Ариадна Николаевна Шаларь

Неугомонный Алергуш, или Повесть о том, кто кого проучил

Волшебная палица и мороженое

Утром Алергу́ша-Бегунка разбудило чиханье. То был хорошо знакомый чих. Так поутру чихал один старый дед. Уж коль начнёт — не остановится, самое меньшее раз двадцать пять подряд чихнёт.

Вот два раза чихнул, и у Алергуша тоже защекотало в носу. Тогда он проснулся по-настоящему и понял: оказывается, это его нос чихает.

Малыш обрадовался, что умеет чихать по-стариковски. Он захотел чихнуть ещё раз. Но теперь чих почему-то не получился.

«Всегда так: чуть захочешь чего-нибудь — и не выходит! Не выходит — ну и не надо!» Только Алергуш подумал так, и — а-апчхи! — как чихнёт басом. Куда громче, чем старенький дедушка.

Обрадовался Алергуш и решил: отныне и впредь желать того, чего не хочешь, и не желать того, чего очень хочется. Тогда-то всё сразу сбудется и дела пойдут на лад.

Мальчик с улыбкой потянулся в своей постели, так что косточки хрустнули.

Было воскресенье, спешить некуда. Потому Алергуш попытался растопырить пальцы на левой ноге. Э-э! Не хотят, держатся друг за дружку, будто их верёвкой связали. Один только большой палец слушается и торчит независимо, на отлёте.

«Были б у меня такие длинные ногти, как у фокусника из цирка, я запросто отогнул бы каждый палец», — размечтался Алергуш. Но такие ногти надо отращивать лет десять, не меньше, и ни разу не стричь. Алергуш — что, он, конечно, выдержал бы этот срок, да разве маму уговоришь! «Нет, лучше уж быть просто артистом, чем фокусником!»

Алергуш вспомнил, что теперь он вовсе никакой не Алергуш Забули́кэ, а со вчерашнего вечера — богатырь Зо́рий-Зорини́ка из пьесы Ли́виу Деля́ну «Волшебная булава».

— Искрошу-измолочу скверного драконища! — закричал Алергуш-богатырь и весело выпрыгнул из кровати.

Он яростно стиснул спинку стула, поднатужился и рывком взметнул его к потолку, будто всесокрушающую палицу-булаву. Сверху на него хлынул поток стремительных аккордов пианино. В квартире на верхнем этаже занимались музыкой.

Алергуш насмешливо улыбнулся, глядя в потолок. Глаза его хитро мигали. Он подумал: хоть в одном ему повезло. Можно даже считать себя счастливчиком: у него нет музыкального слуха!

В воскресенье всегда вставать весело. Никто тебя не подгоняет, чтоб не опоздал в школу. Можно свободно делать всё, что твоей душе угодно. Но это воскресенье у него не совсем свободное. И всё из-за этого «искрошу-измолочу!». Надо выучить роль. Подготовиться к репетиции. Ведь если подумать, большая всё-таки честь заполучить такую роль. Вот Кири́кэ даже одной реплики не досталось. Нет у него артистической жилки, нет задатков. Чего нет, того нет. Поищи-ка себе других занятий. А вот он, Алергуш, — богатырь из богатырей: Зорий-Зориника! Смастерит он себе боевую палицу, какой свет не видывал. И не из накрахмаленной ваты, как пионервожатая советовала. Ну слыханное ли дело — палица из ваты! Это ж курам на смех! Пусть уж простак Ги́цэ делает себе ватную булаву для своей роли Богатыря!

Алергуш вытянул руку вперёд, будто сжимает эту самую волшебную палицу, и зашагал по комнате, отважно размахивая палицей.

Нахмурившись, он грозно поглядел на себя в зеркало платяного шкафа. Алергуш понравился себе, но тут же вспомнил, что ему не с чего злиться на Богатыря. Ведь в пьесе Богатырь и Зорий-Зориника друзья, каких никогда в целом свете не было и не будет.

Ужасно досадно стало Алергушу, что приходится отказаться от насупленного взора. А улыбка тоже ни к селу ни к городу! И всё потому, что он терпеть не мог этого Богатыря — Гицэ. То есть не Богатыря, а Гицэ терпеть не мог, потому что тот был круглым отличником и, по глубокому убеждению Алергуша, ужасным зубрилой. Учителя всему классу его в пример ставили. Как же, любимчик!

Подумаешь, большое дело — отличник! А что проку от такой учёной головы, если не умеешь ею даже гол в ворота забить! И роль-то ему такую поручили только потому, что он от книжки носа не отрывает. А вот он, Алергуш, получил свою роль по всей справедливости. У него ведь талант, жилка, как говорится. Не зря же, когда заходит речь о распределении заковыристой, трудной роли, весь класс хором кричит:

«Алергушу! Ему дайте самую трудную роль!»

При этом воспоминании Алергуш повеселел и состроил зеркалу потешную рожицу. Но вспомнив, что должен вертеть палицу, выпятил грудь и лихо размахнулся.

— «Добрый вечер, отважный витязь!» — произнёс он слова из пьесы и нахмурился. Подумать только: называть витязем такого трусливого зайца, как этот Гицэ! Скорей девчонку назовёшь так, чем его!

— Алергуш!.. Ты умылся? Ступай за стол!

Заслышав из кухни голос бабушки, вспомнил мальчик, что ещё не отведал ни крошки, и почувствовал голод.

Алергуш не из тех, кто жалуется на отсутствие аппетита. Он скорее откажется от утреннего туалета, лишь бы побыстрей полакомиться вкуснющим пирогом или блинами с какао. Но Алергуш знал: бабушку не проведёшь.

Поэтому внук появился в кухне с влажным чубом. Весь забрызганный, он не чувствовал, как за ушами катились серебристые струйки. Бабушка раскраснелась, лицо у неё разгорячённое: она с утра хлопочет, уже успела напечь блинов и намазать их сливовым повидлом. У бабушки очки в оправе, и сквозь них она видит вдвое лучше. На среднем пальце у неё толстое обручальное кольцо. Она говорит, что кольцо это серебряное. И Алергуш побаивается, как бы она не стукнула этим самым злополучным кольцом, легче стерпеть отцовский ремень. Правда, и ремень бабушка, а не отец использует для воспитательных целей.

— Бабушка!

— Чего тебе, Алергуш?

— А твой дедушка был старым?

— Не помню уж…

— Как? Не помнишь своего деда? А кто вчера рассказывал про него…

— Так это ж был твой дед, голова ты садовая!.. Ешь лучше побыстрей! Тебе блины-то повидлом помазать или вареньем?

— Повидлом. Варенья мне отдельно в блюдце положи.

— А не будет чересчур жирно?

— Нет, бабуся, не жирно.

Бабушкино обручальное кольцо нависает над головой Алергуша, однако внук умеет при нужде быть и акробатом. Он мигом наклонил стул, и — дудки, бабуся! — попробуй-ка, дотянись! Алергуш подумал: «Вырасту большим — хорошо бы стать акробатом!»

Потом наступил мир, но ненадолго.

Пьёт Алергуш своё какао и ворчит, что бабушка сняла пенку и отдала коту. Всех она норовит потчевать по своему вкусу. На этот раз его не спасает даже испытанный акробатический приём. Не терпит бабушка несправедливых нареканий и отвешивает ему подзатыльник, а внучек делает вид, что поперхнулся последним куском блина. Он принимается кашлять во весь дух: пусть бабушка испугается, пусть думает, что он подавился, — но тут же получает ещё два подзатыльника. Но внучек не унимается, и старуха суёт ему стакан молока. Алергуш кашляет и пьёт.

Молоко выпито, последний кусок проглочен. Бабушка облегчённо вздыхает, а внук корчит кислую мину.

— Что ещё случилось?

— Здесь вот у меня ноет… — Алергуш держится рукой за бок. — Понимаешь… горячее молоко понижает кислотность!

— Ишь чего выдумал! — уставилась на него бабушка сквозь очки.

— С Кирикэ точно так же случилось… от банки сметаны… Только проглотил, так его даже стошнило.

— А кто ж это ему велел нализаться сметаны?

— Он подавился, бабуся… Подавился ещё страшней, чем я!

— Подавился? Хитрющий лис!.. Это сметаной-то подавился?!

— Сметаной, бабуся! Говорю тебе, что подавился. Плохо ему было, да, на его счастье, вовремя сестра подоспела с двумя порциями мороженого.

— Целых две порции принесла, говоришь? Хм! Вот оно что!

— Две, бабуся. Сестра ему купила. А как слизнул он это мороженое… ей-богу, сразу перестал кашлять!

— Отвязался, стало быть, от него кашель!

— Можешь даже у школьной докторши спросить…

— Вот уже и докторша стала мне доброй свидетельницей.

— Нет, правда, врачиха так говорила: мороженое очень полезно… Оно усваивается… на все сто процентов!

— Ка-ак?

— Оно очень вкусное, бабушка! Нам врачиха сказала!..

— А ещё что вам докторша говорила?

— Не веришь, да?

— Как не поверить… Давно хворал — гланды опять распухли.

— Какие ещё гланды, бабуся?.. Это во втором классе у меня ангина была. А сейчас-то я уже в четвёртом. Неужели не помнишь? Тогда ещё снег выпал… А в эту зиму снега ещё не было… ни единой снежинки не упало!.. Я ещё ни разочка ни на санях, ни на коньках не прокатился. Скоро Новый год, а снежка чуть-чуть напорошило.

— Вот, оказывается, ты куда клонишь!

— Ну разреши хоть разок лизнуть. Или тебе копеек для меня жалко?

— Замолчи сейчас же, не то я накручу… накручу мороженое твоими ушами!

— Ладно, только сперва… дай на мороженое!

Бабушке смешно, но она притворяется рассерженной и делает вид, будто хватается за огромную деревянную ложку, которою обычно размешивает повидло. Но Алергуш знает её характер. Он пескарём ныряет под стол. Бабушка старенькая, ей не дотянуться до внука.

— Улепётывай-ка поскорей, негодник!

— Бегу! Только сначала достань мне денежку из своего передника.

— Говорю ж тебе — нет у меня ни копейки!

— А я слышу… там звенит…

— Ох!.. Вот тебе гривенник, и скройся с глаз моих!..

— А что мне с десятью копейками делать?.. Где я куплю мороженое по десять копеек?.. И потом, сегодня ж воскресенье…

Наконец он выклянчил на целую порцию желанного мороженого. Он доволен несказанно. На радостях Алергуш даже никого не задирает, проходя двором. Во дворе шумно резвится ватага ребят постарше и поменьше, чем Алергуш.

Он подбрасывает свои копейки и ловит в фуражку. Потом пускается бегом, а монеты прячет за подкладку фуражки. Алергуш сам себе удивляется: как это он не надавал щелчков мелюзге и не надвинул кепку на глаза никому из своих одногодков! Он великодушен, потому что идёт за мороженым.

Ребята изучают его каждый на свой манер. Малыши не отводят жадных глаз от его фуражки. Они ещё не знают цену копейкам, но их манит игра — ловкость, с которой Алергуш подбрасывает и ловит медяки.

Те, что постарше, притворяются, будто их не интересуют ни монеты, ни ловкость. Есть и такие, которые ждут, что Алергуш промахнётся, и уж тогда они мигом покажут свою ловкость, накроют копейки ступней.

Алергуш не боится борьбы — есть у него силёнка. Будь у Алергуша желание сразиться, он бы нарочно обронил монетку. Однако сейчас у него самое мирное настроение. Он жаждет только мороженого, потом вернётся домой, выучит свою роль назубок и смастерит палицу.

Вот напасть-то! Киоск, где обычно продаётся мороженое, закрыт, хотя здесь чёрным по белому написано, что в это время торговля должна быть в самом разгаре. Приспичило продавщице вдруг заболеть в такой день. Надо же было стрястись такой великой беде воскресным днём, когда мороженого сил нет как хочется! А может, оно кончилось? Нет, не может быть! Мороженое не имеет права заканчиваться в воскресный день, когда все дети его ждут не дождутся! Или, может, продавщица пошла за новым мороженым и сейчас она уже в пути? С минуты на минуту должна подойти…

Алергуш кружит вокруг выкрашенного в зелёный цвет деревянного киоска, дёргает ручку двери. На двери висит замок. Алергуш стучит кулаком, прислушивается, будто ждёт чуда: замок вдруг исчезнет и в дверях появится желанный халат.

— Эй, Алергуш, ты что тут делаешь?

Перед Алергушем сверкает щербатая улыбка приятеля.

— А ты откуда взялся, Кирикэ?

Лицо долговязого приятеля исчерчено грязью. Короткие штаны тоже измазаны. Рубаха на груди точно парус бегущего корабля вздулась, а под ней будто кто-то шевелится. Алергуш протягивает руку к раздутой рубахе.

— Не тронь!.. Заряжены!

— Ка-а-ак?

— Я их ещё не проверял, но всякое может случиться!

— У тебя наши?

— Разные.

— С поля?

— Оттуда… где я тебе вчера говорил.

— Дай поглядеть!

— Я и винтовку искал…

— Ну, и нашёл?

Кирикэ смерил его недоверчивым взглядом. Сказать или нет? На всякий случай он переменил разговор:

— А ты что здесь делаешь?

Алергуш показал мелочь на мороженое.

— Продавщицы нет, — сказал Кирикэ. — Её и вчера не было. Небось заболела.

— Значит, не хочешь мне сказать, что ты нашёл?

Кирикэ ещё пристальнее глядит на копейки в руке дружка. Потом он суёт руку за пазуху и вытаскивает оттуда горсть пустых патронных гильз.

— Это ещё со времён войны…

— Наши патроны-то?

— Автоматные. Я их гвоздём от ржавчины очистил. Гляди, коли хочешь знать!

— А ты откуда знаешь, что они с военного времени?

— Потому что теперешние, со стрельбища, ещё не заржавели.

Алергуш держит на ладони две гильзы, которые ему протянул Кирикэ, и глядит на дружка с восхищением. А тот задирает нос и хвастает другими трофеями:

— Эти вот пистолетные… Есть у меня и от карабина. Гляди, у меня ещё и два немецких патрона…

От изумления Алергуш разинул рот до ушей. Даже позабыл про свои копейки, забыл про мороженое, забыл про невыученную роль и не сделанную палицу. Чего бы не отдал он за пару патронов!

Приятель ещё вчера хвалился, что отыскал место, где когда-то шли бои. Алергуш не поверил, но теперь-то у Кирикэ точные доказательства. Кирикэ отыскал воронку от снаряда и уверен, что отыщет в этой воронке что-нибудь ценное.

Алергушу родители строжайше запретили приближаться к стрельбищу, даже когда там нет солдат. А как выглядит место, где когда-то шли бои, об этом он и понятия не имеет.

— Покажешь и мне эту воронку?

Кирикэ не спешит дать ответ. Алергуш упрашивает:

— За это я тебе половину мороженого отдам.

— Так ведь киоск-то закрыт…

— В другом купим. У меня деньги есть.

Кирикэ почёсывает затылок, соображая: раскрыть приятелю секрет или нет? Алергуш разжимает ладони и показывает монеты. Кирикэ сосчитывает, прикидывая, как лучше их поделить. У Алергуша две трёхкопеечные и одна десятикопеечная монеты. Сначала он берёт две по три, потом возвращает их и берёт гривенник. Он суёт Алергушу в руку два автоматных патрона, а монету кладёт себе в карман.

Оба приятеля довольны обменом. Они поднимаются вверх по улице.

Тайник на окраине

Здесь, на окраине города, пошли домики с застеклёнными террасами и с такими же завалинками, как в селе. И палисадники точно такие же, как в селе. За холмом — Комсомольское озеро.

Экскаваторы и строительные подъёмные краны уже дошли сюда. Огромный массив земли весь изрыт. Вид громоздких машин больше никого не удивляет. А ребята особенно легко притерпелись к тому, что земля на каждом шагу взрыта. Их не тревожит продвижение городской черты к холмам. Ещё совсем недавно эти холмы были расчерчены виноградниками, а сейчас светят лысыми склонами.

Дом Кирикэ взбежал на самую кручу холма. Скоро здесь ляжет мощённая камнем улица. С веранды дома прекрасно видна телевизионная башня, которая сторожит округу и словно бы озорно подмигивает Кирикэ и Алергушу: «Видите, вон там киоск с мороженым!»

Но ребятам сейчас не до мороженого. Они взобрались на холм, с которого открывается вид на Комсомольское озеро.

Последние дни были дождливыми. К подошвам липнет грязь, и, чтобы не соскользнуть, ребята хватаются за узловатые лозы дикого винограда.

Вдруг Кирикэ остановился и показывает Алергушу воронку. Яма не глубока и заполнена обрывками бумаги, консервными банками и разным мусором.

— Тут?

— Ага!

Алергуш хмурится. Ему сейчас жаль своих копеек. Воронка похожа, скорей всего, на яму, оставшуюся от выкорчеванного старого дерева.

— Так и я сперва подумал! — гогочет Кирикэ и тянет его к куче сухого бурьяна, которая высится неподалёку и не привлекает внимания.

На лице Кирикэ хитрая лисья усмешка. Воровато озираясь вокруг, он разгребает бурьян, и возбуждённому взору Алергуша открывается заржавленный автомат с разбитым стволом. Кирикин дружок бросается к автомату, словно хищный ястреб на добычу.

Ребята тараторят наперебой, и ни у одного не хватает терпения дослушать другого.

— Знаешь, это фашистский…

— А вот и наш!..

— Фашистский. Сказано же тебе! Я ведь разбираюсь.

— Только вот ствол разворочен. Жалко.

— В том-то и беда… Патроны!

— Ага…

— Не наши. Что я тебе говорил! Автомат фашистский!

— Жалко, что поломан.

— А ты как думаешь? Ишь чего захотел, чтобы ещё и целым был!

— Жалко… Да у нас ведь всё равно нет патронов!

— А это что такое?

— Разряженные.

— А их нельзя опять зарядить?

— У нас нечем…

Теперь Алергушу больше не жаль отданного гривенника. У него два патрона, и он любуется сломанным автоматом.

Не беда, что автомат сломан и что из него нельзя стрелять. Это всё-таки настоящий автомат. И потом, до чего же интересно повозиться и разобрать его, почистить патроны, прочитать надписи…

Ну и вид у Кирикэ! Впору прозвать его Неряхиным. Но Алергуш тоже хорош. Обувка хлюпает, потому что на дне ямы лужа.

— Послушай-ка, Алергуш, ты с собой поесть не прихватил? — вдруг поинтересовался Кирикэ.

— А что я, еду с собой в кармане таскаю, что ли?

— Тогда давай отсюда уматывать, поздно уж.

— А как же автомат?

— Накроем его бурьяном, пока не отыщем местечка понадёжней.

— В школе расскажем?

— Что-о?

Алергуш даже пожалел, что заикнулся об этом. И всё-таки чего бы он, кажется, ни отдал, только бы похвалиться в классе найденным автоматом! Пусть бы этот зубрила Гицэ лопнул с досады! Гицэ-то должен сидеть нынче весь день, зубрить роль.

Ладно-ладно, а сам-то Алергуш? Когда он палицу сделает, когда выучит роль свою, коль он так припозднился, да ещё уроки учить надо…

Быстро всё-таки мчится время по воскресным дням. Не успеешь вволю наиграться, как день уже на исходе. Еле-еле хватает времени уроки сделать. Говорят, что не должны на выходной задавать, но учителя задают… Как же быть с пьесой?

— Послушай-ка! — Кирикэ покровительственно пнул его в бок. — Ну что это за репетиция, если все сразу роли заучат!

У Алергуша отлегло от сердца. Кирикэ прав. Ведь до праздника ещё есть время. Целых две недели осталось! Так что нечего заранее зубрить, а то и позабыть успеешь.

Обрадованный, что одной заботой меньше, Алергуш засвистел. Свистел он так громко и фальшиво, что приятель даже заткнул уши.

— Слушай, от твоего свиста у меня в брюхе урчит сильней, чем от голода.

— А вот у меня, когда свищу, голод улетучивается! — смеётся Алергуш и начинает насвистывать песню, мотив которой напоминает и «Марсельезу», и марш футболистов, и весёлую песню про «милую картошку».

Здорово свистит Алергуш, и у Кирикэ пробуждается музыкальное настроение. Он затягивает песню, только почему-то кажется, это не мальчик поёт, а козлёнок блеет.

Алергуш свистел, надувался, сколько позволял ремень, а Кирикэ ему что есть мочи подпевал. И оба затыкали уши, чтобы не слышать друг друга.

…Было время, когда мама Алергуша вообразила, будто её сын ужасно музыкален. И всё потому, что не проходило дня, чтоб мальчик не вертелся возле рояля.

Алергуша — тогда он был ещё малышом — страшно привлекала эта чёрная громоздкая вещь, которая занимала четверть столовой. К инструменту никто не прикасался, и мальчику казалось, что это он первым обнаружил его. А на самом деле это чёрное и мрачное чудовище ещё раньше было освоено котом. Кот устраивался на крышке рояля и нежился там после сытного обеда. А чуть заслышит, что уже накрывают на стол, кот легко прыгал на шерстяной коврик под двумя золотистыми педалями.

Так продолжалось сегодня, завтра… Но однажды кот спрыгнул на открытую клавиатуру, и рояль сердито загудел. Это было так интересно, что мальчик заставил кота ещё раз спрыгнуть. Поначалу чёрные зубы-клавиши испугали Алергуша. На разведку он послал всё того же кота.

Чёрное чудовище заворчало густым басом сквозь белые зубы, по которым протопал кот. Проворчало угрюмо, но не враждебно. Потом оживилось и подобрело. Оно умело, оказывается, ворчать на разные голоса и, кажется, готово было развеселиться: голос его стал тонким, как колокольчик.

С того дня Алергуш каждое утро брал кота в охапку и принимался проверять его музыкальные способности. Кот с великим удовольствием прогуливался взад-вперёд, бесстрашно ступая по клавиатуре. Его совсем не удивляло, что каждый его шаг издаёт звуки разной высоты.

Мама прислушивалась к звукам в столовой и радостно улыбалась: как хорошо, что малыш интересуется музыкой.

«До, ре, ми, фа, соль!» — пел рояль под лапами кота, а мама уже решила: надо учить сына музыке.

Первым учителем Алергуша был тощий, словно соломинка, старик. От его одежды по всему дому разносился запах нафталина и табака. Симпатичный был старичок. У него были белые, вставные, ровные, один к одному, зубы, похожие на клавиши. И, что всего удивительней, они цокали в такт мелодии.

С появлением старика кот переменил своё лежбище: с крышки рояля он перекочевал в кресло на атласную подушечку. И кот и старик чувствовали себя превосходно. Оба дремали: один на стуле, другой в кресле. Сквозь дрёму старик щёлкал молодыми зубами: «Ми, ре!», и кот вторил ему: «Мур-мур!»

Если Алергуш слишком часто повторял одну и ту же ошибку, старик вскидывался, отгонял дрёму, а его молодые зубы переставали щёлкать. Он замечал кота в кресле и принимался бранить его. Бранил не ученика, а кота. Тот спокойно выслушивал сердитые слова, потягивался и даже позёвывал при этом.

Но ни старику, ни Алергушу не приходило в голову прогнать кота. И в самом деле, это было бы слишком суровой расправой — лишить кота права быть единственным слушателем!

Уроки музыки продолжались бы, и — кто знает! — может, в конце концов обнаружились бы скрытые музыкальные способности не только у мальчика, но даже и у кота, если бы не стряслась нежданная беда.

Однажды старик, по обыкновению, позвонил в дверь. Открыла ему бабушка. Посетитель вежливо поздоровался, повесил в прихожей потёртую старомодную фетровую шляпу и чуть слышным шагом направился в столовую. Придвинул стул к роялю, поправил табурет под мальчуганом, чтоб уселся поудобней, и попросил повторить урок. Мальчик уже приготовился сыграть этюд, как вдруг увидел, что на атласной подушечке нет кота.

— Кот! — Алергуш вскочил со своего стула. — Кто его прогнал? Где мой кот?

И мальчик принялся разыскивать кота по всему дому.

Старичок тоже стал ходить из комнаты в комнату, заглянул и в кладовую и даже на кухню. Наконец он ткнулся носом в платяной шкаф, хотя кот не был так глуп, чтоб сунуться туда и чихать потом от нафталина. Одним словом, шарили они повсюду, приговаривая:

— Кис-кис! Кис-кис!

— Чего вы уподобляетесь малышам! — рассердилась бабушка, хотя и сама тоже искала кота.

— Где мой кот? Ой, пропал мой кот!.. — ныл Алергуш.

Вдруг старичку что-то почудилось. А может, до его музыкального уха донёсся едва уловимый звук. Учитель насторожился. В следующий миг он бросился к входной двери, распахнул её одним взмахом.

— Ах ты негодник! — донёсся в комнаты внезапный крик учителя.

Бабушка и Алергуш бросились в переднюю. Кота на лестничной клетке не было, а учитель музыки держал в руках какое-то пустое ведёрко.

— Всего живца сожрал! Пропала рыбалка! Я только на живца ловлю! — говорил старичок.

Оказывается, он прихватил с собой рыболовные снасти и ведёрко с рыбьей мелюзгой, чтобы после урока порыбачить на озере. И вот теперь, страшно разгневанный, он грозил невесть куда убежавшему коту.

— Пойду за другим живцом. Не будет больше уроков! — буркнул он.

Сорвал учитель свой плащ с вешалки, схватил удочку и пустое ведёрко и засеменил к воротам, едва кивнув бабушке и Алергушу на прощание.

Старый рояль загромождал комнату, и отцу очень хотелось поставить сюда новенький телевизор. Но мама хотела учить Алергуша музыке и ни за что не соглашалась продать рояль. Бабушка не вмешивалась в спор и не становилась ни на чью сторону.

— Рояль ведь для девочек! — убеждал маму отец. — А все мальчики играют на аккордеоне или баяне.

— Соседи сверху уж с каких пор просят продать им рояль! — напомнила бабушка, чтобы положить конец спорам.

И вдруг мама согласилась. Громоздкий рояль перекочевал этажом выше. Отец принёс новый-преновый телевизор, а на остальные деньги купил сыну не очень большой и не очень маленький аккордеон, который удобно было держать в руках.

Целую неделю мальчик примерялся к аккордеону и наслаждался, извлекая из него всевозможные звуки.

Вместе с аккордеоном в квартире появилось и существо, нежное, словно лепесток розы. Можно было только диву даваться, как это оно может растягивать мехи инструмента, который кажется непомерно тяжёлым в этих длинных и тонких ручках.

С помощью студентки музыкального училища Алергуш одолел песню про кота и выучил добрую дюжину других чудесных песен. Но, к сожалению, занятия со студенткой продолжались только до середины лета, потому что это хрупкое создание поступило в консерваторию.

И что ищут в консерватории такие хрупкие девушки, этого Алергуш не понимал да и не хотел понять. Он был счастлив избавиться от учительницы. И были причины радоваться: строгая студентка не позволяла коту присутствовать на уроках, да и на Алергуша она покрикивала и за чубчик его дёргала своими тонкими ручками, чтоб Алергуш не спешил, чтоб играл в темпе. Потому-то Алергуш так обрадовался, избавившись от учительницы.

Из-за этой строгой учительницы все песенки казались ему скучными. Особенно скверно получались у него песни плавные, потому что Алергуш очень любил играть марши.

На прощание студентка заметила, что лучше ему учиться играть на трубе. Эти слова крепко засели в голове Алергуша. И то сказать: аккордеон — нужны силы, чтобы растягивать и стягивать мехи. Плечи у тебя болят, пальцы ноют…

То ли дело труба: с ней в праздничный день можно шагать во главе всей школьной колонны! Но мама ни за что на свете не соглашалась, чтобы её мальчик убивал время за этим лёгким инструментом, который, по её словам, годился только бродячим музыкантам — лаута́рам.

Алергуш уже ходил в первый класс и краем уха услышал, что можно записаться в кружок духовых инструментов.

Сколько времени посещал Алергуш кружок, осталось никому не ведомой тайной…

— Эх, были б у меня деньги! — вздохнул он однажды.

— Зачем они тебе? — спросил его Кирикэ.

— Купил бы у Са́нду барабан. Если бы ты видел, какой чудесный барабан!

— Так ты ведь, кажись, на трубе играешь?

— Она мне надоела… То ли дело барабан!.. Если хочешь знать, барабанщик — первейшее лицо в оркестре. Видел ты хоть раз оркестр без барабанщика?

Не знаю, согласился ли с ним Кирикэ, зато мамин дедушка, то есть её отец, проживавший в Бенде́рах, получил письмо. Алергуш написал его под большим секретом от мамы и поделился в нём своей жгучей мечтой.

В день Нового года вместе с подарками от Деда-Мороза Алергуш получил долгожданный барабан.

Две недели подряд соседи беспрестанно одолевали жалобами Забуликов, а в Бендеры пришло сердитое письмо от мамы. Как мог дедушка, в его-то годы, писала мама, додуматься прислать внуку такой беспокойный подарочек.

Потом мама пошла в школу и о чём-то говорила с пионервожатой. А через несколько дней Алергуш вернулся из школы и сказал, что пионерской дружине нельзя без барабана.

Теперь барабан красуется на почётном месте в пионерской комнате.

Так закончились музыкальные занятия Алергуша. И если его спросить сейчас, почему он так легко расстался с музыкой, мальчик совсем не рассердится. А сколько ещё раз, слушая игру соседской девчонки на пианино, он облегчённо вздыхал: «Как это всё-таки здорово — не иметь музыкального слуха!»

Новые парты

Школа, в которой учится Алергуш и его дружок Кирикэ, старая. Такая старая, что в ней когда-то училась даже бабушка одноклассницы Алергуша Эммы.

Учителя жалуются, что школа слишком тесна, что занятия проходят в две смены, потому что не хватает классных комнат. Но Алергуш совсем не считает её маленькой, и парты, за которые мамы и папы с трудом втискиваются во время родительских собраний, его вполне устраивают. Как оседлал он такую парту с первого класса, так и просидел за ней целых три года, — и ничего, ни на кого не осерчал.

Но когда Алергуш перешёл в четвёртый класс, школа неожиданно обновилась, хотя снаружи осталась такой же. Первой заметила перемену Эмма.

— Ура-а-а! У нас новые парты! — крикнула она.

Ребята гурьбой ринулись в класс и с любопытством стали разглядывать парты. Поднялся невообразимый гам.

Все расселись за новые парты и с восхищением обнаружили, что пюпитры парт поднимаются, что на каждой парте есть удобные вешалки для портфелей, а на сверкающей лакированной поверхности хоть бы одна помарочка!

Девочки вытащили свои платочки и смахнули воображаемую пыль. Они тут же договорились принести целлофан и покрыть пюпитры, чтоб как-нибудь невзначай не испачкать чернилами.

А вот ребята чувствовали себя перед этими сверкающими партами ужасно неловко и потому запоздали с выбором мест.

Алергуш почесал затылок. Потом толкнул зазевавшегося приятеля, который тоже не знал, где ему сесть.

— А что стряслось со старыми партами?

Но откуда было знать об этом ротозею Кирикэ? Алергуш не посмел сказать в полный голос, что жалеет о старых партах.

Были они ободранными, испачканными, выщербленными в тысяче и одном месте, зато в этих царапинах и щербатинах была записана вся история школы.

Летом парты подкрашивали, однако в течение года они вновь обретали цвет класса и его учеников.

На старых партах Алергуш безбоязненно записывал секретный шифр, с помощью которого его мог понять сосед. Тот, в свою очередь, отвечал ему такой же тайнописью.

А теперь новая мебель в классе требовала от ребят такой же чистоты и опрятности, как в аптеке.

Алергуш боязливо поглядывал на новые парты, а они придирчиво и словно бы укоризненно меряли его с головы до ног. Ни одна не приглашала его присесть, как это делали, бывало, старые парты. Роскошные пюпитры ослепительно сверкали лакированной поверхностью.

Так же неловко чувствовал себя Алергуш, когда мама надевала на него новую рубаху. Правду сказать, ему нравилась красивая, накрахмаленная, великолепно отглаженная рубаха, до того красивая — глаз не отвести! Но в новой рубахе ему было не по себе. Будто не он был хозяином рубахи, а наоборот: рубаха — его хозяйкой: «Слышь, получше вымой руки!.. Ты что ж это делаешь?! Ешь без салфетки? Пятно хочешь посадить, горе ты моё?! Не смей прикасаться к мячу, на нём полно грязи — вывозишься!..»

Но недолго рубаха командовала Алергушем. До первого поединка Алергуша с каким-нибудь дружком со двора. В потасовке Алергуш забывал, что на нём обновка. После этого порядочно измятая рубаха с перепачканными рукавами и сидела на нём вроде бы ловчее, и больше ничем его не беспокоила. Она становилась рубахой Алергуша. Между ним и рубахой устанавливалось полное взаимопонимание. Отныне судьба рубахи зависела только от него, и никогда больше Алергуш не слышал возмущённого шуршания.

С новенькими партами дело казалось посложней. Поэтому Алергуш проворчал себе под нос:

— А куда ж мне лучше сесть?

Между тем все мировецкие места на задних рядах были уже заняты. Даже коротышка Нора по-царски устроилась на предпоследней парте. Небось думала, что ей там долго позволят блаженствовать! Зато Ро́дика с Тамарой обосновались в первом ряду, прямо перед учительским столом. «Подлизы! Хотите всё время возле учителей вертеться, чтоб вас контролёрами классного журнала назначили?» — Алергуш скорчил презрительную гримасу в их сторону.

У него даже появилось желание улизнуть из класса. Но в этот момент Кирикэ позвал его к себе за четвёртую парту — местечко, от которого не стоило отказываться. Алергуш поспешил, боясь, как бы его не опередили. А уж как он обрадовался, когда Кирикэ показал ему маленькую трещинку в сверкающей древесине пюпитра.

— Если хочешь, поменяемся местами! — предложил Кирикэ. — Я не девчонка, чтоб придираться зазря! Мне всё равно где сидеть!

— Да ничего, сойдёт и так! Я тоже не привередливый! — весело перебил он Кирикэ.

По правде-то говоря, Алергуш чувствовал себя лучше перед пюпитром с трещинкой. Что бы там ни случилось, он всегда может оправдаться: «Парта была такой с самого начала учебного года!»

Алергуш не прочь был тут же скрепить свою дружбу с партой ещё одной небольшой меткой, но не успел. В классе появилась учительница.

Это была новая учительница, потому что прежней больше не было. Ученики глядели на новенькую с недоверчивым любопытством — по той простой и единственной причине, что она была новенькой.

Но тут же на пороге показалась и знакомая фигура Анджелы Ивановны, их учительницы в первых трёх классах. Увидев её, Алергуш обрадовался: как знать, может, и в нынешнем году их будет учить Анджела Ивановна! Именно его учительница, та самая, которую он в первый свой школьный день, в первом классе, запросто попросил: «Застегните-ка мне пальто!» Он так и не понял, почему все ребята засмеялись. У него заболели пальцы, пока он возился с этими противными пуговицами, которые никак не хотели лезть в узкие петли.

И вот теперь у этой самой Анджелы Ивановны почему-то слёзы на глазах, будто она собирается расплакаться навзрыд. И у Алергуша комок подкатился к горлу, но он не заплакал, потому что был уже большой и постыдился девчонок.

Анджелу Ивановну все слушали в этот раз внимательней, чем всегда. Она не помнила, чтоб её когда-нибудь слушали с таким вниманием. Но ребята ещё не поняли главного — что они уже выросли и больше не нуждаются в Анджеле Ивановне, которая учила их, когда они были малышами. Они услышали от неё много других вещей, от которых становилось грустно и весело. Под конец учительница прослезилась.

И вдруг Алергуш сообразил, что Анджела Ивановна прощается с ними и вроде бы просит учеников извинить её за то, что оставляет их в этом новом классе, с новыми партами и новыми учителями. Напрасно она убеждала, что новые учителя будут получше, чем она, ему не верилось. Да и как поверить в то, чего не знаешь! Девочки тоже расплакались. Неизвестно откуда, появились цветы, и Анджела Ивановна спрятала лицо в букет, как будто целуя его. Потом она выбежала из класса.

Алергуш шмыгнул носом и тут же спрятал носовой платок, потому что только девчонки уткнули в этот момент свои носы в платки. Ребята же, наоборот, перемигивались, показывая друг другу в сторону девчонок.

— Ну и рёвы! — сердито проворчал Алергуш.

— А я знаю эту новенькую, — сообщил Кирикэ, — она моего брата математике учила. Ставит одни двойки! Достанется нам в этом году от учителей… Пропал я — не иначе!

— А зачем нам так много учителей?

— Хи-хи! Чтоб побольше двоек получать!

Алергуш поперхнулся и досадливо заёрзал на парте; повернулся в одну сторону, в другую, потому что надоело ему сидеть на месте не шелохнувшись. Потом он подкинул крышку парты, чтоб поглядеть, легко ли она отбрасывается. Тут он нечаянно уронил её, и крышка грохнулась на место. Ученик замер в испуге. И тут же Алергуш очутился лицом к лицу с новой учительницей, у которой, как видно, были крылья — как же иначе она могла оказаться рядом в тот же миг!

Учительница смерила Алергуша строгим, осуждающим взглядом, а шалун в ответ виновато потупился: не хотелось ему знакомиться с ней в первый же день.

— Это не я… Это парта сама… — оправдывался он.

Удивительно, что новая учительница ему поверила. И совсем не казалась сердитой. Наоборот, она наклонилась и показала, как закрепить крышку парты.

Доброта учительницы очень обрадовала Алергуша. «В ясном небе гром не грохочет», — вспомнилась ему бабушкина пословица. Он стал внимательней слушать. Новая учительница сказала, что её зовут Верой Матвеевной и что она в этом году будет у них классным руководителем.

Минут десять Алергуш сидел смирно. И вдруг он вспомнил, что не поблагодарил Веру Матвеевну за то, что она научила его закреплять пюпитр. Как благовоспитанному мальчику, ему этот промах казался непростительным. Следующие десять минут он опять беспокойно ёрзал за партой, страшно недовольный своим упущением.

Вера Матвеевна знакомится с учениками, устроив перекличку. Поскольку учительница новая и никого не знает, она то и дело искажает имена, и ребята едва сдерживают смех.

У Алергуша такая натура, что он никак не может долго терпеть, если его что-то мучит. И в тот самый момент, когда учительница произнесла «Коркоду́ш Тамара» вместо «Коркоде́л Тамара», мальчик поднял руку.

Тамара уткнулась в парту, класс смеялся, а Вера Матвеевна удивлённо смотрела на Алергуша, который уже встал с места.

— Что?! Разве ты… Коркодел Тамара?..

Голос учительницы звучал сурово: ей почудилось, что мальчик проказничает.

— Нет… Не я… — краснея, бормочет Алергуш. — Я… Я… хочу…

— Чего ты хочешь?

— Поблагодарить вас хочу… Я сразу забыл… вас поблагодарить!

Вера Матвеевна улыбается:

— Ну хорошо. Садись! И впредь не забывай говорить «спасибо», когда надо. А то ещё забудешь дневник дома как раз в тот день, когда получишь хорошую отметку!

Алергуш пристально поглядел на неё и улыбнулся: уж он-то не забудет! Только бы привалила удача получить пятёрку.

Злосчастный треугольник

Вообще-то школьный урок короче одного часа. Так должно быть. Но спросите у Бегунка-Алергуша, сколько минут длится урок? Если речь идёт о физкультуре, в особенности когда сражаются две футбольные команды, Алергуш готов поклясться, что урок длится считанные минуты. С урока истории, когда говорят про войну, звонок тоже раздаётся мгновенно. А вот на математике или грамматике наоборот: конца нет уроку, особенно когда не приготовишь домашнее задание. Весь взмокнешь от пота, пока дождёшься звонка. Зато все перемены до того коротки, что, будь Алергуш начальником, обязательно распорядился бы поменять местами уроки с переменами. Вместо короткой перемены чтоб урок был, а вместо длинного урока — перемена! Общее количество времени в школе проводили бы столько же, зато ребятам был бы сущий рай. Только учись да учись!

И вот когда Алергуш размышлял обо всём этом, раздался голос Веры Матвеевны:

— Алергуш Забуликэ! К доске!

Мальчишка бойко вскочил, но притворился, будто никак не может вылезти из-за парты, потому что зацепился за портфель.

— Подскажи! Подскажи, слышишь! — зашептал он Кирикэ.

Сосед стал грызть кончик карандаша — верный признак того, что помочь не может.

— Построй треугольник со сторонами: три сантиметра, пять сантиметров и двенадцать сантиметров, — сказала Вера Матвеевна.

Только тогда Алергуш увидел, что у доски уже собралось целое звено «строителей», которые мучились над построением этого злосчастного треугольника.

Изо всех сил билась Тамара Коркодел, даже все пальцы у неё побелели от мела, который она беспрестанно стирала с доски. Фоми́кэ Наза́р растерянно мигал своими тоже изрядно побелевшими ресницами.

Алергушу стало жаль Назара. Его отец был милиционером, и все знали, что за каждую «пару» Фомикэ отключают от телевизора на всю неделю. Да и в хоккей во дворе не разрешают играть. «Ну, братец, держись!» — крикнул бы ему Алергуш, если б можно было. Его всё-таки приободрило присутствие Назара. Что ни говори — парень, не с девчонкой рядом поставили.

Затем Алергуш смерил взглядом три четверти доски, запечатлевшей страдания «строителей», и энергично взялся за мел, линейку и угольник. Вот возьмёт да в два счёта и покончит с этим хитрым треугольником!

Сторона длиной в три сантиметра удобно разместилась на сверкающей чёрной доске. Ясное дело — этот треугольник ничего против Алергуша не имел. Второй стороне в пять сантиметров тоже не было причин серчать на парнишку. Приклеилась к своей коротышке сестрице, а сама вопросительно выставила свой длинный и вроде бы хитроватый нос. «Ну, поглядим, что дальше-то будет», — будто говорила она.

И вот Алергуш перед третьей, самой длинной стороной. Она была не в духе и не хотела знаться с двумя меньшими приятелями. Те раскинули руки, тянутся к ней, а она длиннющая — не достать. Тут Алергуша даже в пот бросило. Напрасно старался он упросить три стороны, чтоб поддались и мирно соединились. Как бы не так! Точно заколдованные! Никогда не думал Алергуш, что линии, собственноручно прочерченные мелом, могут стать врагами ученика. А ещё говорят, будто человек может сделать всё, что захочет. Легче снять летающий змей с самой высокой крыши, чем соединить эти три стороны.

Теперь Алергуш ничем не отличался от двух других невезучих «строителей». Стоял, точно так же повесив нос, выбеленный мелом. Даже на медно-рыжем чубе было белое пятно, будто в него кто-то снежком залепил.

Четвёртым «строителем» был вызван Кирикэ. Но и его мучения оказались бесполезными.

— Ну, кто же решит задачу? — недовольно спросила Вера Матвеевна, окинув вопросительным взглядом класс.

Алергуш тоже пытливо скользнул взглядом по рядам вслед за учительницей.

Вот в левом ряду Анжелика Бужо́р. Алергуш и девочка разом тяжко вздохнули, и Анжелика покраснела, как её пионерский галстук. Рядом с ней Ро́дика Головлева. Алергуш видел, как она всё время притопывала своей балериньей ножкой. Родике не за кого прятаться, потому что её парта первая. Хитрая, сидит себе прямо, глаз не прячет, чтоб учительница подумала, будто она всё знает.

Вдруг Вера Матвеевна и Алергуш, словно сговорившись, глянули на ученика, поднявшего руку в правом ряду.

— Ну, попытайся и ты, — сухо и повелительно прозвучал голос учительницы. Но что-то в её голосе дрогнуло, словно это была уже не учительница, а строгая, но понимающая мама.

Алергуш кусал губы. Из-за этого выскочки Гицэ совсем пропала смутная надежда, что если никто из класса не решит задачу, то учительница не поставит никому плохой отметки.

Алергуш гневно сверкнул на него взглядом: «Надо ж было тебе руку поднимать!» Но долговязый мальчишка со смышлёными искрящимися самонадеянными глазами даже не потрудился выйти к доске. Он твёрдым, решительным и уверенным тоном произнёс:

— Такого треугольника построить нельзя!

Вера Матвеевна просияла. Взгляд её выражал одобрение. Она обратилась ко всему классу:

— Верно. Но, может, ты нам скажешь, почему невозможно построить?

— Потому что в любом треугольнике каждая сторона должна быть меньше суммы двух других сторон. А двенадцать больше, чем три плюс пять!

Алергуш тяжко вздохнул: «Ох! Великий профессор выискался! Из-за него теперь четыре ученика должны по двойке получить. Не мог уж дома свою догадливость оставить! Сам-то даже простецкого гола в футбольные ворота забить не может, а тут выскочил!»

К своей парте Алергуш возвращался, задрав кверху нос, а проходя мимо Гицэ, процедил сквозь зубы:

— Браво, профессор!

Вера Матвеевна попросила у Гицэ дневник.

— Дай и ты свой дневник, Забуликэ! — сказала она Алергушу.

Алергуш стал рыться в портфеле, вытащил книжку. Отправил её на место. Вынул две тетрадки, пенал, другую книжку и снова сунул на место. Сосед хотел было ему помочь, но Алергуш ткнул его в бок. Потом встал и виновато произнёс:

— Простите меня, Вера Матвеевна, я дневник дома забыл!

Кто смастерил…

После звонка Алергуш весь так и клокотал от возмущения. Кирикэ вторил ему. И оба недовольно косились на Гицэ, который, ничего не подозревая, играл в школьном дворе.

— Не приму его больше в свою футбольную команду, вот увидишь! — злился Алергуш.

— Так я тебе и поверил! После уроков останетесь нос к носу, вместе будете пьесу репетировать!

Алергуш окаменел на несколько мгновений. Потом потрогал раскрасневшиеся уши, пылающие пламенем, хотя никто его за них не трепал. Он кипел от бессильной досады и готов был на всё, только бы проучить посуровее этого выскочку-«профессора».

Алергушу больше ни капельки не нравится роль в пьесе, где нужно дружить с тем, кого он терпеть не может. Он мысленно перебирает всевозможные способы проучить Гицэ так, чтоб тот его на всю жизнь запомнил!

А Кирикэ ещё пуще подзадоривает:

— Распрекрасно станете ручки друг другу жать. Ты, Зорий-Зориника, — Богатырю Гицэ! Ха-ха-ха!

— Никогда! Видеть его не хочу! Не стану я с ним играть в пьесе! Я ему такое подстрою, что он меня всю жизнь помнить будет! Стану я играть с этим… с этим противным зубрилой, который не поддерживает нас, ребят!

С чего это он объявил Гицэ врагом ребят, ни Алергуш, ни Кирикэ объяснить не смогли бы. Однако оба чувствуют, что большего оскорбления, чем то, которое нанёс «выскочка», на свете не бывает.

Потом они начинают рассуждать и советоваться.

— Знаешь, это была б идея… — замечает Кирикэ. — Но если ты откажешься, сразу станут искать, кому поручить эту роль вместо тебя…

— Это меня не интересует! Какое мне дело, кого назначат! Я знаю только одно… не стану играть, и всё!

— А я вот о чём думаю… — Кирикэ умолкает на некоторое время, хмурится и хитро морщит лоб. — Давай-ка поглядим… Тэта́ру мог бы сыграть, да только он ростом не вышел — коротышка, низенький. С таким Зорием-Зориникой вся школа опозорится. О́пря длинный и сильный, но эту роль до самой весны не выучит.

— Ха-а-а! Опря! Тоже нашёл артиста!

— Не я его нашёл. Ну, а кто же другой? Вра́бие? Так он же неповоротливый! К тому же и он коротышка. Выходит, некем тебя заменить. Говорю ж тебе: некого назначить. Слышишь?

— Может, ещё скажешь, чтоб я сам играл, раз некому меня заменить? — не унимается Алергуш.

— И какой же ты недогадливый! Если некем заменить тебя, выходит, зря этот несчастный «профессор» зубрит свою роль. Не так, что ли?!

У Алергуша рот расплылся до ушей. Он подпрыгивает и блаженно кричит, будто он сам до этого додумался:

— Верно! Пускай зубрит свою роль! Буду водить его за нос, сколько смогу, а сыграть не дам, и всё тут!

— Ну вот, наконец-то догадался! — И Кирикэ пожал приятелю руку.

— Пионервожатая будет меня искать после уроков, позовёт на репетицию. Да только долго ей искать придётся! И пусть поругает всё того же умника-«профессора», почему не предупредил меня ещё раз. Пусть побегает, поищет… Пусть поуговаривает меня, пусть попросит! Да пусть посулит мне сладких коврижек!..

Алергуш посмеивается, Кирикэ улыбается одними уголками губ. Он тоже доволен. Пусть-ка этот умник Гицэ в другой раз крепко подумает, выскакивать или нет. Своих товарищей предавать нельзя.

Обрадованный тем, что они всё придумали так славно, лучше быть не может, Кирикэ перекувырнул Алергуша, повалил его на песок.

До самого звонка они боролись и гонялись друг за другом, словно два ягнёнка на лужайке. Потом опрометью помчались в класс, потому что начинался урок труда.

В классе царил великий переполох. Кто-то выведал, что учитель труда заболел и что ребята будут заниматься вместе с девочками.

— Я не девчонка! И вышивать не стану! — вопил Фомикэ Назар и, размахивая портфелем, готовился улизнуть домой.

— Хо, Фома неверующий! — раздался у двери звонкий голос Родики. — Вон Мария Исаевна идёт. Она нам велела принести пустое яйцо. Мы будем делать ёлочные игрушки.

— Ура-а-а! Да здравствуют ёлочные игрушки!.. Кто принёс пустое яйцо?

— Я! Продаю! По рублю за штуку.

Родика, по прозвищу Балерина, стрекотала словно сорока и просила, чтоб её выслушали.

— Яйцо надо выпить, а скорлупку не раздавить. У кого сорочьи повадки? Кто выпьет?

— И у меня целое!

— И у меня!

— Проткни скорлупку с двух сторон да высоси сквозь дырочку белок с желтком! — посоветовал кто-то Балерине.

— Выпить сырое яйцо? Ни за что на свете!

— Ну и девчонка! Всё у неё шиворот-навыворот! — подоспел Алергуш, важно выпятив грудь, словно боец-гладиатор. — И чего тут раскричались? Дайте-ка сюда яйцо, я с ним вмиг покончу! Только скажи по-честному, оно, случайно, не протухло?

— Родика, не давай ты ему яйцо, а то он его раздавит!

Но Родика, видно, не разделяла страха подружки. Она протянула Алергушу яйцо:

— Не протухло, мама его только вчера на базаре купила. Погляди, какое свежее!

Но Алергуш не очень-то беспокоился о свежести яйца. Тем более, что чувствовал, что у него посасывает под ложечкой, потому что шёл уже пятый урок, а мелочь на завтрак он ещё на первой перемене потратил на марку. Потому он поверил Балерине.

Кто-то протянул ему иголку. Алергуш взял её, внимательно оглядел кончик, потом со сноровкой искусного хирурга проделал два отверстия в скорлупе. Вокруг столпились девочки. Стояла мёртвая тишина, о которой мог только мечтать, но не в силах был добиться даже строгий и властный учитель рисования. А он-то умел мигом укротить любого, пронзив своим колючим взглядом. Мёртвая тишина нависла над классом.

Ребята тоже вытянули головы из-за спин девочек. Они больше не толкали друг друга, не хихикали, а глядели на своего товарища, словно на циркового акробата. А в это время Алергуш поднёс яйцо к губам и осторожно, но с усилием стал высасывать содержимое. Процедура завершилась звучным чмоком.

Алергуш победоносным жестом протянул Родике скорлупку, целёхонькую и лёгкую, как пушинка. А сам крякнул от удовольствия, вытер рукавом губы, горделиво предлагая:

— Ну, кому ещё помочь?

Девочки защебетали на разные голоса, выражая своё изумление. Каждая старалась пробиться поближе к Алергушу. А подружка Родики — та самая, которая ещё недавно опасалась, как бы мальчик не раздавил скорлупку, умоляла его:

— Алергуш-Бегунок, ну прошу тебя! Выпей и моё яйцо!

Но другая девочка, рослая и кругленькая, сердито оттолкнула её:

— А ну отойди! Ты не верила ему! Не пей её яйцо, Алергуш! — И она украдкой показала ему чехословацкую монету — крону и несколько почтовых марок. (Её отец недавно ездил с делегацией в Чехословакию.)

Девочки теснились вокруг Алергуша. И каждая просила выручить. И каждая старалась привлечь редкого любителя сырых яиц каким-то вознаграждением. Ему сулили румяное яблоко, старинные монеты, открытки, редкие значки, и Алергуш пожалел, что у него не волчий аппетит. А брать подарки просто так он не хотел.

«В следующий раз буду знать, что не надо ничего есть дома, когда по расписанию урок труда!» — зарубил себе на носу Алергуш.

Тут вошла Мария Исаевна, и все ребята рассыпались по партам.

Самых красивых петушков с гребешками, которых ребята смастерили из яичной скорлупки, Мария Исаевна оценила пятёркой в журнале и сложила их в коробку.

Гребни у петушков были из бархатистой бумаги, а хвосты — из зелёных и красных бумажных ленточек.

Любо было глядеть на них. То-то будет украшение для новогодней ёлки!

Те, у кого не было яичной скорлупы, склеили цыплят из жёлтой или оранжевой бумаги.

А вот с клоунами пришлось повозиться. Нужно быть хоть малость художником, чтобы нарисовать на скорлупке глаза, приклеить длинный нос, растянуть рот до ушей и прилепить взъерошенные усы. Но и это ещё не всё. Надо умело натянуть цветной колпак.

Скорлупок на всех ребят не хватало, поэтому ученики трудились по двое над каждым клоуном.

Алергуш мастерил вместе с Родикой. Они решили сделать петушка. Сначала мальчик во всём с ней соглашался, но потом раздумал. Он хотел приклеить петушку настоящие перья, а коль их не оказалось под руками, то уж лучше смастерить клоуна. Девочка никак не соглашалась. Она твердила, что ей не нравятся шуты. Как серьёзная девочка, она непременно хотела смастерить что-то серьёзное.

— А с чего это ты взяла, будто петух серьёзней клоуна? — не сдавался Алергуш.

— Клоун смешно накрашен. Он пёстро одет и смеётся!

— А петух тоже разноцветный.

— Петух таким из яйца вылупился.

Алергуш мог бы ещё спорить. Сказать, к примеру, что и петухи могут быть весёлыми. По правде говоря, пение петуха может свободно сойти за смех, если у тебя есть, конечно, хоть капелька музыкального слуха. Однако классная Балерина, как видно, не блистала музыкальным слухом. Наконец они решили смастерить снежную бабу.

— Дадим ей длинную метлу, — сказал Алергуш. — Вот увидишь, какая славная получится снежная баба!

Родика согласилась. И они принялись за работу. Но Алергуш перестарался: глаза у снежной бабы получились такие большие и такие чёрные, что она скорей напоминала трубочиста. Родика рассердилась на Алергуша.

— Разве это снежная баба? Это трубочист какой-то, страшилище! Где мы возьмём другую скорлупку? — говорила Родика. — Не умеешь рисовать — так и скажи.

Слова Родики показались Алергушу очень несправедливыми. Будь на её месте мальчишка, он бы с ним живо рассчитался. А с девчонкой не стоит связываться. Что оставалось делать бедному Алергушу? Смыть черноту со скорлупы — и делу конец.

Они начали смывать вместе. Краска снималась с трудом, и Родике приходилось бегать к водопроводному крану, наполнять стакан водой. Грязная вода стекала с парты на юбку девочки и брюки Алергуша, но они не замечали этого, занятые важным делом.

У девочки защекотало в носу, и она почесала его влажной рукой. Взглянув на Родику, Алергуш обнаружил, что она — вылитый клоун. Мальчик покатился со смеху. Рассмеялись и соседи. Обиженная Родика расплакалась. А Мария Исаевна отправила её умываться, да ещё поругала, чтоб в другой раз была аккуратнее.

Алергушу стало жаль Родику. Ведь она позвала его работать вместе. Но пока Родика умывалась, Алергуш не мог сидеть сложа руки. Он подумал, что теперь сможет заняться делом по своему разумению. Ему уже надоело мастерить снежную бабу.

Клоун — вот кого он сделает! Да не такого, как у всех! Он пошарил в портфеле и вытащил оттуда жёлудь. Подобные сокровища он носил с собой всегда, и сколько раз они оказывались очень кстати. Шляпка жёлудя стала для клоуна прекрасной кепкой. Алергуш прилепил её пластилином. Изготовил своему клоуну пылесос из обычной катушки для ниток. Потом Алергуш подумал: «А зачем клоуну пылесос? Нет, вместо клоуна лучше смастерить законного пожарника! По всем правилам — с каской, с огнетушительным шлангом…»

Стремительно мчалось время. В конце этих бесконечных переделок клоун Алергуша превратился в страшилище, которое казалось наполовину водяным, наполовину снежной бабой.

Алергуш даже прикусил язык от восторга. Но велико ж было его разочарование, когда Мария Исаевна не приняла всерьёз его выдумку, а только недоуменно пожала плечами. Зато учительница недолго задержалась у парты «профессора». Она взяла петушка, которого тот смастерил вместе с толстушкой Анжеликой, и похвалила обоих за мастерство. Алергуш удивлённо и завистливо вздохнул. «Подумаешь — много проку от петуха!» — и с досады сплющил в ладонях своего клоуна-пожарника, скорлупу же раздавил ногой под партой Родики. А едва только раздался звонок, он был уже возле Кирикэ и зашептал ему на ухо:

— Пора! Давай удерём!

Мария Исаевна, окружённая со всех сторон учениками, которые наперебой протягивали ей свои дневники, не видела, как ребята схватили портфели и шмыгнули из класса.

В раздевалке Кирикэ сдёрнул своё пальто с вешалки. Неудачно получилось — оборвал петлю. Алергуш скинул несколько чужих пальто на пол, прежде чем отыскал свою непромокаемую стёганую куртку, которая грела получше любой шубы. Отец привёз из Москвы эту куртку, и Алергуш страшно гордился ею.

В вестибюле они внимательно огляделись: не столкнуться бы нос к носу с пионервожатой…

— Быстрей! За мной! — командовал Кирикэ.

И оба исчезли.

Пропавший дневник

По дороге из школы речь только об одном:

— Хи-хи! То-то достанется «профессору» за то, что не предупредил меня!

— Правда, не предупредил?

— Ты что, не слыхал, как он ещё на второй перемене кричал: «Кто играет в пьесе — оставайтесь после уроков на репетицию!»?

— Ха-ха-ха!

— Мы поиграем да побегаем досыта, а дома скажем, что были на репетиции.

— Меня-то никто не спросит, где я был. Мама во вторую смену работает.

— Твоё счастье, а с меня три шкуры сдирают, чуть я задержусь.

— Мне тоже везёт только наполовину, — признался Кирикэ. — Моя мама работает то в первую смену, то во вторую…

— Ну, куда подадимся?

— Айда на озеро!

— Ну, тогда погоняй побыстрей свою борзую лошадку!

— Монеты у тебя не найдётся?

— Потратил на марку.

— Покажи… Гривенник за такую марку?! Ой не могу!

— Попробуй-ка раздобыть чего-нибудь… Ты что, не видишь? Ведь тут бородатый!

— Всё равно. Можно было выменять его за что-нибудь обычное. Но уплатить столько за какого-то бородатого индийского йога! Надо было меня позвать. Я бы…

— Тише! — Алергуш схватил друга за руку. — Тебе, случайно, не послышалось, будто нас окликнули?

— Да нет, это тебе померещилось!

— Уф-ф-ф! У меня даже мурашки по телу пробежали!

— Не будь дурным! Припустим-ка лучше быстрей!..

Они перевели дух только в парке имени Горького у Комсомольского озера.

— Проскочили мы. Тут никого не видать. Пошли вниз…

— А что нам на озере делать?

— Так просто. Поглядим…

— А вот я, когда смотрю, всегда думаю: что стало с теми родниками? В былые времена к ним приезжали цыгане в своих кибитках поить лошадей.

— Какие родники?

— А ты не знаешь, что ли? На том месте, где сейчас озеро, была долина. На холмах — виноградники, а в долине десятка полтора родников, у которых останавливались цыгане с кибитками… Теперь-то куда эти родники делись?

— Остались там же в долине, на дне озера!

Алергуш задумался: полтора десятка родников — и все на глубине. Когда люди купаются, водовороты от этих родников могут затянуть…

Невесть почему его охватила грусть, и он отошёл к берегу. А Кирикэ тем временем продолжал делать открытия:

— Если хочешь знать, вода в озеро вливается из этих родников.

— Столько воды?

— Чего ты удивляешься? Не знаешь, что ли, где родники — там наверняка под низом вода. Копай и выпускай воду… Комсомольцы тоже копали. Потому и назвали озеро Комсомольским.

— А ты, Кирикэ, всё знаешь, чего ни спроси. Глянь лучше, какой хорошенький котёнок!

Откуда взялся этот котёнок на аллее парка, трудно сказать, но было весело глядеть на симпатичного котёнка, бегущего по сосновой аллее. Задрав хвост, он игриво прыгал от дерева к дереву. Остановится на миг, бросит взгляд в сторону ребят, будто подзадоривает: «Нипочём меня не поймаете! Хоть вас и двое, а я один!»

Как утерпишь, получив такой вызов!

— Лови его!

— Ах! Он улизнул!

Котёнок высунул мордочку из-за ствола и вызывающе замяукал. А когда ребята попытались схватить его, он проскользнул у них между рук.

— Всё равно не отстанем, пока не поймаем его!

Котёнок побежал к Зелёному театру. Ребята помчались следом. Котёнок мог бы шмыгнуть внутрь через отверстие в ограде, потому что был маленьким, но, как видно, это был воспитанный котёнок. Он знал, что без билета входить в театр не разрешается…

Ребята рассмеялись, глядя, как маленький зверёк вскарабкивается на сосну и мяучит.

— Теперь-то уж он попался! — Алергуш взобрался на сосну и снял котёнка.

— Пошли к телевизионной вышке! — заторопил его Кирикэ.

— Так это ж мачта, гляди на неё отсюда.

— Пусть мачта, умник!

— А что нам там делать?

— Так просто, поглядим вышку… Знаешь, как красиво! Оттуда весь город виден.

Город можно оглядеть и с Петрика́нского холма. Можно смотреть и сверху, с мачты. А кому неохота увидеть город с высоты?

Но Алергушу не хотелось разлучаться с котёнком. И тут он вспомнил, что дома у них теперь нет кота. Старый кот, присутствовавший некогда на уроках музыки, пропал. Теперь мальчик сообразил, что им не мешает обзавестись котом. Тем более, что этот очень напоминал прежнего, будто был его родным сыном.

— Я взбираюсь к вышке. А ты как хочешь! — проговорил Кирикэ.

Алергуш нахмурил брови, раздумывая, как бы прихватить с собой котёнка? Сообразил! Он мигом вывалил из ранца на пожухлую траву книжки и тетради. Ведь ни у книг, ни у тетрадок нет ног, чтобы задать стрекача.

Можно было оставить котёнка внизу запертым в ранце, но в последний момент Алергуш одумался. «Кто его знает, этого кота! А вдруг он сбежит и ранец утащит. От такого кота, который целых полчаса водил нас за нос, чего угодно можно ожидать!»

— Ну, чего мешкаешь? — позвал его сверху Кирикэ.

И вот Алергуш взбирается, держа ранец за плечами. В ранце мяукает котёнок.

— А чего это ты ранец внизу не оставил? — крикнул Кирикэ.

— Не могу! Котёнок сбежит!

Кирикэ помирал со смеху. Протянув руку Алергушу, он помог ему взобраться следом. Заслышав, как настойчиво мяукает котёнок в ранце, Кирикэ тут же осенила идея:

— Давай сделаем его парашютистом. Хочешь?

Алергушу предложение понравилось. Котёнок тоже одобрительно поддакивал из ранца: «Мяу! Мяу!»

Теперь все трое оказались на площадке старой вышки: котёнок, Алергуш и Кирикэ.

— Подай-ка мне сюда ранец!

— А зачем он тебе?

— Увидишь!

Кирикэ вытащил из кармана платок, вполне приличный платок своего брата. Он смерил платок взглядом, взвесил в ладони и сунул его обратно в карман. Потом он пристально поглядел на Алергуша, на его белую рубаху, выбившуюся из брюк. Он удовлетворённо покачал головой: нашёл то, что искал.

— Чего тебе надо, а?

— Парашют!

— Ха-а-а! Парашют!

— Ну, а как же, голова ты садовая: коль есть парашютист, должен быть и парашют.

Парашютист — это котёнок. Парашют — белая рубаха Алергуша.

— Не хочу я! Упадёт — и котёнок убьётся!

— Не упадёт! Не упадёт! Давай снимай рубаху.

Кирикэ вытащил из того же кармана, в который только что опустил платок брата, моток шпагата. Алергуш глядел, как Кирикэ привязал рубаху к ранцу шпагатом. Котёнок больше не мяукал. Кажется, он свыкся с новым положением.

— Внимание! Начинается высадка десанта! Парашютисту приготовиться к прыжку!

«Мяу! Мяу!» — протестует котёнок, в то время как Кирикэ управляет приземлением парашюта, осторожно распуская шпагат.

— Ура-а-а! — вопит Алергуш во всё горло, уставившись на белую рубаху, которая раздулась на ветру.

Ранец был кабиной, где сидит отважный парашютист. Вот она благополучно приземлилась…

— Браво отважному парашютисту! Пусть растёт ушастым!

Но недолгой была радость от этого прыжка. Надо повторить прыжок, но ребятам совсем неохота спускаться с вышки и потом снова взбираться в гору. Ведь до чего просто, имея самую малость воображения, превратить парашют в ракету! И котёнок-парашютист мигом возведён в ранг космонавта. Он в ракете, готовой к старту.

— Внимание! Запуск!

Э-ге-ге! Парашютист, кажется, прибавил в весе на радостях оттого, что стал космонавтом. Кирикэ тянет шпагат. Тянет Алергуш. Тянут оба изо всех сил, и вот космический корабль приближается к месту назначения…

— Уф-ф-ф! Наконец-то! Мягкая посадка прошла успешно. Ну, а теперь поглядим, как себя космонавт чувствует… Приоткрой-ка малость ракету, чтоб видно было, — просит Алергуш.

— А если не открывается!

— Как это не открывается? Дай-ка сюда, я сам открою!

— Да как же откроется, если она обмотана шпагатом?

— Постой-ка, здесь узел!

— Осторожно, а то ещё крепче затянешь!

Наконец космический корабль поддался.

— Ой, он там, случайно, не задохнулся?

— Откуда? Не видишь, что ли? Он здесь законно устроился…

Котёнок был жив-живёхонек и даже не желал выходить из своей кабины. Алергуш сунул руку, чтобы погладить парашютиста-космонавта, но лучше было не делать этого. Парашютист-космонавт мигом вцепился в неё когтями. Кирикэ стал помогать другу, и тут кот повис на его куртке. Так они и спустились вниз: Алергуш с мотком шпагата и ранцем, котёнок — повиснув у Кирикэ на груди.

Но едва Кирикэ коснулся ногой земли, котёнок вьюном прыгнул и исчез в сосновой зелени…

— Это ты его упустил! Теперь не будет у меня котёнка… — хныкал Алергуш.

А Кирикэ вместо ответа щёлкнул его по носу.

Алергуш страшно разобиделся. Он повернулся спиной к приятелю и стал собирать книжки и тетрадки, рассыпанные по земле. Сперва сложил тетрадки. Складывал он нарочно медленно, чтобы Кирикэ понял, что вёл он себя как настоящий грубиян. Алергуш, правда, ещё не видел настоящего грубияна, но слышал это слово от бабушки, и оно почему-то очень пришлось ему по душе.

Алергуш и в самом деле рассердился. Правда, не очень-то, а больше хотел казаться осерчавшим. Потому он так медлил, собирая тетради.

— И чего ты там копаешься? — не вытерпел Кирикэ. — Потерял чего, что ли?

Теперь сердился Кирикэ. Но, увидев побледневшее лицо друга, Кирикэ перепугался: не свело ли Алергушу живот от голода? Или, может, ему не по себе от сырых яиц? И зачем было глотать столько яиц? Он присел возле Алергуша и расслышал невнятное и однотонное бормотание:

— О-ой… дневник… мой дневни-ик!..

— Какой дневник, растяпа? — сердито потряс его Кирикэ.

Но Алергуш грыз ногти и продолжал стонать:

— Дневни-ик… мой дневни-и-ик!..

— Да опомнись же ты наконец! Сам ведь сказал на уроке, что забыл дневник дома. Не так, что ли?

— Ничего я не забывал дома… — сознался Алергуш. — Я его позабыл в классе!..

— Да как же ты мог его забыть в классе, если ты его дома забыл?!

— Это я только так сказал, потому что не хотел дневник подавать!.. Я его под портфелем в парте спрятал. А потом забыл про него…

— Хм-м-м… — озабоченно проворчал Кирикэ.

— Значит, дежурный нашёл его и отдаст… отдаст Вере Матвеевне.

Кирикэ слушал, нахмурившись: другу грозила беда. Это он понимал прекрасно. Дело дрянь! Не хотел бы он очутиться сейчас на месте Алергуша…

А может, из-за репетиции дежурные ещё не убирали в классе? Тогда выходит, не всё ещё потеряно!.. Но Алергушу нельзя возвращаться в школу. Он ведь сбежал с репетиции!..

Кирикэ сосредоточенно размышлял. При виде такой глубокой задумчивости у Алергуша вроде бы малость отлегло от сердца.

— Ну, хватит тебе хныкать! — принялся успокаивать его Кирикэ.

Он ведь умел не только ругать. Такой уж у Кирикэ характер: он редко принимает решения, которые по вкусу другим, и почти всегда принимает такие, которые по душе ему самому.

Сейчас он чувствует ужасный голод. Как хочется поскорее очутиться дома, а этому Алергушу буркнуть: «Что поделаешь, если ты растяпа. Теперь выпутывайся сам. Пошли, а то я помираю с голоду, так что тебя не вижу!» И мог бы ещё добавить своё излюбленное изречение, позаимствованное неведомо откуда: «Теперь будь что будет!»

Но почему-то он замешкался с этой премудростью и промолчал. И даже не взглянул на Алергуша.

Как хорошо начался этот день, а гляди-ка: до чего скверно заканчивался!

Кирикэ рванулся с места. Алергуш не вернул его, но и не помчался следом. Неожиданно Кирикэ шагнул в сторону и остановился, почесал переносицу, потёр подбородок. Будто на него чесотка напала. Он почесался и попрыгал на одной ноге, потом на другой. Решение пришло неожиданно. Точно так же внезапно приходит порой решение заковыристой задачки, над которой бился невесть сколько времени. Решение пришлось ему по душе, и оставалось только его исполнить.

— Ты куда? — не утерпел Алергуш, видя, что приятель пошёл не в направлении к дому, которое поначалу выбрал, чтоб поскорей утолить свой голод, а в противоположном.

— А ты как думаешь? — пожал плечами Кирикэ. — В школу… погляжу, что можно сделать…

Веснушки на лбу Алергуша собрались в одну гроздь. Нос вздёрнулся, покраснел и взмок.

Кирикэ знал по собственному опыту, что если нос мокрый, то это еще ничего не значит: ничего человеку не сделается! И всё-таки он не удержался, чтоб презрительно не фыркнуть:

— Что ж делать, если ты растяпа! — Тут он улыбнулся и припустил вниз по сосновой аллее.

Алергуш проследил, пока он исчез за поворотом аллеи, потом, полный сладостной надежды, уселся на пень и стал ждать. Он был очень признателен Кирикэ и готов был поделиться с ним всеми своими сокровищами. Всё-таки, что ни говори, а настоящий друг совсем не то, что кот, — в беде не бросит. Наоборот, постарается выручить тебя из беды.

Только бы успел вовремя. Не опоздал бы…

Эх, был бы у них с собой велосипед!..

Чтоб скоротать время, Алергуш стал считать. На каждом десятке он старался представить себе, в каком месте сейчас его приятель. Вот он поднимается по лестнице… Вот он возле столовой. А сейчас он уже на Садовой улице… Ну, не зевай, Кирикэ… Поживей пересекай улицу! Ну, бегом, бегом, Кирикэ! Чего на витрину уставился? Что там хорошего увидел? Оставь — досыта наедимся свежего хлеба после!.. Поторопись, Кирикэ! Скоро школа. Видишь — недалеко уже ведь!.. Входит! Входит!.. Поднимается по главной лестнице!.. Сейчас нет уроков, и его никто не заметит… Открывает дверь… Ну и пусть себе репетируют!.. Извинись за то, что помешал, ты позабыл дневник в парте… Ищет! Старательно ищет… Кирикэ! Нашёл? Нашёл, что ли?..

Сердце Алергуша учащённо колотится: от страха, от нетерпения, от желания увидеть наконец снова этот злосчастный дневник. Никогда ещё он не казался ему таким бесценным.

От нетерпения Алергуш даже запрыгал возле соснового пня, как будто продрог. Запоздалый дятел неторопливо долбил ствол соседнего дерева, не обращая внимания на мальчика.

Кирикэ всё нет да нет. Алергуш больше не выдерживает. Он отправляется навстречу приятелю. «Ну, скорей же, Кирикэ, чего ты там мешкаешь? Мог бы и через две ступеньки прыгать. Был бы я на твоём месте, разом бы через три прыгал — на то и ноги даны!»

А едва завидев на самом верху лестницы у спуска в парк измученного от усталости и огорчённого Кирикэ, Алергуш догадался, что все усилия друга были напрасными. Он даже не спросил Кирикэ, что и как. Приятель не размахивал дневником — стало быть, конец надежде.

Потом они оба шли молча и даже не чувствовали, как у них болят от голода животы.

Угадайте-ка, кто вышел им навстречу из-под куста? Котёнок, полосатый котёнок, геройский парашютист и космонавт, с которым они так весело играли всего час назад.

Полосатик парашютист-космонавт посидел под кустом, подумал, подумал и понял, что летать интересно, что не так-то уж страшен этот мир и надо быть посмелей и отважно встречать любые испытания.

Потому котёнок совсем не испугался, а пошёл следом за ребятами и замяукал, давая знать, что он рядом, что он не убежал. Только напрасно Полосатик старался привлечь к себе внимание. Ребята его не слышали. Он им больше не был нужен.

Тогда Полосатик застыл на месте. Была и у него гордость, и не желал он показывать, будто жаждет силком с кем-то подружиться.

Он ещё долго следил за ними взглядом своих зелёных глаз, похожих на сосновые иглы, и, наверное, недоуменно спрашивал себя: «Должно быть, это они? А может, обознался, и не они это вовсе?»

Спасительная болезнь

Для Алергуша этот неудачный день закончился в тот самый момент, когда он увидел, что Кирикэ вернулся из школы с пустыми руками.

Всё, что было потом, словно бы случилось в другой день. Не было смысла делать уроки, раз уж для него нынешний день кончился. Скверно, когда потеряешь книжку, марку, ручку… Но всё это можно достать заново: купить другую книгу, выменять другую марку, купить другую ручку, даже покрасивее потерянной…

Но как найти потерянный день, как вернуть его? Ведь ни в одном магазине не торгуют потерянными днями. Даже в универсальных, где продаётся всё что угодно. А вот потерянных дней не продают! От этой грустной мысли у Алергуша совсем пропала охота готовить уроки на следующий день.

— Что с тобой, внучек? Уж не разболелась ли голова? — участливо спросила бабушка.

Едва заслышав это, Алергуш и впрямь почувствовал головную боль. Только что её не было, и вот на́ тебе — мигом разболелась голова.

За обедом он морщился, и бабушка приложила руку к его лбу. Ей совсем не нравился вид внука. Конечно, мальчик захворал, и надо поставить ему уксусный компресс. В другой раз Алергуш убежал бы как ужаленный, потому что терпеть не мог запаха уксуса, как не терпел, когда его растирали костлявыми пальцами, выгоняли из него простуду.

Но сейчас Алергуш покорно разделся, даже не пикнул, так что бабушка уверенно кивнула головой:

— Плохо тебе, бедняга, за версту видать…

Во время растирания Алергуш ныл, кряхтел, вырывался, бил руками и ногами, но сильные шершавые руки бабушки крепко держали его.

Через некоторое время у двери зазвонил колокольчик, и в комнату вошла мама.

Она не на шутку испугалась, увидев сына в кровати раскрасневшимся как рак. Она тут же сунула ему под мышку термометр. Алергуш всё время вытаскивал его да глядел на сверкающий серебром ртутный столбик. А тот, как назло, замер на 35 градусах и никак не хотел подниматься выше. Мальчик слышал, что умирающие холодеют, потому он здорово испугался и даже стал языком облизывать губы, чтобы убедиться, что он не холодеет.

— А ты хорошо держал градусник? — спросила мама.

— Даже надоело — так долго!

— Это от мороженого, я знаю, — сказала бабушка. — Так вот и пропадают ребята… В моё время они были поздоровей, потому что не продавалось это самое мороженое, от которого леденеет кровь в жилах и болезнь пробирает до самых костей…

— А у меня кости не болят, — пробовал защищаться Алергуш.

В передней хлопнула дверь. По тому, как отец вытер ноги о половик, как сердито звякнул щеколдой, Алергуш и все домашние поняли, что он не в духе, что у него сквернейшее настроение.

Бабушка поспешно исчезла на кухне. Мама не вышла отцу навстречу, а осталась в маленькой комнате: разыскивала не то мяту, не то липовый цвет для больного.

Отец выразительно кашлянул в прихожей, но никто не вышел к нему. Он заглянул в первую комнату — никого, резко распахнул дверь в комнату Алергуша. Увидев сына в постели, остановился в замешательстве. А мальчишка испуганно таращил глаза, но не оттого, что отец был сердит, а оттого, что увидел у него в руке дневник, тот самый дневник, который он бы узнал среди тысячи других. Это был его дневник!

Окажись тут Кирикэ, он бы сказал: «Теперь будь что будет!» Но отец сразу смягчился, увидев компресс на лбу у сына.

Дневник был брошен на стол и остался там забытым, потому что встревоженный отец уже спрашивал маму:

— Что с мальчиком?

— По-моему, это от мороженого, — опередила её бабушка.

— Знаешь ведь, что у него гланды, — сказала мама.

— А зачем вы даёте ему деньги на мороженое?

Мама промолчала, а отец догадался, что виновата бабушка. Но бабушка была мамой папы, поэтому он тоже замолчал. Со своей мамой он поговорит с глазу на глаз, и отец вернулся к сыну:

— Ну-ка глотни! Больно?

Алергуш глотнул разок-другой, и так как он проглотил при этом всю слюну, у него запершило в горле.

— Я ему сделала растирание, к завтрашнему дню выздоровеет! — успокоила отца бабушка, выглянув из кухни.

Алергуш вытянулся в постели с серьёзной миной, готовый отказаться от всех радостей жизни.

— Прими аспирин и выпей чаю! — ласково сказала мама, протягивая ему чашку и расстилая чистое полотенце, чтоб не залить чаем постель.

Отец подошёл с другой стороны и подвязал ему салфетку, как делал это, когда Алергушу было всего два годика.

В глазах отца не осталось и тени укора или суровости. Они были озабоченными и искрились нежностью. Бабушка поправила подушку за спиной внука, чтоб ему было удобнее лежать.

Алергуш нехотя глотал свой чай, кривясь от тёплого ароматного отвара липового цвета и мяты. Каждый глоток омывал грудь и растравлял голод, словно приклеивал живот к спине. А его желудок требовал чего-то сытного: от чая у него разыгрался аппетит. «Хоть бы горбушку хлеба дали…» — с грустью подумал Алергуш, глотая без всякой охоты пахучий отвар. Наконец бабушка догадалась:

— Ну дайте же мальчику поесть! На одной пустой воде он не поправится…

И вот Алергуш с жадностью уминает тёплую, кукурузную, круто заваренную кашу-мамалыгу.

Буль-буль, буль-буль! — поспешно проскальзывает мягкая, пропитанная соусом вкусная мамалыга.

Мама, папа и бабушка сплели руки вокруг кровати и облегчённо вздыхали, видя, что здоровье мальчика пошло на поправку и он ест с аппетитом. Особенно радовалась бабушка: её лекарство самое верное!

Что же до дневника, за которым отца с работы вызвали в школу и где отец около часу беседовал с классным руководителем, то Алергуш мог взять его и попозже, после того как отец уйдёт из комнаты.

Трудно прикидываться больным, когда ты здоров и тебя одолевает волчий аппетит.

Бабушка была на седьмом небе от радости: выходит, помогло растирание с уксусом и солью.

И всё-таки на следующее утро Алергуш не спешил подняться с постели. Он думал с тоской о том, что настал тот совсем безрадостный день, которого никак не минуешь. Хотя злосчастный дневник снова оказался в школьном ранце и дома всё как будто кончилось благополучно, незадачи Алергуша ещё не кончились, уж это он знал точно. Они продолжатся в школе, ведь уроков-то он так и не приготовил.

Потому он замешкался в постели, словно ждал какого-то чуда. А вдруг судьба сжалится над ним и пошлёт ему счастливый выход! Но какой может быть выход, он и понятия не имел.

Бабушка выгнала его из тёплой постели, сама застелила кровать, торопила с умыванием.

Вчера мама ставила Алергушу одеколонный компресс. Увидев внука чистым и умытым, бабушка улыбнулась:

— До чего красив и пахуч! Ничего для тебя не жалеем… даже одеколоном моем!

Алергуш принюхался, но ничего не учуял. Всегда так: когда от тебя пахнет, только ты один не чувствуешь запаха.

— Зачем меня надушили одеколоном? — рассердился он. — Хотите, чтоб меня девчонки засмеяли из-за вашего одеколона? Вот не пойду в школу!

— Эге-е! Так ведь и коза тоже не по доброй воле на рынок идёт. Не хочет, чтобы её продавали!

Чтобы внук перестал капризничать, пришлось бабушке сунуть руку в шкаф за деревянной мешалкой, которой она размешивает мамалыгу.

— Ну-у-у… Всё равно не пойду в школу… От меня несёт одеколоном!

На шум в кухню пришли отец и мама.

— Уж лучше признайся, что тебя мучат неприготовленные уроки. Одеколон тут ни при чём! — весело смеялась мама, радуясь выздоровлению сына.

И вот в руках Алергуша записка, в которой мама чёрным по белому объясняла, что её сын не приготовил уроков, так как приболел.

Эта записка немного успокоила мальчишку. Он кисло покосился на маму, чтоб убедить её, что всё на самом деле так, как она написала.

Ну и почерк у мамы! За такие каракули ему бы в классе и двойки не поставили. А ещё считается, что мама институт кончила!

Алергуш никак не мог понять, зачем ребят учат чистописанию да красивому почерку, если, вырастая большими, взрослые так уродуют буквы!

Бабушка тоже заглянула в записку. И она могла побожиться: никто не разберёт ни слова.

— Ну как там у нас в школе расшифруют, что я не приготовил уроков? — сердито ворчал Алергуш.

В разговор вмешался отец:

— Перестань! Небось и самые затейливые мамины закорючки разбирают в аптеке…

— Так ведь наша Вера Матвеевна не аптекарь! — не унимался Алергуш.

Но тут бабушка одним своим возгласом заставила замолчать неугомонного Алергуша.

— На, проглоти рыбьего жира! — сказала она.

Алергуш уткнулся в мамину записку, будто не слышит: «Уж лучше скорее в школу пойти!» Ну и потом, может статься, что Вера Матвеевна не только в математических задачках разбирается, а и в докторских рецептах и записках тоже. В крайнем случае Алергуш ей устно расскажет, о чём написала мама. А не поверит — пусть позвонит маме на работу.

На этом он окончательно примирился с жизнью, выпил какао с молоком и проглотил два яйца и два ломтя хлеба с сыром.

От бабушки ему досталась порядочная взбучка: бабушка не простила ему отказа от ложечки рыбьего жира. Зато мама сунула ему в руку чудесный апельсин, на котором была приклеена золотистая этикетка с заграничной надписью «Магос».

Алергуш тут же очистил апельсин и съел его. А этикетку он заботливо отклеил, стараясь не помять края. Такую этикетку добудешь не каждый день. Это редкость. «Покажу её ребятам в школе, — решил Алергуш, — пусть знают, какой апельсин я съел! Конечно, лучше было бы показать им апельсин…»

Сейчас он пожалел, что сразу съел его. Надо было так вот и принести вместе с этикеткой и показать всем, чтоб видели, что апельсин из самого Марокко!

Из-за этой этикетки он чуть не позабыл мамину записку. Вернее сказать, забыл бы, если бы ему не напомнила бабушка. Она заметила, что записка осталась на кухонном столе, когда Алергуш уже надевал форму. Красуясь перед зеркалом с красным галстуком на шее, мальчик любовался этикеткой, которую приклеил на лоб.

Бабушка была подслеповатой и не обратила внимания на его лоб, украшенный наклейкой.

И ушёл Алергуш из дому — за спиной ранец, в кармане мамина записка, на лбу этикетка с надписью в золотой рамке.

Но в школе его ожидало маленькое разочарование. Его опередили другие. Точно такие же этикетки были наклеены на многие парты, даже на учительском столе он обнаружил золотистые бумажки.

Вету́ца Карама́н — она дежурила в этот день — хотела снять этикетку с учительского стола, но ребята ей не позволяли. Бедовая Ветуца заспорила с ними, пока на помощь ей не подоспели другие девочки. Их было больше, чем ребят, девочки сумели отогнать мальчишек от стола и покончили с этими этикетками.

Победительницы ликовали, а мальчикам пришлось хвастать другими своими подвигами. Тэтару прилепил этикетку на троллейбус, Кирикэ — на ранец. Но никому не пришло на ум украсить этикеткой свой лоб. Поэтому Алергуш чувствовал себя героем и важно прохаживался перед партами, чтоб весь класс глядел на него и дивился.

Дзинь-дзинь! — зазвенел звонок на урок.

Алергуш не успел снять со лба «Магос». Да и чего, в самом деле, торопиться? Потом он заговорился и совсем забыл про этикетку.

Этикетка всё-таки подвела

Учительница истории Нелли Викторовна, как всегда, пришла на урок нагруженной. Худенькая, она притащила карту размером побольше классной доски. Принесла она и глобус, который сгодился бы для баскетбола, будь этот «мяч» из более упругого материала. Но и без того интересно дотронуться до глобуса, поглядеть, как он вертится.

Не успеешь перевести дух — и вот ты в Америке! Мигнёшь разок — уже на Камчатке! Потом, если хочешь, в два счёта очутишься в пустыне Сахаре. А Северный и Южный полюсы волчком вертятся на месте…

Нелли Викторовна всегда приносит на урок несколько исторических карт.

И ещё занятно бывает открыть океан или море, а то и город на карте, а потом отыскать их на глобусе.

А до чего завлекательны древние названия, напоминающие о полководцах, фараонах, про которых все бы давным-давно забыли, если б не эти карты и если б не писали в книжках, кто, где да с кем воевал!

Нравится Алергушу карты по истории разглядывать, нравится ему и глобус. Зная, что перед глазами будет такая карта, можно не очень-то утруждать себя заучиванием домашнего задания. Особенно когда речь идёт о войнах. Стоит только повнимательней взглянуть на стрелки — и мигом вспомнишь, как проходила битва и кто победил.

Он большой мастак по стратегическим картам. Даже сам может их рисовать. Расставит фланги, разгадает хитрость противника и как зажмёт его в клещи! Враг бежит — только пятки сверкают!

Алергуш даже привстал, чтобы получше разглядеть, какую карту принесла нынче Нелли Викторовна да понять, какая там война обозначена.

Учительница отметила отсутствующих и вызвала отвечать Ветуцу.

Девочка принялась рассказывать про осаду какой-то крепости. Алергуш не очень её слушал, потому что внимал не ушами, а глазами. По стрелкам на карте он определял, куда направляется вражеский строй и как развёртывается битва.

Мальчик мысленно рассуждал: «Длинные стрелы не могут означать отступающих по той простой причине, что углубляются в противоположный лагерь».

А наступающие войска он всегда определял по чёрным или голубым стрелкам, поэтому сразу находил, где проходит линия обороны или наступления. Ну, а остальное понять было совсем просто. Кто и какой манёвр применяет, кто кого окружает и изматывает. Какую стратегию и тактику применяет. И вообще, где развёртывается главная битва.

Теперь-то Алергуш понимал, что задачи решаются не только на уроках математики. На истории такие же сложные задачи, а то и посложней. Так что надо иметь голову Александра Македонского, чтобы победить Дария; или быть Кутузовым, чтобы одолеть Наполеона. Недаром про это в книжках пишут.

«Да, генерал должен быть башковитым, — рассуждал Алергуш. — Голова его должна учесть все трудности, которые могут встретиться. Как в шахматах». Вот здорово, что отец выучил его играть в шахматы! Не то какой генерал из тебя выйдет, коли ты не смыслишь в шахматах?

Интересно, а Кутузов играл в шахматы? Надо бы спросить у Нелли Викторовны. А Наполеон? Конечно, играли. Только в ту пору шахматные фигуры были побольше и покрасивее. Алергуш видел в музее старинные шахматы. Эх, таких шахмат теперь не сыщешь!

А Ветуца словно кофе молола. Всё говорила и говорила. Известное дело, вызубрила урок назубок.

К этому уроку Алергуш не подготовился, зато недавно он смотрел кинофильм «Ватерлоо», который ему страшно понравился.

Ветуца между тем рассказывала про Куликовскую битву. Алергуш же думал, каким должен быть генерал, чтоб победить всех противников. Такой, каким был Кутузов! Или как Веллингтон. Нет, скорей всего, таким, как фельдмаршал Кутузов, потому что этому самому Веллингтону всыпали б, не подоспей ему вовремя подмога!

Очень хотелось Алергушу поделиться с Нелли Викторовной впечатлениями об историческом фильме «Ватерлоо», потому что на каком же ещё уроке говорить про это, если не на истории.

Алергушу показалось, что Ветуца Караман никогда не остановится — мелет, будто сломанная мельница. «Ну что понимает девчонка про войну? Ведь девчонке никогда не стать генералом! Уж лучше б помолчала, чем тарахтеть без умолку!»

Алергуш стал вертеться и ёрзать по скамье, выказывая нетерпение.

— В чём дело, Алергуш? Хочешь дополнить? — обернулась к нему Нелли Викторовна.

У молодой учительницы был мягкий и ласковый голос. Можешь сказать ей всё, что вздумается, она тебя никогда не одёрнет. Поэтому Алергуш без промедления отважно вскочил с места и азартно проговорил:

— Я смотрел кино «Ватерлоо»…

Нелли Викторовна улыбнулась уголками пухлых розовых губ.

— И я тоже смотрела, Алергуш. Но это не относится к сегодняшнему нашему уроку.

Но ученик не унимался. Ему непременно хотелось высказать всё, о чём он думал.

— Генерал Ватерлоо… То есть генерал Веллингтон, — мигом поправил себя Алергуш, — разгромил Наполеона, потому что Наполеон, значит, простудился и у него печёнки разболелись!

Тут Алергуш в недоумении разинул рот. Он не мог взять в толк, отчего весь класс расхохотался.

А Нелли Викторовна подошла к его парте, и Алергуш вдруг заметил, что её голубые, словно морская вода, глаза расширились и округлились. Учительница нахмурилась. Потом протянула руку и легко коснулась его лба. И Алергуш сразу вспомнил, что собирался отклеить апельсинную этикетку, да позабыл.

— Это ещё что такое? Что за марка?

Алергуш покраснел как рак и от стыда не знал, куда деться.

— Сейчас же ступай и смой своё «украшение»! И останься за дверью.

Мальчик страшно расстроился. Ему было стыдно перед Нелли Викторовной. Он злился на ребят, которые покатывались со смеху.

В коридоре Алергуш сердито проворчал:

— Больше никогда в жизни не стану есть апельсины с этикетками! Придумали, видите ли, приклеивать бумажку на каждый апельсин! А если б и мы тоже взялись за это дело да стали б писать адреса на всех яблоках, на всех грушах, на каждой айвушке! Сколько б нам в Молдавии этикеток потребовалось?!

Ворча себе под нос, Алергуш незаметно подошёл к двери класса. Но вместо неё он уже видел перед собой горы дынь, арбузов, груш и яблок, которые ожидают своей очереди на марку, и вот в типографии стучат станки, печатаются тысячи и миллионы марок… А в колхозах десятки тысяч женщин, вместо того чтоб доить коров или заниматься другим полезным делом, приклеивают марки на каждое яблоко, на каждую грушу, арбуз и дыню. Будто дыни и арбузы, яблоки и груши не будут такими вкусными, если не приклеить марку!

— Тьфу! Вот глупость! — почесал Алергуш затылок.

И вдруг он почувствовал несказанную радость от того, что избавился от украшения на лбу.

На перемене Алергуша окликнул Кирикэ:

— Ну, ты, Ватерлоо!

Алергуш не обиделся. Он знал, что генералы в конце концов занимают своё место в истории. Потому прозвище совсем не показалось ему оскорбительным. Алергуш поспешил узнать у Кирикэ, не вкатила ли ему Нелли Викторовна «пару» по истории или по дисциплине. Кирикэ его успокоил: учительница ничего не записала в журнал, и дневника она тоже не спросила. Так что судьба над ним сжалилась, повезло хоть на этот раз.

Впрочем, это было обычным для Нелли Викторовны. Не разбрасывалась она налево и направо плохими отметками. Точно так же и пятёрок никому не дарила случайно. Приходилось немало попотеть, прежде чем получишь хорошую отметку у учительницы истории!

Зато учительница не была и злопамятной. Бывало, поругает на уроке, даже накажет и больше никогда не вспомнит твою проделку, за которую ты был наказан. Понёс наказание — значит, нечего вспоминать старые грехи!

Обрадованный известием, которое сообщил Кирикэ, Алергуш приободрился. Но ненадолго. Пока не столкнулся с Георгицэ.

На Гицэ был толстый свитер с белыми квадратами по чёрному полю — совсем как шахматная доска. Если бы этот свитер красовался в витрине какого-нибудь магазина или принадлежал Кирикэ, Алергуш бы наверняка решил, что свитер совсем неплохой и рисунок у него вполне подходящий для ребят. О чём разговор! Носи себе шахматную доску на спине! Но откуда у этого зубрилы такой свитер? Мать связала на спицах, не иначе. Свитер принадлежал несносному «профессору», поэтому Алергуш насмешливо скривился:

— Ха-ха! Девчачий свитер!..

Большего позора представить себе невозможно. А «профессор» то ли был трусливым и боялся ввязаться в драку, как поступил бы в этом случае любой уважающий себя мальчишка, то ли был чересчур рассудительным и счёл более подходящим отделаться презрительным молчанием. Прикинувшись, будто не слышит, он прошёл, задрав нос и засунув руки в карманы.

Трудно было Алергушу стерпеть такое зазнайство. У него прямо руки чесались.

Гицэ сделал несколько шагов и стремительно обернулся, а потом стал спиной к стене и отважно ожидал нападения. Ну точно задиристый петух, готовый к бою.

— Ты почему не был на репетиции? — отрывисто спросил он Алергуша.

«Ага, вот ты о чём!» — торжествовал Алергуш и открыто поглядел на одноклассника.

— Репетиция?! Какая ещё репетиция? — возбуждённо спросил он, невольно растягивая каждое слово.

— Не прикидывайся дурачком! «Какая ещё репетиция»! Я ведь объявил на перемене, чтоб занятые в пьесе остались!

Алергуш сделал вид, будто силится припомнить.

— На какую, говоришь, репетицию?

— Хватит дурачиться… И нечего смеяться!

— Кто, я гогочу над тобой? — Алергуш еле удерживался, чтоб и впрямь не расхохотаться, оттого что Георгицэ не замечает, как его передразнивают.

— Нечего меня дурачить! Прекрасно ты всё слышал!

— Так ведь на перемене шумно. Мог и не расслышать!

— Слышал небось!

— А вот и не слыхал!

— Слыхал!

— Не слыхал я тебя!

Видя, что спору нет конца, Георгицэ решил разделаться с этим упрямым забиякой. То он дневник позабудет, то забудет прийти на репетицию…

— Ну, а сейчас ты меня слышишь?

— Слышу!

— Тогда завяжи узелок, чтоб не позабыть: завтра после уроков у нас репетиция. Понял?

— Понял… ваше величество!

Алергуш, словно по команде, повернулся через левое плечо и убежал, чтобы где-нибудь в укромном уголке дать волю распиравшему его смеху.

— Жди, жди, зубрила несчастный… Дождёшься меня после дождика в четверг!

Необычные гости

Кто-то крикнул:

— Директорша! Директор идёт!..

В один миг повсюду воцарилась мёртвая тишина, так что можно было расслышать, как муха жужжит.

Умолк звонок, и закрытые двери классов жалобно глядели на опустевший коридор. Стены будто ещё больше побелели. Коридор вытянулся и стал попросторней. А во время перемены, когда все ребята выбегают из классов, коридор делается уже и тесней. Чем веселей в коридоре, тем он уже оказывается!

Притихла школа. Урок начался. Строги и серьёзны классы, куда вошли учителя.

Но есть и такие классы, которые стали вдвое серьёзней. Алергуш хорошо знает, что значит, когда класс делается вдвое серьёзней. Это значит, что учитель появился в сопровождении гостей. А гости, конечно, такие, которые с собой гостинцев-коврижек не принесут, не для того они здесь появляются. Потому все ученики знают, что в присутствии гостей надо держать ухо востро, быть по-заячьи прытким и на все вопросы отвечать побойчей. Чтоб у гостей сложилось хорошее впечатление о классе. Прощайте, шалости и всякие проделки!

Вот почему Алергушу не очень нравятся гости. Далее если он как следует выучил уроки, он не любит отвечать в присутствии гостей. Характер не позволяет. Уж пусть лучше Георгицэ отличается! Тот прямо сияет, когда выдаётся случай покрасоваться перед гостями. Пусть весь белый свет послушает, как он умеет отвечать. Заранее знает, что его обязательно вызовут. Зададут самые сложные вопросы. При этом его хитрые глазёнки сверкают, будто он невесть какой подвиг совершил. А когда его хвалят, он краснеет от удовольствия как девчонка.

Тоже нашёл радость! Ради этого сидеть весь день, уткнувшись носом в книжку? Совсем не играть или самую малость? Велика радость зубрить с утра пораньше, ни свет ни заря! Алергуш пожал плечами.

И всё-таки невероятное усердие сверстника удивляло Алергуша. Сам-то он, чуть только переступит порог библиотеки, всегда просит одно и то же: книгу про приключения и про войну. И удивляется, почему библиотекарша вроде бы недовольно на него косится. А ведь сама же приучила его просить книжки поинтереснее…

Почётные гости, которые пришли сегодня в класс, не совсем обычны. На них белые халаты. Алергуш не такой малыш, чтобы пугаться белых халатов, и всё-таки появление этих самых халатов привело его в замешательство. Обычно белые халаты появлялись на последнем уроке, а то и вовсе после занятий. Но ни в коем случае на уроке математики!

Что ж, можно радоваться или не стоит? Алергуш украдкой глядит на Кирикэ. Что тот думает? Доволен или не рад гостям? Длинные щербатые зубы Кирикэ сверкают, но не от улыбки. То есть он улыбается, но как-то странно.

И Алергуш открыл великую истину: любая радость или огорчение таятся в глазах человека. Когда глаза улыбаются — это добрый знак. Стало быть, дела идут как по маслу. Значит, нет ничего страшного, и человек смеётся от всей души.

А если улыбка кислая, если в глазах тревога, надо насторожиться. Тут что-то скрыто. Человеку не до веселья, но он вовсю старается казаться весёлым. Такое чаще бывает со взрослыми. Они любят притворяться. Станут вертеться вокруг тебя, только бы перехитрить да выведать секреты. А ты гляди в оба. Будь начеку. Держи язык за зубами и не оплошай!..

Ну, Кирикэ-то какой прок смеяться так натянуто? Чтобы сделать приятное белым халатам, что ли? Только мама так улыбается какой-нибудь соседке, которую терпеть не может.

Отозвав к окну Веру Матвеевну, белые халаты о чём-то с ней зашушукались. Готовился настоящий заговор! До тех, кто сидит на первой парте, доносятся только отдельные слова. Но и этого достаточно. Беспроволочный телеграф тут же передаёт тайну шептунов-заговорщиков:

— Сказали, что наша Балерина свалилась от желтухи.

— Вот бедная!

— Мой братишка тоже болел желтухой!

— От неё желтеешь, как лимон.

— А что болит-то?

— Живот.

— И что… умирают?

— Да нет, не помирают… А заразная эта болезнь?

— Чего бы они тогда пришли?

— Слышишь? Нам уколы будут делать!

— Ой… боюсь я уколов!

— Подумаешь, невидаль! Кольнут тебя по-блошачьи — и всё!

Кирикэ криво усмехнулся. Ему не до смеха, но надо было улыбаться, чтоб не уронить авторитет смельчака, чтоб девчонки над ним не смеялись. Те почему-то не трусят, когда заходит речь про уколы. Да и что им один укол, когда они тыщу раз иголкой колются только за один урок домоводства. У них кожа привыкает к уколу, потому они и стали героинями! А Кирикэ с Алергушем знают, что это за радость, когда тебе загонят иголку под кожу!..

— Следующий! — скомандовал главный из белых халатов.

Дверь закрыта. Попробуй улизнуть, если перед выходом стоит на посту ещё один белый халат.

Главный белый халат — самый высокий и самый громадный — держит шприц с иголкой. Другой — низенький, коренастый, в очках с золотой оправой — тебя принимает…

Когда подошла очередь Алергуша делать укол, он подтолкнул вперёд Кирикэ. Не со страху. Пожалуйста, так не думайте, — из учтивости уступил он свою очередь другу.

А Кирикэ недовольно на него покосился: хорош друг, нечего сказать! Убедившись в непреклонности Алергуша, Кирикэ понял, что деваться некуда, не то рискуешь выдать свою трусость. Потом перед всем классом краснеть придётся.

Уступая друг другу очередь, ребята тянули время.

Тогда прозвучал металлический голос главного белого халата:

— Чего вы там топчетесь, ребята? Не видите, что ли, только вы и остались. Живей, живей! Вы ведь мужчины всё-таки!

Доктора всегда торопятся. Каждая секунда у них на счету. Ведь за секунду можно успеть вогнать иглу под кожу. Потому-то доктора, привыкшие орудовать шприцем с иголкой, рассердились на медлительных ребят.

Подойдя вслед за Кирикэ, Алергуш прикинул: «Если в каждую секунду игла делает один укол, сколько ж раз она уколет за целые сутки?»

Перед столом, за которым восседал главный — самый высокий из белых халатов, — на Алергуша, словно от порыва ветра, нахлынула отвага! Неизвестно, что он прочёл на лице Кирикэ, только вдруг Алергуш оттолкнул приятеля и занял его место. Но и Кирикэ был тоже честолюбивым. Как же было не собрать в этот решающий миг всю смелость в кулак и не пробиться бесстрашно к парте, стоящей перед злосчастным столом?

«Нет уж, Алергуш!» — говорил он всей своей долговязой фигурой, всем своим яростным видом.

— Я пойду первым!

— Нет, я! — решительно прошептал ему Алергуш.

— Да вы что? Чего это вы ссоритесь? То никак вас затащить не могли, а теперь, гляди-ка, целую очередь собрали! — посмеивался доктор, держа в руке иглу на изготовке.

Два других халата улыбались.

С этого момента у Кирикэ не только зубы, но и глаза заблестели. Это совсем успокоило Алергуша, который даже не помышлял уступать свою очередь приятелю.

Чтоб помирить друзей, главный белый халат принял обоих разом: одного слева, другого справа. Он скомандовал:

— Закройте глаза! Потом скажете мне, которому из вас я сделал укол раньше. Поглядим, угадаете ли!

Второй белый халат — который в очках — прикрыл обоих так, чтоб их не видел класс. Это было своего рода шуткой.

— Вот тебе! А вот тебе! И не серчайте друг на друга!

Ребята и не заметили, когда иглу воткнули под кожу и когда она оттуда вышла. После того как доктор скомандовал открыть глаза, ни один из них, хоть убей, не мог сказать, кому сделали укол первому. Каждый мог поклясться, что он был первым.

Счастливые, что быстро отделались, друзья ринулись прочь из класса.

Первый снег

Зима прибыла во время урока грамматики. Первой заметила её изумлённая Ветуца. Она не смогла сдержать ликующего возгласа, и потому весь класс сразу узнал о приходе зимы.

Теперь уже глаза всех ребят приветливо улыбались зиме за окном. Той самой зиме, которая распустила наконец пушистый клубок пряжи из прозрачных снежинок. На радостях ребята, как по команде, взвизгнули хором. Отважно захохотали девочки, решив, что зима позволила им вдоволь посмеяться. Ведь они ожидали её чуть не целую вечность. Надоело уже каждый день отрывать да отрывать листки календаря с нарисованной зимой, в то время как на улице влажная морось или густой туман.

Пожалуйста, пусть приходит теперь в гости Дед-Мороз! Для ёлки уже припасены две корзины игрушек. Зима обошла было эти две корзины, но под конец всё-таки завернула к ребятам.

В воздухе вихрятся снежные звёздочки. Чудесные звёздочки! А то какой же это Новый год без коньков, без санок, без снежной бабы! Что за каникулы без сугробов и катка!

Учительница продолжала урок. Но кто её слушал?! Глаза ребят устремлены к окну. А там тебя прямо слепит белое полотно! Дом через дорогу во всю высоту нескольких своих этажей укрыт белым пологом.

Деревья, ещё вчера черневшие голыми ветвями, сегодня укутались в пушистые шубы и нацелили свои мётлы прямо в поднебесье. Сидящие за партами у окон могли заметить, что дорожный асфальт тоже улыбается налётом пушистых снежинок.

Ребята тормошат друг друга и весело хохочут: наконец-то зима пришла!

Тогда властно прозвучал голос учительницы:

— Откройте тетради! Пишем сочинение на тему «Пришла зима».

Мигом застрочили все перья, и тетрадки несказанно обрадовались этому. Каждый высказывался по своему разумению. С бо́льшим или меньшим числом ошибок. Проще или с самыми неожиданными, добытыми в муках словами и сравнениями. Перья строчили резво, описывая событие, по которому стосковались и в ожидании которого в шкафах и кладовках давно приготовлены санки, коньки, лыжи, хоккейные клюшки и шайбы.

Алергушу охота пострашней описать приход долгожданной гостьи. Только вот что-то не получается. Может, оттого, что мысль мигом уносит его на улицу и не хочет возвращать обратно в класс, чтобы припасть к тетрадке и приказать перу писать. Надо бы немного угомониться, чтобы, пробив тропку, могли вырваться мысли. А тут, как назло, большущая радость взбудоражила сразу множество мыслей, но калитка узка, не даёт прорваться мыслям и по-солдатски выстроиться в шеренги, в колонны простых и распространённых предложений с подлежащим, сказуемым, определением и дополнением.

И напрасно Алергуш старается отдать командирский приказ выровнять, как на параде, вереницу своих мыслей! У него только одна-единственная голова, а в ней всё смешалось в неописуемом беспорядке. Зря звал он на помощь самого Чкалова, бесстрашного лётчика, который первым перелетел через Северный полюс в Америку. Хотел он написать и о Папанине, храбром полярнике, но не знал, как это получше сделать. И тогда решил он описать зиму такой, какой он видел её через окно.

Какой будет эта зима?.. Белой… Сразу нашёлся ответ. Великое открытие! «Зима у нас белая». Будто в других краях она не такая же! Может, написать так: «Снег белый, и зима белая! Белая… белая…» Надо бы ещё чего-нибудь белого отыскать… Ага, снежная баба тоже белая!.. Но что-то неважнецки звучит… А вот почему это плохо звучит, Алергуш и сам не знал, но не понравилось ему написанное, и всё! Ну и морока же с этой зимой! Любишь её безмерно, а написать и словечка не можешь.

Алергуш стал грызть незаточенный карандаш, стараясь вспомнить хоть чужие описания зимы, ведь он выучил порядочно стихов про снежинки, сани и снежные сугробы! Но на него нашло вдруг ленивое оцепенение, и он почувствовал, что не испытывает никакой охоты вспоминать стихи, которые успел начисто позабыть.

И всё-таки кое-что всплыло в памяти:

И сыплет грозная зима

Из поднебесья тучи снега…

Ему понравились эти строки, и он повторил их несколько раз и собрался записать стихи в свою тетрадку, но что-то его остановило. Не хотелось так писать про зиму. «Грозная» — это ведь жестокая, значит, какая-то страшная, а его зима — та, что за окном, ни капельки не страшная и не грозная. Ему даже показалось, что, если он напишет «грозная», зима обидится и уйдёт от них. Тогда прощайте, салазки! Прощайте, коньки! Нет уж, не желает он писать неправду о зиме, которая обещает столько чудесного за окном…

Алергуш размечтался. Ручка зажата в руке, глаза устремлены к окну. Очарованный сверкающей зимней картиной, он не в силах был отвести взгляд от яркой белизны. Алергуш вспоминал, как захватывает дух, когда мчишься вихрем по раскатанному льду, и снова испытал то же ощущение счастья…

А когда прозвенел звонок, Алергуш по-прежнему сидел над нетронутой белой тетрадной страницей, такой же белой, как снег за окном.

Во время перемены его окликнула Ветуца Караман:

— Алергуш! Алергуш!

Эта девочка бывала порой остроумной. Она знала множество историй про всяких бандитов и шпионов. Истории эти были вычитаны из разных приключенческих книжек. Когда на улице сеял мокрый снег и нельзя было гонять в футбол, Ветуцыны рассказы доставляли удовольствие. Но сейчас перед сверкучим снежным ковром Алергушу не хочется слушать Ветуцу, и потому он прикрикнул:

— Ну тебя!

Но девочка не унималась:

— Слышал новость, Алергуш? Иля́на играет Зория-Зоринику!

— Ты посмешней ничего не могла придумать?

Кирикэ расхохотался:

— Ой, не могу! Девчонка Зория-Зоринику играет!..

— Ну и Зория же отыскали! — усмехнулся Алергуш, а у самого словно бы запершило в горле.

Слова Ветуцы представились ему злой шуткой, и надо было показать всем, что ему всё нипочём и что он об этом даже не думает, как не думают снежные тучи, рассеивающие прозрачные льдистые снежинки, снежинки радости для всей земли.

И Алергуш бросился к Кирикэ, чтобы потормошить его, извалять в свежем снегу, припудрить приятелю щёки снежным комом, от которого потом стекают к подбородку холодные ручейки.

Перед зимними каникулами

Алергушу не сиделось на месте. Он оседлал табуретку и вообразил, будто скачет на волшебном коне и вот-вот взлетит ввысь.

Наконец бабушка вышла из себя:

— Да уймись же ты и не елозь! Небось не на муравейнике сидишь! Ешь как следует, не спеши.

— Я сижу как на иголках, бабуся, — отвечал внук.

Бабушка ворчала, но не очень сердито. Непоседа чувствовал это и не унимался.

— Видишь, что ты наделал? Ты так себе когда-нибудь ногу вывихнешь. Господи, и откуда это пошла мода на трёхногие стулья!

— На таких табуретках можно стать акробатом, — развеселился Алергуш, поднимаясь с пола.

Он торопливо покончил с котлетой, потому что вспомнил, что ему сегодня некогда.

— Бабуся, а ты не пойдёшь к нам в школу? — заговорил он ласково.

— Чего мне там делать? Твоя мама пойдёт, и ладно.

— Погляди и ты на нашу ёлку…

— Стара я стала. Ноги не ходят, не до ёлок мне, детка.

Бабушка ещё что-то бормотала себе под нос. Лицо у неё в морщинках, будто высушенное на солнце яблоко.

Алергушу жаль бабушку: она такая старенькая. Вот и ходить ей тяжело, и ёлку она не увидит. Но ведь Алергуш неугомонный, он не умеет долго печалиться. Он сразу придумал, как порадовать бабушку. Вечером он всё-всё ей расскажет, как было в школе.

— Да здравствуют каникулы! — крикнул он во всё горло.

Потом пристально глянул на бабушку, будто прикидывая что-то на глазок, и проговорил:

— А жаль всё-таки, что ты не идёшь! Вот бы посмеялась!

На радостях он совершил ещё один акробатический прыжок. Но не рассчитал как следует возможности модной табуретки и опять свалился вместе с ней на пол.

Тут бабушка осерчала не на шутку, и Алергуш получил подзатыльник. Но от бабушкиного тычка никогда не больно. Потому внук веселился по-прежнему, прыгал по кухне и орал во всю мочь:

— Ура-а-а! Каникулы! Слава саням и конькам!

— А ты не радуйся прежде времени, потому что ещё неизвестно, какие отметки принесёшь за эту четверть, — ворчала бабушка.

Вместо ответа Алергуш чмокнул бабушку в щёку, что с ним случалось далеко не каждый день. Бабушка была так растрогана нежностью внука, что даже прослезилась.

— Ну вот и хорошо, что у вас каникулы… пожалуй!

— Только бы озеро замёрзло как следует! — озабоченно проговорил внук, накидывая на плечи пальто.

Некогда было застегнуть его и отряхнуть. Ведь после уроков праздновался Новый год с Дедом-Морозом и с ёлкой.

Приветливо улыбается жизнь сквозь прозрачный кругляшок в заиндевевшем стекле троллейбуса. От переполнявших его чувств Алергушу вдруг стало ещё радостнее. Он даже уступил место женщине, которую не назовёшь старушкой. В другой раз ему бы и в голову не пришло проявить такую предупредительность к кому-то без седины в волосах и морщин на лице.

На следующей остановке он пожалел, что не сможет уступить место ещё и скрипачу, вернее, скрипачке с огромным футляром. А может, это была вовсе не скрипачка, а ещё какая-нибудь музыкантша?

Через окно троллейбуса он глянул на уличные часы и очень обрадовался, потому что до начала первого урока оставалось ещё порядочно времени. «Успеем с ребятами каток расчистить!»

Но у выхода из троллейбуса с Алергушем случилось неожиданное происшествие. Кто-то коснулся его плеча и тоненьким голосом попросил:

— Предъяви билет!

Два пионера с красными повязками поверх рукава пальто были назначены дежурными контролёрами на этой линии.

Алергушу ребята показались ужасно забавными. Подумаешь, контролёры! Одного роста с Алергушем, а пищат как маленькие.

И ещё ему показалось, что пионеры-контролёры ужасно задаются, поэтому он строго и с расстановкой ответил:

— Погодите вы, дайте поискать… Куда я его задевал?

Пионеры торопили его, потому что им было некогда попусту терять время.

— А куда это вы так торопитесь, уважаемые товарищи контролёры? Уф, вроде бы тут он был… Погодите малость, поищу как следует… Ну, а если я без билета, что вы мне сделаете? — с хитрецой поглядел он на контролёров, делая вид, что продолжает шарить в кармане.

Один из проверяльщиков сказал:

— Если нет билета — купи!

Он исполнял свои обязанности со всей серьёзностью, на какую был способен.

— Погодите, может, он у меня и есть…

Алергушу было очень весело. Пусть ребятки потерпят, пока он старательно обшарит карманы своего пальто.

— Так предъяви билет!

— А если я его потерял?

— Купи другой!

— А если у меня денег нет?

Ребята даже переменились в лице от досады, что над ними подтрунивают, выказывают неуважение почётной обязанности, которую они исполняют с такой гордостью.

— Ну, а если у меня есть билет, но я не хочу вам его показывать? — с улыбкой болтал Алергуш, а про себя он подумал: «Интересно, как им удалось заполучить такую красную контролёрскую повязку? Вот бы мне такую!»

Троллейбус замедлял ход, и Алергуш понял, что пора кончать шутку, а то, чего доброго, он ещё опоздает в школу. Он сунул руку в карман школьного кителя, чтобы вытащить проездной билет. Вот тебе раз! Куда ж он делся?

Контролёры удивились, заметив, как у него вытянулось лицо. Куда девалась его самоуверенность, её словно ветром сдуло!

Теперь его руки шарили с нарастающей лихорадочностью. Он искал по всем карманам кителя и даже в карманах брюк, хотя хорошо знал, что никогда не суёт туда своего билета. И только тут Алергуш вспомнил, что он сегодня в парадной форме, а билет остался в рабочей. И как назло, у него не оказалось ни копейки. Все его сокровища тоже остались в рабочей форме.

Попробуй выпутаться, Алергуш, потому что теперь-то улизнуть трудно!

Вокруг них уже столпились пассажиры. Не будь их, можно было б попытаться умаслить проверяльщиков какой-нибудь редкой маркой. Кляссер с марками был у него в портфеле. В отчаянии Алергуш воскликнул:

— Говорю ж вам — есть у меня билет! Почему не верите?

— Если есть — предъяви!

— Он у меня не тут… а дома! Честное слово!

— Ладно, знаем мы, как ты его дома оставил!.. Ну-ка, давай дневник, поглядим, в какой ты школе учишься!

— Провалиться мне на этом месте, если говорю неправду! Проездной билет у меня в старой рабочей форме!

— Рассказывай! Будто он каждый день другую форму надевает!

— Даю честное пионерское! Вы что, не видите: я ведь в парадной форме! А проездной билет остался в другой… в старой! И мелочь на завтрак тоже там позабыл!..

Хорошо, что вмешался какой-то бородач в очках — наверное, доктор или бухгалтер.

Он вступился за Алергуша:

— Пожалуйста, простите его на этот раз. Слышали: он ведь честное пионерское дал! Пионер никогда не говорит неправды.

Так пришло к Алергушу избавление от неприятности. Он облегчённо перевёл дух, глянув на циферблат часов Главного почтамта. Однако надо было прибавить шагу, чтобы не опоздать. Такова жизнь. Коль очень много смеёшься с утра, может статься, что потом весь день придётся плакать.

Алергуш тут же позабыл своё происшествие с двумя дотошными контролёрами, тем более что не чувствовал за собой ни малейшей вины. Ведь он каждый месяц вручал рубль Назару, которому было поручено собирать деньги на проездные билеты.

В школу Алергуш пришёл в хорошем настроении.

* * *

Уроков больше не было. Все усиленно готовились к празднику.

Алергуш кинулся искать Кирикэ в коридоре, а тот оказался в классе. Кирикэ принёс из дому длинную тростинку и стрелял из неё горошинами по всему классу. Особенно старался он попасть в Снегурочку — Родику, чтобы прострелить её прозрачную вуаль, украшенную серебристыми белыми нитями. От выстрелов Кирикэ нити разлетались и запутывались. Девочка погрозила ему кулаком. Кирикэ готов был затеять драку, но побоялся порвать её красивый наряд и потому утихомирился.

— Ну погоди, я тебе завтра покажу! — пригрозил он.

Девочка смеялась. Она-то отлично помнила, что завтра начинаются каникулы! А этот чудак совсем потерял счёт дням.

В класс вошла пионервожатая:

— Занятым в пьесе собраться в пионерской комнате, — объявила она. — Там переодеться.

Алергуш увидел, как сверкнули лакированные туфли Илену́цы. Девочка промчалась бегом с доверху наполненной сумкой и с какой-то длинной палкой, завёрнутой в газету.

Кирикэ насмешливо хихикнул ей вслед. Он знал, что Иляна будет играть Зория-Зоринику, и хотел поглядеть на это «чудо».

В дверях класса колыхнулась и исчезла матрёшкина юбка Ветуцы Караман.

Анжелика оправила расшитую рубаху, которая ещё больше округляла её, так что казалось, будто она надута как шар. Девочке нравился её национальный костюм — рубаха с красивой пёстрой вышивкой и длинная юбка.

— Знаешь, Алергуш, — сообщила ему толстушка, — Деда-Мороза пригласили из театра.

— Из какого ещё театра?

— Мой папа приглашал. И к нам Дед-Мороз на Новый год прямо домой пожалует!

Алергушу такое дело не очень-то нравилось. Много она знает, эта толстушка… Конечно, он давно уже не верит, будто Деды-Морозы существуют на самом деле. Кто-то натягивает на себя овчинный тулуп, взваливает на плечи мешок с игрушками и расхаживает по домам, опираясь на суковатую клюку.

И всё-таки ему было по душе встретить Деда-Мороза в назначенный день. Это был единственный день в году, когда Алергуш соглашался быть маленьким и верить всему, как верит малышня из детского сада. Ведь это ж такая весёлая игра!

— Алергуш, хочешь, открою тебе секрет?.. — Анжелике пришла вдруг охота посвятить одноклассника в тайну. — Дед-Мороз, который к нам придёт, — артист! — Эта Анжелика всегда в курсе таких вещей. Навострив уши, она слушает, о чём рассказывает её отец, театральный режиссёр… — Вот поглядишь, каких страшилищ нам покажут!

Её круглое личико сияло улыбкой, обнажая два передних зуба, словно бы разбежавшихся в разные стороны и ни в какую не желавших сойтись и стоять рядом, даже с помощью металлической скобки, которую она надевала на зубы на ночь. Бедняга…

Рассказанное подружкой немного утешило Алергуша. Дед-Мороз — артист. Вот это да! Алергуш любил артистов и готов был каждый день ходить в театр. Даже на одну и ту же пьесу раз десять подряд!

— Хорошо, что хоть артист! — На радостях он дружелюбно пнул девочку за такое сообщение.

— Что за шум? Вы где находитесь? Сейчас же постройтесь парами. Марш в актовый зал!

Это была Вера Матвеевна, классный руководитель. Она казалась немного сердитой. Но разве можно сердиться нынче, когда в школе ёлка и должен прийти Дед-Мороз, настоящий артист из театра!

Алергуш поймал Кирикэ за рукав. Вдвоём они пристроились в хвосте.

В центре просторного актового зала стояла ёлка. Увитая серпантином и цветными огоньками, она напоминала сказочного великана, пришедшего из лесной чащи.

— Знаешь, — зашептал Алергуш Кирикэ на ухо, — Дед-Мороз — артист… Честное слово, настоящий артист… Из театра!

— А ты откуда знаешь? — удивился Кирикэ.

Алергуш не ответил. Он вдруг увидел Георгицэ рядом с Иляной. Её не узнать, если бы она не обернулась к ним.

— Ты только погляди на неё!

От неожиданности Алергуш оторопел.

Сам не зная почему, он вдруг почувствовал обиду. Ведь это он должен был играть сегодня Зория-Зоринику. Кто бы мог подумать, что на эту роль подойдёт и девчонка. А он-то думал, что невозможно найти другого исполнителя. Ведь нет же среди ребят лучшего артиста, чем Алергуш.

Дать девчонке роль Зория-Зориники?!

Такой неумехе, с лицом, похожим на молочную пену, сыграть богатыря?! Богатыря из богатырей! Да это просто насмешка над Алергушем! Он весь кипел от обиды.

А палица? Разве это палица? За версту видно, что она не тяжелей колоска. Из накрахмаленной ваты сделана, как пионервожатая велела. Мама точно так же ворот рубахи крахмалит. Ну и палица! Курам на смех, да и только. Богатырь с ватной палицей!.. Да такому богатырю, с такой палицей и показаться людям стыдно.

А у Гицэ что за булава?! За тридевять земель видно, что сделана булава из мяча, набитого тряпьём или опилками, а сверху спички натыканы, будто ежовые иглы.

Алергуш хотел шепнуть Кирикэ всё, что он думает про артистов с их булавами, но Кирикэ его не слушал. Он взглядом отыскивал игрушки, которые смастерил для ёлки и которые красуются сейчас где-то среди ветвей. Кирикэ склеил потешного петушка и весёлого клоуна, и ему не терпелось увидеть их.

И Алергушу ничего не оставалось делать, как снова глядеть на занятых в пьесе. Он и сам не понимал, почему испытывал удовольствие, обнаружив у артистов недостатки.

— Ты только погляди на папаху Зория-Зориники! Ну и шапка! Разве ребята так носят папахи? Шагу не ступишь, как она свалится! Сразу видно, что под папахой девчонка! А рубаха? Да разве ж это рубаха богатыря? Это ж девчачья рубаха, а не мальчишечья. Чуть не до пяток. На ночную сорочку смахивает! Хи-хи-хи! Нашла в чём красоваться! Ну и наряд! Да ещё кудри до плеч распустила! Славный же воин с такими завитушками! Все обхохочутся, когда увидят такого Зория-Зоринику! Богатырь с завитушками!

Их класс выстроили справа от ёлки. По другим сторонам разместились параллельные классы. Учителя стояли в стороне. Родители заняли места на скамейках, расставленных вдоль стен.

Прозвенел звонок, и праздник начался. От каждого класса — свои артисты.

Их классу дано преимущество. Ведь это класс «А». Они открывают праздник.

У Алергуша единственное желание: скорее отыскать, над чем бы посмеяться. Вот придёт Дед-Мороз, полюбуется на таких «артистов». Уж он-то посмеётся, потому что он настоящий артист и знает, какой талант должен быть у артиста. Пусть поглядит на этого выскочку Георгицэ. И девчонки оскандалятся с таким Зорием-Зориникой! Так им и надо, в другой раз не будут браться не за своё дело! Вот сейчас выйдут к ёлке, и все тогда разом лопнут со смеху!

Пока Алергуш вертелся во все стороны и смеялся, Ветуца Караман объявила, что ученики четвёртого класса «А» показывают в честь новогодней ёлки отрывок из пьесы Ливиу Деляну «Волшебная булава».

Но почему никто не смеётся? Почему все смотрят с любопытством и так увлечены? И слушают очень внимательно, в полной тишине. И ученики других четвёртых классов, и родители, и учителя — все слушают.

Ничего, сейчас засмеются! Они пока ещё не поняли, о чём речь. Вот-вот сообразят… Но что это? Что ли, они все оглохли и ослепли или не видят, что Зорий-Зориника — девчонка?!

Алергуш даже выглянул из-за спины Кирикэ, стоявшего впереди. Он хотел понять, почему никто не смеётся. Кирикэ подался в сторону, чтобы приятелю лучше было видно.

Алергуш смотрел и слушал, и углы его рта всё больше опускались.

Ни следа растерянности на лице Иляны — Зория-Зориники. Вскинула палицу резко, мальчишечьим жестом. И так решительно погрозила, что сразу поверишь: одним махом снесёт если не все семь голов дракону, то уж одну-то наверняка. И брюки на ней ладно сидят. А широкая рубаха, хоть немного великовата, но совсем не смешно. Щёки у неё и впрямь разрумянились, как у девочки, но взгляд чёрных глаз отважен, а речь звучит звонко. Ну прямо по-волшебному! И подумать только: за каких-нибудь пять дней выучила всю роль! Такое только девчонкам под силу!

И этот выскочка Георгицэ будто на дрожжах вырос! Вот он стащил с головы папаху да так гикнул, будто ветер просвистел! А как он разгорячился, как метнул резиновую булаву! Можно подумать, что она и впрямь настоящая, богатырская. Этот хитрец здорово притворялся, будто булава страшно тяжёлая, а сам он, силач, кидает её словно пушинку!

Для тебя, страна родная,

На булаву свирель меняю,

Сделал я из камня щит,

Чтоб очаг наш защитить…

Никогда прежде Алергуш и представить не мог, что у Богатыря — Георгицэ такой могучий голос.

Алергуш поперхнулся от обиды. И кто бы мог подумать, что в горле человека может появиться такой ком, который, если его не проглотить, в два счёта тебя задушит. Каждое слово Георгицэ, каждая реплика Зория-Зориники — новый комок! Попробуй-ка проглоти их все разом!

Зал переполнен. И все глядят на артистов. Никто не оборачивается в сторону Алергуша. Никто его не ищет. Не указывает на него пальцем. Не кивает в его сторону.

И отчего это ему казалось, будто весь зал косится в его сторону? Одним глазом глядят на артистов, а другим — на него. Посмотреть, как он выглядит, как себя чувствует. Вот-вот захохочет?

И его одноклассники, и те, что из четвёртого «Б», «В» и «Г», даже учителя одобрительно кивают, слушая актёров.

А кто это там у дверей снимает пальто? Да это же мама! Специально пришла с работы увидеть его в роли Зория-Зориники. Она ещё с вечера приготовила ему вышитую рубаху.

Он был уверен, что пьесу не станут играть, потому что Иляне ни за что не выучить роль! Или сыграет так, что все засмеют! Тогда он сказал бы маме, что из-за Богатыря провалилась вся пьеса.

Мама прислонилась к двери. У неё сосредоточенное, задумчивое и вроде бы печальное лицо…

Алергуш опускает глаза и уже больше ни на кого не глядит. Он вдруг съёжился и стал маленьким. Он прячется за спину Кирикэ.

Алергуш заткнул бы уши, чтобы ничего не слышать, да только как не услышишь. Всегда, как назло, слышишь в десять раз лучше, когда чего-то не хочешь слышать.

Алергуш и знать не хотел, кто играет этого бешеного семиглавого Дракона в страшной маске.

— В порошок сотру! Проглочу! Зачем явился? Чего надо? — рычал Дракон в пустой стакан.

Щёки у Алергуша пылали, будто это он играл перед ёлкой, будто он вскидывал палицу, чтобы сокрушить злого Дракона.

Если б на него кто-нибудь поглядел в этот момент, то, наверное, спросил бы удивлённо: «Что с тобой стряслось, Алергуш? У тебя температура?»

В актовом зале высотой в три этажа аромат хвои и смолы. Аромат праздника. И ёлка тонет в весёлых гирляндах. На ёлке золотые и серебряные игрушки. На её ветвях, усыпанных ватой, резвятся зайчата и белки, петушки и потешные клоуны.

По календарю ещё не праздник, потому что настоящий Новый год ещё не наступил. Но ничего, зато в школе праздник. Сияют лица ребят. Блестят изумлённые, зачарованные глаза ребят.

До чего же весело ныне в школе! Никогда ещё актовый зал не был таким нарядным. Детский праздник ждёт Деда-Мороза! Ну и что, если Деда-Мороза на самом деле не существует, что пригласили его из театра и что он немного запаздывает? Зато уже все знают, что Дед-Мороз — настоящий артист, и это самое главное!

И только один человек с тоской думал про Деда-Мороза и вообще чувствовал себя лишним в этом актовом зале. Ему хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать, как все аплодируют актёрам: Георгицэ — Богатырю и Иляне — Зорию-Зоринике. Будто сговорились посостязаться, кто громче хлопает в ладоши. А вот фотограф появляется, неизвестно откуда взялся. Он снимает артистов. Снимает ёлку. Фотографирует всех ребят.

Алергуш испуганно прячется за спину Кирикэ, чтобы не попасть в объектив фотоаппарата. Ему кажется, что фотокарточка непременно покажет всё, что творится в душе Алергуша. Весь его позор…

А этот Кирикэ тоже хорош: до вчерашнего дня смеялся вместе с Алергушем, а сегодня разинул рот и вовсю аплодирует. Забыл своего друга, забыл про их уговор. Хлопает вместе со всеми. Этого Алергуш не мог вынести. Он наклонился к уху Кирикэ и яростно зашептал:

— Это всё ты… Ты меня сбил с толку!.. А теперь… теперь сам же им хлопаешь!

Но Кирикэ некогда оправдываться перед приятелем, потому что по залу прокатился весёлый рокот:

— Дед-Мороз! Дед-Мороз пришёл!

Кирикэ хлопал в ладоши и весело счастливым голосом кричал:

— Добро пожаловать, Дед-Мороз!

Content

Ариадна Николаевна Шаларь
Неугомонный Алергуш, или Повесть о том, кто кого проучил

Волшебная палица и мороженое

Тайник на окраине

Новые парты

Злосчастный треугольник

Кто смастерил…

Пропавший дневник

Спасительная болезнь

Этикетка всё-таки подвела

Необычные гости

Первый снег

Перед зимними каникулами