; он говорит ей, что может в виде исключения отменить плату в девять шиллингов за подписку, если она зайдет в библиотеку.

– Спасибо, – отвечает Бесс и входит.

Библиотекарь показывает ей толстые тома дневников президентской экспедиции и провожает к столу.

Она начинает читать. Представляет себе отца там, в его экспедиции: маленькая одинокая фигурка среди обширных пустынных земель, медленно прокладывающая свой путь вдоль широкой петляющей реки. Она листает страницы капитанских дневников, сознавая, насколько ей не хватает знаний, чтобы понять все, что в них написано; текст изобилует словами, которых она никогда прежде не встречала и которые не может расшифровать. Но дневники содержат карты и рисунки, ей доставляет огромную радость просматривать их, и она благодарна за то, что там есть слова, которые она знает: долгий, короткий, безопасный, опасный, голодный, трудный, красивый, темный, светлый, старый, новый и много других. Она радуется тому, что, когда письма ее отца наконец начнут приходить, сумеет прочесть те наверняка простые сообщения, которые в них содержатся.

Единственное, что ей не нравится, – это толстый мужчина в очках, его неровное дыхание рядом с ее лицом, когда он наклоняется, чтобы открыть один из томов, и потом, когда бесконечно долго, как ей кажется, переворачивает для нее страницы, это неприятно и смущает ее. Бесс хочется, чтобы он перестал дышать, и она не знает, он ли виноват, что так дышит, или она – потому что не хочет с этим смириться. Он к ней добр, разрешил посмотреть книги, не требуя девяти шиллингов за подписку. Может быть, он всегда так судорожно дышит, склонившись к лицу читателя? Может быть, он ничего не может с этим поделать, может, это потому, что он стоит в неудобной наклонной позе, может, будет неуважительно и неблагодарно отодвинуться от него? Поэтому Бесс сидит неподвижно и не отстраняется ни на дюйм, чтобы библиотекарь не счел ее грубиянкой и не отнял книги. Бесконечно долго, как ей кажется, он стоит, склонившись к ней, пока она читает, мучительно желая, чтобы его здесь не было, чтобы он ушел и оставил ее одну. И наконец он уходит.

Возвращается за свою длинную стойку в вестибюле, напротив входа, и Бесс может теперь спокойно сидеть одна в читальном зале.

Она приходит сюда снова и снова при первой возможности. Каждый раз, когда тетя оказывается занята со священником или миссис Лотт или навещает больного, Бесс идет в библиотеку и листает страницы толстых дневников экспедиции, пока однажды днем, когда солнце льется в высокие стеклянные окна, не засыпает, уронив голову на один из томов истории великого путешествия.

Она чует его запах, еще не открыв глаза, – затхлую вонь старой одежды и еще какой-то человеческий или животный запах, который она не может определить словом и вообще опознать, хотя думает, что уже чувствовала этот запах раньше. Щека у нее горит, на ней отпечатались складки страницы, потому что, засыпая, она ее немного смяла и, как замечает теперь к своему ужасу, чуть-чуть намочила слюной. Сердце у нее бешено колотится, она боится того, что теперь сделает толстый мужчина, – наверное, накричит на нее перед остальными посетителями за то, что она испортила бесценную книгу, а потом велит убираться вон и никогда больше не приходить. Но вместо этого он наклоняется к ней. В руках у него другая книга, он держит ее очень аккуратно и кладет рядом с ее лицом.

– Вот, – говорит он. – Детская книжка.

В книге картинки: мужчина на крылатом коне и женщина с волосами из змей; рассказы об одноглазом великане и человеке с золотой лирой, который спустился под землю, чтобы найти и вернуть свою возлюбленную.

Когда она уходит – тетя Джули должна к этому времени закончить свои дела и направляться от дома Лоттов к библиотеке, – он спрашивает, понравилась ли ей новая книга.

– Да.

У него есть и другие, говорит он, в особой комнате, не хочет ли она на них взглянуть? Бесс колеблется перед заветной дверью, представляя себе, какие сокровища за ней хранятся, но он теперь стоит ближе к ней, с этим своим непонятным запахом и судорожным дыханием, ближе, чем обычно люди стоят друг к другу, как ей кажется, и когда они заходят в темноту «особой комнаты», она чувствует его руку на своей попке. И убегает.

После этого она с большей настороженностью держится и с Элмером Джексоном, который несколько недель назад большим пальцем руки нарисовал круг на тыльной стороне ее ладони, пока тетя Джули стояла к ним спиной. После этого и после случая с библиотекарем она не сомневается, что скоро Элмер Джексон тоже захочет положить руку ей на попку.

Она становится пугливой и осторожной. Радоваться жизни теперь труднее, она волнуется, ей страшно. Ах, если бы папа вернулся домой и если бы не умерла мама! «У тебя есть тетя Джули», – пытается успокоить она себя, но тетя Джули не похожа на человека, который бросится ее защищать. Тетя Джули всегда приглашает Элмера Джексона домой, готовит ему ужин, поит кофе, или встречается со священником, или носит еду больным, или наносит визиты Хелен, матери Сидни Лотта.

– Мне двенадцать лет, – вслух говорит себе Бесс, – и мне еще рано оставаться без защитника.

Она предается мечтам о том, что ее отец уже возвращается и скоро будет дома.

Она предается мечтам о том, что он уже не очень далеко.

Она предается мечтам о том, что в своем дальнем путешествии отцу удалось найти не только гигантских чудовищ, которых он искал, но и ее маму.

Как тот человек с золотой лирой, он освободит ее, но окажется умнее того человека с золотой лирой и не оглянется назад, он будет идти только вперед, пока они оба не окажутся дома. Однажды она выйдет на крыльцо и увидит, как они приближаются по каменистой дороге, ведущей к дому, и они оба останутся с ней и будут защищать ее от человека в очках и от Элмера Джексона.

Бесс совсем не помнит свою маму.

Но помнит ее наперсток и ее вязальные спицы, которые хранились в ящике квадратного соснового стола. Маленькие деревянные шишечки украшали тупые концы спиц, длинных, тонких и холодных. У Бесс есть чулки, связанные этими спицами, и она мысленно видит, как они накидывают петли, между которыми остаются просветы. Чулки больше не налезают на нее, но она иногда натягивает их на руки и ходит так зимой по дому, когда по утрам, пока печка не раскочегарится, бывает очень холодно.

Но больше всего она помнит свою покойную мать по ее полосатой блузке, прежде висевшей на внутренней поверхности двери в спальне ее отца, под его собственной воскресной рубашкой и черными брюками, которые он надевал, отправляясь в Льюистаун. Сколько помнила себя, Бесс всегда думала о маме, и все чаще ее посещала надежда, что священник и тетя Джули говорили правду: мама живет теперь в другом царстве – в царстве с узкими воротами и множеством дворцов, с источниками живой воды, в царстве, где не бывает палящего зноя и никогда не наступает ночь. Как-то она спросила отца, правда ли то, что говорят тетя Джули и священник, действительно ли мама теперь живет в особом царстве, и он ответил: «О Бесс, я не знаю», но взгляд у него был таким унылым, и он так давно не ходил с ними в церковь, что она поняла – он в это не верит.

Тем не менее Бесс часто думала об этом «другом царстве», и иногда по утрам, в моменты между сном и явью, оно вплеталось в ее мысленную картину запада, куда уехал отец, – крáя колышущихся трав, синего неба, высоких отвесных гор вдали, мéста, где то, что умерло здесь, в Пенсильвании и Кентукки, оставалось живым.

Порой у Бесс возникала мысль, что отец взял мамину блузку не для того, чтобы обменять ее на что-нибудь у индейцев, а чтобы мама могла надеть что-то красивое, когда он ее найдет, а наперсток и спицы понадобились ему для того, чтобы ей было чем заняться во время долгого путешествия домой.

Что вспомнил сейчас Деверо, торговец мехами, так это то, что он обещал отослать письма.

«Конечно», – сказал он тогда. Сейчас вид некрасивого индейского мальчика послужил толчком для воспоминаний и привел на ум то давнее обещание.

Он сказал, что отдаст их другому торговцу, мистеру Холлингхерсту, который через месяц поедет на восток. Он довезет письма до Сент-Чарлза и позаботится, чтобы оттуда их отправили дальше.

– Спасибо, – сказал тогда мужчина. – Очень любезно с вашей стороны.

Как же его звали? Боумен? Боупер? Белпер?

Крупный неуклюжий мужчина с большой квадратной бородой, он проходил здесь прошлой весной. В черном цилиндре на густых рыжих волосах.

Нет, не Белпер. Беллман! Да.

Его звали Беллман.

Он сказал, что это его письма дочке, которой было десять, нет, одиннадцать лет и которая жила в настоящее время, пока он отсутствовал, под опекой его сестры, сказал, что сестра бывает резковата, но в глубине души человек хороший и он ей очень благодарен.

Деверо, помнится, спросил мужчину, что завело его так далеко от дома, дела или удовольствие? Мужчина немного подумал, словно не знал, какой ответ дать лучше, а затем назвал себя «своего рода естествоиспытателем».

Своего рода естествоиспытатель!

Может, он надеется, подмигнув, поинтересовался тогда Деверо, доказать, что президентская экспедиция ошиблась, и открыть реку, которую та просмотрела? Или его цель – найти удобный полноводный речной путь в обход гор прямо к Тихому океану?

Рыжеволосый тихо рассмеялся и покачал головой, потом отрицательно махнул рукой.

Нет-нет, ничего подобного, хотя он внимательно читал дневники президентской экспедиции. Он уверен, что существуют некие огромные животные, которых два бесстрашных капитана со своими людьми, должно быть, просто не встретили.

Сейчас Деверо смотрел на индейца.

На нем было коричневое шерстяное пальто того человека и его черный цилиндр, а под пальто он надел нечто вроде женской блузки в белую и розовую полоску. Бурой лошади индейца видно не было, он вел черную лошадь мужчины. В волосы он вплел ленты, на шею надел бусы разных цветов. На одном ухе висели колокольчик и медный наперсток, и, судя по тому, что видел торговец мехами, индеец захватил два ружья Беллмана, его топорик, его нож, его свернутое одеяло, его большой жестяной сундучок, его сумки и тюки.

К тому моменту Деверо почти забыл о сумасшедшем рыжеволосом искателе приключений.

Но вид приближающегося к фактории индейского мальчика на лошади Беллмана и в его одежде напомнил ему об их встрече.

Он почти не вспоминал о Беллмане после его отъезда: кривоногий шони рысцой последовал за ним с грузом буйволиного мяса, сушеной рыбы и большим запасом маленьких печений, которые индейцы пекут из разных корней, – сам Деверо их не любил, но в чрезвычайных обстоятельствах они были очень кстати.

Деверо упер свой мушкет прикладом в плечо, а дуло приставил к шее мальчишки, потом сорвал с его украшенной лентами головы цилиндр, положил его на землю и ногой указал индейцу открыть сумки, жестяной сундучок и показать ему прочие останки беллмановской эскапады, плотно прижав дуло теперь к лицу мальчика.

– Что случилось?

Еще раньше, когда ехал один вдоль Миссури, он повстречал испанского монаха, которому поведал о своем путешествии и о том, что ищет.

Тощий, почти лысый монах слушал, кивая, пока Беллман рассказывал ему о том, что известно о костях и что неизвестно: судя по всему, они очень старые; огромных размеров; похоже, принадлежат какому-то неведомому доселе виду гигантских зверей; некоторые, в том числе он сам, считают, что такие животные могут и теперь бродить по обширным безлюдным пространствам за рекой Миссисипи.

Грубое выцветшее одеяние монаха свисало до лодыжек над босыми ступнями. Руки у него были маленькие, коричневые, с короткими грязными ногтями. Приятное лицо имело выражение спокойное и добродушное. Он смотрел вдаль, туда, где река длинной дугой едва заметно загибалась к западу.

– Вы найдете их, – сказал он со спокойной убежденностью. – Бог никогда не допускает, чтобы Его твари были уничтожены. Земля наша – каждая ее часть, даже малая кроха – сотворена Создателем такой совершенной, какой Он захотел ее сделать, и будет пребывать таковой до конца своего.

Беллман не знал, что ответить.

Высмеять религиозные убеждения человека легко, но Беллману казалось невежливым, а тем более неблагодарным не согласиться с монахом, учитывая его обещание взять с собой пачку писем для Бесс, чтобы отправить их по возвращении в Сент-Луис.

Ему не хотелось говорить, что он не склонен верить ни единому утверждению монаха, что он не думает, будто все и вся, включая гигантских животных, должны благодарить Бога за свое бытие или небытие.

Казалось неучтивым объяснять ему, что ноги его давным-давно не было ни в какой церкви, что уже много лет по воскресеньям он провожал сестру и дочь до порога храма, а сам уходил.

Они замолчали. В тишине было слышно ритмичное шлепанье волн о низкий деревянный борт плоскодонки, по мере того как гребец трудолюбиво погружал весло в воду и поднимал вверх, двигаясь против течения.

Вероятно, монах почувствовал замешательство Беллмана или даже угадал недостаток в нем веры. Он пообещал ему обязательно оставить письма в почтовом отделении Сент-Луиса, когда доберется туда.

– Спасибо, – поблагодарил его Беллман.

Теперь казалось, что та встреча с монахом случилась очень давно, что это давнее событие принадлежит какому-то иному миру. По его подсчетам, с тех пор они с мальчиком прошли около тысячи миль, а может, и немного больше.

Покинув Деверо, они вместе пережили самые разные превратности погоды, преодолели всевозможные трудности ландшафта и неблагоприятных условий местности. В ту первую весну, когда они начали прокладывать путь вдоль реки на северо-запад, несколько недель ясного неба и теплого ветерка сменились беспрерывными дождями. Не было ничего, кроме воды, льющейся на черные волосы мальчика, на огромную губку беллмановского пальто и костлявые, засаленные холки лошадей. Мальчик достал из дорожного тюка пару рейтуз и какое-то подобие хитона, чтобы прикрыть свое заскорузлое полуголое тело. Часто им приходилось идти пешком, потому что долго ехать верхом было слишком холодно.

Потом наступило лето с роями мошкары, кусачими мухами и москитами, с твердой спекшейся землей, напоминавшей гигантскую доску, утыканную гвоздями, вбитыми в комья величиной с кулак копытами многих тысяч бизонов. Долгие дни верхом или на ногах под палящим солнцем. Мальчик снова в своем «фартучке»; большая тень Беллмана и маленькая, корявая – мальчика, нависающие над ними фигуры лошадей. Носки у Беллмана давным-давно совсем истерлись, ноги в дырявых сапогах распухли и стали серыми, как старые промокшие газеты.

А за летом – зима, когда они днями напролет, до самой ночи, обшаривали округу в поисках чего-нибудь съедобного, когда ни на одном кусте или дереве не росло ничего живого, когда приходилось есть кору и корни и лишь иногда – лягушку-быка, выкопанную мальчиком из замерзшей земли.

Беллман отрывал полоски ткани от своей рубашки и привязывал их к деревьям, надеясь таким образом дать знать о себе аборигенам, которые, возможно, обитают где-нибудь в этой дикой местности, но не показываются им на глаза из робости. Это Деверо научил его так делать: эти ленточки должны были убедить дикарей, что он не собирается причинять им вред, и прельстить их выйти посмотреть, что еще он может им предложить. Никто ниоткуда не выходил, и Беллман сожалел о том, что так много ткани оторвал от своей рубашки, но бывало, из-за деревьев выползала маленькая группа: несколько мужчин, женщин и детей. В этих случаях Старуха Издалека держался позади, лишь наблюдая, как Беллман и незнакомые туземцы пытались договориться: туземцы тараторили что-то на своем особом языке, Беллман, демонстрируя им свои ружья, чтобы держать под контролем, предлагал немного табаку или металлическую проволоку в обмен на горстку сухого печенья или рыбы; мальчик все время был начеку, словно в целом мире не доверял никому, кроме себя. Переговоры всегда заканчивались тем, что Беллман рисовал на земле большого монстра, каким он его себе представлял – на длинных ногах, с бивнями, – потом вскидывал руку и показывал на верхушки деревьев, чтобы обозначить огромные размеры животного, а мальчику было интересно, понимают ли эти индейцы вообще, что он им показывает. Потом – их непроницаемые взгляды, их ретирующиеся фигуры, растворяющиеся среди деревьев в лесу, и снова – замерзшая снежная корка на лицах Беллмана и мальчика, мокрый снег на обледеневших плечах их одежды, на спинах лошадей, на привязанных к ним тюках с беллмановской поклажей… В такой холод Беллман не желал отрывать от своей рубашки даже крохотного кусочка ткани.

Чаще всего они шли пешком. Ноги у лошадей, сбитые не видными под снегом камнями и пеньками, были истерты до крови. Мальчик соорудил им на передние и задние ноги что-то вроде кожаных манжет, напоминавших желтоватые чулки.

А потом снова весна, новая река, рыбы больше, чем Беллман с мальчиком могли съесть. Мальчик ловил ее, сушил, толок то, что оставалось, прятал про запас в мешки, и они снова отправлялись в путь. В одно прекрасное утро Беллман, отлучившись ненадолго, чтобы искупаться и постирать одежду в реке, разделся, замочил то, что осталось от его изношенной рубашки, длинных панталон и брюк, и начал тереть эту изодранную, провонявшую одежду, раскладывая на камнях.

– Старуха! – позвал он через деревья оставшегося в лагере мальчика. – Иди сюда!

Было так приятно ощутить себя чистым. Не раз за время их долгого путешествия он пытался уговорить мальчика выстирать свой носовой платок, который был его единственной принадлежностью, сделанной из ткани, и который он держал заткнутым за пояс своего кожаного «фартучка», но тот не желал ни на миг расставаться с ним. Тем не менее Беллман чувствовал, что сегодня, в это свежее весеннее утро, мальчик согласится искупаться в этой новой реке.

– Иди сюда! – снова позвал он сквозь деревья, но Старуха Издалека не появился, а когда Беллман вернулся в их лагерь, голый, с водой, капающей с волос и бороды, мальчик сидел на большом камне в шляпе Беллмана.

Беллман остановился, не доходя до него, держа в руках влажную одежду, и, по-учительски назидательно подняв палец, строго сказал:

– Нет. Ни в коем случае.

Он сердито сорвал шляпу с головы мальчика и решительно надел ее на себя.

Потом протянул руку, резко сгреб многочисленные бусы на груди мальчика и потряс ими так, что они загремели. Затем потянул ленту, завязанную в его черных волосах, и прикоснулся к осколку зеркала, свисавшего у него с уха.

– Твое, – громко произнес он.

Указав на немыслимо грязный, когда-то белый носовой платок, заткнутый за пояс его скудного предмета одежды, прикрывавшего интимное место, он повторил:

– Тоже твое.

А потом обвел рукой лагерь, останавливаясь поочередно на черной лошади, бурой лошади, жестяном сундучке, своей мокрой, только что выстиранной одежде, на одеяле, за которым однажды пришлось возвращаться, преодолевая водопад, и которое он одалживал мальчику иногда, в особенно холодные ночи, на всех остальных своих сумках и тюках и, наконец, прикоснувшись к полям своего цилиндра, сказал:

– Мое.

Собрав нож, вынутый из ножен на поясе мокрых брюк, топорик, ружья, пальто с металлической чернильницей под лацканом, он поднес все это к лицу мальчика и тихо произнес:

– Это тоже мое. Понял?

Он наклонился так, что его большое бородатое лицо оказалось вровень с лицом мальчика:

– Скажи: да, я понял. Можешь?

Он театрально приложил к уху ладонь, собранную ковшиком:

– Твое – мое. Да? – Он продолжал держать ладонь возле уха, ожидая ответа.

Мальчик молчал. Беллман покачал головой:

– Старуха, я серьезно намерен назвать это место Лагерем разочарования.

Мальчик молча встал и посмотрел на Беллмана холодными темными глазами, Беллман понятия не имел, о чем он думает.

До конца того дня мальчик избегал встречаться взглядом с Беллманом, и тот начал беспокоиться: не перестали ли устраивать Старуху Издалека условия заключенной ими сделки, не хочет ли он теперь больше?

Тем вечером во время ужина Беллман выделил мальчику чуть больше еды, чем обычно.

– Давай забудем о сегодняшнем происшествии, – сказал он, сделав несколько жестов, которые вместе с миролюбивой интонацией должны были, как он надеялся, объяснить мальчику, чтó он имеет в виду. – Давай сделаем вид, будто ничего не случилось.

Он протянул ему маленький осколок зеркала и одну из вязальных спиц Элси:

– Вот, возьми это.

Мальчик сомкнул ладони вокруг предложенных даров, и Беллман кивнул.

Сестра Беллмана Джули, стоя в магазине Картера, решала, купить ли ей пару коричневых или темно-синих чулок. И те и другие были дороже, чем любой предмет одежды, какой она себе когда-либо позволяла, а что касается чулок, то она вообще никогда в жизни не носила таких, которые не были бы связаны ее собственными руками. Но недавно она обратила внимание на чулки, которые носили другие женщины – например, Хелен Лотт и жена учителя. Эти уж точно не собирались складками над краем ботинок, как ее собственные.

В конце концов она выбрала коричневые.

Картер завернул их в бумагу и вопросительно посмотрел на Джули, но она его взгляд проигнорировала и сказала, что ей нужен еще фунт абрикосов.

Сегодня вечером она будет угощать Элмера Джексона пирогом с абрикосами, когда он закончит работу во дворе.

Джули по-другому смотрела на него с тех пор, как уехал Сай, и Элмер стал почти каждый день приходить к ним, а по вечерам, когда Бесс отправлялась спать, они вдвоем сидели за столом.

Кольцо Элси было зашито в кармане юбки Джули. Ей казалось, что теперь она вполне могла уже считать его своим.

Все это изумляло ее: вот уж чего она никогда в жизни не ожидала.

А в Льюистауне тем летом библиотекарь получил заказанные для читального зала четыре медные настольные лампы со стеклянными зелеными абажурами. Из Харрисберга привезли также портрет президента в черной дубовой раме, который он с помощью младшего из сыновей Картеров, живших через дорогу от библиотеки, повесил на стену в вестибюле, напротив входа.

Он часто видел в окно девочку с ее неприветливой теткой и неопрятным помощником по хозяйству, который все чаще и чаще сопровождал их теперь, когда бы они ни приехали в город.

Он не сомневался, что девочка по-прежнему испытывает жгучий интерес ко всему связанному с путешествием ее отца. Это было видно по тому, как она, сидя на краешке высокого стула и приоткрыв рот, водила пальцем по словам, рисункам и картам в дневниках экспедиции.

То, что он нашел, наверняка ее заинтересует.

Он отыскал это в одной из старых газет: коротенькая заметка о кентуккийских ископаемых останках, в которой под комментарием имелся рисунок. На нем было изображено, как могли выглядеть эти существа, если бы удалось собрать в единый скелет все разрозненные фрагменты костей и обтянуть их подходящей кожей или шерстью.

Вид получался комичный, настолько комичный, что он показал рисунок жене: что-то среднее между гигантским диким кабаном и очень толстой лошадью с маленькими ушами, как у грызуна или овцы, и загнутыми вниз и назад бивнями.

Он понимал, что после прошлого посещения девочка вряд ли опять придет в библиотеку.

Однако, опираясь на свой опыт, полагал, что одна неудача отнюдь не означает крах всего дела. Рано или поздно находятся иные возможности, нужно только не упустить их, а он теперь преподавал в детской воскресной школе, за что священник был ему очень благодарен, и ожидал, что когда-нибудь в будущем девочка придет в его класс вместе с другими детьми, пока священник и взрослые прихожане, в том числе его жена и ее тетка, будут обсуждать свои дела.

Он всегда держал рисунок комичного чудовища наготове, в кармане своей жилетки. В нужный момент он покажет ей его – даст совсем немного, но пообещает больше.

Его начинал мучить страх, что он их так и не найдет. Что в конце концов их там и нет. Что, какая бы тайна ни окружала их исчезновение, она погребена в солончаковой сернистой земле на востоке, где найдена груда обломков костей и бивней, о которой он прочел в газете. Что, в чем бы эта тайна ни состояла, он никогда ее не откроет.

В недавнее время было несколько случаев, когда он почти не сомневался, что наконец наткнулся на них. Например, один раз он заметил какое-то неожиданно возникшее движение чего-то крупного впереди, яростное раскачивание деревьев, ветви которых гнулись, ломались и осыпались на землю, какое-то шуршание, метание и громкое чавканье.

Он сделал знак мальчику остановиться и прижал палец к губам; сердце у него бешено забилось; с деревьев летели листья и ветки, кренились стволы, и вдруг – фу ты!

Это оказался всего-навсего ветер.

Просто на них накатывала гроза: послышался гром, хлынул ливень, вдали сверкнула молния, расколов темнеющее небо ослепительными вспышками белого света.

Он начал подозревать, что, возможно, сломал себе жизнь этим путешествием, что ему следовало оставаться дома, с малым и привычным, а не тащиться сюда, за большим и неведомым.

Случалось, он останавливался и, оглядывая фантастические скалы и дрожащие травы, удивлялся: как он мог очутиться в подобном месте? Иногда испарения поднимались пушистыми перьями из-под земли, а покрытые буйными травами равнины вокруг мерцали и, как океан, набегали волнами на скалы, словно высеченные человеческой рукой.

Однажды утром, сделав всего несколько шагов, он остановился, ошеломленный водяным мерцанием пустоты впереди.

– Знаешь, Старуха, – тихо произнес он, – порой мне кажется, что я нахожусь посреди моря.

Периодическое появление туземцев, хотя к тому времени оно уже не было сродни чуду – люди посреди дикого пространства! – не переставало удивлять, даже несмотря на то что он уже привык к ритму их встреч: они с мальчиком могли идти целый месяц, не встретив ни одной живой души, а потом, без всякого предупреждения, натыкались на большой лагерь или на группу дикарей, куда-то перемещающихся или занятых ловлей рыбы. Шумные дети, мужчины с блестящими телами, намазанными жиром и глиной, женщины, навьюченные, как мулы, тюками с буйволиным мясом, – все вперемешку, сливающиеся в неразличимую общую массу, вдруг возникающую среди деревьев и жестких трав, скал и рек, под необъятным небом. Всем им хотелось потрогать его рыжие волосы. Половину из них зачаровывал его компас, другие старались рассмотреть его нож и содержимое его жестяного сундучка. Все боялись его ружей и охотно меняли немного сырого мяса на что-нибудь из его сокровищ.

Все чаще и чаще он ловил себя на том, что думает о своем приземистом трехкомнатном доме, выложенной камнем дороге перед ним, обнесенном изгородью выгоне, о неухоженной лачуге Элмера Джексона за кленовой рощицей с восточной стороны, а с северной – о прекрасном кирпичном жилище Лоттов и маленьком аккуратном домишке Джули, который она заперла и покинула, чтобы присматривать за Бесс. Он вспоминал дорогу, ведущую в город.

Короткую главную городскую улицу с лавками и трактирами, с магазином Картера и библиотекой, церковью и домом священника. Он представлял себе знакомых, идущих по своим делам.

Чтобы воодушевить себя на дальнейшее путешествие, он возвращался к любимой истории президентской экспедиции, дневники которой прочел: например, о том, что старший из двух офицеров, капитан Кларк, взял с собой чернокожего слугу – коренастого, ладно скроенного негра по имени Йорк. Индейцев так завораживала необычная внешность Йорка, им так хотелось потрогать его угольно-черную кожу и короткие густые волосы, чтобы убедиться в том, что он настоящий, что члены экспедиции стали опасаться за его безопасность, они боялись, что аборигены попытаются выкрасть его. Но в конце концов любопытство и изумление последних достигли такого накала, что они предприняли нечто другое: подослали к нему одну из своих женщин – уж больно им хотелось иметь хотя бы одного отчасти черного ребенка в качестве долгой памяти о том, что черный человек действительно побывал среди них.

Беллман любил эту историю, черпал в ней силы, она укрепляла его в убеждении, что, каким бы ни было представление человека об известном мире, вне его всегда сыщется нечто, чего он и представить себе не мог.

Глядя на ехавшего впереди мальчика, он задавался вопросом: видел ли тот когда-нибудь чернокожего человека, когда работал с Деверо или раньше, и если нет, что бы он сделал, если бы повстречал его. Схватился бы за свой лук, или в ужасе спрятался за ближнее дерево, или, послюнявив палец, провел бы им по черной коже, чтобы посмотреть, не испачкается ли палец краской?

По ночам, при свете костра, он наблюдал, как тени пляшут по лицу мальчика, казавшемуся ему юным и в то же время древним, и думал: каково это быть таким, как ты? И снова ошеломляющая тяжесть тайны, которую хранила в себе, на себе и вокруг себя эта земля, накатывала на него. Он испытывал новый прилив любопытства и жажды познания, но в то же время его все больше и больше охватывал страх, что он никогда не найдет того, за чем пришел сюда, – в конце концов, этих гигантов может и не быть вовсе.

Он водил пальцем по цветочному узору, окаймлявшему наперсток Элси, круглый, как Земля, и ему так хотелось снова очутиться дома. Он тер тусклый позеленевший металл большим пальцем, закрывал глаза и думал о Бесс, стремился к ней; а открыв глаза, видел все то же голое пространство без единого дерева и мальчика, бродившего по их лагерю, наводившего порядок и склонявшегося над чайником, висевшим над костром.

Он старался подавить сомнения. По дороге он продолжал думать о гигантских зверях и задавать себе вопросы о них.

Мирные они или свирепые?

Живут поодиночке или стаями?

Составляют ли супружеские пары для продолжения жизни?

Легко ли размножаются или с трудом?

Заботятся ли о своем потомстве?

Но теперь, когда эти вопросы приходили ему в голову, он испытывал болезненный укол в сердце, и, по мере того как проходили месяцы после отъезда из фактории торговца мехами и они с мальчиком продвигались на запад, он все яснее сознавал, что все меньше и меньше думает об исполинских животных и все больше и больше о Бесс. Он ловил себя на опасении, что, продолжив свое путешествие, рискует никогда не вернуться домой, и задавался вопросом: не слишком ли высокую цену он платит за поиски исчезнувших чудовищ?

«Что ты творишь?» – слышал он иногда голос Элси и пытался объяснить, почему таким важным казалось ему отправиться в это путешествие и почему в то время он не считал таким уж ужасным на столь долгий срок оставить Бесс.

Закутавшись в пальто и лежа по ночам у костра напротив мальчика, он думал о своей маленькой девочке, и под его опущенными веками проносились картины: вот Бесс, только что родившаяся; вот Бесс гладит своего любимого ослика по носу и шепчет что-то в его длинное ухо; вот Бесс, стоя на пороге дома, отчаянно машет ему рукой в день его отъезда.

Сколько времени тебя не будет?

Минимум год. Может, два.

Через два года мне исполнится двенадцать.

Да, двенадцать.

Интересно, какой у нее теперь рост; ладит ли она с Джули; случилось ли что-то интересное и важное в ее жизни с тех пор, как он уехал; думает ли она уже о том, что Сидни Лотт станет ее возлюбленным, или она для этого еще слишком мала; дошли ли до нее его письма? Он писал ей все чаще и чаще, уверял, что у него все хорошо, что дело движется, что теперь уже, как он надеется, осталось недолго, что скоро он найдет своих зверей и тут же отправится обратно, домой.

Путь был трудным. Случались длинные переходы, во время которых они не могли найти никакой дичи и никаких деревьев. Беллман и Старуха Издалека постоянно голодали, а по ночам им не из чего было развести костер. Они пробирались через колючие травы и чертополох выше человеческого роста, сквозь узкие ущелья, где скалистые утесы теснили их с обеих сторон.

Земля вокруг была бесплодна, пустынна и сверкала на солнце лишь углем и солью.

Иногда, от скуки, Бесс брала лошачиху с белым пятном на лбу и отправлялась по каменистой дороге вдоль ручья. Она то ехала верхом, то шла, ведя лошачиху на поводу. Сегодня она таким образом добралась до опушки кленовой рощицы, отделявшей ферму Беллмана от лачуги Элмера Джексона, видневшейся вдали на южном берегу ручья. Перед низкой односкатной постройкой, которую он величал коровником, паслась его корова.

Вдруг лошачиха остановилась и ни за что не хотела идти дальше.

Бесс хлестала ее прутом по ляжке, подгоняла выкриками «йип-йип», но лошачиха не двигалась с места.

– В чем дело?

Сидя верхом и прикрыв глаза от солнца ладонью, Бесс всматривалась в деревья, а из рощицы за ней наблюдал Элмер Джексон.

Может, это его шанс, мелькнуло у него в голове, и он даже сделал несколько шагов вперед, но, если честно признаться, он немного побаивался лошачихи. Она была самой норовистой из всех беллмановских животных, строптивее даже той мулицы, которую они продали в прошлом году. Ему не раз доводилось видеть, как она, развернувшись, припечатывала копытом круп самой ненавистной ей лошади.

Бесс развернула своенравную лошачиху и вскоре скрылась из виду.

Джексон тяжело сглотнул.

Он не знал, как и где добьется своего.

Но знал, что скоро.

Однажды утром медленными обдуманными жестами мальчик объяснил Беллману, что если они вовремя не достигнут гор, то им придется остановиться и ждать весны. Горы были еще очень далеко, а если начать переход через них слишком поздно, пойдет снег, и лошади, оставшись без подножного корма, умрут, и они умрут вместе с лошадьми.

Беллман попытался представить себе, как выглядят горы – длинная непрерывная цепь рваных пиков, утыкающихся в бескрайнее небо.

Он мучился от нерешительности: то ли продолжать поиски, то ли отказаться от них как от безнадежного дела, развернуться и начать долгий путь домой.

Ему вовсе не хотелось провести здесь еще одну зиму. Он не желал, проснувшись, снова обнаруживать, что вода в чайнике замерзла и превратилась в белую глыбу. Не желал двигаться вперед в одежде, сплошь покрытой ледяной коркой, и видеть такую же корку поверх лошадей и всех тюков. Не желал слышать скрип лошадиных копыт по снегу.

Однако была у него другая мысль.

Что, если они погружаются в зимнюю спячку?

Ему казалось более чем вероятным, что гигантские животные могут принадлежать к одному из тех видов, которые на зиму впадают в анабиоз, – находят какую-нибудь уютную достаточно просторную нору и, подобно медведям, спят там в ожидании тепла.

То есть замирают до следующей весны, когда их снова можно будет увидеть. А это значит, что Беллману и мальчику придется брести по снегу или устроить полупостоянный лагерь и, скрестив пальцы, надеяться, что удастся себя прокормить. С тех пор как покинул дом, Беллман уже пережил две длинные снежные зимы и не был уверен, что готов встретить еще одну.

Они набрели на очередную реку и в настоящее время двигались вдоль нее.

Насколько можно было понять, она вела их на запад, так что, даже если животные-гиганты сторонятся воды, не исключено, что река наилучшим образом выведет их к тем местам, которые те предпочитают.

Зима. Казалось, она еще очень далеко. Жара усугублялась, и москиты кусали нещадно. Беллман жалел, что они бросили пирогу, когда отклонились от Миссури. Чего бы он теперь только не отдал, чтобы втиснуться в узкую лодку позади мальчика, который, орудуя веслом, вез бы их по воде.

Они ели толченую рыбу и луковицы растений, которые Старуха ногами доставал со дна луж. Беллман, все еще боявшийся, что тот его бросит, подарил ему нитку синих бус, два колокольчика, медный наперсток Элси и вторую вязальную спицу.

Через несколько недель пути оба берега реки стали сужаться, пока не свелись к узким полоскам земли, обрамленным с обеих сторон высокими утесами. Теперь приходилось вести лошадей по воде. Но потом прибрежные утесы стали ниже, плоская часть берегов расширилась, и снова можно было ехать по суше. Когда Беллману становилось слишком больно сидеть в седле, он спешивался и ковылял на ослабевших ногах, обутых в стоптанные и прохудившиеся сапоги, по спекшейся твердой земле.

А потом он заболел.

От толченой рыбы его рвало, даже от ничтожного ее количества спазмы в животе заставляли сгибаться пополам. Стул у него был чудовищно белым, сухим и крошащимся. Он больше не мог охотиться. Все делал мальчик. Он по-прежнему пользовался луком, но теперь и двумя ружьями, нож он тоже забрал, и топорик, то и другое было заткнуто за пояс его «фартука». Он свежевал тушки, резал мясо, даже наострил спицы и выковыривал ими мозговую мякоть из костей.

Мышцы у Беллмана начали истаивать, и однажды утром он проснулся на острове посреди реки, где Старуха Издалека устроил им лагерь, и не смог встать. Ветер гнал с отмели мелкий песок такими плотными тучами, что Беллман почти ничего не видел. Он лежал, глядя опухшими воспаленными глазами на раскачивающиеся на фоне неба ивы.

Он слышал, как мальчик ходит по лагерю, ощущал его присутствие как движение неясной тени.

«Каково это быть таким, как ты?» – подумал он, продолжая следить за мальчиком, занимавшимся своими делами.

Беллман вспомнил, что уже хотел задать мальчику этот вопрос когда-то раньше, многие, многие месяцы назад, и вот теперь вопрос вернулся к нему из прошлого. А не спросил ли он его об этом тогда? Не произнес ли вопрос вслух? Может быть. Он не помнил.

А если спросил и мальчик понял его, то что он ему ответил?

Трудно сказать.

Мальчику, в конце концов, всего восемнадцать лет. В этом возрасте чувства сумбурны.

Можно сказать, что его раздражает то, что было в прошлом, но он лелеет честолюбивые мечты о будущем. Нельзя угадать, какое из этих побуждений окажется сильнее, а может, то и другое неразрывно связаны воедино и в этом суть его натуры?

Наверное, правильнее всего сказать: все, что он делает, он делает в надежде на будущее.

Они провели в лагере целую неделю, и на седьмой день мальчик принес белку. Он приготовил ее в чайнике Беллмана, пальцами разорвал мясо на мелкие кусочки и стал вкладывать их в почерневший рот Беллмана, но того душили рвотные спазмы.

Той ночью Сай Беллман, лежа без сна, думал о проделанном им долгом пути.

Из всех многочисленных и разнообразных встреч только одна постоянно возвращалась к нему в воспоминаниях: встреча на борту судна с голландским земельным агентом, который согласился отвезти в Сент-Луис несколько его писем. Беллман рассказал ему о своих поисках словами, вычитанными в газете: «Я ищу существо совершенно неведомое, – сказал он, – animal incognitum».

Эти слова он знал только потому, что они были в газете, и теперь подумал: не напыщенно ли они прозвучали, не произвели ли впечатление самодовольства? Очень может быть. Во всяком случае, голландец наверняка рассказал об их разговоре жене, потому что, когда пришло время Беллману сходить на берег с той большой плоскодонки и ехать дальше, она подошла к нему и сказала: она, мол, надеется, что он доберется до Cognitum’а засветло и не заблудится по дороге, а отъезжая, он услышал ее высокий, разливавшийся трелью смех.

Может, с самого начала ошибкой было то, что он приехал в Америку? Потащил Элси через полмира только для того, как выяснилось, чтобы она умерла в незнакомом месте. Не лучше ли было остаться в Англии, среди узких улочек и казавшихся теперь миниатюрными гор своей юности, в Англии, где все виделось маленьким, темным, скученным и вызывало в нем такое чувство, будто он взорвется, если не сбежит. Тогда он тоже ощущал это легкое покалывание и головокружение, стремление к чему-то, чего он никогда не видел и о чем ведать не ведает.

Теперь мальчик щеголял в блузке Элси, бóльшую часть безделушек, которые Беллман хранил в жестяном сундучке и двух сумках, он тоже отдал мальчику, потому что боялся, как бы тот его не бросил. Почти все, что было с собой у Беллмана, теперь принадлежало мальчику, включая оружие.

А сам Беллман продолжал слабеть и уже плохо понимал, бодрствует он или спит. Казалось, он даже забыл о цели своего путешествия. То, что мучило его в собственном маленьком доме, больше не терзало разум. Вероятность существования гигантских животных не тревожила ни днем, ни ночью. Единственное, о чем он теперь думал, – это дом, Бесс.

В разгар лихорадки он чувствовал, как горячие волны крови бьются обо что-то внутри него. Обо что? О его жизнь? О то, что в ней случилось? Обо все то, что он должен был сделать, но не сделал? Это ли ощущал он внутри?

Он вспомнил момент рождения своей дочери, пульсирующее тело Элси, жуткое заточение маленького тельца, когда казалось, что они никогда не смогут преодолеть этот последний этап – рождение Бесс, когда она застряла, наполовину выйдя в мир, наполовину оставаясь внутри тела Элси, балансируя между жизнью и смертью, а потом мощное извержение вод, толчок – и вот ребенок уже снаружи, орущий и живой.

Вспомнил он ее детские болезни – ее бледную кожу, усеянную затянутыми коркой пупырышками, ее отекшее горло, кашель, напоминавший звериный рык, клубничного цвета язык, покрытый волдыриками, ее сморщенную кожу, красную на складках рук и шеи. Ночи, когда они боялись, что она не доживет до утра. Что делала в таких случаях Элси? Какие-то манипуляции с холодной и горячей водой, но он не помнил, какие именно. В чем он был уверен, так это в том, что Элси не отходила от ее кровати, время от времени клала ладонь на лоб Бесс и долго не убирала ее, чтобы дочка ощущала ее успокаивающую тяжесть.

Он засыпáл, просыпался и засыпал снова, мурлыкал в бреду старые песенки, которыми убаюкивал Бесс, когда та была всего лишь мягким свертком, покоящимся у него на плече. Его видения были темными, перед глазами скользили тени и маленькие разноцветные облачка – должно быть, это солнечный свет, деревья и Старуха Издалека, думал он.

Возможно, Джули была права. Возможно, ему следовало более разумно распорядиться своим временем, и хотя в церковь он возвращаться не собирался, вероятно, можно было найти себе новую жену. Джули неоднократно упоминала Мэри Хигсон, вдову кузнеца. Быть может, по возвращении ему следует жениться на Мэри Хигсон, она станет матерью для Бесс, и они втроем заживут своей семьей; надо будет расширить хозяйство, заработать достаточно денег, чтобы нанять Элмера Джексона на полный день. Через несколько лет, возможно, переехать чуть дальше на запад, в какое-нибудь симпатичное место с плодородной землей – вроде тех, которые он проходил до того, как переплыл Миссисипи. Разводить еще больше мулов, начать выращивать зерновые.

Существует столько всевозможных способов прожить жизнь. Когда он думал о них, у него начинала кружиться голова. И сердце сжималось от боли при мысли, что он принял неверное решение.

Одна мысль казалась ему важной до тех пор, пока не возникала другая, еще более важная.

Глядя на себя в осколок зеркала из тех, что еще хранились у него в сундучке, он смеялся. Надо немного привести себя в порядок, сходить к парикмахеру, чтобы помыть и подстричь усы и бороду, которая стала грязной и отросла настолько, что в ней вполне спряталась бы маленькая птичка.

Теперь он мог лишь лежать на земле и время от времени открывать глаза. Перед ними проплывали картинки его далекого дома, высокой тощей сестры, стоящей неподвижно, покровительственно положив руку на плечо Бесс. Спорадически он разговаривал. Однажды, глядя на ремни от ружей, перепоясывавшие грудь мальчика, на его пекановый лук и стрелы с каменными наконечниками, которые он всегда носил в мешочке, висевшем на шее, Беллман, хоть и знал, что мальчик его не поймет, сказал: вот теперь он воин из воинов, – и посмеялся над собственной шуткой. Мысли, неясные, разрозненные, разбегались у него в голове. Как-то раз он сказал, что все вокруг должно укладываться в определенную структуру, но он не может ее узреть. После этого он больше не говорил, и Старуха Издалека не мог его разбудить. Когда он прикасался к Беллману, кожа белого человека была иногда горячей, иногда холодной, и мальчик подумал, что должен выкопать яму, чтобы человек, когда проснется, мог стать в нее и подышать дымом и теплом от костра, это его оживит. Он много раз за свою жизнь видел, как это работает, но в случае с Беллманом это помогло лишь немного, лишь настолько, что он смог сесть и обхватить правой рукой узкие покатые плечи мальчика, который почти перенес его к яме. Однако у Беллмана не было сил стоять самому, а поскольку мальчик знал, что очень важно, чтобы Беллман именно стоял, он прислонил к себе обмякшую и тощую, как у него самого, фигуру. Их ключицы стукнулись друг о друга, голова Беллмана упала и осталась лежать в выемке шеи мальчика. Рыжая борода касалась лица индейца, но на сей раз он ничего не имел против. Он больше не ассоциировал великого следопыта с тощим рыжим человеком из прошлого. В течение часа или около того дым от костра наполнял яму, и какое-то время казалось, что это поможет, но по истечении часа Старуха Издалека почувствовал, что жизнь ушла из Беллмана и он остался один.

– Тебе весной понадобится новое платье, – сказала тетя Джули.

Они купят ткань у Картера, продолжила она, что-нибудь прочное и практичное, и она покажет Бесс, как раскроить ее и сшить детали. А пока Бесс может, приделав кайму к подолу, удлинить нынешнее, которое было все в заплатках, штопках и на ширину ладони коротко ей теперь, когда ее макушка возвышалась над старыми настенными часами.

Бесс, в нижней рубашке, уселась за стол. Там, где была пришита старая кайма, образовалась темная, заскорузлая и забитая песком канавка. Она пальцами выковыряла песок, приложила полоску ткани и пришила новую кайму как можно ближе к краю подола.

– И принеси метлу, – крикнула с крыльца тетя Джули, – нужно вымести грязь с того места, где ты валялась вчера.

Всю вторую половину вчерашнего дня Бесс провела на заднем дворе, растянувшись на влажной комковатой земле и наблюдая, как змея медленно и упорно прокладывает свой путь сквозь густую траву, переползает через камни, опавшие листья и сгнившие ветки, оставляя извилистый серебристый след; казалось, что она каким-то неведомым образом знает, куда направляется и как туда добраться.

Бесс закончила пришивать кайму, сделав на конце узелок, из которого торчал маленький хвостик нитки, надела платье и вышла из дома, не собираясь выметать грязь, которую оставила вчера.

Теперь она каждый день собирала яйца, которые куры тети Джули несли в курятнике, на выгоне и в своих любимых тайниках за домом.

Чаще всего по утрам они с тетей ели эти яйца, а раз в неделю отвозили те, что оставались, в город, Картер их покупал или обменивал на растительное масло, веревку, соль, а иногда на пакет фруктов – если тетя Джули в тот день пекла свои пироги.

Теперь жить с тетей Джули было трудней, потому что, хоть Бесс и не стала любить ее больше, чем прежде, она ощущала необходимость держаться к ней поближе – рядом с тетей она все же чувствовала себя безопасней и радовалась, что та всегда была дома, когда приезжал Элмер Джексон.

Но однажды утром тетя сообщила, что на пароходе, прямо из города Банф, что в Шотландии, прибыло новое витражное окно для церкви.

Оно пересекло Атлантический океан, а от побережья приехало по железной дороге в деревянной раме.

По поводу его встречи состоится небольшое торжество, сказала она Бесс, но без детей. Витраж изображает Моисея в лучах света, и, конечно, будет ужасно, если разнузданная ребятня разобьет его на тысячу осколков.

– Я не маленькая, тетя Джули.

– Конечно, Бесс, но все равно ты еще ребенок, а священник сказал: никаких детей младше пятнадцати лет.

Она пообещала вернуться до темноты, но, если встреча затянется и она будет задерживаться, пусть Бесс оставит ей ужин на столе под салфеткой и не ждет ее. В конце дорожки она присоединилась к Хелен Лотт и ее мужу Гардинеру, и они вместе отправились в дальний путь к церкви.

Элмер Джексон наблюдал, как она уходит.

Он подождал часа два, на случай если тетя что-то забыла и вернется домой, после чего надел шляпу и отправился к дому Беллманов; у ворот загона остановился, чтобы убедиться, что они прочно связаны, потому что у него было странное предчувствие, что любимая лошачиха Бесс – та самая, с диким, непредсказуемым нравом и белым пятном на лбу, – найдет способ помешать ему. Он потянул веревку, которая скрепляла створки ворот, удостоверился, что она держит их надежно, повернулся и зашагал к дому.

Он зажег костер и выкопал яму, рассказывал Деверо мальчик.

Он поддерживал белого человека в стоячем положении, чтобы тот мог дышать дымом, но белый человек все равно умер.

Похоронил он его вместе с большим кожаным седлом, сапогами и оставшейся неиспользованной бумагой, потому что считал важным, чтобы белый человек лежал в земле с чем-то, принадлежавшим ему при жизни.

Все остальное мальчик принес с собой: нож, топорик, два ружья, металлическую проволоку, коричневое шерстяное пальто, рыболовные крючки, остатки табака, жестяной сундучок с тем, что осталось от сокровищ Беллмана, высокую черную шляпу, одеяло, чайник, две кожаные сумки, ранец на длинных лямках с пряжками, листки с рисунками и листки, на которых повторяется одно и то же – что-то вроде двух соединенных вместе холмов, глáза и двух совершенно одинаковых змеек; мальчику это очень нравилось и вызывало почтение из-за бесконечного повторения, которое должно было иметь какое-то важное значение.

BessBessBessBessBessBessBessBessBessBess

Он взял также черную с коричневым хвостом лошадь покойного. Свою же на обратном пути обменял на еду, потому что не было ни дичи, ни рыбы. Деверо увидел, что мальчик сохранил и маленькую чернильницу, некогда пришпиленную к лацкану пальто Беллмана, теперь он носил ее заткнутой за ухо, как цветок.

Торговец мехами плотнее прижал мушкет к щеке индейца, не зная, чему верить. Он наступил мальчику на руку и услышал, как хрустнули кости. Мальчик взвизгнул.

– А теперь скажи мне правду. Ты его убил?

– Нет.

Все случилось именно так, как он описал, сказал мальчик.

Деверо хмыкнул.

Он полистал уцелевшие бумаги Беллмана – его зарисовки трав, цветов, деревьев, иногда птиц и животных. Заяц, рогатая лягушка, какая-то разновидность грифа. Между листками лежали засушенные образцы растений, на самих листках были неразборчиво нацарапаны какие-то неграмотные фразы, карты с маршрутом пути, обозначенным пунктиром. Письма к дочери. И никаких свидетельств того, что он нашел гигантских существ, которых искал.

Деверо представил себе крупное серьезное лицо рыжеволосого мужчины, его густую квадратную бороду и испытал волнение.

Он вспомнил, как серьезно рассказывал Беллман об исполинских животных, о своей миссии найти их, и поймал себя на том, что странным образом опечален известием о его смерти. Письма были полны безумной надежды и такого же безумного любопытства, в нескольких последних он уверял дочь, что момент, когда он найдет этих животных, уже близок, а потом он сразу же отправится домой. Он так мечтает увидеть ее, писал он и выражал надежду, что тетя Джули здорова, а Элмер Джексон не оказался слишком докучливым соседом.

Торговец мехами, держа в руках заметки и письма, обозрел то, что осталось от маниакальных поисков Беллмана. Некоторые из писем дочери были развернуты: пронумерованные странички с именем девочки, бесконечно повторенным на первой из них. Другие уже сложены в толстые квадратики, связаны бечевкой, и сверху крупным почерком Беллмана было написано несколько строк, разъясняющих, как найти его дом в Соединенных Штатах. Все это вызывало в воображении торговца образы маленькой девочки, ждущей возвращения отца домой, сварливой старой сестры, быть может, более мягкой в душе, чем внешне. Он вспомнил о письмах, которые обещал послать, но забыл.

Что ж, хоть теперь он отправит их в Сент-Чарлз вместе с этими заметками и рисунками, их отвезет Холлингхерст, когда поедет туда.

Торговец сказал мальчику, что тот может идти, и разрешил взять себе за труды блузку и красные бусы. Пальто и симпатичный медный наперсток ему придется оставить здесь наряду со всей кучей прочих вещей, лежавших рядом с цилиндром покойного.

Мальчик ответил ему свирепым взглядом и не двинулся с места.

Он заявил, что вещи мертвого человека теперь принадлежат ему – как плата за все те услуги, которые он ему оказал.

Деверо провел ладонью по лицу и вздохнул.

Нет, возразил он, не принадлежат. Теперь вещи останутся у него на хранении, все, за исключением писем и рисунков, которые он отправит с Холлингхерстом, как раз наутро выезжающим на восток. Мистер Холлингхерст сделает все возможное, чтобы они дошли до дочери Беллмана.

Мальчик выпятил нижнюю губу. Он выглядел очень обиженным. Сделав шаг вперед, он сказал Деверо, что, если тот позволит ему взять сундучок с сокровищами, одно из двух ружей, топорик, высокую шляпу мертвого человека, его пальто и металлический цветок с острием, он может поехать сам, вместо мистера Холлингхерста, и найдет дорогу до самого дома мертвого человека, если ему ее объяснят. Он возьмет все бумаги и передаст их девочке.

Деверо цокнул языком сквозь зубы.

Да, он чувствовал себя виноватым за то, что в свое время не отправил письма. Его мать назвала бы это грехом бездействия. И он хотел исправить свою оплошность. Тем не менее у него были коммерческие виды на пожитки, принесенные кривоногим индейцем. Он уже видел, как складывает в свои закрома темные блестящие шкурки, которые к концу недели выменяет на них.

– Нет, – сказал он.

И сообщил мальчику, что не нуждается в его услугах. Мистер Холлингхерст сам сделает все, что нужно.

– А теперь уходи. Кыш отсюда.

Но мальчик не пошевелился.

Он сказал, что согласен сделать дело за меньшую плату: за одно ружье, синие бусы, блузку, пальто и высокую черную шляпу.

Ох уж эти туземцы, подумал Деверо.

Есть ли на свете что-нибудь, чего бы они ни сделали за негодное ружье, какое-нибудь маскарадное платье и горстку блестящего мусора?

Он окинул взглядом покатые плечи мальчика, его темные глаза-зернышки, ленты, бусы, перепачканную сажей блузку, которую, по его словам, мертвый человек сам отдал ему за помощь во время путешествия. Мальчик стал еще тоньше, чем был, и невероятно грязен, в старой женской блузке он выглядел как-то невыразимо мишурно и был начисто лишен достоинства. На конце одного из его «конских хвостов» болтались маленький осколок зеркала и медный наперсток. Другой «хвост» был перехвачен до невозможности замызганным теперь носовым платком, который, как вспомнил Деверо, Беллман дал ему в самом начале.

Деверо колебался.

Черт возьми.

Возможно, в том, чтобы отправить с поручением мальчика, было некоторое преимущество. Он достаточно знал о нем, чтобы предположить, что тот сделает дело в Сент-Чарлзе лучше, чем Холлингхерст, который может неправильно указать адрес или отдаст письма не тому, кому следует, или вообще забудет о них, как это уже случилось один раз с самим Деверо, а он не хотел, чтобы это повторилось, искренне не хотел. Ему было стыдно за то, что он не отправил письма Беллмана весной, как обещал. Вероятно, мальчик будет более надежным курьером, чем Холлингхерст.

– Ладно, договорились.

Если выполнит поручение, мальчик получит пальто мертвого человека и остатки его сокровищ – обрезки медной проволоки, носовые платки и осколки зеркала, одну из вязальных спиц (не обе), а также еще сохранившиеся белые и красные (но не синие) бусы, от себя Деверо еще добавит «пряник» в виде щепотки табака и глотка рома. И мальчик может оставить себе блузку.

Мальчик не отвечал. Он стоял неподвижно. Казалось, он проворачивает предложение в голове. Потом сказал, что все сделает, если получит вдобавок ко всему этому одно ружье.

Деверо покачал головой:

– Нет.

Тогда шляпу, сказал мальчик.

О, шляпу!

Торговец мехами пристально посмотрел на мальчика, пытаясь понять, не оставил ли тот просьбу о шляпе напоследок потому, что ее хотел заполучить больше всего.

– Можешь взять шляпу по возвращении. И ружье.

Более допотопное из двух ружей и шляпа станут его собственностью, когда он вернется.

– Entendu?[2]

Мальчик, уставившись на свои ступни, тихо ответил: Entendu. Это было одно из немногих французских слов, которые он знал.

После этого на обороте одного из рисунков покойного чернилами из чернильницы, висевшей за ухом мальчика, Деверо написал записку Бесс по-английски.

Он выразил надежду, что получение писем и заметок отца ее немного утешит.

Попросил, чтобы она черкнула и отправила ему обратно с индейцем несколько слов в подтверждение того, что получила их.

– Это для того, чтобы я знал, что ты дошел до места и все передал, – сказал он мальчику, подняв голову и продолжая при этом писать. – Чтобы я знал, что ты просто не бросил письма в реку и не рванул со всех ног обратно, за своими трофеями.

Он вручил свое письмо Бесс мальчику и проследил, чтобы тот положил его в сумку вместе с другими бумагами.

– Мистер Холлингхерст завтра отправляется в Сент-Чарлз, – сказал он. – Ты можешь поехать вместе с ним, а там мистер Холлингхерст покажет тебе, куда двигаться дальше. – Он сделал паузу. – Можешь взять компас Беллмана. – Деверо достал из жестяного сундучка маленький, размером со сливу, предмет из черного дерева и вложил его в ладонь мальчика, объяснив, как он действует, и постучав по тому месту, которое должно определять направление его движения по отношению к стрелке.

– Это не подарок, – сказал Деверо. – Я его тебе одалживаю и заберу обратно, когда ты вернешься с письмом от девочки.

Узкоплечий индеец повертел компас в руке. Деверо так и не понял, счел ли тот его полезной вещью или нет. Тем не менее пальцы мальчика сомкнулись вокруг компаса, потом он собрал разнородные предметы, которые выделил ему Деверо, и был готов отправиться в путь на восток, чтобы доставить письма и бумаги дочке мертвого человека. Деверо заметил, как он бросил последний жадный взгляд на шляпу и ружье, которые были обещаны ему по возвращении. Наутро появился мистер Холлингхерст, и они отбыли – два человека на лошадях, направлявшиеся на восток.

Ну что ж, попробовать стоило. Прикинув, Деверо решил, что его шансы снова когда-нибудь увидеть мальчика – пятьдесят на пятьдесят.

В Сент-Луисе в нос ему ударили запахи пива, виски, муки и расплавленного железа. Это было самое шумное и многолюдное место, какое он когда-либо видел. Сент-Чарлз, когда они до него добрались, оказался тише, но мальчика все равно пугала перспектива остаться в нем одному.

Он отнюдь не испытывал теплых чувств к мистеру Холлингхерсту, который на протяжении всех тех лет, что он знал его, был еще бóльшим скаредом, чем Деверо, и, сердясь, бил мальчика гораздо больнее. Но даже при этом ему было жаль, когда мистер Холлингхерст обернулся к нему и сказал:

– Теперь мы расходимся, поэтому слушай внимательно, я буду объяснять, как тебе ехать дальше.

Так же как Деверо, он всегда разговаривал с мальчиком на его родном языке.

– Сейчас, – сказал Холлингхерст, топнув ногой по земле, – мы здесь. – Он говорил медленно и громко, как говорят с недоразвитым ребенком. – А теперь дай мне зеленую ленту, что у тебя в волосах, длинную нитку синих и короткую белых бус, которые висят у тебя на шее.

Мальчик колебался, и Холлингхерст, закатив глаза, раздраженно сказал:

– Не бойся, я беру их только на время, чтобы показать тебе, куда идти, потом я все это отдам тебе обратно. Ну, давай же.

Мальчик наблюдал, как торговец своими длинными пальцами раскладывает на земле вещи, которые он ему одолжил: синие бусы – от мыса своего сапога, белые – от конца синих, а зеленая лента обозначала отдельный завиток на самом конце.

– Итак. Сначала ты поедешь вдоль реки Огайо, вот так. – Холлингхерст провел пальцем вдоль синих бус. – Это приведет тебя в Пенсильванию. Потом – вдоль Аллеганских гор, дальше – вдоль речки Махонинг. – Ее изображали белые бусы. – А когда доберешься до гор, перемахнешь к западному притоку реки Саскуэхана, – зеленая лента – и поедешь на юг. И вот здесь, – он постучал носком сапога по точке, располагавшейся ниже окончания белой ленты, – находится дом твоего мертвого человека.

Торговец указал ему кое-какие ориентиры, описал формы больших гор, которые должны ему встретиться по дороге, прежде чем он доедет до реки Саскуэхана, некоторые холмы и леса, тянущиеся вдоль реки, скопления кирпичных и деревянных домов, которые время от времени будут попадаться ему на пути, примерное расположение дома мертвого человека в долине, за средних размеров городом.

Мальчик кивал. Ему было стыдно, что он сам не знает местности, совершенно не помнит ее.

Мистер Холлингхерст сказал, что надеется увидеть его снова в фактории до наступления зимы.

– Хорошо?

– Хорошо, – ответил мальчик.

На долгом пути до Сент-Луиса и Сент-Чарлза, пока мальчик ехал вместе с мистером Холлингхерстом, им попадались люди, похожие на него. Вдоль маленьких рек они натыкались на них постоянно, те наперебой требовали деньги или что-нибудь в обмен за проезд по их территории или чтобы показать самый легкий путь туда, куда им было нужно. Прямо перед въездом в Сент-Чарлз целый отряд таких людей, закутанных в красные одеяла, прогромыхал мимо них верхом на лошадях, а чуть позже начали встречаться стоянки и деревни. Теперь же, по мере того как он продвигался все дальше и дальше на восток, перебираясь через горы и проезжая широкими долинами, никого, казалось, вокруг не было.

Он ехал на неоседланной лошади, преимущественно по ночам: торговец мехами сказал, что там, куда он направлялся, гостеприимства ему оказывать не будут. На груди у него висели многочисленные бусы, маленький пекановый лук и кожаный мешочек со стрелами и бумагами.

– Я попал в другой мир, – сказал он себе.

Даже в темноте он боялся, что его увидят. Каждый раз, когда замечал свет или чернеющие впереди очертания дома или слышал сопение стада, собачий лай или любой другой звук, предполагавший наличие поселения поблизости, он делал широкую петлю, чтобы обойти его стороной. Погода была хорошей. Небольшие дожди шли днем, пока он спал, и были короткими. Медленно, день за днем, ночь за ночью, неделя за неделей, он продвигался на восток.

Компас, который дал Деверо, был ему не нужен, он ориентировался по музыке рек и ярким созвездиям, но он не выпускал его из рук, потому что ему нравилась эта вещь своей красотой, а еще он подозревал, что в ней заключена какая-то тайная сила, о которой торговец мехами ему не поведал, что эта вещь в некотором роде живая. Ему нравилось, как крохотная стрелка дрожит под прозрачной крышечкой, – это напоминало трепет его собственного сердца, когда он выслеживал добычу или ждал клева.

Бумаги мертвого человека, спрятанные в мешочек, терлись о его грудь и шуршали, когда он двигался. Случались моменты – он словно наяву видел, как мертвый человек что-то карябает, макая время от времени в чернила одно из своих наполовину облысевших острых перьев; звук напоминал царапание коготков какого-то маленького зверька по листьям или гладкой коре дерева.

Теперь, как сказал торговец мехами, эти письма принадлежали его дочери, и мальчик был рад, что ему они не нужны и у него нет желания обладать ими, а поэтому ему было совершенно не жалко отдать их. Правда, ему нравились картинки – рисунки деревьев, цветов, трав – и еще тот узор из двух округлостей, глáза и змеек, который, как сказал Деверо, означал имя дочери мертвого человека. Рисунок был удивительным и одновременно приятным глазу. Но ни одной из этих бумаг он не желал так, как желал ружье, жестяной сундучок, шляпу или блузку. Он все еще злился на Деверо за то, что тот оставил себе так много добра мертвого человека, и, продвигаясь все дальше на восток, задавал себе вопрос, действительно ли жадный торговец собирается отдать ему ту красивую шляпу. Ночами, в темноте, покрывая милю за милей, он много думал об этом. Конечно, всегда можно попытаться оставить у себя компас; если Деверо откажется отдавать шляпу, он может отказаться возвращать компас.

Земля, по которой он ехал, была мягкой и плодородной. На ней росли и пшеница, и конопля, и хлопок, и много чего другого.

Он проезжал мимо городов, которые были меньше Сент-Чарлза, но в которых имелось все то же самое, что он видел в Сент-Чарлзе: много домов, трактиров, мельниц, церквей, ферм. Даже в темноте, объезжая их стороной, он мог сказать наверняка, что там кипела жизнь и было много народу. Все дома – из дерева или кирпича, иногда из камня. Большие и крепкие. Потом шли леса, возделанные поля, много холмов, а потом снова города, фермы и дороги. Порой на длинном отрезке пути ему не встречалось ничего – разве что отдельный бревенчатый сруб, а рядом – коровы, овцы, свиньи. Позади одного из таких больших домов он украл курицу и нарвал овощей. Но в основном пробавлялся охотой и собирал плоды, какие попадались. Ветер, очень слабый, дул с запада. На дорогах было полно повозок с людьми и поклажей. Бóльшую часть времени езда была суровой, потому что лошадь часто спотыкалась и оступалась на длинных каменистых участках. Вдоль широких берегов рек росли деревья и кустарники.

Перевалив через горы и выйдя на берег Саскуэханы, он увидел недостроенный мост и стал наблюдать из укрытия, как люди переправляются на другой берег на широкой плоскодонке, которой правили четыре человека, отталкиваясь шестами от дна. Он прятался в сосновой роще, где было темно и сыро. Дождавшись ночи, перешел реку вброд – вода доходила ему до плеч, лошадь плыла, преодолевая стремительное течение.

За мостом – опять дома, трактиры, мельницы, церкви, фермы…

Он часто вспоминал мертвого белого человека, вспоминал, что поначалу тот, как и торговец мехами, был прижимист, потом, после того дня, когда накричал на него за то, что он примерил его высокую шляпу, – уже щедрее. А дальше наступили и вовсе хорошие времена, Большой Путешественник постоянно одаривал его какими-нибудь новыми маленькими вещичками по мере того, как они продвигались сквозь дождь или обжигающую жару к заходящему солнцу в поисках сказочных животных.

С того самого момента, когда Старуха Издалека начал свой долгий одинокий путь назад, к Деверо, он скучал по Беллману, представлял себе, как тот тяжело ступает большими ногами в сапогах или едет верхом на черной лошади, раскачиваясь из стороны в сторону и поскрипывая кожаным седлом, как макает перо в чернильницу на лацкане пальто, а на последних этапах пути – как он внезапно останавливался и сидел неподвижно, будто не мог понять, чтó он делает или как его занесло туда, где он очутился; как по ночам вертел в пальцах маленький медный наперсток, ощупывая цветочный узор на нем, как ворочался и бормотал во сне.

Старуха Издалека тосковал по его надтреснутому тихому пению – это было уже ближе к концу – и порой, перед рассветом, заползал под деревья, привязывал лошадь, сворачивался калачиком на опавшей листве и предавался воспоминаниям.

Он думал о рисунках мертвого человека, которые тот чертил на земле.

Четыре ноги, похожие на исполинские деревья, уродливые тела и огромные загнутые бивни. Мальчик не солгал, сказав Деверо, что никогда не видел ничего похожего на тех существ, которые Беллман рисовал на земле.

Однако знал о них.

Потому что, сколько себя помнил, он слышал рассказы о гигантских существах-людоедах: его соплеменники, когда жили на востоке, видели их кости, вросшие в мягкую соленую глину лесистой долины. Возможно, это были кости тех самых животных, о которых читал большой человек с красными волосами. Но мальчику сказали, что все эти чудища вымерли, исчезли навеки, Великий Дух, Большой Бог, уничтожил кровожадных великанов, ударив в них молнией и обрушив на них гром, потому что эти животные охотились на его людей и поедали их.

При этом возникал вопрос: почему Великий Дух не уничтожил белых поселенцев, пришедших с моря, так же как уничтожил громадных животных?

Он спросил об этом отца в тот день, когда они, собрав пожитки, начали свое отступление на закат солнца, но отец только пожал плечами. Он ответил, что мир полон тайн и надо быть терпеливыми, а пока единственное, что он может сказать, – это что они боролись, но проиграли, и лучшее, что можно теперь сделать, это уйти с теми вещами, которые им дали.

После наступления темноты Старуха снова пускался в путь по узким тропам и плохим дорогам, через горы и скалы, реки и старые поваленные деревья, сквозь тучи мошкары. Если и остались в этих лесах следы его соплеменников или людей, похожих на них, то он их не видел.

Он думал о своей сестре и о поселенцах, о том, что его соплеменники получили лишь половину того, что обещало им правительство за то, чтобы они оставили свои земли на востоке и согласились уйти на запад. Думал он и о старике, которого помнил с раннего детства, о том, как тот предостерегал против какой бы то ни было торговли с белыми людьми, о его пророчестве, что, если они начнут торговаться с ними, это будет началом их конца.

Старуха Издалека по-прежнему не был уверен, чтó следует думать по этому поводу.

Но в одном он уверен был: никакого Великого Духа не существует. Нет никакого Большого Человека на небесах, который присматривает за ними. Если и был когда-то, то теперь его больше нет.

Ему очень нравилась лошадь мертвого человека. Она и цветом была лучше его старой лошади, и шла быстрее. Иногда, чтобы подбодрить себя, он прикладывал губы к ее мягкому, похожему на древесный лист уху и шептал: «Помни: никаких богов не существует. У нас есть только мы сами – и больше никого».

Продвигаясь все дальше на восток, он чувствовал приятную тяжесть пальто мертвого человека на своих плечах и то, как продувается ветром мягкая полосатая ткань блузки. Он думал о высокой шляпе и ружье, которые будут принадлежать ему, когда он доставит письма девочке, если, конечно, торговец мехами не обманет. Он считал, что нет ничего плохого в желании иметь эти вещи. Да, он маленький, и имя у него негромкое, но сейчас, едучи на чудесной лошади белого человека, в его одежде и предвкушая возможность получить еще больше, он себя отнюдь не чувствовал дураком. Наоборот, он виделся себе важным и целеустремленным, умным и предприимчивым – человеком, облеченным миссией, что делало его не таким, как другие.

Путешествие на восток, тем не менее, было долгим и трудным.

Днем, прячась в лесах, он спал, а проснувшись в сумерках, пока кое-какой свет еще брезжил, доставал письма мертвого человека. Ему нравилось шуршание бумажных страниц и зарисованные на них деревья, травы и животные. Огорчало неумение прочесть, что на них написано. Он переворачивал эти пересохшие изрисованные листки и думал: какие же тайны в них скрыты? Как было бы хорошо, если бы Деверо или мистер Холлингхерст научили его читать. Он бы хотел, чтобы они давали ему распоряжения каждый на своем языке, но они всегда говорили с ним на его собственном. Казалось, они хотели сохранить свои языки при себе, никому не доверяя, как личное оружие.

За то время, что провел с мертвым человеком, мальчик понял, что язык, на котором тот говорил, более-менее такой же, как язык мистера Холлингхерста. Большой Следопыт часто и громко говорил на нем, словно ожидал, что в один прекрасный день мальчик начнет его понимать, но Старуха Издалека не понимал почти ничего, разве что несколько знакомых по общению с мистером Холлингхерстом слов тут, несколько – там. Он мог различать, когда Большой Человек сердился, или горевал, или был взволнован, или неуверен, но тех крох, которые он усвоил из языка белого человека, было недостаточно, чтобы уяснить смысл его речи, и мальчику не за что было зацепиться, чтобы понять, о чем написано в этих бумагах. Единственное, что он знал – потому что Деверо ему это объяснил, – что мелкий повторяющийся рисунок на верхнем листке многих писем означал имя дочери белого человека.

Старуха Издалека не узнавал страну своего детства. Она казалась разве что смутно знакомой, отдаленной и нереальной, как что-то, что неясно увидел во сне и что исчезло в момент пробуждения. Свежая, разнообразных оттенков зелень летних деревьев, темная зеленовато-голубая вода реки, тучная земля, в которой на каждом шагу утопали копыта его лошади, несшей его в том направлении, какое ему было указано, – все это, казалось, принадлежало какому-то другому миру, который неким образом сместился и принял иные очертания между дорогами, домами, полями, проплывавшими мимо него, и изменился настолько, что он больше не мог его опознать.

Его пугало то, что сказал торговец мехами: что здешним людям не понравится его появление в тех местах, откуда такие, как он, по их представлениям, должны были давно уйти. Охотиться в темноте было трудно, и его постоянно мучил голод. К тому времени, когда он почти добрался до места, у него осталась одна стрела, остальные бесследно канули в ночи, посланные на шорох или хруст, предполагавшие присутствие там, в темноте, чего-то подходящего для еды, и он больше не нашел их, а последнюю он пустил в сторону замеченного им енота, но тот, с воткнувшейся в ляжку и раскачивавшейся из стороны в сторону стрелой, шустро прошмыгнул в сумерках сквозь листья прежде, чем он успел поймать его. И теперь у него не осталось ничего, чем можно было убить дичь или защитить себя. Он боялся белых людей с их ружьями и жалел, что не взял у Деверо одно из ружей мертвого человека. Ему нравились ружья. Он чувствовал себя очень одиноко, его единственным спутником была маленькая синяя стрелочка в деревянном футляре, которая дрожала рядом с его сердцем.

BessBessBessBessBessBessBessBess

Он смотрел на эти две нарисованные впритык друг к другу округлости, полузакрытый глаз и пару маленьких изогнувшихся змеек. Как выглядит сама девочка, он себе не представлял. Его сны были мешаниной из всякой всячины: Деверо и Холлингхерст, мертвый человек и его дочь, одежда мертвого человека, большие тюки, в которых была половина того, что обещали дать его соплеменникам, зерно, бобы и тыквы, зреющие на солнце, тощий белый поселенец, забравший его сестру, предостережения старика, холмы-глаза-змейки и все прочее, что случилось в его жизни и могло случиться в будущем. Снова, снова и снова.

С того случая в библиотеке Бесс все больше боялась Элмера Джексона и теперь, увидев его приближающимся к дому, понятия не имела, что сейчас может случиться, но она уже некоторое время отдавала себе отчет в том, что рано или поздно что-то произойдет, это было лишь вопросом времени.

В последние дни он появлялся регулярно, чтобы сделать какой-то мелкий ремонт или помочь тете Джули с мулами, но никогда прежде он не приходил в отсутствие тети, и в голове у Бесс всплыло слово покрыть и картинка того, как жеребец приближается к кобыле, – кобылы иногда убегали, и Элмер Джексон носился за ними и пригонял обратно, – и что бывает потом, и как после всего кобылы стоят на краю выгона, опустив головы, с несчастным видом.

Он прижал ее к стене, сдавив горло руками.

Тяжело дыша, он нашаривал пряжку на своем ремне. Набухшая вена, толстая, ужасная, пульсировала рядом с натянувшимися жилами у него на шее. От него несло лошачьим дерьмом и его собственной нестиранной одеждой. Бесс закрыла глаза. Ее вырвало, рот наполнился блевотиной.

Она закричала, зовя тетю Джули, хотя знала, что нет никакой надежды на то, что ее услышат. Тетя Джули была далеко, и рядом – никого, кто мог бы ее защитить. Тетя Джули уже, наверное, в церкви, любуется витражной красотой Моисея в лучах света.

Бесс била Джексона по щекам и подбородку, царапала ногтями его спину, но его штаны упали к ее ногам, звякнув ременной пряжкой об пол.

Мистер Холлингхерст описывал узкую долину, окруженную низкими лесистыми холмами, ручей на севере, потом – город. Дом мертвого человека должен находиться прямо за ним, в конце каменистой дорожки; бревенчатый дом с крыльцом и обнесенным изгородью выгоном, в котором, скорее всего, будут мулы. Так, по словам мистера Холлингхерста, написано на верхнем из пачки сложенных писем, и мальчик полагал, что он уже недалеко.

Впервые за все свое долгое путешествие, чувствуя, что подошел совсем близко к цели, он продолжал ехать и после рассвета, а не спрятался среди деревьев до темноты; обогнув цепочку городских домов, он под прикрытием деревьев вернулся на дорогу, которая вела от них на восток.

Добравшись до белой церкви, из которой доносилось пение, он увидел каменистую дорожку.

Вероятно, непривычный дневной свет сделал его рассеянным.

А может, причиной послужила его сонливость после целой ночи и половины утра, проведенных в пути.

Так или иначе, он утратил бдительность и не заметил толстого белого человека загодя, пока почти не наскочил на него. Впереди, рядом с высоким кустом позади церкви, засунув руку в штаны, стоял толстый белый человек в желтой жилетке и очках.

Мальчик ударил пятками в бока лошади и снова спрятался в деревьях. Он повидал уже много белых мужчин, которые сразу выхватывали пистолеты из карманов. Заметил ли его этот? Наверняка мальчик сказать не мог.

Толстяк быстро зыркнул налево, направо, потом, похоже, устремил взгляд прямо в том направлении, где стоял мальчик, и замер, как будто собирался что-то предпринять. Теперь Старуха Издалека видел, что он определенно что-то держит в спрятанной руке. Сердце мальчика бешено заколотилось. «Я без оружия, – сказал он себе. – У меня не осталось стрел и нет ружья, потому что этот скупердяй и обманщик Деверо не позволил мне взять его, пока я не вернусь».

И тут он вспомнил про спицу.

Быстрым точным движением он укорачивает и завязывает крепким узлом эластичную тетиву своего маленького пеканового лука, зубом проделывает борозду в мягкой деревянной шишечке на тупом конце длинной стальной спицы, вставляет ее в тетиву, оттягивает, стреляет и убивает толстого библиотекаря.

Довольный и немного удивленный собственной меткостью, он спешивается. Вязальная спица – вещь бесценная, и поскольку она может понадобиться ему снова, он вынимает ее из шеи мужчины, в которую та воткнулась, как в кленовый ствол; темный, словно кленовый сироп, сок, пузырясь, течет на жилетку, рубашку и брюки толстяка.

Мальчику жалко красивой жилетки того же чудесного цвета, что и его любимый цветок. Он колеблется: брать или не брать очки, которые самому ему не нужны, зрение у него чрезвычайно острое. Но он достаточно взрослый, достаточно мудрый и достаточно опытный, чтобы знать: тот факт, что вещь бесполезна для тебя, не означает, что она не окажется полезной для кого-то другого, а следовательно, она имеет цену. И даже если очки не пригодятся никому как собственно очки, стекло само по себе – вещь слишком хорошая, чтобы пройти мимо нее, так же как и тонкие изогнутые металлические проволочки, зацепленные за рыхлые уши мужчины.

Он снимает очки с человека, кладет их в карман просторного пальто Сая Беллмана, быстро вытирает спицу о рукав рубашки мертвеца, вскакивает обратно на лошадь и продолжает свой путь в направлении, которое кажется ему правильным, исходя из положения солнца, дуновения ветра и последних деталей описания мистера Холлингхерста.

Задержав дыхание, Бесс велит себе думать о чем-нибудь другом. О чем-нибудь далеком и не имеющем ничего общего с настоящим моментом и тем, что в нем происходит. Единственная ее надежда – на то, что все это скоро кончится.

Снаружи, во дворе, взревела одна из мулиц. Где-то на крыше ветер шаркнул отставшей черепицей. Позади Бесс громко тикали часы, их нижний край вдавливался ей в затылок, когда Джексон прижимал ее к стене. Она закрыла глаза.

А дальше – воспоминания мальчика.

Когда маленький деревянный городок и дорога остаются позади, он останавливается. Волнистость холмов, очертания леса, свежий запах летних трав и тучной темной земли – все это возвращается к нему из детства, сквозь время, вместе с дыханием утреннего ветерка.

«Это было моим, – думает он, выезжая из кленовой рощицы. – И вот я опять здесь. Я вернулся туда, откуда вышел и где все это случилось».

С хрюканьем и стонами Джексон стискивает в кулаке подол ее платья и бормочет: «Детка».

Потом – цокот копыт в отдалении, и, глядя между плечом и потной шеей Элмера Джексона, Бесс видит в проеме открытой двери фигуру на черной лошади, приближающуюся с запада галопом по каменистой дорожке, через выгон, фигуру с развевающимися конскими хвостиками волос, в хлопающем длинными полами коричневом пальто и раздувающейся блузке пастельных тонов, фигуру, которая представляется Бесс тем, о чем она и мечтать не смела: святой троицей ее отца, ее матери и какого-то незнакомца, которого она никогда в жизни не видела.

– Помогите!

Она лягается, кусается и царапает спину Джексона.

Какое-то время кажется, что фигура на черной лошади застыла на месте, и Джексон успевает стянуть с нее панталоны и закинуть ее ноги себе на бедра. Но вот цокот копыт становится громче, потом слышится лошадиное ржание, протяжный звук скольжения по земле, и что-то легкое, как перышко, и стремительное, пущенное сквозь прозрачный утренний воздух и сверкающее серебристым светом, вырывается из глаза Джексона прямо у нее перед носом.

Она чувствует, как Джексон отваливается от нее, оседает и падает на пол.

Изогнувшись в конвульсии всего один раз, он замирает.

На индейце, безбородом и невысоком, с узкими, слегка сутулыми плечами, были пальто ее отца и блузка ее матери. Разноцветные ленточки украшали его черные волосы, на шее висели бусы – красные, белые и синие; Бесс узнала маленький, тихо звякающий колокольчик и медный наперсток своей мамы у него на ухе.

Она судорожно вздохнула.

О господи! Сначала Элмер Джексон. Теперь индеец в одежде ее родителей.

Она дрожала, не в состоянии произнести ни слова.

Вероятно, потому что она уже два года жила с тетей Джули и давно не разговаривала с Сидни Лоттом воскресными утрами. Когда ей наконец все же удалось заговорить, речь ее звучала скорее как речь сорокапятилетней женщины, а не девочки двенадцати с половиной лет от роду.

– Благодарю вас, сэр, – сказала она, все еще задыхаясь. – Я очень признательна вам за то, что вы прибыли так вовремя.

Она не могла сказать, понимал ли он ее. Наверное, нет, поскольку стоял перед ней молча. Мальчик вспотел от быстрой езды, лицо у него лоснилось. И он не был похож ни на кого из тех, кого она видела в жизни.

Бесс расправила свою разорванную и смятую одежду. Ее колотило, и ей не хотелось спрашивать парня, почему на нем одежда ее родителей и откуда у него мамин наперсток. Не хотела она знать и как попали к нему вязальная спица ее матери и отцовская лошадь. Она не желала знать больше того, что ей сейчас было известно, потому что не верила, что он – добрый вестник.

Парень ничего не говорил.

Даже состарившись, он вспоминал иногда, как увидел вдали мужчину, который, прижав девочку к стене, терся о нее; сквозь открытую дверь тот был ясно различим, словно животное в конце тоннеля из деревьев, выхваченное из окружающей темноты лучом света.

Парень вынул из навьюченного на лошадь тюка бумаги, доверенные ему торговцем мехами, и вручил их девочке.

– О! – выдохнула Бесс.

Конечно же, это были неотосланные письма, на каждом из них стояло ее имя, а внутри были рисунки незнакомых трав, деревьев, кустов, каких-то маленьких странных животных и птиц, огромного кролика, а между листками лежали засушенные и уже осыпающиеся листья и крохотные сухие семена, выпавшие ей на ладони.

К пачке писем прилагалась записка от Деверо с объяснениями, что ее отец умер и его кости погребены там, на западе.

Никаких рисунков гигантских животных с бивнями не было.

– Простите меня, пожалуйста, я сейчас, – сказала она парню и вышла на покосившееся заплатанное крыльцо.

Бесс долго стояла там, прикрыв глаза ладонью от солнца и глядя на запад, ожидая, что, несмотря на весть, принесенную мальчиком, там, в облаке взметнувшейся пыли и мелких бледных камешков, вылетающих из-под копыт стремительно скачущей черной лошади, вот-вот появится высокая фигура в длинной, как дымоход, шляпе, но никто не появился. Небо, деревья, длинная дорожка – вот все, что она может увидеть, Бесс понимала это, но продолжала стоять и смотреть, разум ее противился тому, чтобы принять печальное известие, отказывался верить ему. Лишь тело содрогалось от еще не до конца осознанного понимания того, что это правда, и она старалась побороть дрожь, сознавая, что балансирует над бурным потоком, который, дай она волю своему горю, поглотит ее, и она уже никогда не сможет вынырнуть на поверхность, чтобы глотнуть воздуха.

Она села за сосновый стол и написала торговцу мехами то, о чем он просил. Парень протянул руку за запиской, и она ее ему отдала.

– Вы можете оставить себе блузку, – тихо сказала она, – и пальто, и наперсток. – Все это казалось малой платой за услугу, которую он ей оказал, хотя, опять же, она не знала, понял ли он ее. Стараясь говорить громче и медленней, она добавила: – Я пойду к колонке и принесу воды. Нам обоим полегчает, если мы глотнем холодного. Подождите здесь, пожалуйста, я мигом.

Бесс всегда хотелось узнать, о чем думал мальчик, пока она ходила за водой, что чувствовал – кроме сильной усталости, конечно.

Боялся ли он, что за ним сейчас придут из-за Элмера Джексона, лежавшего на полу в луже собственной крови, с проткнутым вязальной спицей глазом, – может, даже думал, что она сама пошла, чтобы кого-то привести?

Она часто размышляла о том, не почувствовал ли он тогда, стоя в странном доме, освещенном бледным утренним светом, острой тоски по дому или не торопился ли на какую-нибудь чрезвычайно важную встречу, назначенную заранее?

Единственное, в чем она была уверена: он наверняка считал, что заслуживает за свои хлопоты большего, чем грязная блузка ее матери, медный наперсток и старое, износившееся за время путешествия пальто ее отца, потому что, когда она вернулась с двумя оловянными кружками воды, он не только ушел – и не только снял скальп с Элмера Джексона, вытащил окровавленную вязальную спицу из его глаза и тоже забрал ее с собой, вместе с его серой лошадью, – но еще и унес из дома, сняв с крючка на стене, вязаную прихватку, кухонное полотенце, две вилки, нож, ложку, вышитый фартук и черный зонт тети Джули.

Бесс долго стояла на крыльце с двумя кружками воды в руках и всматривалась в дорогу, ведущую на запад, но мальчика и след простыл. Единственным свидетельством того, что он побывал здесь – кроме унесенных им из дому вещей, – было тело Элмера Джексона, лежавшее под часами.

Выпив воды, она дождалась, пока сердце немного успокоится.

Тетя Джули будет очень сердиться из-за прихватки и вышитого фартука, а уж обнаружив пропажу приборов и своего зонта, имевшего серебряный наконечник и только что починенного, совсем разъярится.

– Что ж, – вслух произнесла Бесс, – скажу, что я поехала в лес на муле, а когда вернулась, вещей не было.

Не теряя времени, она принесла ведро воды, смыла кровь с пола, привязала Элмера Джексона за щиколотки к лошаку, оттащила его на дальний выгон с мягкой землей, которую было легко копать, вырыла яму, свалила в нее тело и засыпала.

Отцовские письма она решила хранить под матрасом и никогда ни о чем не рассказывать тете Джули.

Она не хотела, чтобы тетя, или Лотты, или кто бы то ни было другой в округе Миффлин знали, что сбылись их злобные предсказания и отец не вернется, что он так и не нашел гигантских зверей, которых искал.

Она не желала слышать то, что наверняка будет говорить тетя Джули о его неудаче.

Она не желала, чтобы его называли дураком и числили среди обезумевших и пропащих.

Не желала она рассказывать тете и об индейце с гладким лицом, спасшем ее, обокравшем их и исчезнувшем, не попрощавшись.

Скорее всего, тетя и о нем сказала бы что-нибудь резкое и осуждающее, поэтому Бесс предпочла и его посещение сохранить в тайне.

Что же касается компаса, то она не знала, обронил ли он его в спешке, убегая, или оставил ей намеренно. В любом случае его она не стала прятать под матрас, а носила в кармане, часто ощупывая пальцами и думая об индейце, который теперь держал путь обратно на запад. Окровавленная спица, наверное, лежала в его пустом колчане вместе со столовыми приборами, а зонт он зажимал под мышкой, как копье.

Прихватку, вероятно, привязал к волосам, а посудное полотенце и вышитый фартук набросил на плечи. Закрывая глаза, она видела, как те развеваются у него за спиной на утреннем ветерке, словно знамя или расшитый драгоценными камнями плащ.

Благодарности

Моя сердечная признательность Центру Дороти и Льюиса Б. Каллман для научных работников и писателей Нью-Йоркской публичной библиотеки за предоставленную мне в 2016/17 году стипендию, которая была так важна для меня при написании этой книги. Я благодарю Джин Страуз с ее замечательной командой, а также кураторов и библиотекарей Нью-Йоркской публичной библиотеки.

Спасибо вам, Сальваторе Скибона, Ахил Шарма и Джонатан Стивенсон, за то, что были первыми читателями и комментаторами рукописи.

Спасибо Дэвиду Константину, Кэти Гэлвин, Мэри О’Донохью и Софии Рочестер.

Мэрион Дуверт и Анне Уэббер.

Саре Голдберг и Белле Лейси.

Особая благодарность Биллу Клеггу.

И всегдашняя признательность Майклу.

Примечания

1

Британская Северо-Западная компания – компания, занимавшаяся преимущественно торговлей мехом. Располагалась в Монреале с 1779 по 1821 год. Была главным конкурентом Компании Гудзонова залива. В конце концов компании были принуждены к слиянию. – Здесь и далее прим. перев.

2

Договорились? (франц.)

Content

Кэрис Дэйвис
Запад

Благодарности

Примечания