Себастьян де Кастелл

Алый Крик

Copyright © Sebastien de Castell, 2021

Inside illustrations copyright © Sally Taylor, 2021

© Куклей А., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Посвящается всем

в Hot Key Books – замечательным попутчикам

на извилистом и неровном Пути Восьми Романов.

Мальчик на песке

Ребёнок бежал босиком по пустыне. Кровь из порезов на ступнях окрашивала песок в ярко-алый цвет, но судя по выражению глаз мальчишки, это была наименьшая из его проблем.

Тогда я этого не знала, но он бежал от своего отца, который любил сына более всего на свете, а теперь хотел убить. То же самое можно сказать и о моём отце, но я пока не готова рассказать эту историю.

Сперва мальчик был всего лишь облачком пыли из белокурых волос, маячивших вдалеке.

В тот день солнце палило нещадно, напоминая всем живым, кто здесь главный, и что пустыни даже в лучшие времена считались проклятым местом. Но у меня был конь, а это всё меняет.

– Думаешь, впереди неприятности? – спросила я Квадлопо, похлопав его по шее.

Конь никак не дал понять, что задумался над этим вопросом – он просто махал хвостом, отгоняя мух. За пять дней, прошедших с тех пор, как мы сбежали в приграничные земли, Квадлопо так и не высказал своего мнения ни по какому поводу. Разве только он полагал, что мне вообще не следовало его красть. В конце концов, никто не желал ему смерти.

Грязные руки и ноги замелькали с невероятной быстротой, когда мальчик ринулся вверх по дюне. Потом он потерял равновесие и скатился по противоположному склону. На вид я бы дала ему не больше семи. Не тот возраст, чтобы бегать по пустыне в одиночку. Грязная синяя туника была разорвана в клочья, а на лице и руках горели злые красные пятна – пацан провёл много времени на солнце без всякой защиты. Вдобавок он хромал, но продолжал идти, а значит, то, что его преследовало, было хуже боли.

Смелый мальчик.

Оказавшись ярдах в тридцати, он остановился и уставился на меня, будто пытаясь понять, не мираж ли я. Уж не знаю, к какому выводу он пришёл, но думаю, мальчишка бежал долго, потому что ноги у него подкосились и он рухнул на четвереньки. И тут я увидела, как сквозь знойное марево к нам приближаются ещё две фигуры. Высокий мужчина и грузная женщина. Их неестественные шаркающие шаги заставили меня задуматься: не слишком ли это громкие наименования для того, что преследовало мальчика?

Впервые с тех пор как мы столкнулись с неприятностью, Квадлопо забеспокоился. Он выдохнул из ноздрей горячий воздух и принялся рыть копытами песок, пытаясь отвернуться от изломанных фигур, неуклюже идущих к ребёнку. Мальчик теперь лежал ничком на песке, ожидая смерти.

Большинство людей в этих краях, если они заблудятся в пустыне и у них не останется ни воды, ни желания жить, предпочитают встретить смерть, лёжа на спине. Тогда последнее, что они увидят, будет голубое небо над головой. Меж тем мальчик явно стремился отвернуться от своих преследователей.

Теперь, разглядев их как следует, я не могла его винить.

Сумасшествие, как я узнала за свои жалкие семнадцать лет, может иметь самые разные формы, размеры и конфигурации. Я видывала, как совершенно здоровых людей объявляли помешанными, потому что они были уродливы и чудаковаты. Я встречала элегантных, неглупых и состоятельных господ, которые скрывали дьявольское безумие за милыми речами и дружелюбными улыбками. Если подумать: когда я увидела себя в зеркале, я тоже казалась нормальной… так что лучше не судить о таких вещах без веских доказательств.

Два незнакомца пошатываясь шли по пустыне ко мне. Они были нагими, как в день своего появления на свет, но их кожу покрывала засохшая кровь, грязь и ещё более гадкие вещи, которые мне не хотелось представлять. Выпученные глаза, казалось, вот-вот вывалятся из орбит; рты были раззявлены, но из них вырывалось только змеиное шипение. Что ж, если вы видите такое, требуется совсем иное благоразумие.

Я закинула руку за плечо и открыла сумку-тубус, где пряталась моя шпага. Пять дней назад я поклялась больше никогда не обнажать её, покуда жива. Это одна из причин, заставившая меня бежать в Семь Песков – я собиралась разбить клинок на семь частей и похоронить части так далеко друг от друга, чтобы даже лучший следопыт в мире не сумел их соединить.

Горячий пустынный ветер изменил направление. Окровавленные люди принюхались, как пара охотничьих собак. Они склонили головы набок, словно впервые учуяли запах лисицы и понятия не имели, что с ней делать. Повинуясь непонятному инстинкту, они перестали преследовать мальчика и направились ко мне. Сперва люди двигались неуклюже, будто марионетки, запутавшиеся в верёвочках, и я ждала, что они вот-вот навернутся. Но с каждым шагом их босые, покрытые волдырями ноги переступали всё увереннее. Они бежали быстрее и быстрее, и по мере приближения их шипение превращалось в жуткий шёпот, объявший меня как пыльная буря.

Я вытащила шпагу из тубуса и соскользнула со спины коня. Знаю: я дала слово больше не совершать насилие – поклялась, когда кровь приёмной матери ещё не засохла на моих руках. Теперь я нарушу эту клятву.

Шёпот перешёл в вой, а вой превратился в визг. Бедный храбрый Квадлопо ускакал прочь, и я осталась один на один с судьбой, которую навлекли на меня неудачи и злые дела.

Два диких безумных существа, идущих сюда, наверное, были когда-то людьми со своими надеждами и мечтами. Теперь их пальцы скрючились, как когти. Они скалили зубы, которые, должно быть, так долго и сильно клацали друг о друга, что превратились в сломанные клыки. Где-то глубоко в их глотках за бешеными криками скрывались слова, которые я не могла и не хотела понимать. Слова, доказывающие, что в безумии есть своя поэзия…

Я покрепче сжала рукоять шпаги и медленно вдохнула, готовясь к схватке и гадая, станут ли эти жуткие звуки элегией, которую я унесу с собой в могилу.

Меня зовут Фериус Перфекс. Мне семнадцать лет. В тот день я впервые услышала Алый Крик.

Арта эрес

Защита

Искусство самозащиты – это иллюзия. Тейзан, который стремится защитить себя и других, овладевая навыками насилия, просто увековечивает и оправдывает то же насилие. У истинного аргоси нет врагов, он не даёт другим поводов для гнева. Суть нашего танца и нашего таланта не в том, чтобы сражаться в битвах, а в том, чтобы побеждать в каждой из них.

Глава 1

Танец

Крикуны набросились на меня с такой скоростью и свирепостью, что сразу стало ясно: шпага в моей руке нисколько их не беспокоит. Не более, чем рваные раны, покрывающие их изуродованные тела. Если бы я потратила хоть миг, размышляя, что сделало этих людей такими – и, если бы я потратила хоть миг на панику, вздымавшуюся во мне, – от моего трупа не осталось бы ничего. Единственное, что сумел бы найти мой приёмный отец – несколько выбеленных костей, утонувших в песке пустыни.

Однако меня обучал навыкам защиты не кто-нибудь, а Дюррал Бурый. «Самый крутой танцор-аргоси, какого только видел мир». Во всяком случае, так утверждал он сам.

И сейчас Дюррал продолжал говорить – пусть даже я слышала его только в своей голове.

– Арта эрес – это не драка, малышка. Речь идёт о победе.

Я побежала назад, предоставив моим свирепым противникам преследовать меня, и наблюдала за ними. Я хотела понять, как они движутся.

– Никто не сможет толком объяснить тебе, как победить противника. Кроме него самого. Просто дай ему шанс.

Мужчина был рослым и худощавым, а женщина – невысокой и полной, но они атаковали одинаково. Оба просто пытались схватить меня руками, хотя вполне могли, вытянув шеи, вцепиться мне в горло обломанными заострёнными зубами. И никому из них не было дела до моей шпаги.

– Хочешь кого-нибудь убить? Тогда сделай это, когда они спят. Так гораздо добрее. А иначе – выясни, как выглядит победа, прежде чем поднимать кулаки.

Я не хотела убивать мужчину и женщину и надеялась этого избежать. Не исключено, что они были милейшими людьми, оказавшимися во власти чего-то, выходящего за рамки их понимания. Возможно, это болезнь, которую можно вылечить. Яд, чьё действие закончится через несколько часов или минут. Заклинание мага джен-теп, влияющее на их разум… Если бы я сумела их вырубить или связать, это оказалось бы оптимальным выходом для нас всех. Но сперва надо было понять, возможно ли такое вообще.

Я взмахнула шпагой и прочертила кончиком клинка по ладони женщины, слегка порезав её. Она никак не отреагировала и лишь продолжала шипеть и визжать.

Тогда я опустила свободную руку в карман пальто и сжала большим и указательным пальцами одну из шести стальных карт, которые я украла из оружейного шкафа в доме Дюррала. Короткое движение запястьем – и я отправила острую как бритва карту в полёт. Она завертелась в воздухе и застряла в зубах мужчины. Он тоже продолжал шипеть, сплёвывая кровь, но даже не попытался вытащить карту.

– Только глупец пытается причинить боль противникам, думая, что если что-то ранит его самого, оно должно ранить и других. Боль – это не метод аргоси.

Я ещё немного отступила, а потом поняла, что веду себя глупо – и просто пустилась наутёк.

– Если ты будешь беспокоиться о том, как выглядишь, когда танцуешь, то быстро превратишься в изящный труп.

Я слышала, что преследователи бегут за мной, набирая скорость. Преодолев несколько ярдов, я развернулась к ним и дёрнула плечом, сбросив на землю сумку-тубус, чтобы она не мешала мне двигаться. Я боялась, что если убегу далеко от нападающих, они плюнут на меня и вернутся к мальчику. Тот снова стоял на коленях и глядел на меня во все глаза, вероятно задаваясь вопросом, не брошу ли я его. Так или иначе, окровавленная парочка продолжала наступать на меня. Они атаковали как разъярённые безмозглые звери, но при этом совершенно не мешали друг другу. У них, определённо, была какая-то соображаловка, а не только сила и неестественная выносливость.

– Сила – это иллюзия. Сильный человек силён лишь в определённых позициях и положениях. Если не можешь победить противника, встретившись с ним лицом к лицу, заставь его подставить тебе спину.

Я сдвинула ногу влево и оказалась на пути высокого мужчины. Как только он схватил меня, я упала на четвереньки и проскочила у него между ног, крепко сжав свою шпажку. Оказавшись сзади, я ударила его пяткой под колено. Мужчина согнулся и рухнул на правый бок. Но теперь женщина оказалась прямо за мной, и у меня не было времени подняться.

– Для каждого способа борьбы есть свой собственный танец. Овладеть арта эрес – значит, научиться находить этот танец, каким бы странным он ни был.

Я перевернулась на спину, чувствуя под собой тёплый гладкий песок. Когда женщина бросилась на меня, я подняла обе ноги на высоту её живота и выпрямила их. Разумеется, она продолжала приближаться, хватая руками воздух, и своим напором толкала меня вперёд, словно я была лопатой, которой женщина пыталась зачерпнуть пустыню.

– Второй важный урок арта эрес, малышка: не забудь посмеяться хотя бы разочек.

– Посмеяться, папуль?

– Ага. Ты многое узнаешь, наблюдая, как противники реагируют на смех. Возможно, они разозлятся и утратят бдительность. А может быть, поймут, как глупо было драться, посмеются вместе с тобой и выберут Путь Воды вместо насилия. Вот это будет настоящая победа.

– А что, если они не сделают ни того, ни другого? Мне продолжать смеяться?

– Конечно, малышка. Даже если тебя убьют, перед этим ты немного повеселишься.

И вот, я лежала на спине, а орущая безумная женщина пыталась дотянуться до меня когтистыми руками. И я смеялась – так громко, что почти заглушила её жуткие дикие вопли. Я по-прежнему сжимала шпагу, и кончик клинка вычерчивал на песке тонкую отчётливую линию. Я размышляла: если оставаться в таком положении достаточно долго, не привезёт ли меня женщина в конце концов обратно на юг, в дом, откуда я сбежала пять дней тому назад? И не получится ли из этого великолепная байка, которую можно всем рассказывать?

К сожалению, высокий мужчина поднялся на ноги и побежал за нами. Если ничего не предпринять, секунды через три он доберётся до меня…

– А какой самый важный урок, папуля?

– Что, малышка?

– Ты сказал, что смех – это второй важный урок арта эрес. Какой же первый?

Прошло полтора года с тех пор, как Дюррал начал обучать меня приёмам самозащиты аргоси, но я до сих помнила печаль в его глазах. Помнила, как он приподнял брови и страдальчески наморщил лоб. Казалось: размышляя над ответом, Дюррал испытал истинное отчаяние из-за несовершенства мира, в котором мы жили.

– Наступает момент, когда ты понимаешь, чем должен закончиться бой. Иногда это происходит сразу, а иногда нужно время, чтобы разобраться. Но как только ты поймёшь – следуй Путём Грома и наноси удары, без колебаний и без угрызений совести. Делай то, что должно быть сделано, Фериус.

Я согнула колени и упёрла левую руку в песок, сохраняя равновесие. Когда женщина ринулась вперёд, я снова вытянула ноги и откинулась на спину, так что собственная инерция моей противницы кинула её на меня. На миг она повисла в воздухе вверх ногами, а потом упала на голову. Хрустнула сломанная шея, и крики женщины затихли.

Вскочив на ноги, я сжала шпагу обеими руками и упёрлась пяткой в землю. Мужчина врезался в меня с такой силой, что, думаю, даже не заметил, как кончик шпаги вошёл ему в раззявленный рот и вышел из затылка. Это должно было прикончить его, но ничего подобного не случилось.

Я растерялась, обнаружив, какую ужасную ошибку совершила. Я полагала, что если перелом шеи стал смертельным, то уж удар шпагой в голову тем более убьёт противника. Но человеческое тело – забавная штука. Есть истории о солдатах, которым втыкали кинжал в глаз, повредив мозг, а они продолжали драться.

Шпага выскользнула из глазницы и упала на песок. Я потянулась за ней, но она была слишком далеко. Безумец лежал на мне; он клацал зубами, стараясь дотянуться до моего горла, а когда не сумел достать – попытался откусить нос. Мне всегда нравилось иметь нос, поэтому я повернула голову и заёрзала, но никак не могла скинуть с себя тяжёлое тело.

Я высвободила руки и схватила мужчину пальцами за шею, сжимая изо всех сил. Безумец даже не попытался помешать этому – просто продолжал размахивать руками, царапая мне лицо. Всё это время он безостановочно кричал. Теперь я осознала, что в этом есть некая зацикленность – как песня, которую он повторял снова и снова. Я не могла разобрать слов – по той причине, что у мужчины не было языка. Возможно, кто-то его отрезал – или безумец сам его отгрыз. Сказать было трудно.

В сущности, это не имело значения, поскольку мои руки начали слабеть. И впервые я увидела в глазах мужчины нечто похожее на радость. Всё, что осталось от его разума, жаждало увидеть, как я сдохну.

– И как быть, если ты понимаешь, что проиграл?

– Ну, разумеется, продолжать танцевать.

– Но ты сказал, что наступает момент, когда ты уже знаешь, чем закончится бой…

– Нет. Я сказал, что наступает момент, когда ты знаешь, чем он должен закончиться. Есть разница.

Дюрралу нравились такие ситуации. Те, когда я думала, будто нашла изъян в его уроке, а он терпеливо и спокойно давал мне разумный ответ.

Что до меня? Мне они нравились отнюдь не так сильно.

– Есть шанс, что ты объяснишь мне, в чём разница? – спросила я.

– Жизнь непредсказуема, малышка. Ты кидаешь кости или вытягиваешь карту из колоды. Видишь, что дела плохи, но продолжаешь танцевать – до тех пор, пока мироздание не пошлёт тебе немного удачи.

Я так и делала – боролась всё упорнее, хотя понимала, что проигрываю. Я ударила мужчину лбом в переносицу, разбив ему нос. Он не обратил на это ни малейшего внимания. Я вертелась и извивалась – и ему приходилось прилагать усилия, чтобы не дать мне вырваться. Когда мои руки слишком устали, чтобы удерживать безумца, я расслабила их и заехала локтем мужчине в лицо. Он укусил меня, оставив в моём предплечье два зуба. Я заорала от боли, но всё-таки продолжала наносить удары, продолжала двигаться – как могла. Продолжала танцевать.

В итоге всё вернулось примерно к тому, с чего начиналось: я держала противника за горло, а он, используя свой вес и силу, пытался вонзить в меня обломки своих зубов. Мои пальцы, мокрые от пота, заскользили по его шее. Пришлось ослабить хватку. И в этот миг солнце померкло.

На долю секунды нас обоих окутала тьма. А потом я мельком увидела, как подкованное копыто врезалось в висок мужчины. Удар был настолько силён, что голова оторвалась. Я лежала, ещё держась за раздробленную нижнюю челюсть безумца, когда его тело рухнуло на меня, словно он уснул в моих объятиях.

Ужас и отвращение придали мне сил, и я, привстав, скинула его с себя. А потом плюхнулась обратно на песок и посмотрела в большие карие глаза Квадлопо.

Первое, что пришло мне в голову: «Где тебя носило так долго?!», но я этого не сказала. В конце концов, бедное животное вообще не хотело тут находиться.

– Хорошая лошадка, – прошептала я, чувствуя, как глаза закрываются, а сознание ускользает. – Хорошая лошадка…

Арта локвит

Красноречие

Арта локвит – это не владение языком, потому что языком нельзя овладеть. Слова – это дикие лошади, чьи значения никогда не покоряются узде намерения. Не пытайся сломить их неукротимый дух, тейзан. Вместо этого слушай их, оседлай их, если они тебе позволят. Вот так аргоси становится… красноречивым на дорогах нашего мира.

Глава 2

Беседа

Мне снилось, что я скрежещу зубами, и ползучее безумие поднимается по горлу, готовое вырваться наружу, как яд плюющейся змеи. Ужасное существо, которое когда-то было мной, по-прежнему держало в руке шпагу. И хотя здравомыслие давно покинуло меня, все движения были плавными и точными. Я выдвинула одну ногу вперёд, вытянула руку и сделала длинный выпад. Остриё моей шпаги проткнуло льняную рубашку, пронзило кожу и мышцы и, скользнув между рёбрами, глубоко вошло в…

Я проснулась от собственного крика. Инстинкты, отточенные ещё в детстве, полном страданий, и не исчезнувшие за те драгоценные восемнадцать месяцев, что я прожила с Дюрралом и Энной, заставили меня вскочить на ноги. Я выпрямилась и огляделась по сторонам. Реальность, из которой я ненадолго выпала, провалившись в сон, была прежней. Трупы мужчины и женщины лежали там, где я их оставила. Всё тело ныло от напряжения, болело от порезов и царапин, полученных в бою, но я не превратилась в визжащего монстра.

Квадлопо стоял в пятнадцати футах поодаль, видимо производя вскрытие останков высохшего коричневого кустарника, который мог стать обедом. Мальчик сидел на песке позади него, скрестив ноги и пристально глядя на меня.

– Привет, малыш, – сказала я. – Как жизнь?

Как жизнь? Привет, малыш?.. Я что, превращаюсь в Дюррала?

Мальчик ничего не ответил. Точно так же он не ответил, когда я спросила, как его зовут, откуда он родом и понимает ли меня вообще.

Возможно, ребёнок в шоке. Я не стала бы его за это винить.

Квадлопо издал громкое ржание, заставив меня подскочить на месте. Я упала на песок и поспешно схватила шпагу – липкую от крови мертвеца и приличного количества его мозгового вещества. Однако, поднявшись на ноги, я не заметила ни врагов, ни опасностей. Мальчик не сдвинулся даже на дюйм. Он вообще никак не отреагировал на ржание Квадлопо. Может, он глухой?

Я опустилась на колени и как следует вычистила лезвие шпаги песком. Благополучно вернув шпагу в тубус и закинув его обратно за спину, я разыскала стальную карту, которую запулила в рот безумца, и тоже оттёрла от засохшей крови. Потом я долго разглядывала её в солнечном свете, дабы убедиться, что она не погнулась и не деформировалась от зубов мертвеца и металл по-прежнему идеально ровный. В таких вещах очень важен безупречный баланс.

Закончив, я подошла к Квадлопо и достала из седельной сумки немного хлеба и сыра. Затем я медленно, осторожно приблизилась к мальчику, ожидая, что он вскочит и попытается убежать. Ничего подобного не случилось.

– Хочешь есть? – спросила я, протянув ему хлеб и сыр.

Он взял и то, и другое. Некоторое время нюхал сыр, но в конце концов принялся жевать хлеб.

Я села перед ним, скрестив ноги и имитируя его позу, и попыталась поговорить с ним на нескольких языках. Почти никто уже не говорит на медекском – языке моего народа. Семь Песков граничат с Даромом, так что большинство людей в этих краях используют упрощённую версию дароменского. Большую часть своей жизни я была беженкой, скитавшейся в поисках приюта, и выучила чуть-чуть гитабрийского, чуть-чуть забанского и ровно столько джен-тепского, чтобы напоминать себе, как сильно я ненавижу их язык…

Ни одна из моих попыток не вызвала никакой реакции.

Ещё через несколько минут мальчик вернул мне хлеб. Когда я взяла его, он постучал пальцем по грязной синей тунике – над сердцем, а потом по животу. Это что-то вроде языка жестов? Я задумалась. На континенте существовало несколько «немых» языков, однако большинство из них были довольно примитивны. Один такой изучают дароменские солдаты, чтобы общаться друг с другом, когда оказываются на вражеской территории и не должны выдать своё присутствие. Свой язык жестов есть и у профессиональных воров – лёгкие движения пальцами, которые вообще не заметишь, если не знаешь, куда смотреть. Они используют его, например, чтобы подать напарнику сигнал, что пора действовать, пока первый вор отвлекает внимание.

Более сложные языки жестов встречаются редко. Единственный, о котором я слышала, был создан орденом монахов, давших обет молчания… Я оглянулась на мертвецов. Могли ли они быть монахами, каким-то образом доведёнными до безумия? И что вообще мог делать в монастыре ребёнок, слишком маленький, чтобы стать послушником?

Я повернулась к мальчику и снова протянула ему сыр. Он опять отказался. Я предложила сыр в третий раз, потом в четвёртый. В итоге он расстроился и постучал указательным пальцем по центру груди, потом дважды по губам, а в конце сложил крест-накрест указательные пальцы обеих рук.

Ладно. Центр груди должен означать «я». Губы значат «говорить» или, в данном случае, двойное касание – «сказал». А скрещенные пальцы – это «нет».

Я кивнула, показывая, что поняла сообщение. Потом ткнула указательным пальцем в его сторону, один раз прикоснулась к губам и коснулась центра груди. Он внимательно наблюдал, но ничего не сделал, поэтому я попробовала ещё раз. Его глаза сузились, но наконец он повернул левую руку ладонью вверх, правой начертил на ней круг, а потом вопросительно развёл руки в стороны.

«О чём? Ты об этом спрашиваешь?»

Я подтвердила, дважды коснувшись губ, потом повторила его жест, нарисовав на ладони круг, и указала на него.

Мальчик на секунду поджал губы, затем постучал себя по груди и коротко пошевелил пальцами. Это движение я истолковала как «быть» либо «жить» – или что-то в подобном роде. Далее последовала серия жестов пальцами, слишком быстрых, чтобы я могла за ними уследить. Я не знала, как донести до него мысль, что нужно повторить всё заново, поэтому просто скопировала его движения – разумеется, это вышло неуклюже и уродливо. Паренёк уставился на меня как на идиотку, но через пару секунд действительно повторил. Я заставила мальчика сделать то же самое в третий раз, а потом – к его величайшему изумлению – в точности воспроизвела его имя.

Арта локвит – это искусство красноречия аргоси. И дело тут вовсе не в изучении множества языков, а в понимании того, что пытаются сказать другие люди, и каким образом они это говорят.

Из всех талантов аргоси этот был единственным, в котором Дюррал – как он сам признался – не особенно поднаторел. И даже Энна, которая хороша во всём, утверждала, что так и не овладела им.

Я? Возможно, дело в том, что я медек. Мы бродили по миру, умоляя о помощи любого, кто мог её оказать. От этого зависело наше выживание. И это значило – научиться различать любые едва уловимые сигналы. От: «Может быть, поможем этому грязному ребёнку?» до: «Эй, знаешь, что было бы весело? Вздёрнуть вонючего медека на крепкой верёвке».

Так или иначе, арта локвит давалась мне гораздо легче, чем остальные искусства. В конце концов, всё дело в том, чтобы слушать. Слушать ушами, глазами и – прежде всего – сердцем.

– Расскажи мне побольше о себе, – жестами сказала я мальчику.

Я не слишком верно передала слово «побольше», но он понял, что я имела в виду, и показал мне правильный знак. Нужно было быстро постучать по предплечью сперва одним пальцем, потом двумя, а затем тремя.

Солнце совершало свой ежедневный путь по небу – от утра к вечеру, – а я приставала к мальчишке, который плохо формулировал вопросы, заставляла его делать всё новые жесты и постепенно улавливала больше и больше информации. Теперь я была уверена, что это язык пальцев, каким пользуются монахи.

К тому времени, когда взошла луна, я уже понимала бо́льшую часть того, что говорит мальчик, и могла отвечать ему короткими корявыми фразами.

– Ты назовёшь мне своё имя? – спросил он.

Я до сих пор не вполне разобралась, как жесты передают нюансы грамматики. Поскольку слово «Фериус» ничего для него не значило, я изо всех сил старалась использовать известные мне знаки, чтобы ответить как можно точнее. Он заставил меня повторить имя три раза, а потом рассмеялся.

Смех оказался очень приятным, почти мелодичным, и я задумалась: вправду ли парень глухой и был ли таким всегда.

– Что… – Я не знала, как будет «смешно», поэтому просто изобразила смех, а потом прибавила: – В моём имени?

Нам потребовалось почти полчаса, прежде чем он растолковал мне, что знаки, которые я использовала, обозначают «добрая собака». Действительно, забавно, учитывая, у кого я украла своё имя.

Имя мальчика, как выяснилось, означало «синяя птица». Он сумел объяснить мне это, поскольку его грязная и рваная туника когда-то была синей, а изобразить птицу довольно легко.

Есть особый вид вьюрка с перьями цвета индиго, который называется «бинто». Учёные изучают его, поскольку он поёт, только когда вокруг нет других существ и вьюрок чувствует себя в полной безопасности. Так что я воспользовалась знаком, который показал мне мальчик, но про себя решила называть его Бинто. Это имя ему подходило. Вдобавок, я надеялась, что он всё-таки не глухонемой, а просто ждёт подходящего времени, чтобы поговорить нормально.

– У тебя есть мать? – спросила я.

К этому времени я уже выяснила, что существуют крохотные различия в жестах, обозначающих «есть», «было» и «будет».

Бинто ответил:

– Она ушла в…

Последний жест я не поняла. Потребовалось некоторое время, чтобы выяснить, что он означает «объятия богов».

– А где твой отец? – спросила я затем.

Мальчик поднялся на ноги и прошёл мимо меня. Я последовала за ним – к мертвецу.

Бинто указал на труп и сообщил:

– Ты убила его.

Глава 3

Изучение языка

Квадлопо шёл медленным, но уверенным шагом. Переступая копытами, он покрывал милю за милей.

Мы как сумели похоронили тела в песке. Без лопаты это была непростая работа, и я не знала, могу ли позволить себе тратить время впустую. С другой стороны, если проклятие (или болезнь, или заклинание), которое свело тех мужчину и женщину с ума, было заразным, их, вероятно, не стоило оставлять под открытым небом, чтобы никто другой не наткнулся на трупы. Впрочем, хотя безумцы подобрались ко мне очень близко, я вроде как не рехнулась; да и мальчик, казалось, не беспокоился, что я превращусь в монстра с окровавленным языком. Возможно, эта инфекция не передавалась через прикосновение.

Я должна была отвезти мальчика в безопасное место. Куда-нибудь, где есть целительница или мудрая женщина, которая осмотрит Бинто и убедится, что у него нет никаких признаков подступающего безумия. Куда-нибудь, где я могла бы его оставить, не задаваясь потом вопросом: не обрекла ли я ребёнка на такое же гадкое детство, какое выпало мне.

В ту ночь луна светила ярко, и никто из нас не хотел оставаться в этом проклятом месте дольше, чем было необходимо. Мы отправились на север – к городку, который, как уверял Бинто, назывался просто «городок».

Воспоминания мальчика были разрозненными, а мои познания в безмолвном языке – пока невелики. Тем не менее, я уяснила, что последние четыре дня он провёл, убегая от своего отца и женщины, которая была вроде как его любовницей.

– Любовница – это не то слово, которое мы используем в монастыре, – поправил меня Бинто, когда я спросила, нормально ли для монаха иметь любовницу. – Госпожа Сурчиха…

Вероятно, это было не её настоящее имя, но именно так выглядели знаки, которые Бинто использовал, говоря о ней.

– Госпожа Сурчиха была духовной спутницей моего отца. Она жила с ним и помогала переводить священные книги в монастырской библиотеке.

Мальчик сидел лицом ко мне на передней части седла – только так мы могли разговаривать во время езды. Я заметила, что Бинто не очень любит, когда к нему прикасаются, предпочитая всегда сохранять между нами небольшую дистанцию, и делала всё возможное, чтобы уважить его желание.

Квадлопо спокойно шагал по северной дороге, и им не особо-то нужно было управлять, поэтому мы проводили долгие часы за разговорами. У меня болели пальцы, а мозг изнемогал от попыток уловить всё больше и больше знаков и их бесчисленных вариаций.

– Ты очень быстро учишься безмолвной речи, – сообщил Бинто, когда мне удалось задать вопрос, используя несколько времён глагола.

Похвала застигла меня врасплох. Я задумалась: стали бы Дюррал и Энна гордиться мной за такие успехи в арта локвит. Но подобные размышления повели меня теми путями, которыми я не готова была идти.

– Спасибо, – жестом ответила я Бинто. – А теперь не скажешь ли м…

Удивительно легко перебить собеседника, когда разговариваешь с помощью пальцев.

– Ты учёный? Изучаешь языки? – спросил он.

– Нет. Но мои наставники считают, что всякий человек, который много странствует, должен уметь говорить так, как это делают другие.

– А ты много путешествуешь? Ты торговец? Солдат? Священнослужительница?

Я заметила, что, перебирает кучу слов всякий раз, когда мы пытались найти термин, чтобы описать нечто новое. Если б я не остановила его, он мог бы продолжать целую вечность.

– Ничего из этого, – ответила я. – Такого слова ты не знаешь.

Бинто нахмурился.

– Объясни.

Это было нелегко. Как описать ему аргоси?

– Я ученица. Обучаюсь, чтобы стать тем, кто может бродить по всему миру и многое понимать. Тем, кто может защитить себя и других, если это необходимо, но предпочитает решить дело миром. Тем, кто…

Он покачал головой:

– В этом нет никакого смысла. Хоть каким-нибудь словом объясни, кто ты такая.

Так уж был устроен его разум. Всякий раз, когда я пыталась ему что-то растолковать, Бинто сперва хотел получить какой-нибудь определённый знак, передающий это понятие. Если готового знака не было, Бинто требовал, чтобы я изобрела его, используя сколько угодно жестов.

«Удачи тебе с этим, малыш», – подумала я.

– Я учусь, чтобы стать… картёжником-картографом-воином-дипломатом.

Бинто некоторое время раздумывал. Он делал жесты, означающие части слов, но не закончив одно переходил к следующему. Видимо, это являлось неким эквивалентом бормотания. Наконец он щёлкнул пальцами и глянул на меня широко раскрытыми глазами – как я поняла, это был знак привлечения внимания и одновременно изумления.

– Так ты…

Он выпалил четыре фразы одну за другой, так быстро, что я не успела уследить. Пришлось попросить Бинто повторить помедленнее. Он повторил, но по-прежнему слишком быстро для меня.

– Скажи это так, как говорил бы очень маленькому ребёнку, – посоветовала я.

Теперь Бинто выписывал знаки медленно и очень тщательно.

– Ты ходок по воде. Последователь ветра. Нож молнии. Стена из камня.

От изумления я чуть не выпала из седла. То, что изобразил Бинто, было удивительно похоже на четыре Пути аргоси – Путь Воды, Путь Ветра, Путь Грома и Путь Камня.

– Ты знаешь о нас?

– Да. Мой отец изучал старую книгу, в которой описывалось учение таких людей. Это было до того, как он… изменился.

Я ничего не понимала. Во-первых, Дюррал и Энна объясняли мне, что о Путях аргоси нигде не написано. Не существовало какого-то одного метода обучения искусствам, и поэтому каждый маэтри должен был сам найти правильный способ передать знания своему тейзану. И, что ещё более важно: какая могла быть связь между подобной книгой и безумием отца мальчика?

– Бинто, что это за книга, которую твой отец…

– Произнеси название того, что ты есть, – сказал он, поднеся указательный и средний пальцы к моим губам.

Иногда он делал так, прося произнести слово вслух. Он прижимал пальцы к моим губам, чтобы почувствовать его форму и вибрации.

– Ар-го-си.

– Ещё раз, – скомандовал он. – Более злобно.

«Более злобно» – это, я думаю, был его способ сказать: «громче», потому что он ассоциировал большую громкость с эмоциональностью людей.

– АР-ГО-СИ, – проорала я так, что Квадлопо встревоженно заржал.

Я успокаивающе похлопала коня по шее. Он фыркнул, таким образом сообщив мне, что больше не надо на него кричать. Большое спасибо за понимание.

Бинто издал несколько коротких гудящих звуков, которые были совсем не похожи на слово «аргоси», но, казалось, вполне его удовлетворили. Он повторил трёхсложное гудение.

– Мне нравится это слово. Похоже на то, что оно описывает.

– Рада, что тебе понравилось. А теперь расскажи мне о…

– Чему ты учишься у своих наставников? Сражаться? Так, как ты сражалась, когда убила отца и его подругу?

– Это было не… Да. Один из навыков называется…

Я поразмыслила, как правильно описать арта эрес, и наконец остановилась на «боевом танце».

– Значит, ты воительница.

– Нет. Боевые танцы – это лишь малая часть того, чему мы учимся. Есть семь талантов…

Я довольно коряво изобразила сложную последовательность жестов, обозначающих «аргоси».

– Назови мне эти семь талантов.

Ну вот, новое дело! До сих пор я вела себя с мальчиком осторожно. По личному опыту я знаю, что напускное спокойствие и незаинтересованность в травмирующих событиях могут быть маской, которую опасно снимать. Но мне нужно было выяснить, что случилось в монастыре, а Бинто до сих пор не дал мне ничего, кроме смутных намёков.

– Я расскажу тебе об одном из семи талантов, – сказала я. – Он называется… слышать-то-что-не-сказано-и-видеть-то-чего-там-нет.

Ладно, согласна, это не самое точное описание арта превис, но я делала всё, что могла, изъясняясь на чужом языке.

– Расскажи мне, – попросил Бинто.

– Благодаря этому навыку мы узнаём, что порой, если кто-то проявляет к тебе большой интерес, на самом деле, возможно, это не так.

Бинто поджал губы.

– То есть он лжёт?

– Не лжёт. Он задаёт тебе вопросы, чтобы избежать ответов на твои.

Я, вероятно, что-то напутала. Я не знала точно, чем отличается «избежать» от «бежать» или «уклоняться». Тем не менее, мальчик понял, что я имею в виду.

– Меня зовут Бинто, – сказал он. Хотя, разумеется, он использовал жесты, обозначающие «синяя птица». У меня вошло в привычку мысленно составлять фразы из его знаков и движений. – Мне девять лет.

– Я не понимаю…

Он сделал короткий и резкий взмах, что значило одновременно «прекрати» и «замолчи».

Я согласно кивнула.

Несколько секунд Бинто смотрел на меня, а потом продолжил:

– Четыре дня и много миль я был храбр. Я делаю это, оставаясь здесь. Не там.

– Там?

– В прошлом времени. В том, что случилось. Если я буду жить здесь, сейчас, на песке, под луной, думая только о следующем шаге, я смогу быть храбрым. Если я мысленно вернусь в прошлое, я больше не буду храбрым. Понимаешь?

«Лучше, чем ты можешь себе представить, малыш», – подумала я. И кивнула.

– Если я не буду храбрым, то не смогу выжить, – продолжал Бинто.

Несколько мгновений он колебался, начиная составлять разные фигуры, но не заканчивая их. Наконец я взяла его дрожащие пальцы в свои и свободной рукой сказала:

– Я буду храброй ради тебя. Пока ты не сможешь снова стать храбрым ради себя.

Бинто довольно долго смотрел на меня снизу вверх – и это было для него необычно. В основном он озирался по сторонам или сосредотачивался на моих руках, стараясь уяснить, что я говорю. Но теперь он выдержал пристальный взгляд, будто пытаясь понять, что ему могут сказать мои глаза. И словно прорвалась плотина, слишком долго удерживающая воды реки. Слёзы хлынули у него из глаз, а из горла вырвался вопль, прозвучавший для меня диссонансом, но в то же время показавшийся очень знакомым. Он рассказывал о боли – так красноречиво, как не смог бы поведать ни один язык.

До сих пор я старалась не прикасаться к Бинто, видя, что ему это неприятно, но теперь взяла мальчика пальцами за подбородок и приподняла его голову, чтобы он увидел то, что я собиралась сказать.

– Можно я тебя обниму?

Рыдания всё ещё сотрясали Бинто, а из глаз катились слёзы. Дрожащими пальцами он сказал:

– Если я позволю меня обнять, ты будешь смеяться?

Я смутилась.

– Конечно же, я не буду смеяться над тобой, Бинто.

Он покачал головой и ответил:

– Но я хочу, чтобы ты посмеялась. Пожалуйста, обними меня и смейся, чтобы я чувствовал это, а не то, что сейчас.

Я ещё колебалась. Однако есть одна вещь, которую узнаёшь, изучая арта локвит: каждый из нас несёт в себе собственный язык, более глубокий, чем слова, и иногда нам надо научиться говорить на языке другого.

Вот поэтому я заключила Бинто в объятия и крепко прижала его к себе. Я мысленно вернулась к Дюрралу и Энне – и к дому, в котором провела последние полтора года. Пока Квадлопо уверенно и ободряюще топал по золотому песку, я вспоминала – один за другим – все моменты радости, счастья и веселья, не исключая и последний, после которого всё развалилось. И я не просто рассмеялась – я захохотала. Так сильно и громко, как только могла, не обращая внимания на раздражённое фырканье коня. И я продолжала, пока этот смех не заглушил рыдания Бинто.

Мало-помалу мальчик успокоился. Он отодвинулся, чтобы я могла видеть его руки, и рассказал свою историю.

Что было после? После мне самой захотелось, чтобы кто-нибудь обнял меня и смехом прогнал прочь мои страхи.

Глава 4

ИСТОРИЯ БИНТО

Меня зовут Бинто. Мне девять лет. Я выгляжу маленьким для своего возраста.

Я родился в монастыре Сад-Без-Цветов. Да, так он называется. Не перебивай.

Монахи в Саду-Без-Цветов не произносят ни слова вслух. Они верят, что слова – это священные семена, которые могут прорасти опасным образом, если за ними не следить со всем тщанием. Нет, это не похоже на магию людей в шёлковых мантиях. И перестань меня перебивать.

Мой отец был очень высокопоставленным монахом. Он следил за библиотекой особых книг. Их дозволено читать только тем, кто умеет молчать. Да, многие в монастыре не разговаривают, но это не то же самое, что молчать.

Много лет назад отец встретил женщину, которая жила в городке возле монастыря, и они занимались сексом… Почему ты смеёшься? Нет, жест не смешной. Жест как жест, ничего особенного.

Они много раз занимались сексом, и в конце концов родился я. В монастыре Сад-Без-Цветов нет закона, запрещающего заниматься сексом, потому что секс… Прекрати ржать! В союзе мужчина и женщина обретают священную мудрость, которую не найдёшь в книгах и которую нельзя познать в одиночку. Так сказал отец.

Моя мать умерла, когда я был совсем маленьким. Я не знаю, что с ней случилось. Отец не мог говорить о ней без слёз, и поэтому мы никогда не обсуждали мою мать. Госпожа Сурчиха любила меня. Она обещала рассказать правду, когда мне исполнится десять лет. Но ещё не исполнилось, а ты сломала госпоже Сурчихе шею, так что я никогда не узнаю… Ты корчишь рожу. Почему? Тогда перестань. Это очень отвлекает. И если моя история заставляет тебя делать такое лицо, то я не буду продолжать… Ладно уж. Но я тебя предупредил.

Когда я был совсем маленьким, я мог издавать звуки ртом, как это делаешь ты. И мог слышать звуки, которые издавали другие. Но когда я стал старше, звуки сделались тише, и теперь всё, что я слышу, это… ну вот что-то такое… как будто ткань трётся о ткань. Тебе слышно? А я так слышу всегда. Ты опять корчишь рожу! Тут нет ничего плохого, мне нравится этот звук. А знаки я умею делать лучше всех, кто живёт в монастыре… точнее, жил. Что? А, сколько их? Их было тридцать семь, пока мой отец и госпожа Сурчиха…

Неделю назад в монастырь приехала гостья. Она разговаривала там со многими монахами и знала безмолвную речь. Не идеально, но так же хорошо, как ты, Добрая Собака. Что? Ты ж сама сказала, что тебя зовут Добрая Собака. Нет, я не ошибся. Добрая Собака – это имя, которым ты мне представилась. Поэтому теперь я так и буду тебя называть.

Я почти не видел ту гостью, но знаю, что она задавала много вопросов о книгах. В этом нет ничего необычного. Из разных стран часто приезжают учёные, и все просят посмотреть наши книги. Мой отец этого не позволяет. Однако той женщине, выучившей безмолвную речь, разрешили посетить библиотеку. Госпожа Сурчиха сказала, что всё в порядке, потому что гостья не просила показать священные книги. Её интересовали в основном песни и стихи. Теперь я задаюсь вопросом, как подобные книги вообще оказались в нашей библиотеке. Библиотека Сада-Без-Цветов очень важна, и там хранятся только самые ценные тексты.

На следующее утро, когда гостья уехала, в монастыре поднялась суматоха. Оказалось, она украла две книги. Да, это были не священные тексты, но всё равно… Она обворовала нашу библиотеку.

Многие монахи очень расстроились, но отец сказал, что всё не так уж плохо. Гостья оставила несколько страниц своих заметок, в которых, по его словам, было много интересного. В тот же день он отправился в скрипторий, чтобы скопировать эти записи и привести их в надлежащий вид. У той женщины был плохой почерк, а в Саду-Без-Цветов мы привыкли всё делать хорошо… Что? Нет, отец не сказал, что было в тех заметках. Мне девять лет. С какой стати он стал бы мне рассказывать?

В тот вечер отец допоздна засиделся за работой. Госпожа Сурчиха сказала: это потому, что записи были на разных языках и требовалось время, чтобы их разобрать. Она уложила меня в постель, а потом пошла помогать отцу. Она очень хорошо подбирает слова, а мой отец иногда бывает небрежен.

Когда солнце разбудило меня, отец ещё не вернулся из скриптория. А мы всегда завтракаем вместе. Завтрак важен. И обязательно нужно улыбаться человеку, с которым делишь трапезу.

Я пошёл на кухню и попросил хлеба, яиц, ветчины и джема – это еда, которую любит мой отец. Я отнёс их в большой каменный дом, где находится скрипторий и другие важные помещения. Сначала я не понимал, что происходит. Там был ужасный шум. Некоторые монахи рассердились, потому что мой отец болтал без умолку, а в монастыре никто не должен этого делать. Но отец не прекращал, и вскоре начал издавать слова-с-музыкой… Погоди. Я где-то встречал такое слово. Пение. Да. Он запел.

Я, конечно, сам не мог услышать этого ушами, но другие монахи рассказали. Они очень расстроились. И некоторые начали испускать изо рта сердитые звуки, а их лица выглядели как морды злых собак, скалящих зубы. Многие пытались засунуть пальцы в уши, но потом они… расцарапали себе уши до крови.

Я уронил поднос с хлебом, яйцами, ветчиной и джемом. Я устроил большой беспорядок, потому что тарелки, миски и стаканы разбились об пол.

Мой отец продолжал петь. Потом госпожа Сурчиха тоже запела. А затем и другие монахи. Они начали улыбаться и петь. Все, кроме меня. Я спрятался в шкафу, а они пели и пели. Весь день и всю ночь. Они стали кашлять. Я думаю, потому что пели слишком долго. И когда они больше не могли петь… Первым перестал мой отец. Он продолжал шевелить ртом, но я понимал, что отец уже не в состоянии произнести ни слова, потому что откусил себе язык. Изо рта у него потекла кровь. Это его очень разозлило, поэтому отец взял медный подсвечник и размозжил голову ближайшему монаху. Он разбивал головы одну за другой – даже тем монахам, которые ещё пели.

Отец хотел проломить череп и госпоже Сурчихе. Она тоже не могла произносить слова, у неё не было языка и изо рта лилась кровь. Но потом они начали издавать какие-то звуки. Не такие, как раньше. И они больше не пытались причинить боль друг другу, а вместо этого стали убивать других монахов, всех подряд.

Монахи пытались убежать, но отец и госпожа Сурчиха двигались очень быстро. И когда монахов больше не осталось, отец обернулся и увидел меня – потому что дверца шкафа была приоткрыта. Он… Мой отец больше не любил меня. И госпожа Сурчиха тоже не любила. Они пытались говорить мне что-то через рот, как будто забыли, что я не вижу ушами. Они рассердились – как рассердились на тебя, когда увидели в пустыне.

Мой отец никогда раньше не сердился на меня. Даже когда я медленно усваивал уроки. Даже когда я был неуклюжим и ронял вещи. Но теперь он посмотрел на меня и… Нет, пока не обнимай меня. Я хочу закончить.

В проходе за монастырской кухней есть узкий жёлоб, ведущий в подвал, где течёт ручей. Тут монахи стирают одежду. Я побежал туда и съехал вниз по жёлобу. Отец и госпожа Сурчиха хотели погнаться за мной, но они слишком большие и не пролезли.

Оказавшись в подвале, я побежал вдоль ручья, к отверстию, которое ведёт наружу. И потом я долго бежал, очень долго, пока не устал, и больше бежать уже не мог. Когда я проснулся, я был растерян и не знал, что делать. Я двигался не в том направлении. Мне следовало пойти в городок за помощью, но я побежал в пустыню. Нет, я не был храбрым. Я не пытался защитить горожан от моего отца. Я просто был в замешательстве.

Я оглядывался по сторонам, ища кого-нибудь, чтобы позвать на помощь. Я увидел двух человек и помахал им рукой. Я боялся, что они не знают безмолвную речь и я не смогу им объяснить, что произошло. Но, как оказалось, я зря беспокоился, потому что это были мой отец и госпожа Сурчиха. В тот раз они едва меня не поймали.

Как мне удалось сбежать? Я не знаю. Отец подошёл очень близко. Он двигался невероятно быстро. Я невольно издал звук ртом, и он… Этот звук причинил боль ему и госпоже Сурчихе. Я снова убежал. И бежал, и бежал. Что? Откуда мне знать, какой звук я издал. Ты забыла, что я не могу видеть ушами? Да, я знаю: правильное слово «слышать». Я просто забыл, ладно?

И хватит мне талдычить, что я должен вспомнить тот звук. Не важно, помню я его или нет. Мой отец мёртв. Госпожа Сурчиха мертва. Монахи мертвы. Я рассказал тебе свою историю. Сейчас я хочу поехать в городок, где ты найдёшь для меня хорошего человека. Который даст мне еду и постель. Я буду работать, так усердно, как только смогу, и никому не доставлю проблем. Ты расскажешь им мою историю, потому что я сам не хочу рассказывать её снова. Больше никогда. Я хочу забыть.

Арта туко

Смекалка

Тейзаны наблюдают, как умело их маэтри ориентируются в мире, и думают: это потому, что они знают, как тут всё устроено. Тейзаны ошибаются.

Мир всё время меняется, и истинный аргоси не может полагаться на карты, нарисованные чужой рукой. Вместо этого мы приходим в каждое новое событие как в неизведанную страну – и рисуем карты сами.

Глава 5

Городок

После рассказа Бинто я воображала сотни ужасов, поджидающих нас за каждым углом. К счастью, углов в пустыне не так уж много. В основном она состоит из перемежающихся участков песка и кустарника; впереди виднеются горы, которые будто бы вообще не приближаются, а ещё тут изредка встречаются городки и деревушки, едва ли заслуживающие название.

Тинто-Рея – или, как называл её мальчик, «городок» – была одним из таких мест.

– Ты уверен, что здесь безопасно? – спросила я.

Бинто уставился на меня и постучал по уху.

– Прости, – ответила я жестом.

За последние два дня езды, когда нам нечем было заняться, кроме как выделывать замысловатые движения пальцами, я привыкла к языку Бинто и порой забывала, что он меня не слышит, если говорить вслух. Я недоумевала, почему он до сих пор не научился читать по губам. Но когда я подняла эту тему, Бинто пожал плечами и сообщил, что никто в монастыре Сад-Без-Цветов не издаёт звуки ртом, посему в этом не было смысла.

Ему придётся научиться, если он намерен жить среди обычных людей. Ну, при условии, что в Тинто-Рее ещё остались какие-нибудь обычные люди.

– Я пойду вперёд и проверю, безопасно ли в городе, – жестами объяснила я мальчику. – А ты побудешь здесь вместе с конём, ладно? Он пугается, когда остаётся совсем один.

Думаю, Бинто решил, что я нянчусь с ним, потому что в ответ изобразил довольно резкий жест, подняв два пальца. Этот знак я раньше не видела, но он не требовал перевода.

Сумерки опустились на азуритовые пески, которые придавали всему в этих краях переливчатый голубоватый блеск. Мы были примерно в полумиле от городка. Достаточно далеко, чтобы Бинто и Квадлопо никому не попались на глаза. Достаточно близко, чтобы броситься назад, схватить мальчика, прыгнуть в седло и сбежать, если дела пойдут плохо.

В тот момент мне было трудно представить какой-нибудь благополучный исход мероприятия. Насколько я поняла из наших бесед, сам монастырь находился в паре миль к востоку от городка. Учитывая, что отец Бинто и госпожа Сурчиха убили всех монахов, а потом шли по следу мальчика, не было особых причин думать, что жители городка заражены. И всё же я не могла избавиться от картины, стоявшей перед глазами: высокий стройный мужчина и низкорослая полноватая женщина, перемазанные кровью убитых ими людей. Они скрежетали зубами. Они шипели и пытались выдавить из глоток слова, которые не могли произнести, лишившись языков… Давайте просто скажем, что я решила проявить осторожность.

Я достала из тубуса шпагу и принялась готовить её к предстоящей миссии. Бинто похлопал меня по руке, чтобы привлечь внимание.

– Что это? – спросил он.

Я как раз откупорила небольшую баночку и вылила на тряпку примерно столовую ложку чёрной жижи. Затем я растёрла маслянистую кашицу по лезвию шпаги. Смесь состояла из корня валерианы, муки и липкой смолы, которую получаешь, хорошенько выварив серый кактус. Объедините всё это в правильных количествах – и получите вещество, которое воры называют «зачернитель». Если нанести его на блестящий кусок стали, произойдёт именно то, о чём вы подумали.

– Это скроет мою шпагу от посторонних глаз, – объяснила я, покончив с первым слоем.

Бинто бросил на меня недоверчивый взгляд.

– Если жители городка заразились, шпага не поможет.

Он был прав, но молодую женщину, которая идёт одна в незнакомое место, подстерегают и другие опасности, помимо монстров. Впрочем, я решила не развивать эту тему.

Пока подсыхал второй слой, я проверила края и баланс всех моих шести стальных карт.

– Что это такое? – спросил Бинто.

Как и во многих других случаях, когда я разговаривала с мальчиком, сейчас требовалось придумать термин, имеющий для него смысл. Нечто примитивное, вроде «оружие» или даже «метательные карты», лишь разозлило бы Бинто. Ему нравились названия, которые описывали не только основные функции.

Дюррал в шутку называл эти карты «любовными письмами», подразумевая, что они передают послание, но я боялась, что Бинто не оценит юмор.

Энна назвала их просто «острые карты», но опять же – это слишком примитивно. Бинто решит, что я просто пытаюсь отмахнуться от его вопроса.

Я развернула шесть карт веером, так что они блеснули в угасающем свете дня. Я восхищалась их гладкостью; мне нравилось то, что карты обязательно нужно держать правильно – иначе они выскользнут из твоих пальцев. Обращаться с картами не так-то просто. Вдобавок, существует много разного другого метательного оружия, более мощного и смертоносного. Но когда вы бросаете карту правильно – идеальный щелчок пальцами, движение запястья и разгибание локтя – это может произвести большое впечатление.

– Ты когда-нибудь видел белкокота? – спросила я мальчика.

Он покачал головой и поднёс палец к губам, прервав мои объяснения. Бинто иногда так делал. Он знал что-то под другим названием, но затем сопоставлял характеристики того, что было одновременно белкой и кошкой – и прикидывал, о чём может идти речь.

– Летающий-рычащий-кусачий вор? – изобразил он жестами.

Я усмехнулась. Не худшее описание белкокота.

– Да, – ответила я.

Потом я взяла одну из карт. С запада дул неплохой ветерок, и я подбросила карту в воздух, под углом, как это делал Дюррал, когда выпендривался. Карта взлетела и покружилась пару секунд, затем встречный ветер подхватил её и быстро принёс обратно. Я аккуратно поймала карту большим и указательным пальцами. Дюррал гордился бы мной – если б не был слишком занят, пытаясь свернуть мне шею.

– Мне это не кажется опасным, – сказал Бинто.

Он притронулся к краю карты, но тут же отдёрнул руку и пососал кровоточащий палец.

– Больно! – изобразил он второй рукой.

– У белкокошек острые зубы, – ответила я, возвращая карту к остальным. – И они путешествуют стаями.

Я проверила лезвие шпаги. Оно уже высохло, и я засунула клинок обратно в тубус.

– А как насчёт твоего лица и рук? – спросил Бинто. – Их тоже легко разглядеть в темноте.

Я с трудом удержалась от смеха. Точно такой же вопрос я первым делом задала ворам из банды «Чёрного галеона», когда они показали мне, как использовать зачернитель.

– Если я намажу этой штукой лицо, горожане точно решат, что я явилась с дурными намерениями.

Прежде чем Бинто успел засыпать меня новыми вопросами, я закинула сумку-тубус за спину и положила метательные карты в карман своего кожаного пальто. Похлопав угрюмого Квадлопо по шее и тем самым заверив его, что скоро вернусь, я трусцой побежала в сторону городка.

Я потратила несколько следующих драгоценных минут, готовясь к тому, с чем могла столкнуться. Для этого я включила свою арта туко – смекалку аргоси и талант к стратегическому мышлению.

– Мудрый странник никогда не входит в комнату, ежели не знает, как оттуда выйти, – любил говаривать Дюррал. – Всегда должен быть план на такой случай. А лучше бы десяток.

– И как же ты выберешь один план из десятка, когда настанет время выходить?

– Не важно, малышка. Вот первое, чему ты научишься, бродя по длинным дорогам: планы подобны молитвам. Полезны для души, но не стоит на них особенно рассчитывать.

Это было очень типично для моего приёмного отца – навязывать мне запутанные и противоречивые аксиомы, ожидая, когда я сама пойму, что они значат.

У Энны – моей приёмной матери – был другой подход к обучению обычаям аргоси. После того как Дюррал улёгся спать, она разъяснила мне этот парадокс.

– Цель арта туко – настроить разум так, чтобы он воспринимал возможности, а не вероятности. Перейти от ожидания к предвкушению.

Да, она оказалась не намного полезнее Дюррала в этом плане.

Однако, в конце концов я кое-что поняла. Смыл постоянной разработки планов в том, чтобы это происходило инстинктивно. Каждый раз, влипая в неприятности, вы изобретаете кучу схем для того, чтобы отвлечь противников или отключить ловушки. Если вы долго практиковались – я имею в виду: действительно долго, – ваши мысли ускоряются. Они теперь не текут плавно, а мчатся стремительным галопом. И когда вы окажетесь в гипотетической комнате, упомянутой Дюрралом, ваш мозг сам придумает способ сбежать.

Я, конечно, не так хорошо преуспела в арта туко, как Дюррал. А уж угнаться за Энной не мог даже он. И всё-таки были моменты, когда я начинала воспринимать мир подобным образом. Как будто… словно я видела всё вокруг совершенно по-новому. Дерево больше не было деревом – оно становилось лестницей, по которой можно подняться; или барьером, защищающим от смертельного удара; или шероховатой поверхностью, подходящей чтобы перетереть верёвку, если двигаться правильно.

Порой казалось, что физический мир исчезает, и на его месте возникают тысячи и тысячи механизмов и устройств, ловушек и уловок, которые только и ждут, чтобы я использовала их в своих целях.

Однако, из всех искусств аргоси арта туко – самое опасное. В подобном образе мышления есть какая-то холодность. Люди и животные начинают выглядеть всего лишь инструментами, а такие штуки как достоинство и порядочность могут вообще исчезнуть.

Так же бывает и с арта эрес – искусством защиты. Вы можете настолько увлечься, размахивая клинком, что забудете, зачем вообще его вытащили.

Мне очень жаль, мамочка. Я вовсе не хотела… Стоп. Если бы Энна была здесь, она напомнила бы, что для аргоси вина, горе и стыд – три названия одного и того же яда. Вы либо возмещаете ущерб, либо находите какой-то способ примириться с самим собой. Я не могла ничего возместить, поэтому бежала, не останавливаясь, – чтобы приёмный отец не догнал меня и дела не пошли плохо для нас обоих.

Я не могла оставить Бинто на произвол судьбы в пустыне, и это значило, что придётся найти ему дом. Тинто-Рея была единственным местом, кроме монастыря, которое он знал, и, стало быть, это наилучший выбор.

В городке стояла тишина. По крайней мере – за пределами шестнадцатифутовых стен. Должно быть, столетия назад тут находился замок или крепость, для которой и были выстроены эти укрепления.

Забравшись наверх, я принялась осматриваться, все органы чувств были настороже – я старалась не пропустить ничего, что происходило внизу и могло означать неприятности. Но там было тихо. Нет, не в том смысле, что в городке царила мёртвая тишина – напротив, он был наполнен звуками. Именно такими, которые вы ожидаете услышать в подобном месте после наступления темноты. Люди готовили еду в своих домах, разговаривали и звенели кастрюлями. До меня доносился запах дыма из печных труб. Я видела несколько мужчин и женщин, идущих по истёртым мощёным дорожкам. Никакой крови. Никакого хаоса. Можно многое узнать о месте, если посмотреть, как люди там живут своей жизнью, не зная, что за ними наблюдают.

Тинто-Рея была самым милым городком, какой мне доводилось видеть в Семи Песках. Станет ли она идеальным домом для глухонемого мальчика, потерявшего всё в результате невообразимо жутких событий? Я не знала наверняка, но думала, что альтернатива намного хуже.

Я прошла по стене до главных ворот и тут соскользнула на землю. Здесь, в приграничных землях, на входе вешают колокольчик, в который путешественники должны звонить, если хотят попасть внутрь. Я трижды как следует дёрнула за верёвку, сообщая о своём прибытии. Даже звон казался дружелюбным.

«Ладно, – подумала я, прислушиваясь к шагам людей, которые шли к воротам, чтобы меня впустить. – Давай-ка выясним, что не так с этим местом».

Глава 6

Тинто-Рея

Если и существовало на свете место, где жили более добрые и порядочные люди, чем в Тинто-Рее, то мне не доводилось там бывать. Я провела в городке полчаса, прежде чем вернуться к Бинто. И всё это время местные жители общались со мной вежливо, дружелюбно и добросердечно.

Да, я понимаю, о чём вы подумали: здесь должен быть какой-то подвох. Верно? Ловушка в пустыне, приготовленная для доверчивых путников, которых приглашают на ужин лишь затем, чтобы они в итоге стали тушёным мясом в котле.

Ладно, дружелюбие изобразить легко, а вот скорбь – гораздо сложнее.

– Мы получили известия два дня назад, – сообщил мне дородный мэр.

Его звали Орфанус. Это был немолодой мужчина, лет за шестьдесят, но в его плечах по-прежнему чувствовалась сила, какую приобретаешь, ведя простую жизнь, полную трудовых будней, но без чрезмерных страданий и лишений. Если его живот начинал давить на брючный ремень – что ж… он носил свой вес так, будто заслужил его.

Он покачал головой и сильно прикусил губу.

– Эти монахи никогда не причиняли вреда ни одной живой душе. Все в городе только и говорили о том, чтобы пойти в монастырь и достойно похоронить погибших. Увы, мы не знаем толком, что с ними случилось, и…

Орфанус указал в сторону людей, которые вышли из домов, бросив ужин, чтобы посмотреть, из-за чего весь сыр-бор.

– Мы здесь все зависим друг от друга. Я не могу рисковать своими людьми, если там опасно.

– А хорошо ли вы знали монаха, который управлял скрипторием?

– Хатама? Думаю, лучше, чем большинство из них. Он время от времени приходил сюда вместе со своим… О, духи земли и воздуха, бедный мальчик!

– У него был сын? – спросила я. – И что с ним случилось?

Я пока не собиралась рассказывать, что Бинто прячется всего в полумиле отсюда.

Орфанус вытер уголок глаза волосатым пальцем.

– Странный паренёк. Не произносил ни слова, разговаривал только на языке жестов, которым пользуются в монастыре. Хатам говорил, что он не глухой и не немой, просто… что-то с головой у него было не в порядке, я думаю. Что-то перестало работать, когда умерла его мама.

Так Бинто не глухой? Я хотела бы вытянуть из мэра больше, но ещё не готова была открывать свои карты.

– Хатам когда-нибудь вёл себя жестоко? – спросила я. – Может, он выпивал?

Орфанус бросил на меня такой взгляд, словно я смертельно его обидела. Впрочем, он тут же вздохнул и взял себя в руки.

– Ты, видимо, никогда не была в монастыре. Я в жизни своей не встречал более порядочных людей. Нет, Хатам не был склонен к насилию. Так же, как и другие монахи. Он любил свои книги и своего мальчика – вот и всё.

– А его подруга? Госпожа… Сурчиха?..

Пару секунд Орфанус смотрел на меня выпученными глазами, а потом расхохотался.

– Падра? Ты говоришь о Падре? – Он снова вытер глаза. – Думаю, она и правда была немного похожа на…

Он осёкся, когда мы оба поняли, как сильно я облажалась. Кто ещё мог придумать такое дурацкое прозвище для любовницы Хатама, кроме его сына?

Мэр протянул руку, пытаясь ухватить меня за ворот. Я двинула его локтем снизу вверх по внутренней стороне запястья. Там находится нервный узел. Если в него ударить, фатального вреда не причинишь, но противник дважды подумает, прежде чем снова хватать вас.

К тому времени, когда Орфанус был готов повторить попытку другой рукой, я отступила на три шага и открыла сумку-тубус.

– Я пришла не создавать проблемы, – сказала я.

Рядом с мэром стояло человек десять, но ни у кого из них не было арбалета и ничего такого прочего, чтобы в меня пульнуть. Я следила за всеми, кто вышел на улицу – с того самого момента, как миновала ворота. До сих пор никто из них не зашёл сзади. Теоретически, кто-нибудь мог выйти за стену другим путём и подкрасться к воротам, но я следила за всеми, и никто не посматривал мне за спину.

Если дойдёт до драки, придётся заколоть Орфануса, бросить пару острых предметов в остальных, чтобы они поостереглись, – и бежать со всех ног.

«Что ж, теперь станет ясно, кто мы все такие на самом деле», – подумала я и стала ждать, что Орфанус будет делать дальше.

– У нас есть деньги, – сказал он.

Ладно, это не то, чего я ожидала. Я держала руку на рукояти шпаги, но пока не вытащила её.

– Деньги?

– Для Синей Птицы. Мальчика. Мы не так богаты, но если ты пришла требовать за него выкуп, мы дадим сколько сможем. А если ты решишь продать его в рабство или в какой-нибудь притон на севере, я лично тебя найду.

– Я не… Я не торгую детьми!

Орфанус глянул на меня с некоторым сомнением.

– Мы тебя не знаем. Ты пришла к воротам, спрашивала о бойне в монастыре и скрыла, что у тебя в руках сын нашего друга. Это не очень-то располагает тебе доверять.

– Сначала надо было убедиться, что можно доверять вам, – сказала я, оценив иронию ситуации. – Я не хотела вас обидеть.

Мэр примирительно вскинул руки.

– Тогда, может быть, начнём всё сначала?

Молодая женщина, немногим старше меня, с вьющимися каштановыми волосами, подошла к Орфанусу. Она была очень похожа на мэра. Вероятно, его дочь.

– С ним всё в порядке? С мальчиком?.. Я иногда присматривала за ним, когда Хатам бывал в городе.

Я выпустила рукоять шпаги, позволив ей скользнуть обратно в тубус. Я двигалась медленно и осторожно: не хотелось бы, чтобы люди подумали, будто я готова проткнуть насквозь любого, кто сделает хоть один неверный шаг.

– У него было несколько тяжёлых дней и ночей, но физически он не пострадал.

Женщина кивнула с облегчением, но тут же на её лице снова отразилась тревога.

– Неужели он… Синяя Птица был там, когда всё случилось?

Я кивнула. Орфанус и некоторые из горожан бормотали едва слышные молитвы. Не знаю, почему, но меня это раздражало. Я никогда не была поклонницей религии, и монахам она точно не помогла.

– Молитвы не принесут ему никакой пользы! – сказала я.

Пожалуй, это прозвучало слишком яростно. Кажется, я была на взводе – сильнее, чем думала.

– Сейчас мальчику нужен дом и люди, которые о нём позаботятся. Научат его читать по губам. Будут обнимать всю ночь, когда ужас, от которого он убежал, вернётся в кошмарах. Люди, согласные с ним нянчиться, когда он начнёт капризничать. А он начнёт! Он будет злым, агрессивным и даже жестоким к тем, кто о нём заботится. Потому что так ведут себя люди, когда они сломлены. Они кричат, они говорят ужасные, жуткие вещи, а иногда вообще…

Возьми себя в руки, Фериус! Где, чёрт возьми, твоя арта фортезе?

Арта фортезе – это талант аргоси к стойкости. Человек, который в своих странствиях то и дело оказывается в опасных ситуациях, должен научиться терпеливо переносить боль и страдания – физические, умственные и эмоциональные.

Я не слишком преуспела в арта фортезе.

Дочь Орфануса, которую звали Лирида, сказала тогда нечто странное. Одну вещь, которую я никак не ожидала услышать от человека, который не был Энной Бурой. Всего несколько слов, которые заменили тысячу.

– Хорошо, что он нашёл человека, который его понимает. – Вот что она сказала.

Тогда вокруг воцарилась тишина, и Орфанус обнял дочь. Потом он снова обратился ко мне:

– От своего имени и от имени всех жителей этого города я принесу любую клятву, которую ты сочтёшь достойной. Мальчик нам не родственник, но мы самые близкие люди, какие у него есть. Он может жить здесь сколько пожелает, и мы будет заботиться о нём, как умеем. Ты тоже можешь остаться – столько, сколько надо, чтобы убедиться, что Синяя Птица счастлив с нами.

Он чуть поколебался и добавил:

– И даже дольше.

За свои семнадцать лет я успела повстречать тысячи лжецов. Недоверие – такая же часть меня, как рыжие завитки волос и шрамы на моей коже. Задолго до того, как овладеть навыками аргоси, я на собственном опыте научилась распознавать обман в каждой улыбке и каждом прищуре глаз.

Этот человек не лгал. И люди, которые были с ним, не лгали. Они искренне хотели дать Бинто приют. Не ради какой-то выгоды, а потому, что стремились сделать доброе дело и противопоставить его бессмысленной жестокости монахов, которых прежде знали как соседей и друзей.

– Я пойду и позову Бинто… То есть Синюю Птицу, – сказала я.

– Его зовут Бинто? – спросила Лирида.

– Нет, это просто… Просто я так его называю, вот и всё.

– У мальчика должно быть нормальное имя, – вступил Орфанус. – Бинто вполне подходит.

Я повернулась и пошла обратно к воротам, чтобы забрать мальчика и привести в лучший дом, какой я могла для него найти. Напряжение, которое я носила с собой с тех пор, как его жизнь стала моей заботой, ослабло. Теперь я хоть немного понимала, куда двигаться дальше.

Мне потребовалось пятнадцать минут, чтобы пройти полмили по песчаной дороге. Ещё три, чтобы рассказать Бинто о городке и спросить, хочет ли он туда пойти. И ещё пять, чтобы вернуться в Тинто-Рею на спине Квадлопо.

Казалось, все горожане ждали нас. Я почувствовала облегчение, увидев, как счастлив Бинто и как люди в Тинто-Рее рады его видеть.

Облегчение и помешало мне заметить, что во всём этом кое-чего не хватает.

«Мы получили известие два дня назад», – вот что сказал Орфанус, когда я упомянула о бойне в монастыре.

В его глазах не было злобы. В его словах не было никакого коварства. Любой нормальный аргоси – да чёрт возьми! любой туповатый городской констебль – задал бы простой и очевидный вопрос.

Знаете, какие трюки самые смертоносные? Знаете, какие уловки вы не можете разглядеть, сколько бы арта превис не было у вас в запасе? Те, которые направлены не против вас.

Глава 7

Вопрос

В тот вечер я не пила. Даже не сделала ритуальный глоток ликёра, который отведал Бинто, когда горожане устроили праздник в его честь.

Я улыбалась, когда люди улыбались мне, рассказывала байки и анекдоты, если меня просили, и даже потанцевала с парой местных парней. Однако я ни на миг не перестала искать признаки обмана. И возможно, именно поэтому я оказалась застигнута врасплох, когда наконец нашла их.

Вероятно, горожане удивились не меньше моего.

– Жизнь в Семи Песках нелегка, – начал Орфанус, поднимаясь на маленький деревянный подиум в главном зале городского магистрата. К тому времени вечернее празднество уже начало стихать. – Никто не знает этого лучше, чем семьдесят три души, живущие в нашем городе.

Он поднял палец и исправился:

– Семьдесят четыре души.

В зале раздалось несколько одобрительных возгласов. Люди, сидевшие возле нас с Бинто, потянулись, чтобы коснуться плеча мальчика. Он поднял сонные глаза и улыбнулся, будто понял слова мэра, а потом посмотрел на меня.

– Что он сказал? – жестами спросил Бинто.

– Он сказал, что ты жутко уродливый мальчишка и пахнешь хуже скунсов, которые иногда воруют их капусту. Но если ты пообещаешь не создавать проблем, то можешь жить со свиньями.

Бинто изобразил уже знакомый жест двумя пальцами, положил голову на стол и тихо захрапел.

Лирида, сидевшая рядом со мной, усмехнулась.

– Что ты там говорила насчёт свиней?

– Ты знаешь язык жестов? – удивилась я.

– Немного. Хатам меня учил, когда приводил Синюю Птицу… Бинто в город. Но я говорю на нём гораздо хуже тебя. Давно ты изучаешь безмолвную речь?

Первый урок арта локвит, который преподала мне Энна, заключался вот в чём: надо слушать всё, что говорит тебе человек. За небрежным тоном Лириды скрывалась мелодичная хрупкость, как будто мой ответ имел для неё большее значение, чем подразумевал вопрос. Ей было важно выучить язык Бинто, и она старалась изо всех сил, – поняла я. Теперь едва уловимая нервозность этой темноволосой молодой женщины стала казаться милой и подкупающей.

Второй урок арта локвит, преподанный мне Энной, состоял в том, что всегда надо понимать, зачем ты говоришь то или это. Ты хочешь поделиться информацией? Что-то узнать? Или просто выглядеть умным? Какова ценность твоих слов и как это повлияет на ваши отношения с тем, кто слушает?

– Довольно давно, – сказала я. – Кажется, уже целую вечность.

Лирида улыбнулась. Казалось, мой ответ успокоил её.

– Сложно, да? Мне всё время кажется, что я тупица, если не могу научиться правильно дёргать пальцами.

Я громко застонала.

– Уф, я знаю. И Бинто очень быстрый. Я едва за ним поспеваю.

Лирида засмеялась. Это был тёплый смех, заставивший меня посмотреть ей в глаза и увидеть, что они зелёные. А потом на её губы. И они…

– Что ты делаешь, Добрая Собака, – спросил Бинто, едва заметно шевельнув пальцами.

Его голова по-прежнему лежала на столе, но сонные глаза приоткрылись. Лирида же неотрывно смотрела мне в лицо, так что я сумела незаметно ответить Бинто:

– Ничего. Спи давай, или я сама скормлю тебя свиньям.

– Ты останешься на ночь? – спросила Лирида.

На этот раз её голос звучал немного иначе, он словно бы стал более глубоким, и в нём появилось чуть заметное придыхание. Мы с ней не танцевали вместе, но когда выходили на танцпол и отплясывали джигу, которую Орфанус и ещё пара стариков играли на раздолбанных инструментах, мы не раз словно бы невзначай задевали друг друга. Теперь я увидела, что рука Лириды лежит на столе очень близко к моей – ближе, чем раньше. А когда она подвинула стул… её колено оказалось в дюйме от моего.

И о чём ты сейчас думаешь, Добрая Собака?

Я представила, как Бинто это спрашивает, но на сей раз он действительно спал.

Я никогда и ни с кем не… была. Большую часть своей жизни я избегала даже прикасаться к людям. Заклятия джен-теп, встроенные в сигилы на моей шее, заставляли любого человека возненавидеть меня. Теперь заклинание исчезло. Я жила с Дюрралом и Энной, а эта леди любит обниматься, скажу я вам. Какое-то время мне вполне хватало ласки. Но сейчас?..

Я потянулась через стол к блюду с чем-то вроде жареной картошки. Её нарезали ломтиками и подали с невероятно острым соусом. Когда я доела, моё колено касалось колена Лириды. Она не отодвинулась. И теперь – я не поняла, каким образом – наши пальцы переплелись.

– Ты в порядке? – тихо спросила она.

– Да. А что?

Её улыбка вернулась, но теперь она была другой. Более… интимной.

– У тебя дыхание участилось, Фериус.

Я потянулась за своей арта валар – тем, что Дюррал называл «дерзостью», но, как я поняла, могло быть и неким аналогом развязности. К сожалению, ничего не вышло.

– Соус очень острый, – сказала я.

Моё смущение стало болезненно очевидным. Лирида попыталась убрать руку, но я удержала её.

Порой вы не осознаёте, насколько одиноки, пока – хотя бы на краткий миг – не избавляетесь от одиночества.

– Да, я хотела бы остаться на ночь, – сказала я.

Лирида кивнула и выдержала мой пристальный взгляд.

Вот так были составлены планы, которые не требовали никаких обсуждений или дебатов. Никаких дополнительных предположений или неловких подтверждений. Я никогда ни с кем не была – ни с парнем, ни с девушкой. Никогда не целовалась. Никогда даже не прикасалась к ним, так что… Я думаю, это было бы великолепно.

Орфанус приближался к кульминации своей речи. Мы с Лиридой обернулись, чтобы послушать, молчаливо согласившись, что сейчас требуется немного осмотрительности.

– Итак, теперь мы можем посвятить себя этому мальчику, Бинто. Наша любовь поможет ему бороться с ужасной тьмой, которая забрала его отца, а также добрых братьев и сестёр из Сада Безмолвия.

Он сунул руку в карман и достал скомканный кусок пергамента.

– Странница дала мне это перед отъездом. Стихотворение. Обещание лучших времён. Я, конечно, не знаю всех слов. Похоже, это стихотворение написано на семи разных языках. Но она записала всё по слогам, чтобы я мог поделиться им с вами.

– Странница? – спросила я Лириду.

Она шикнула на меня, но я схватила её за руку и стиснула изо всех сил.

– О ком говорит твой отец?

Лирида поморщилась, но ответила:

– О путешественнице. Женщине, которая пришла в Тинто-Рею и рассказала про бойню в монастыре.

И вот он: ответ на вопрос, который я не задала.

«Мы получили известие два дня назад», – сказал Орфанус.

«Известие от кого? Кто рассказал вам о монастыре?» Я не успела спросить.

Мэр читал стихотворение. На первых строчках он спотыкался и запинался, как любой человек, читающий на незнакомом языке. Но с каждой секундой слоги произносились всё быстрее и увереннее, так легко, словно их вытягивала из Орфануса невидимая рука.

К тому времени, когда он дошёл до третьей строки, все в зале повторяли первую, следуя за каждой фразой Орфануса, как утята за уткой. Потом и Лирида заговорила. А затем я услышала те же слова – прекрасные, невероятные и непостижимые слова – слетающие с моих собственных губ. Они увлекали меня в ту же бездну, которую я уже видела в глазах Лириды. Она смотрела на меня голодным взглядом, не имеющим ничего общего с той нежной болью, какую мы обе испытывали минуту тому назад.

А потом раздался крик. С той стороны, где спал Бинто. Крик ударил в левое ухо, оглушив меня. Я обернулась и увидела, что мальчик стоит на скамье, широко раскрыв рот.

Бинто, который не умел разговаривать, кричал, кричал и кричал.

Глава 8

Две стрелы

– Эй, малышка!

– Да, папуля?

– Две стрелы. Одна летит в два раза быстрее другой. Которая из них попадёт в цель раньше?

– Па-ап?

– Что, малышка?

– Ты действительно разбудил меня среди ночи, чтобы спросить, какая стрела летит быстрее – быстрая или медленная?

– Отвечай на вопрос, Фериус Перфекс. Однажды это спасёт тебе жизнь.

Когда я впервые встретила Дюррала Бурого, он делал невероятные вещи. Почти волшебные. Хотя на самом деле он никогда бы не опустился до чего-то столь жалкого, как магия.

Тогда более всего на свете я хотела быть похожей на него. Дюррал мог войти в любую комнату и мгновенно найти дюжину выходов, которые изумили бы даже архитектора, построившего её. Дюррал мог противостоять убийцам и боевым генералам – и при этом его улыбка предупреждала, что любая битва, которую они задумают начать против него, заранее проиграна.

– Фокусы, малышка. Ты используешь уловки и хитрости, пока не сообразишь, что делать.

Отсюда этот вопрос – или любой из сотни других, подобных ему. Дюррал время от времени дразнил меня, заставляя постигать истинный путь аргоси.

Видите ли, самый важный навык, которым должен овладеть любой странник-аргоси, содержится не в боевых приёмах арта эрес и не в стратегической смекалке арта туко. Дело не в отваге арта валар и не в неотразимом обаянии, которое мы называем «арта сива». Вы не найдёте его в красноречии арта локвит, в стойкости арта фортезе и даже в проницательности, сокрытой в арта превис, которую я так долго осваивала. Это всего лишь инструменты.

Какая стрела попадёт в цель раньше? Та, которая направлена в нужную сторону, разумеется.

В семи искусствах содержатся разнообразные и бесчисленные техники. Всё зависит от того, каким из четырёх путей ты следуешь. Вода. Ветер. Гром. Камень. То, как мы ориентируемся в этих направлениях в каждый следующий момент своей жизни, и определяет, доживём ли мы до глубокой старости или помрём в канаве. Поможем ли тем, кто нам дорог, или принесём им страдания. Служим ли мы благородным устремлениям или становимся рабами своих самых жестоких желаний.

Звучит сложновато, да? А я ещё не дошла до самой трудной части.

Кто такой истинный аргоси? Человек вроде Дюррала или Энны? Кто-то, кем я хотела стать, но всё никак не могла?..

Я оказалась в ловушке посреди зала, заполненного мужчинами и женщинами, которых свели с ума стихи, нацарапанные на клочке бумаги. Отчаянно кричал ребёнок, которому уже довелось увидеть невероятный ужас. Такой, какого не пожелаешь ни одной живой душе. А теперь он знал, что грядёт ужас ещё больший. И на сей раз нет способа убежать. Всё, что осталось, – пасть под волной безумия и кровопролития.

Вот когда аргоси должен использовать все семь талантов и идти всеми четырьмя путями – Воды, Ветра, Грома и Камня – одновременно.

– Папуль, о чём ты говоришь? Это невозможно! Такое никому не под силу.

– Конечно, возможно, малышка. Знаешь, почему?

– Почему?

Дюррал погладил меня по голове и взъерошил волосы, хотя мне уже сравнялось шестнадцать и я была старовата для такой ерунды. Потом он вышел из комнаты, бросив напоследок:

– Потому что иначе ты умрёшь, вот почему.

Я окликнула его:

– Но пап, как использовать все семь талантов и идти всеми четырьмя путями одновременно?

Он остановился и обернулся – всего лишь тень в дверном проёме.

– Это зависит от тебя, малышка.

И он одарил меня одной из своих улыбок, которая – я знала – играла у него на губах, хотя я и не видела этого в темноте.

Я? Мне всегда нравилось начинать с арта валар. Возможно, именно поэтому я и сделала то, что сделала.

Вокруг меня царило безумие, неотвратимо приближалась гибель, а в ушах звенело от криков Бинто. А я встала со стула и подхватила мальчика на руки. Ужас, который я видела в его глазах, передался и мне, охватив каждую клеточку моего тела, но я ухмыльнулась и высвободила одну руку, чтобы подать Бинто знак.

– Улыбнись, малыш. Я с этим разберусь.

Глава 9

Танец грома

Я начинаю с арта туко. Исчезают крики, стоны, рычание и цепкие руки, тянущиеся ко мне. Здесь больше нет зала со стенами, которые удерживают нас. Нет пола, скользкого от пролитых напитков, пота и крови, льющейся из ртов с откушенными языками. Я отбрасываю все вопросы, скидываю их как омертвевшую кожу, потому что сейчас они мне ни к чему.

Заставляет ли болезнь людей откусывать себе языки – или это последняя отчаянная попытка воспротивиться, чтобы не распространять заразу дальше?

Это не имеет никакого значения. Прямо сейчас люди хотят только одного: разорвать меня в клочья.

Как могут несколько предложений – стихотворение, написанное на разных языках, которых эти люди даже не знают, – сводить с ума?

Не имеет значения. Они больше не люди. Это ногти, раздирающие кожу, и зубы, вгрызающиеся в плоть.

Неужели крик Бинто, ударивший в уши, защитил меня от безумия? Ведь все остальные оказались заражены и откусили себе языки, так что больше не могли внятно произносить слова. И есть ли какая-то связь между неумением мальчика разговаривать и его невосприимчивостью к этой странной болезни?

Все вопросы потом – когда мы выберемся отсюда.

Если выберемся.

Я поднимаю взгляд, и зал распадается на составные части. Сорок футов в ширину, чуть меньше двухсот футов в длину. Пол больше не пол, потому что разбросанные повсюду столы и стулья сделали его пересечённой местностью, отлично подходящей для лазания и прыжков. Мебель может стать укрытием, только и ждущим, когда кто-нибудь им воспользуется. Оружием, если дела пойдут совсем плохо.

Я перекидываю Бинто через плечо. Его вес – это бремя, которое… Нет. В арта туко нет бремени, только инструменты. Прямо сейчас я не представляю, как орущий ребёнок может стать инструментом, но я разберусь с этим позже.

Вес Бинто на моём плече влияет на равновесие, поэтому я меняю манеру движения и бегу к двери. Дверь перегораживают трое молодых людей, но я пока их игнорирую. У меня ещё много дел, с которыми надо разобраться.

Сперва – мужчина и женщина. Я бы сказала, что им обоим за шестьдесят, но они приближаются так стремительно, словно и знать не знают, что такое старость. Скрюченными как когти пальцами они тянутся к Бинто. Я иду Путём Воды – подныриваю под их руки, не сбавляя темпа, не беря у них ничего и ничего не оставляя позади.

Я слышу стук сандалий и башмаков по полу, как будто люди в зале кружатся в бешеном безумном танце. Я следую Путём Ветра, стараясь по звукам понять, сколько их там сзади – и в какую сторону повернуть, чтобы они врезались друг в друга.

Заражённые, похоже, не нападают друг на друга. Может быть, дребезжащее шипение, которое вырывается из их окровавленных ртов, – это некий язык, объединяющий их?.. Однако я сомневаюсь, что смогу воспроизвести подобные звуки, и не собираюсь откусывать себе язык и ломать зубы, чтобы это проверить.

Бежать становится труднее, поскольку всё больше горожан отрезают нам путь к отступлению. Я разворачиваюсь, делая вид, что возвращаюсь назад. Запрыгиваю на стул, а с него – на ближайший стол.

Горожане окружают нас. Держа Бинто на плече, я перепрыгиваю на соседний стол. Раздаётся визг, когда обезумевшие мужчины и женщины начинают толкать первый из столов, пытаясь добраться до нас. Теперь нужно спуститься и вернуться к двери, но это невозможно. Людей слишком много, и они подобрались слишком близко.

Пришло время для Пути Грома.

Я использую твои таланты и начинаю танец со многими партнёрами. Шпага лежит в сумке-тубусе за спиной, и на то, чтобы открыть футляр и вытащить клинок, уйдёт больше времени, чем у меня есть. Бросить карты было бы быстрее, но они бесполезны против врага, который не ощущает боли.

Тогда я хватаю то, что могло быть пивной кружкой, но в моих руках это оружие – с удобной рукояткой и твёрдой изогнутой поверхностью, идеально подходящей, чтобы ломать мелкие кости.

Передо мной женщина с добрым лицом, та самая, которая предложила мне пряный картофель. Не знаю, почему, но теперь я отчаянно хочу этой картошки. Я разбиваю женщине нос, ударив кружкой снизу вверх, чтобы брызги крови попали ей в глаза.

Молодой человек – с широкими плечами и тонкой талией. У него красивая улыбка. Была. Я ломаю ему передние зубы тяжёлым днищем жестяной кружки.

Я пинаю один из стульев, чтобы он отлетел под ноги заражённым, идущим в нашу сторону. Чья-то рука хватает меня за правое плечо.

Я выпускаю кружку, накрываю руку своей ладонью и, крепко сжав её, резко приседаю, слыша хруст сломанных пальцев.

Вырвавшись из цепкой хватки двух других горожан, я вижу на полу нож и наклоняюсь, чтобы его поднять. Мои удары не останавливают нападающих, но кровоточащие порезы на ладонях мешают им меня схватить. Это даёт мне ещё три секунды. И десять футов до двери.

Всё это время в уши бьёт несмолкаемое шипение. Оно вырывается из глоток горожан, охваченных безумием, которое – как я теперь знаю – исходит от клочка бумаги. Эту бумагу дала им таинственная женщина, приехавшая в монастырь Сад Безмолвия в поисках слов из старых книг, которые могли привести мир в движение и свести его с ума.

Я снова иду Путём Ветра. И почти слышу, как Дюррал предупреждает меня: оставь это на потом.

Я как раз собираюсь совершить самую глупую из ошибок – заглянуть в будущее и вообразить, что мы уже сбежали. В этот миг Орфанус загораживает мне дорогу. Его большой живот оказывается между мной и дверью, а сзади напирают люди. Они вот-вот свалят меня с ног, как стая волков, окруживших загнанного оленя. Я могу ударить мэра ножом, но лезвие недостаточно длинное, чтобы достать до внутренних органов и убить Орфануса за одно мгновение.

Старик тянет к нам руки, и арта превис подсказывает, что он хочет получить Бинто даже больше, чем меня. Я бросаю ему мальчика. Прости, малыш, но в бою арта туко превращает в оружие буквально всё.

Пока Орфанус ловит Бинто, я проскальзываю ему за спину и глубоко вонзаю нож в затылок мэра. Его конечности начинают дёргаться, и тело изгибается в последнем судорожном танце, который отправит бедолагу в могилу. Я хватаю Орфануса за волосы на затылке и дёргаю его назад. Он падает, роняя мальчика. Я подхватываю Бинто и плавно разворачиваюсь, чтобы бежать к выходу, но Путь Грома вот-вот предаст меня. Хотя мы всего в нескольких футах от двери, я слышу, что горожане слишком близко, прямо за спиной. И с Бинто на руках я не смогу бежать достаточно быстро.

Квадлопо стоит в сарае в сорока ярдах отсюда; я его даже не расседлала – просто на всякий случай. Понадобится всего несколько секунд, чтобы добраться до коня, вспрыгнуть на него и ускакать галопом. Вот только этих секунд у нас с Бинто нет.

Придётся следовать Путём Камня. Я выпускаю Бинто и выталкиваю его в распахнутую дверь. Он оборачивается, и я делаю несколько быстрых резких жестов пальцами, приказывая ему:

– Иди. Конь. Убегай.

Потом я разворачиваюсь, чтобы встретиться лицом к лицу с добрыми жителями Тинто-Реи, которые сейчас разорвут меня на клочки. Но я использую всё своё мастерство и каждую клеточку своего тела, чтобы встать на Путь Камня. И в эти последние секунды жизни я буду сдерживать натиск безумцев, чтобы Бинто успел уйти.

Пока скалящаяся и рычащая толпа надвигается на меня, я позволяю себе на миг представить будущее, которое никогда не увижу. Бинто – умный парень. Он побежит к Квадлопо и заберётся в седло. Потом он вернётся сюда, но увидит, что шансов нет – и уедет. Квадлопо – хороший конь. Он отвезёт Бинто к Дюрралу и Энне. Они поймут его язык, даже если это займёт больше времени, чем потребовалось мне. Они сообразят, что делать. Дадут Бинто приют и, может быть, даже научат обычаям аргоси.

«Неплохая мысль, чтобы с ней умереть», – думаю я. Ко мне уже тянутся чьи-то руки. И я едва не прыскаю от смеха, когда поднимаю взгляд и вижу перед собой Лириду.

«Похоже, – думаю я, – в конце концов мы с ней всё-таки станцуем».

Глава 10

Цена одиннадцати секунд

Время имеет грандиозное значение для всех семи талантов аргоси.

Арта локвит учит нас улавливать совершенно разный смысл коротких и длинных пауз в разговоре. Способность аргоси видеть сокрытое при помощи арта превис полностью зависит от того, сколько часов, минут или долей секунды мы можем на это потратить. Все танцевальные приёмы, которым Дюррал учил меня в арта эрес, тоже были связаны с чувством времени. А как насчёт арта фортезе – искусства стойкости, умения выдержать то, что другие не могут? Ну, тут время вообще самое главное.

По моим подсчётам Бинто требовалось одиннадцать секунд, чтобы добежать до сарая, отвязать Квадлопо и дать дёру. Одиннадцать секунд – это много, когда ты сражаешься, сдерживая смерть. Но я поклялась себе, что буду стоять в дверном проёме и следовать Путём Камня, пока не дам Бинто эти одиннадцать секунд.

Рука Лириды тянется ко мне. Я не пытаюсь оттолкнуть её, а поднимаю левый локоть и с размаху опускаю его на ладонь девушки. Возможно, ей наплевать на боль, но удар в нервный узел парализует руку и мешает Лириде схватить меня.

Это даёт нам одну секунду. Нужно ещё десять.

Двое других горожан нагоняют Лириду, оказавшуюся во главе стаи. Первый кидается на меня, и это большая удача. Всё, что нужно, – отклониться на пару дюймов влево. Он теряет равновесие и падает лицом вперёд. Я бью его каблуком по черепу и надеюсь, что через девять секунд позабуду отвратительный треск челюсти, сломавшейся об пол.

Девять секунд.

Следующий… Духи милосердные и жестокие! Это же просто мальчик! Мальчик лет одиннадцати. Он рычит и пытается укусить меня, как собака. Я хватаю пацана за волосы на затылке, поднимаю ногу и выбиваю ему зубы, разбивая нёбо. Он отшатывается, и это очень плохо, поскольку его место занимают двое милых людей с жаждой убийства в глазах. Вероятно, родители мальчика.

Ещё восемь секунд.

Я делаю шаг назад – раньше, чем собиралась, и оказываюсь прямо за дверным проёмом. Теперь двое не могут напасть на меня одновременно. Проблема в том, что в следующий раз, когда я сдам позиции, возникнет брешь, которая позволит остальным окружить меня.

Мать мальчика кидается вперёд первой. Я низко наклоняюсь, упираюсь плечом ей в живот и резко выпрямляюсь, перекинув женщину через себя. Я знаю, что она сейчас встанет на ноги и нападёт на меня сзади. Всё в порядке, это часть плана.

Семь секунд. Мне нужно всего семь секунд.

Отец мальчика получает удар в горло, и его шипение превращается в судорожные всхлипы. Кто-то оттаскивает его от двери, чтобы освободить место. Лирида вцепляется мне в руку. Хватка у неё сильнее, чем я надеялась, но она ненамного крупнее меня, а я стою, согнув колени, что даёт мне более надёжную опору.

Разворачиваясь, я дёргаю Лириду за собой и швыряю к женщине, которая пытается кинуться на меня сзади – как я и предсказывала. Похоже, это столкновение сбивает их обеих с толку, потому что они кружатся в отвратительном танце, кусая друг друга за шеи и раздирая ногтями мягкую плоть.

Пять секунд.

Безумие, заразившее это место, делается всё хуже. Сперва все горожане охотились за мной, но теперь Лирида рвёт глотку женщине, которая, в сущности, могла быть её лучшей подругой. Остальные столпились в дверном проёме, так что из него сплошь торчат лица и тянущиеся ко мне руки.

Ярость заражённых дала мне две драгоценные секунды. Я использую их, чтобы сделать выдох и открыть сумку-тубус. Однако, пока я выхватываю шпагу, самые сильные из горожан прорываются сквозь массу тел, и я знаю, что не смогу их сдержать.

Три секунды.

Всё, что нужно Бинто – ещё три секунды.

Лирида добирается до меня первой, оттолкнув в сторону крупного мужчину. Она делает это с такой силой, что я поневоле задумываюсь: не превратилась ли та короткая связь, мимолётное притяжение между нами, в жгучую ненависть, намного превосходящую жалкие возможности мышц и костей.

Я пытаюсь ударить её шпагой, но вытаскивать оружие было ошибкой. Я не могу сохранить нужную дистанцию между нами. Лирида хватает меня обеими руками за лицо, стискивая щёки, и сжимает изо всех сил. Кажется, она раздавит мне череп ещё раньше, чем дотянется зубами до горла.

Отшвырнув шпагу, я отпихиваю Лириду всем телом, но она продолжает надвигаться. Её губы приоткрыты, словно она хочет меня поцеловать, но шипящий звук, рвущийся из горла, недвусмысленно подсказывает, что это не так. Рот Лириды становится всё больше, будто она намеревается заглотить меня целиком. Я заглядываю в эту бездну и вдруг понимаю, что смотрю на железный наконечник стрелы.

Не успев понять, что происходит, я слышу свист второй стрелы. Она убивает человека, которого Лирида оттолкнула в сторону. Сама Лирида до сих пор пытается меня укусить, но силы уже покинули её. Я поворачиваюсь и дёргаю её голову вниз, роняя девушку на землю.

Потом я с кретинским видом оборачиваюсь, пытаясь понять, кто стреляет в толпу, нагромождая перед дверью тела, которые не дают остальным выйти.

Лицо моей спасительницы закрыто полупрозрачной бежевой тканью, ей обёрнуты голова, туловище и руки, словно вся её одежда состоит из единого куска льняного полотна, скреплённого коричневыми кожаными ремешками. В руках она держит четырёхфутовый лук, вроде тех, что используют конные воины Забана.

– На твоём месте я бы легла на землю, – сообщает она мне мелодичным голосом.

Я не могу понять, что у неё за акцент, и это меня тревожит. Как тревожит и то, что она говорит очень спокойно, будто мы беседуем о погоде.

– У тебя не хватит стрел на всех, – отвечаю я ей.

Я пытаюсь отбежать подальше от магистрата и оказываюсь между двумя крепкими мужчинами. Они так похожи, что обязаны быть братьями. Женщина с закрытым лицом приканчивает их парой стрел и неторопливо направляется ко мне. Она роняет лук, хватает меня за руку и дёргает, роняя на землю. Как раз в этот миг раздаётся грохот – оглушительнее любого грома. Он бьёт по ушам, и я чувствую спиной обжигающий жар, когда из магистрата вырывается яростное пламя.

– Лежи! – велит женщина.

Подняв взгляд, я вижу бестолково мечущихся горожан, ослеплённых дымом. Их одежда пылает, они превратились в живые факелы, рассеивающие ночную тьму.

Снова раздался жуткий треск – это провалилась крыша магистрата. Сквозь тонкую ткань льняного одеяния я вижу усмешку на губах женщины, которая только что спасла мне жизнь и обрекла всех остальных на гибель.

– Кажется, я переборщила со взрывчаткой…

Трещит пламя, и шипят безумцы. Вокруг нас – настоящая симфония хаоса. Я лежу на животе, уставившись на эту странную женщину, а она, по-моему, едва замечает кавардак, который сама же тут устроила. Женщина смотрит на меня, и я кажусь себе маленьким ребёнком, которого она нашла заблудившимся в лесу.

– Не волнуйся, – говорит она, – теперь ты в безопасности.

Я чувствую огромное облегчение и бесконечную благодарность. Правда, всё дело портит её слишком уж высокомерный тон.

– Кто ты такая? – спрашиваю я.

Она стягивает ткань с нижней части лица, обнажая кожу – более тёмную, чем моя. Судя по её чертам, женщина едва ли сильно старше меня.

– Можешь звать меня Идущей Тропой Шипов и Роз, – говорит она. – Я аргоси.

Глава 11

Погребальный костёр

Когда моё тело наконец-то снова согласилось двигаться, а разум – возможно, по глупости – решил, что готов воспринять жуткие беды, обрушившиеся на когда-то мирный городок Тинто-Рея, я неуклюже поднялась на ноги.

– Надо потушить огонь, – пробормотала я, глядя на пылающий магистрат. Теперь он превратился в погребальный костёр для десятков семей, которые когда-то жили, любили и трудились в этом про́клятом месте.

Женщина подошла и встала рядом со мной. Она подтянула повыше ткань, обёрнутую вокруг шеи, чтобы прикрыть рот и нос – защищая лёгкие от дыма, от которого я уже раскашлялась.

– И зачем бы нам делать такую глупость? – спросила она.

Я вскинула руку и не слишком уверенно указала на магистрат. Пламя уже грозило перекинуться на соломенные крыши ближайших домиков.

– Огонь распространится. Весь город сгорит дотла.

– Этот город мёртв, – просто ответила она. – Все здешние мужчины, женщины и дети погибли там, внутри.

Я на миг задумалась. Неужели правда все? Каждая живая душа в Тинто-Рее?.. Я не видела в магистрате ни младенцев, ни малышей, но в конце концов это был всего лишь крошечный городок. Лирида что-то говорила о родителях новорождённых, которые уезжают на север, подальше от суровой пустыни, и возвращаются, лишь когда их детям исполнится семь лет и они смогут переносить тяготы здешней жизни.

– Всё-таки может быть ещё кто-то! – настаивала я, хотя даже для меня самой это возражение звучало вяло и слабовато. – Вдруг кто-нибудь не пошёл на праздник и…

– Я проверила каждый дом в городе, прежде чем заложить взрывчатку. Никого не осталось.

Дым струился из развалин магистрата, и я кашляла всё сильнее. Уже почти вообще не могла дышать. Идущая Тропой Шипов и Роз схватила меня за ворот и оттащила подальше от огня – как упрямого мула.

– По-моему, это шок, – заявила она мне. – Психологическая травма. Потрясение от смерти людей, с которыми у тебя уже возникла эмоциональная связь. Будет очень круто, если ты сейчас возьмёшь себя в руки.

Мне хотелось наорать на неё, но всё, что я сумела выдавить – это жалобный стон.

– Мы только что вырезали целый город.

Почему я едва могу шевелиться? Конечно, меня измотал бой и мучительная концентрация, которая требовалась, чтобы мыслить категориями арта туко. Царапины на руках и лице сочились кровью. Кто-то укусил меня за плечо. Дважды. В общем, синяков и ссадин оказалось предостаточно. Однако настоящие раны были куда глубже – и болели ещё сильнее от того, что я не могла говорить о них вслух.

Идущая Тропой Шипов и Роз начала вытаскивать свои стрелы из мёртвых тел, разбросанных вокруг магистрата. Она внимательно осматривала каждую из них, вытирала тряпочкой и клала в кожаный колчан, пристёгнутый ремнём к бедру. Меня она едва удостоила взглядом.

– Должна признать, что я удивлена, – сказала она. – Я наблюдала за тобой со стены, пока ты пробивалась сквозь крикунов. Похоже, ты использовала какие-то примитивные приёмы аргоси, но, на мой взгляд, слишком уж осторожно. Тем не менее, осмелюсь предположить, что ты тоже аргоси, как и я.

– Да, я аргоси, – ответила я. – Но не такая, как ты.

Тропа Шипов и Роз посмотрела на меня с интересом.

– Как тебя зовут?

– Фериус Перфекс.

– Это не имя аргоси. Скажи настоящее.

– Что? У меня его нет.

– Тогда ты не аргоси.

– Да пошла ты!

Она вложила последнюю стрелу обратно в колчан и двинулась прямо на меня, будто собиралась напасть. Потом я поняла, что эта женщина, вероятно, всегда так ходила – словно каждый её шаг вёл прямиком к великой и славной цели.

– Оживи какого-нибудь мертвеца, – сказала она.

– Что?

Она указала на труп мужчины средних лет, распростёртый на земле.

– Верни его к жизни своим чувством вины. Или ты ещё не научилась превращать вину, горе и стыд в чудодейственную силу воскрешения?

Я уставилась на неё, разинув рот.

– А ты можешь… Такое возможно?

Щеке стало больно и горячо. Я не сразу поняла, что девица влепила мне пощёчину.

– Конечно, нет, идиотка. Хватит уже вести себя как ребёнок.

Всего несколько минут назад мои разум и тело были полностью погружены в танец арта эрес. И теперь оплеуха вернула меня туда. Я взмахнула рукой, метя кулаком девице в челюсть и заранее зная, что им не сужено будет встретиться. Идущая тропой Шипов и Роз просто пригнётся и толкнёт меня ладонью в грудь, отбросив назад. Это даст ей дополнительный фут, нужный для правильной контратаки.

Однако мой удар был обманным манёвром. Когда она попыталась толкнуть меня, я присела, развернувшись, и её руки пролетели у меня над головой. Я схватила её за предплечье, вывернула его и выпрямилась, одновременно шагнув противнице за спину, а потом швырнула её через плечо.

Дюррал не одобрял такие грубые боевые приёмы. Он хотел, чтобы схватка становилась танцем, и нёс какую-то ахинею – дескать, как бы ни была эффективна техника, аргоси, который сражается как солдат, уже сдал самую важную позицию.

Возможно он был прав, потому что, хотя бросок казался идеальным, моя соперница каким-то образом использовала его, чтобы перекувыркнуться в воздухе и грациозно приземлиться, попутно зажав моё запястье в жёстком захвате.

– Больно? – спросила она небрежным тоном. Слишком небрежным для человека, который так жестоко выкручивает противнику руку.

Я молниеносно применила подряд три разных приёма, позволяющих высвободиться. Все они работали. Вот только каждый раз она просто использовала новый захват, ещё более сложный, чем предыдущий. В итоге она просто вывернула мне пальцы так, что пришлось прикусить язык – иначе бы я заорала.

– Разве боль не наделяет тебя сверхъестественными способностями, Фериус Перфекс? Разве благородное страдание не наполняет твоё тело такой могучей праведностью, что я просто никак не сумею причинить тебе вред?

Она развернулась, и теперь оказалась у меня за спиной. Моя рука больно впилась в мою же собственную поясницу, а противница обхватила меня локтем за шею и повернула лицом ко всё ещё пылающему огню.

– Или муки так же бесполезны, как и чувство вины? Они не могут освободить тебя от моей хватки? Не более, чем горе способно воскресить мёртвого? Эти люди погибли. Их больше нет. Вини меня. Или вини себя, если тебе так нравится. Но не сомневайся, что все они умерли в тот момент, когда их безмозглый мэр произнёс вслух Алые Вирши.

– Значит, тебя совсем не волнуют те, кого ты убила? – выдавила я сквозь стиснутые зубы.

– Ни капельки. И я не пролью над ними ни слезинки. Аргоси не скорбит, ибо скорбь – это впустую растраченная любовь. Вокруг Семи Песков разбросаны сотни городов и деревень. Ты хочешь плакать? Собираешься оплакивать всех, кто умрёт, если эта чума распространится? А она распространится, Фериус Перфекс.

Она встряхнула меня. Мои и без того растянутые связки взвыли дурным голосом.

– Я видела трупы в монастыре Сад Безмолвия, – сообщила мне Идущая Тропой Шипов и Роз. – Расстояние между ними наводило на мысль, что потребовалось повторить стихи несколько раз, иначе зараза не перешла бы от человека к человеку. И всё же здесь, в Тинто-Рее, одна-единственная декламация забрала всех, кто её слышал. Кроме тебя и мальчика. Из этого можно сделать вывод, что человек, принёсший сюда чуму, усовершенствовал стихи.

– А почему тогда ты не заразилась? – спросила я. Как обычно, в самый неподходящий момент меня охватили подозрения. – Бинто не понимает разговорную речь. И он заорал, оглушив меня, когда мэр начал читать стихи. Но ты? Ты ведь наверняка была поблизости, так почему же на тебя это не подействовало?

Она тихо фыркнула у меня над ухом. Видимо, мой вопрос однозначно показывал, насколько я тупая.

– Разумеется, я залила уши свечным воском. Будь у тебя хоть капля арта туко, ты бы сделала то же самое.

– Отпусти меня, – буркнула я.

Всё это время я не оставляла попыток вывернуться из захвата. Безуспешно. Во всём, что касалось арта эрес, Идущая Тропой Шипов и Роз безусловно меня превосходила. И моя неспособность сопротивляться, казалось, раздражала её даже больше, чем моё невежество.

Она потрудилась дать мне это понять.

– Послушай, желторотик. Если что-то и замедляет распространение чумы, так это то, что заражённые откусывают себе языки и ломают зубы. Я полагаю, что баба, убившая людей, над которыми ты проливаешь бесполезные горькие слёзы, такого не планировала. Это просто побочный эффект. Но она совершенствует стихи. И что произойдёт, когда они распространятся во всех Семи Песках и за их пределами?.. А? Вот с чем мы столкнулись, Фериус Перфекс.

Женщина наконец отпустила меня. Более того: оттолкнула, заставив сделать несколько неуклюжих шагов в сторону догорающего магистрата.

– Так что либо проливай слёзы, пока пустыня не станет океаном, либо выбери путь, которого требует истинное сострадание, – и помоги мне положить конец Алому Крику.

– Алому Крику? – переспросила я, отступая от огня.

Она восприняла мой вопрос как капитуляцию, и её гнев, казалось, рассеялся.

– Так я называю эту заразу. Мне представляется, что безумие похоже на… бесконечный крик, вырывающийся из глоток жертв. Стихи, которые используются для распространения болезни – Алые Вирши, как я их поименовала, – они запускают что-то в мозгу, и это разрушает человеческую личность.

Я увидела свою шпагу, валявшуюся в нескольких футах поодаль, и пошла за ней.

– Похоже, ты много знаешь о болезни. Кто эта женщина, которая принесла сюда заразу? Горожане называли её странницей. Как она вообще создала Алый Крик? И зачем ей…

– У меня мало ответов, Фериус Перфекс. Я знаю лишь то немногое, что рассказали мне трупы, гниющие в монастыре Сад Безмолвия. И то немногое, что мы сами увидели в этом городе. И… это.

Я сунула шпагу в тубус и, обернувшись, увидела, что Идущая Тропой Шипов и Роз держит в руке игральную карту.

Я подошла. На карте не была обозначена никакая масть – только красиво нарисованная картинка. Тёмная фигура, идущая по извилистой тропке, а на заднем плане разбросаны старинные книги. Пламя, мерцающее у меня за спиной, заставляло фигуру казаться почти живой. Надпись под изображением гласила: «Искатель стихов».

До сих пор я только раз видела нарисованную вручную карту. Нарисовал её Дюррал Бурый, а на карте была я. Ну, та я, которая немного старше и у которой на губах играет подлинная улыбка аргоси. Я по сей день носила эту карту с собой и по сей день мечтала однажды стать той женщиной. Пока дела шли не слишком хорошо.

– Кто дал тебе этот дискорданс? – спросила я.

Энна рассказала мне, как работают колоды аргоси. У тех, которые встречались наиболее часто, была масть для каждой цивилизации континента. Они назывались конкордансами и изображали основные процессы и иерархию в том обществе, которое представляли. Но когда аргоси наталкивались на что-то неожиданное – то, что могло изменить ход истории – они рисовали карту под названием «дискорданс». Эти рисунки были скорее символичными, нежели реалистичными, и содержали те элементы, которые, по мнению аргоси, имели отношение к сути дискорданса. Если аргоси сознавал, что больше ничего не может сделать для решения этой проблемы, он передавал карту кому-то ещё – в надежде, что иной путь приведёт к большей ясности.

Наблюдая, как я медленно и методично изучаю взглядом каждый элемент карты, Идущая Тропой Шипов и Роз сказала:

– Хорошо. Ты не полный профан в наших обычаях.

Я посмотрела на неё, вглядываясь в черты лица так же внимательно, как в рисунок на карте. Ткань, обматывающая голову, снова сползла, открывая широкий рот, высокие скулы и слегка миндалевидные глаза. Она могла быть берабеском или даже гитабрийкой, но я не сказала бы наверняка, откуда она родом.

– Ты закончила восхищаться мной? – спросила она без тени смущения в голосе.

Седьмой талант аргоси – это арта сива, искусство убеждения. Или, как любит говорить Дюррал, очарования.

Твоя арта сива – полный отстой, Идущая Тропой Шипов и Роз.

Аргоси не верят в пророчества. Карты, подобные той, что она держала в руке, предназначались для понимания настоящего, а не для заглядывания в будущее. И всё же я была вполне уверена, предсказывая, что мне не понравится компания этой девушки. Я и представить не могла, что Бинто…

Бинто!

– Семнадцать преисподней и винторогий дьявол! – выругалась я, бросаясь к сараю.

Ведь я же сама приказала Бинто сваливать! Пока я стояла тут, препираясь с заносчивой и бессердечной аргоси, он мог преодолеть уже много миль. И если кто-то найдёт его раньше меня…

– Ты куда? – заорала Идущая Тропой Шипов и Роз.

– Мальчик! Который спас меня от заразы! – крикнула я, не замедляясь. – Я велела ему прыгать в седло и бежать! Я должна пойти по его следам, пока ветры пустыни не стёрли их нафиг!

Глава 12

Дурные слова

Я не успела добежать до сарая – Идущая Тропой Шипов и Роз догнала меня. А я даже не поняла, что она последовала за мной.

– Не о чем беспокоиться, Фериус Перфекс. Я разобралась с мальчиком до того, как всё тут взорвала.

Разобралась?! О нет! Пожалуйста, нет! Я надеюсь, что эта бездушная долбанутая не…

Я подскочила к сараю, сделанному из дерева и камня. Изнутри кто-то стучал кулаком по двери, которая – как я теперь увидела – была заложена тяжёлой дубовой доской.

Я уже собралась убрать её, когда кто-то со всей дури вделал по стене сарая справа от меня. Раздался оглушительный треск. Потом подкованные копыта большой разъярённой лошади ударили снова, пробив стену конюшни. В нас полетели осколки дерева и каменное крошево.

Очевидно, Квадлопо не закончил, поскольку пробил ещё две секции внешней стены – пока не расширил дыру достаточно, чтобы выйти. Оказавшись снаружи, он кинул на меня злобный взгляд.

– Это не я тебя заперла, – сказала я.

Квадлопо, казалось, не был уверен, в какой мере подобные показания могут служить оправданием в деле о его незаконном заключении.

Бинто пролез в дыру позади коня. Он плакал. Увидев, что я стою в нескольких шагах поодаль, он кинулся ко мне, размахивая руками. Его пальцы снова и снова повто-

ряли:

– Добрая Собака! Добрая Собака!

Я поймала его в объятия и крепко прижала к себе. Всё маленькое тело мальчика сотрясалось от рыданий, он тихо всхлипывал.

– Как я и сказала, – послышался голос у меня за спиной. – Я позаботилась о ребёнке ради тебя.

Я удвою усилия, изучая искусства аргоси, – поклялась я себе в тот момент. – И овладею арта эрес так, как никто и никогда прежде. Исключительно ради того, чтобы выбить из тебя всё дерьмо, дамочка.

Я выпустила Бинто из объятий и присела на корточки, чтобы оказаться с ним лицом к лицу.

– Ты нет ранен? – жестами спросила я.

– Нет. Кто эта мерзкая тварь?

Почти рефлекторно я ответила:

– Так нельзя говорить. Это очень дурные слова.

Мастер Финус – наставник хороших манер, обучавший дароменских девочек и мальчиков достойному поведению – гордился бы мной.

– Она плохая женщина! – безапелляционно заявил Бинто.

Я обернулась. Идущая Тропой Шипов и Роз наблюдала за нами. Она явно не знала безмолвного языка монахов, и всё же я видела, что аргоси начинает понимать смысл знаков, которыми обменивались мы с Бинто. Очевидно, она делала выводы из контекста и нашей мимики.

Если эта мадам и была старше, то вряд ли больше, чем на год. Как же вышло, что она во всём этом настолько лучше меня?

Бинто жестами показал, что было бы невежливо не представить его нашей несимпатичной спасительнице. Но на удивление трудно оказалось придумать знаки, чтобы объяснить ему имя «Идущая Тропой Шипов и Роз».

После трёх попыток Бинто покачал головой и сказал жестами:

– Роза. Она Роза.

Я попыталась поправить его, но, похоже, мальчик решил, что тема закрыта.

– Что он сказал? – спросила Идущая Тропой Шипов и Роз.

– Назвал твоё имя.

– Как-то… слишком коротко, – сказала аргоси и повторила знак, который уже ухватили её изящные пальцы. Казалось, она была разочарована его простотой.

– Это значит «Роза», – объяснила я, но, увидев досаду на её лице, решила сделать кое-что получше. – На самом деле, это означает «Розочка». Бинто говорит, что отныне так и будет тебя звать.

Оставив Розочку наедине с её недовольством, я вошла в сарай через разломанную стену и забрала седло Квадлопо, из которого он умудрился вывернуться во время побега. Затем пришлось предпринять неоправданно трудные шаги, надевая седло на коня, который был недоволен и желал это продемонстрировать. Потом я обернулась и увидела, что аргоси и Бинто взирают друг на друга, словно состязаясь в поединке воль.

– Мальчик на удивление туп, – сказала Розочка, очевидно, не понимая, как неприятно это прозвучало. – Похоже, он не умеет читать по губам, чему должен был научиться любой глухой ребёнок. И хотя он не реагирует на звуки, я вижу, что какая-то часть его сознания улавливает окружающие шумы. Более того: когда мэр начал читать Алые Вирши – он закричал. Значит, способен воспринимать хотя бы элементарную речь. Из всего этого мы можем сделать вывод, что его странное поведение в отношении звуков является результатом обучения. Иными словами, отец в монастыре научил его быть таким.

– И ты всё это узнала, просто посмотрев на него пару минут?

Она ответила лёгким, почти мелодичным, фырканьем.

– Я знаю гораздо больше, Фериус Перфекс.

– Просвети меня.

Она указала на Бинто:

– Ребёнок, похоже, невосприимчив к Алому Крику. Это объясняет, почему он пережил бойню в монастыре. Кроме того, некоторые горожане сидели даже дальше вас от подиума, где мэр читал стихи. Учитывая это, вполне очевидно, что тебя защитил именно крик мальчика, находившегося поблизости. Таким образом, перед нами открывается путь для расследования. А также налицо серьёзная проб-

лема.

Я помогла Бинто подняться и усадила его в седло Квадлопо.

– Какая проблема?

– Странница, кем бы она ни была, осуществляет сложный план и преследует цель, которую мы пока не знаем. Она придумала болезнь, которая заражает человеческий разум просто через последовательность слогов. Это доказывает, что враг обладает недюжинным интеллектом. И она сделала всё так, что до сих пор никто не раскрыл её замысел. Иными словами, она очень хитра. В общем, не стоит сомневаться, что либо эта женщина уже знает об иммунитете мальчика, либо очень скоро узнает. Странница придёт за нами.

Розочка оглянулась на меня.

– Придётся оставить ребёнка в живых, пока мы не поймём, каким образом он сопротивляется Алым Виршам.

– И как же мы это сделаем? Мы ничего не знаем об этой «страннице», и никто из нас не разбирается ни в науках, ни в магии. Словом, ни в чём таком, что могло бы остановить болезнь. Кроме того: куда теперь везти Бинто?

Идущая Тропой Шипов и Роз подтянула кожаные ремни, которые удерживали её льняные рукава на запястьях и предплечьях.

– Что ж. Впервые зараза появилась в Саду Безмолвия. Отсюда следует вывод: последние ингредиенты, которые требовались Страннице для создания болезни, находились именно там.

– Да. Но все монахи уже мертвы. Что мы можем узнать в монастыре? Или ты думаешь, что там остались какие-то нужные книги?

Аргоси бросила на меня взгляд, в котором было не столь много презрения, сколь любопытства: окажусь ли я хоть чем-то полезной – или ей придётся спасать мир в одиночку?

– Очевидно, что нет. Однако, как я сказала, та женщина нашла в монастыре только последние компоненты для своих смертоносных стихов. Последние, а не все. Сад Безмолвия вряд ли был первой остановкой в её путешествии. Таким образом, если мы экстраполируем её намерения на другие места, где хранятся запрещённые тексты, мы вполне можем найти людей, которые встречались со Странницей, но остались в живых. И от них что-то узнаем о её целях и намерениях.

– Или просто пройдём по следу из мёртвых тел, – буркнула я.

Бинто, чувствуя, что стал предметом обсуждения, спросил:

– О чём говорит эта неприятная женщина?

Я обдумала ответ, пытаясь собрать воедино всё то, что так быстро выяснила Тропа Шипов и Роз.

– Она говорит, что мы с ней защитим тебя, – сказала я наконец. В конце концов, это была правда, пусть и не вся.

– Она мне не нравится. У неё самодовольный вид.

Я усмехнулась и ответила жестами:

– В этом мы с тобой солидарны, малыш.

Аргоси направилась по тропинке в сторону города. Поняв, что мы не последовали за ней, она остановилась и обернулась:

– Ну так ты собираешься помогать или нет? Я-то думала, ты настолько преисполнена состраданием к этим несчастным душам, что твоё сердце просто-таки разорвётся, если ты не постараешься ради них.

– Но ты сказала, что здесь все мертвы!

– Я сказала, что люди мертвы. Есть ещё животные. Домашний скот в загонах, собаки на цепях в своих конурах. Разве ты не слышишь рёв и лай? Или их жизни не стоят наших усилий?

Она продолжила путь по тропинке.

– Что происходит? – спросил Бинто, глядя на меня с седла Квадлопо. – Ты искажаешь своё лицо непонятными способами.

Я взяла коня за уздечку и направилась вслед за аргоси – спасать невинных обитателей этого проклятого места.

– Такое лицо я делаю, когда чувствую себя глупо.

Вот так мы отправились освобождать из плена разнообразных коз, пастушьих собак и прочих животных. Это должно было занять не один час. Внезапно загадочная девушка – которая, хотя и следовала Путями аргоси, была вообще ни в чём не похожа на меня, – остановилась и обернулась, как будто пришла к некоему важному выводу.

– Ну что? – спросила я.

Она стянула с лица льняное покрывало. Её губы сжались в тонкую линию, брови были нахмурены, а щёки пылали, словно она впервые в жизни испытала смущение.

– Я решила, что мне не нравится имя «Розочка», – сообщила она нам. – Отныне ты будешь называть меня Идущей Тропой Шипов и Роз и научишь ребёнка делать так же.

Я подмигнула ей и повела Квадлопо с Бинто на спине к ближайшему коттеджу.

– Как скажешь, Рози.

Арта превис

Проницательность

Заметить то, что другой скрывает – самый простой из навыков арта превис. Гораздо ценнее узнать те секреты, которые человек знает, сам не подозревая об этом.

Глава 13

Обучение

Я часто приставала к Дюрралу и Энне, прося растолковать, как работают таланты аргоси. Например, какой прок изучать искусство защиты, если учителя никогда не показывают тебе конкретные движения? Всё моё обучение состояло из расплывчатых принципов и обрывков философии приграничья, которые звучали умно, но не имели смысла. Хуже того: когда я пыталась воплотить на практике свои смутные предположения о том, что на самом деле означают эти концепции, я не могла заставить наставников оценить мою успеваемость.

Я могла целый день напролёт танцевать в комнате, пытаясь превратить аксиомы вроде «воин использует силу врага против него, аргоси же просто помогает ему» во что-то полезное в бою. Но на деле я просто-напросто танцевала.

– Продолжай в том же духе, малышка, – говорил в таких случаях Дюррал.

– Но правильно ли я делаю? – спрашивала я.

Энна, к которой я обычно обращалась за практическими советами, отвечала:

– Ты делаешь это по-своему, Фериус. Единственным способом, каким можешь.

Конечно, я бесилась.

Однако в первые дни и недели путешествия в компании Идущей Тропой Шипов и Роз я узнала, что есть вещи похуже, чем наставники, изрекающие двусмысленности.

– Ты снова делаешь всё неправильно.

Я продолжала выделывать плавные, почти изящные пируэты на опасно обледеневшей каменистой земле. Здесь, высоко в горах, на Зифитанском хребте, который тянулся с севера на юг по краю Семи Песков, утренние туманы обволакивали ноги, создавая впечатление, что вы идёте по облакам. Опыт танца в таком необычном месте был волшебным, почти сказочным. Если, конечно, никто не критиковал вас каждую минуту.

– Меня не интересует твоё мнение, – напомнила я Рози.

– Тем не менее.

«Тем не менее» – это было начало речи, которую я к тому времени уже выучила наизусть.

Она звучала так: тем не менее мы являемся спутницами в путешествии, результат которого имеет большее значение, чем обе наши жизни. Таким образом мы обе должны делать всё, чтобы выполнить свою миссию в полной мере – насколько это вообще возможно. Поэтому твои боевые навыки – какими бы они ни были ограниченными из-за врождённой плохой координации и полного неумения концентрироваться – могут иметь решающее значение в наших начинаниях. Мы обеспечиваем друг другу безопасность. И игнорировать твои очевидные недочёты в арта эрес было бы с моей стороны ещё хуже, чем критиковать их. Это означало бы намеренно саботировать наши поиски.

Я остановилась, позволив клочьям клубящегося тумана осесть вокруг моих ног.

– Докажи, – сказала я.

Рози, как всегда завёрнутая в полупрозрачную бежевую ткань, скрестила руки на груди.

– Сегодня выводы окажутся такими же, как и вчера. В результате чего ты снова будешь скулить из-за своих синяков всю дорогу до монастыря.

В её словах был смысл. У нас ушло двенадцать дней, чтобы забраться так далеко. Если повезёт, к вечеру мы закончим восхождение и доберёмся до монастыря с неприятным названием – монастырь Алых Слов. Если кто и знал, как простая последовательность слогов может вызвать безумие, то это – красные монахини.

Так что на самом деле мне следовало просто подавить раздражение и промолчать.

– Докажи, – повторила я и прибавила: – Рози.

Прикрыв глаза, я слушала, как она приближается ко мне. Здесь, высоко в горах, звуки разносились запутанным эхом. Казалось, что мягкие шаги раздаются спереди и сзади одновременно. Но я была внимательна, училась улавливать тонкие различия в отзвуках, и сегодня – сегодня! – намеревалась наконец-то сбить Рози с ног.

Я уклонилась от первого удара. Затем свела предплечья, чтобы заблокировать вторую атаку – я знала, что это будет удар коленом. Рози, как правило, каждый раз применяла одну и ту же последовательность движений – и не потому, что была предсказуемой. Просто ей нравилось демонстрировать, что никакая подготовка не спасёт меня от падения на задницу.

– Слишком медленно, – сказала Рози, хватая меня за оба запястья. После чего она кувырнулась назад, перекинув меня через себя.

В большинстве случаев именно в этот момент я и оказывалась на заднице. Сегодня, однако, я добавила к её броску собственный импульс и сделала сальто.

– И безобразно, – докончила Рози. Каким-то образом она умудрилась вскочить на ноги ещё до того, как я приземлилась.

– Но вполне эффективно.

Как обычно, она обрушила на меня шквал яростных атак. Пинки. Тычки локтями. Удары в висок, которые могли погрузить вас в полубессознательное состояние, и оплеухи, которые довершили бы дело. Причудливые атаки вроде «клюва сокола», когда аргоси сводила вместе пальцы и била в крохотную область на теле. Такие удары оставляли маленькие круглые синяки, которые жалили как семь голодных демонов, вгрызающихся в вашу плоть.

– Уворачивайся. Скользи. Уклоняйся. Блокируй.

Она давала эти подсказки точно вовремя. Всё, что мне следовало делать – подчиняться командам, и я была бы в полном порядке. Но, как сказал бы Дюррал Бурый: «Я не так устроен, сестра».

Вместо этого я танцевала с Рози, позволяя ей достать меня. Я кружилась и уворачивалась, избегая самых неприятных ударов, и в то же время пыталась хоть как-нибудь коснуться противницы – рукой, ногой или на худой конец плечом. Моя техника приводила Рози в бешенство, и это было хорошо. Увы, такие приёмы никогда не работали долго, и всё заканчивалось… неприятностями.

Один из ударов Рози попал в нервный узел прямо под моей правой грудью. Я вскрикнула. А потом поняла, что меня подкинуло в воздух.

– Папуль, почему бы просто не научить меня драться как ты?

– Потому что ты – не я. Твоё тело не принадлежит мне. И Энне тоже. Оно не принадлежит никому, кроме тебя. Так что придётся пробивать себе дорогу самостоятельно, малышка.

– И сколько времени это займёт?

Дюррал выдал мой самый нелюбимый ответ:

– Столько, сколько потребуется.

Я задавала ему этот вопрос, наверное, в сотый раз. Но, видимо, в тот день я справлялась лучше обычного, потому что Дюррал прибавил:

– Но когда ты создашь собственное искусство, малышка… что ж, это будет зрелище, которое стоит увидеть.

Зрелище. Которое. Стоит. Увидеть.

Воздух выбило из лёгких, когда Рози швырнула меня на землю.

– У тебя нет дисциплины, – сказала она, целя мне в лицо, на дюйм выше рта. Этот удар сломал бы мне нос, если б я вовремя не отбила его. – Как тебе вообще удалось так долго протянуть?

– Я пережила убийц и магов, – сообщила я ей. – Заклинания, побои и многие вещи похуже. Хочешь знать, как я это сделала?

– Предположу, что тебе повезло, – отозвалась Рози. На её губах появился первый намёк на ухмылку. – Или, может, ты умоляла о пощаде?

Энна как-то сказала мне, что аргоси стремятся развивать приспособляемость, а не мастерство. Стойкость, а не силу. Я спросила, почему нельзя иметь и то, и другое.

– Дуэлянт, который слишком остро затачивает клинок, ослабляет оружие, сам того не замечая. Аргоси распознаёт, где сталь прочна, а где хрупка.

Рози была очень быстрой и отлично владела своим телом. Но я замечала, что в моменты неожиданной нежности – например, когда Бинто обнимал меня или смеялся над какой-нибудь моей шуткой – Рози напрягается. Раньше я тоже была такой, но Энна излечила меня от этого. Я подозревала, что никто не сделал того же для Рози.

– В основном я выжила благодаря своему обаянию, – сказала я. Потом поймала её взгляд и улыбнулась ей, как будто мы танцевали под звёздами тёплой ночью, а не дрались на вершине утёса. – Ну, и ещё я чертовски хорошо целуюсь.

Если я когда-то и собиралась кого-нибудь поцеловать – то Лириду, девушку, которая пыталась оторвать мне лицо в Тинто-Рее. Так что моё заявление было пустым бахвальством. Но я потягаюсь в арта валар с кем угодно, кроме Дюррала.

Арта превис Рози, должно быть, предупредил её, что я готовлю ловушку, но для противников вроде нас важна каждая доля секунды. Она никак не могла расслабиться. Я удержала взгляд Рози, отвлекая её. Подняла левую ногу и закинула аргоси на плечо, зажав её шею между икрой и пяткой. Перекатилась на правый бок, уронила Рози на землю и навалилась на неё. Я уже занесла кулак и была готова к бою. После двенадцати дней оскорблений и унижений, я собиралась двинуть всемогущую Рози прямо по носу. Не сильно – просто достаточно, чтобы она перестала считать меня заблудившимся ребёнком, и…

А вот это уже было странно. Ещё миг назад я нависала над ней, в шаге от победы. И вдруг оказалось, что я снова лежу мордой вниз, задыхаясь и больно царапаясь щекой о шершавый серый сланец. Рози сидела верхом у меня на спине, словно каталась на пони.

– У тебя было преимущество, – сказала она ровным безжизненным голосом. – Твой завершающий удар оказался слишком медленным, потому что ты сдерживалась.

Я попыталась вывернуться из-под неё, но не смогла.

– Может, я просто считаю неэтичным причинять вред попутчикам! Отвяжись, Рози!

Она хлопнула меня по затылку. Не очень сильно. Так, как могла бы шлёпнуть непослушного ребёнка. Теперь меня ждал ещё один чрезвычайно необходимый урок.

– Ты именно это будешь делать, когда мы снова столкнёмся с жертвами Алого Крика?

Я попыталась перевернуться на спину, чтобы спихнуть её, используя руки и ноги, но аргоси крепко стиснула бёдрами мои бока, удерживая в прежней позе.

– Я серьёзно, Рози. Прекрати.

Она снова дала мне подзатыльник.

– Ты медек, да? Интересно, жалеют ли тебя джен-теп, когда ты умоляешь их прекратить? – Ещё один подзатыльник. – Неужто их заклинания теряют силу, когда ты подмигиваешь им, как девка из дешёвого борделя? – Опять подзатыльник. И за ним следующий. – Боевые отряды магов капитулируют, увидев твою ослепительную улыбку?

Я изо всех сил упёрлась руками в землю, пытаясь приподняться. Тщетно. Рози была сильнее меня и прижимала к камням, не давая встать. Хуже того, сейчас она издевалась надо мной, используя тактику, обратную той, что я применила пару минут назад. Шутки о джен-теп должны были разозлить меня. Это так и сработало.

Я взяла за правило хранить одну из метательных карт Дюррала за манжетой правого рукава пальто. Теперь я встряхнула рукой, бросив карту в подставленные пальцы.

– Отвали от меня сейчас же, Рози, или, клянусь, я…

Она ударила меня кулаком по тыльной стороне ладони, так что я едва не выронила карту и застонала сквозь стиснутые зубы.

– Оружие картёжника, – пренебрежительно сказала Рози. – Игрушка, предназначенная для того, чтобы впечатлять или нервировать, но не убивать.

Если бы не тень, которую я увидела благодаря утреннему солнцу, я не заметила бы оружие с четырьмя лезвиями, направленное мне в руку. Я успела отдёрнуть её за миг до того, как кривой клинок вонзился в мёрзлую землю.

Рози носила это необычное стальное приспособление за спиной и пользовалась им, чтобы среза́ть листву или свежевать зайцев, которыми мы питались до того, как начали подниматься в горы. Штуковина выглядела нелепо: четыре лезвия разной формы и по-разному изогнутые. У трёх из них были кожаные обмотки на несколько дюймов выше заострённых концов; они служили рукоятками, в зависимости от того, использовала ли Рози свой агрегат как мачете, нож или топор. И лишь сейчас моё арта туко подсказало множество способов, которыми с его помощью можно было причинить вред человеку.

– Сдвоенный полумесяц – уродливое оружие, – сказала она, прижимая ладонь к моему затылку и вдавливая меня подбородком в обледеневший сланец. – Я могу отрубить им человеку руку, если того потребует ситуация, или заблокировать копьё двумя лезвиями. Сдвоенный полумесяц, когда он летит, и вполовину не так красив и изящен, как твои карты…

Рози схватила меня за волосы, задирая мне голову. Одновременно она подняла с земли своё странное оружие и плавным движением отправила его в ствол ближайшего дерева.

– …Но его укусы не забываются.

– Рада, что мы хоть в чём-то согласны, – ответила я. – Мои карты определённо красивее.

Во мне вздымался страх, и требовалась вся арта валар, чтобы взять себя в руки и выдраться из хватки аргоси.

Рози снова ткнула меня лицом в землю и, наклонившись поближе к моему уху, прошептала:

– А сможешь ты победить Странницу своими шуточками и хитрыми взглядами, Фериус Перфекс? Она создала чуму из обычных слов. Как бы ни были скудны наши познания, только дурак не поймёт, что нас превосходят. И нет времени искать других аргоси, а значит, единственная возможность – следовать Путём Грома. Мы должны улучить момент, когда сумеем застать её врасплох, и нанести удар – без колебаний и без пощады. И всё-таки, когда мы с тобой ссоримся, сколько бы возможностей я тебе ни давала, ты колеблешься в решающий момент. Почему?

– Обычная человеческая порядочность. Я понимаю, что ты с этой штукой не знакома.

Рози рассмеялась. Необычно для неё. И мне это совсем не понравилось.

– Арта локвит предаёт тебя, сестра. Человеческая порядочность? Ты не можешь скрыть иронию в голосе, когда произносишь эти слова. Дело в стыде, вот в чём. Что ты натворила, Фериус? Ты причинила кому-то боль, да? Тому, кто был тебе дорог?

– Ты не знаешь, о чём говоришь, бессердечная сво…

– Арта превис, – сказала Рози, словно читала лекцию перед аудиторией тупых студентов, а не сидела на мне верхом. – Умение видеть то, что другие скрывают. Ты отказываешься использовать превосходные приёмы, которые я тебе предлагаю, и со слепой одержимостью раз за разом повторяешь одни и те же ошибки. Ты навредила своему маэтри, Фериус? Неужто ты продолжаешь совершать нелепости, добиваясь какого-то бессмысленного искупления?

Мне потребовалась каждая унция самообладания, которую только удалось изыскать, чтобы перевести дыхание и заговорить с таким же холодным презрением, какое слышалось в голосе Рози.

– Слушай меня, Тропа Шипов и Роз, – медленно произнесла я. – Подсказывает ли тебе арта локвит, что произойдёт, если ты сделаешь ещё хоть один шаг по этому пути? И знаешь, что говорит моя? Она говорит, что ты такая же притворщица, как и я. И всё это так называемое «обучение» нужно тебе лишь для того, чтобы скрыть страх.

Вес, давящий мне на спину, начал уменьшаться. Медленно, словно бы с каким-то пренебрежением, Рози поднялась на ноги. Я обернулась и посмотрела на неё снизу вверх. Аргоси стояла надо мной.

– Дура, – сказала она. – Я пытаюсь показать тебе истинные приёмы аргоси, как учила моя маэтри, а ты просто-напросто плюёшь на мой дар. Хочешь знать, чего я боюсь? Я боюсь, что континент скоро будет наводнён заражёнными Алым Криком. Потому что девушка, которая должна была прикрыть мне спину, оказалась сентиментальной и слабой.

Я поднялась на ноги и отряхнулась.

– Да, мне тоже нравится с тобой танцевать, Рози.

Эти слова я пробормотала себе под нос, но, видать, она услышала, поскольку схватила меня за грудки и сильно встряхнула. На миг показалось, что Рози и впрямь может сбросить меня со скалы.

– Мы не танцевали, Фериус Перфекс. И это не игра. Я пришла сюда, потому что таков мой путь. Потому что я поклялась найти Странницу и убить её, прежде чем она распространит Алый Крик ещё дальше. Я позволяю тебе сопровождать меня, хотя ты едва смыслишь в обычаях аргоси, потому что только глупец идёт в одиночку навстречу неведомому противнику. Но я тебе не подруга. Никогда не предполагай, что мы можем стать чем-то бо́льшим, нежели просто попутчиками поневоле.

Рози зашагала прочь. Даже это она сделала с грациозным презрением кошки, отправившейся в погоню за более подходящей добычей. Я обернулась и увидела, что Бинто стоит возле нашей палатки, глядя на меня. Оставалось только гадать, сколько он успел увидеть.

– Теперь я могу называть её тварью? – жестами спросил он.

Я постояла немного, глубоко и тяжело дыша. Ссадины и синяки, которые наставила мне Рози, адски болели, явно соревнуясь в том, кто из них первым вызовет у меня слёзы.

– Нет, – сказала я наконец. – Она не пыталась быть жестокой. Тут что-то другое.

– Тогда что?

У меня не было ответа, поэтому я подошла и обняла Бинто, делая вид, что успокаиваю его, хотя в этом не было нужды.

Я не привыкла молиться. Просто очень надеялась, что красные монахини в монастыре Алых Слов расскажут что-нибудь полезное, и мы сумеем положить конец чуме, вызванной Странницей.

И ещё: Рози что-то скрывала от меня. Я понятия не имела, что. И не знала, сколь долго мы сможем пробыть вместе, прежде чем случится нечто действительно плохое.

Глава 14

Шаги

Копыта цокали и топали. Мы двигались вниз по каменистой тропе.

Бинто сидел на спине Квадлопо. Я вела вспыльчивое животное под уздцы, потому что скользкий сланец и узкие проходы делали езду опасной и для коня, и для всадника.

В Тинто-Рее Рози нашла в одной из конюшен жеребца и для себя. По стечению обстоятельств или по воле судьбы они отлично совпадали характерами. Кусака (это не то имя, которое дала ему Рози, но именно его и заслуживал подлый монстр) пытался хватануть меня за плечо всякий раз, когда я притормаживала или оскальзывалась на каменном крошеве. Очевидно, он делал это, чтобы избавить Рози от необходимости указывать на моё несовершенство.

Более верный товарищ, чем Квадлопо, вероятно, пару раз огрызнулся бы на Кусаку – или хотя б заржал. Но мой скакун – возможно, мудро – решил оставаться нейтральным в этом вялотекущем конфликте.

– Я вижу впереди монастырь, – жестами сказал Бинто.

Он сделал это, не потрудившись глянуть, наблюдаю ли я за ним. У ребёнка была сверхъестественная способность чувствовать, обращает ли кто-нибудь на него внимание. Ну, или же, возможно, он просто потешался надо мной гораздо чаще, чем я это замечала.

Я похлопала Бинто по бедру, чтобы он увидел, как я говорю пальцами:

– Что именно ты видишь?

Мои познания в безмолвной речи неуклонно возрастали в течение двух последних недель, но я не ожидала услышать в ответ так много. Это был не тот язык, который хорошо подходил для детальных описаний.

– Монастырь большой, – сказал Бинто. – Каменные стены поднимаются и опускаются, повторяя форму хребта. Выглядит так, как будто кто-то вылил расплавленную породу на склон горы, и она застыла, превратившись в бесформенную крепость.

– Ты видишь каких-нибудь людей?

– Нет, но в стене есть маленькое квадратное каменное здание.

Сторожка у ворот. Я передала наблюдения Бинто Рози.

– Очевидно, – лаконично ответила она.

Видимо, аргоси уже целиком представила внешний вид монастыря, основываясь на том, как выглядел окружающий его ландшафт.

Я заметила, что настроение Рози ухудшалось по мере приближения к нашей цели. И – нет, дело не в том, что её поведение как-то изменилось. Тем более Рози велела мне идти впереди, поэтому я не видела, изменилось ли выражение её лица и появилось ли на нём что-то, помимо вежливого презрения. Вдобавок, лицо в любом случае пряталось за льняным покрывалом.

В общем, на самом деле у меня не было причин что-то такое подозревать. Однако, хотя Дюррал Бурый частенько казался никуда не годным наставником, он поведал мне одну вещь об арта локвит, неожиданно оказавшуюся полезной в путешествиях.

– Закрой глаза и скажи, что ты слышишь, – велел он мне однажды.

Мы сидели возле шикарной – и невыносимо дорогой – кофейни в небольшом городке под названием Эскуша, на границе Гитабрии.

– Что именно я должна услышать?

– Люди, которые проходят мимо – расскажи мне о них.

Это был урок арта локвит, и на миг я обрадовалась, поскольку такая тренировка действительно имела смысл. Дюррал хотел, чтобы я извлекла как можно больше из обрывков разговоров гитабрийских прохожих и доложила ему, что я о них узнала. Я в самом деле тогда вообразила, будто Дюррал Бурый способен задать вопрос, который не был бы хитровывернутым, как змея, завязавшаяся узлом в попытках съесть собственный хвост?..

– Не нужно переводить мне их слова! – сердито сказал Дюррал, когда мои первые попытки интерпретировать мелодичный язык прохожих оказались неудовлетворительными.

«Ну да, – подумала я. – Это слишком уж прямолинейно».

Я попробовала снова, на сей раз сосредоточившись только на интонациях и на том, что они могут означать в разговорах.

– Это меня тоже не интересует! Ты забыла, что в гитабрийском интонационные конструкции используются для обозначения времени глагола? Так что здесь ловить нечего.

Мы продолжали в том же духе. Мои третья, четвёртая и пятая попытки тоже не сумели выявить истинную цель упражнения. Наконец я потребовала объяснить, что же именно надо слушать.

– Шаги, малышка. Пусть подошвы их ног поют тебе.

– О, точно. Как я сама не догадалась? И что же можно узнать, слушая звуки шагов?

Оказывается – очень многое.

– Человек, который нервничает или считает себя в чём-то виноватым, тратит много времени, переставляя ноги, – пояснил Дюррал. – Он как будто не уверен, что может доверять земле. Это потому, что на самом деле он не хочет попасть туда, куда идёт.

– Откуда ты можешь зна…

Дюррал уже оседлал любимого конька.

– Если человек переносит вес на ногу, которая ближе к его спутнику, значит, он и сам хочет быть ближе к нему. Так же это работает и с противоположной ногой.

– А что, если он просто хромает?

Дюррал приподнял бровь и презрительно фыркнул.

– Хромота звучит совсем иначе.

Прежде чем я успела возразить, он протянул руку и ущипнул меня за ухо.

– Слушай, как люди разговаривают своими каблуками, малышка, и они поведают тебе то, что не рассказали бы и родной матери.

Дюррал утверждал, будто по одним только шагам человека можно узнать сотни разных вещей. Он настаивал, что нельзя даже начать овладевать талантом аргоси к красноречию, покуда не научишься улавливать эти сигналы. Как и в случае многих других наставлений Дюррала, я не была уверена до конца, насколько он серьёзен. Порой он с самым глубокомысленным видом описывал какой-нибудь причудливый трюк аргоси – только чтобы ухмыльнуться, когда я просила продемонстрировать его.

– Покажу, когда сам разберусь с этим, малышка.

Думаю, в Дюррале было что-то от карточного шулера, и даже путь аргоси не смог окончательно изжить это в его характере. В глубине души он оставался мошенником из приграничья, и ему постоянно приходилось доводить свои истории и уроки до грани правдоподобия. Просто чтобы посмотреть, сможет ли он заставить вас поверить в мир более удивительный, чем тот, что окружал нас.

Я любила его за это.

– Почему ты грустишь? – спросил Бинто.

В тот момент я вела Квадлопо по участку особенно коварного сланца. Подкованные копыта скрежетали по камням, когда конь изо всех сил пытался удержаться на неровной земле.

– Я не грущу.

– Но грустила только что, – настаивал Бинто. – Грустила и боялась. Чего ты боишься?

– Я беспокоилась, что Квадлопо может свалиться со склона.

Лгать пальцами ничуть не труднее, чем губами. Но как насчёт ног? Тут, – учил Дюррал, – всё далеко не так элементарно.

Чем дольше мы поднимались по этому гребню, чем ближе подходили к монастырю, тем больше разных вариаций слышалось в шагах Рози. Она вдавливала каблуки в глинистую тропку, каждый раз делая это чуть медленнее, чем было необходимо. Вот когда я поняла, что с монастырём Алых Слов что-то не так. Нечто беспокоило заносчивую молчаливую аргоси гораздо больше, чем она хотела показать.

Не дойдя примерно сотню ярдов до сторожки, я натянула поводья Квадлопо и остановила его. Прежде чем Кусака успел выразить своё обычное раздражение, я развернулась и показала ему зубы.

– Даже не думай снова меня цапнуть, ты, паршивая злобная кляча. Иначе вырежу здоровенный кусман из твоей шкуры.

Рози изогнула бровь. Это почти всегда предшествовало пространному комментарию о необходимости контролировать эмоции. Я не дала ей шанса.

– Говори, – велела я.

Она бесстрастно посмотрела на меня. Думаю, она гордилась тем, что никогда не использовала слов, если было достаточно красноречивого взгляда.

– Говори, Рози. Или мы больше шагу не сделаем.

– Что говорить?

Ни гневного ответа, ни изменений в интонациях. Аргоси уже подтвердила три моих подозрения. Во-первых, я не просто следовала за ней, я была ей нужна. В противном случае Рози не обратила бы внимания на мою угрозу, а просто прошла мимо, оставив меня тут.

Во-вторых, она не пыталась сменить тему. То есть, она не только знала о предстоящем разговоре, но и собиралась сообщить мне что-то, прежде чем мы доберёмся до монастыря.

В-третьих, она тянула так долго, потому что боялась этого разговора.

– Снимай покрывало с головы, Рози.

– Зачем?

– Затем. Сегодня ты сказала больше, чем за несколько предыдущих дней. И я хочу увидеть твоё лицо.

Вместо того чтобы просто сдвинуть часть полупрозрачной ткани, Рози размотала покрывало целиком, и оно легло ей на плечи, как длинный шарф.

Обычно я видела её лицо лишь мельком – бесстрастная линия рта, твёрдый подбородок, чёрные глаза, по которым никогда ничего нельзя было понять. Изредка мне удавалось заметить блеск её волос, которые были самыми тёмными, самыми идеально-каштановыми, какие мне доводилось видеть. Теперь же, когда Рози полностью обнажила голову и густые кудри упали по обе стороны лица с мягкими чертами, я подумала, что Идущая Тропой Шипов и Роз – самая красивая девушка из всех, кого я встречала в жизни.

Жаль, что у неё был характер дикобраза с ядовитыми иглами.

– Ты уже бывала здесь, – сказала я.

Рози поняла, что это не вопрос.

– Да, ты права.

Этим она не сказала ровным счётом ничего. Никакого намёка, помогающего понять, когда именно она тут была. И никаких перемен в интонациях, наводящих на мысль о причинах её переживаний. Она даже не стала отвечать односложно, показывая тем самым неуместность дальнейших вопросов. В этом проблема с людьми, которые учатся арта локвит: они знают, как быть скупыми на слова.

Рози вынуждала меня требовать правильных ответов. При этом она не сомневалась, что я выскажу собственные предположения о том, что здесь происходит. Однако время от времени изощрённая, почти склизкая тактика Дюррала оказывалась удивительно полезной.

– Подожди немного, – подала я знак Бинто.

– Что вы двое делаете? – спросил он.

– Ничего. Всё в порядке. Рози нужна пара минут. У неё с этим местом связаны плохие воспоминания. Нам с тобой следует быть терпеливыми.

– Мне не нужна «пара минут», – сердито сказала аргоси. – И мои воспоминания не имеют отношения к нынешнему делу. На случай, если ты забыла: это дело связано с поисками информации о заразе, которая может расползтись по всему континенту, пока мы тут тратим время, разбираясь с моими чувствами.

– Почему она так расстроена? – спросил Бинто.

Я готова была расцеловать этого ребёнка.

– Не надо говорить обо мне так, словно меня тут нет, – жестами сказала Рози. Она была заметно раздражена.

Я вскинула руки в знак капитуляции.

– Не пугай мальчика, Рози. Ему просто интересно то же самое, что и мне.

– Что именно?

– Ты считаешь, что нам важно попасть в монастырь и поговорить с красными монахинями. Но при этом не планируешь идти с нами. Почему?

Ладно, да, это был выстрел наугад. Но Рози, которая так настаивала на приходе сюда, вместе с тем упорно отказывалась обсуждать это место. Она двигалась всё медленнее по мере приближения к монастырю. И она постоянно – постоянно! – критиковала мои навыки аргоси, недвусмысленно намекая, что я не готова к ситуации, в которую мы попали.

В таком случае, она могла просто приказать мне остаться тут и пойти говорить с жителями монастыря сама. Но не сделала этого.

– Монахини не пускают меня внутрь.

Почему? – самый очевидный вопрос. Но боль в глазах Рози, которую она едва могла скрыть, подсказала мне, что спрашивать об этом было бы неправильно. Не знаю, какие секреты она хранила, но я не могла просто взять и вскрыть эту дверь, расковыряв замок стальным лезвием. Кроме того, Дюррал всегда уверял, что лучший способ проникнуть в какое-нибудь место – подождать снаружи, пока тебя не пригласят войти.

Может быть, если я дам ей время, Рози немного приоткроет дверь сама.

– Ладно, – сказала я. – Две вещи. Первая: объясни, что мне надо делать в монастыре. И вторая: я должна быть уверена, что Бинто не грозит опасность.

Рози казалась столь же удивленной, сколь и обрадованной.

– Я… Ты должна расспросить в монастыре о возможных источниках заразы, которая распространяется через слова. Не называй её Алым Криком в присутствии монахинь и не ссылайся на Алые Вирши, иначе они обидятся. Эти названия предполагают связь с их собственным орденом.

– А ты, я полагаю, почти уверена в том, что связь существует.

– Монастырь Сад Безмолвия и монастырь Алых Слов изучают эзотерические аспекты языка. Как ты понимаешь, это не магия, а исследование глубинной силы самих слов. Эти исследования настолько чужды нормальному образу мышления, что монастырские учёные отказываются от обычной речи, чтобы не ограничивать свои возможности интерпретации хранящихся у них древних текстов.

– Ты имеешь в виду, что простое использование самих слов делает их…

– Инертными, – докончила Рози. – Произнося слово вслух, мы рискуем связать данную комбинацию слогов с одним-единственным значением. А учёные пытаются понять, как с помощью этих комбинаций создавать значения невероятной мощи, способные изменять разум тех, кто их слышит. Комбинации, которые – теоретически – могут свести слушателя с ума.

– И ты думаешь, что Странница побывала здесь? – спросила я.

Рози кивнула.

– Монахи Сада Безмолвия специализировались на сложных аспектах интонирования, произношения и акцентирования. Но красные монахини обладают более широкими познаниями о специфическом происхождении и когнитивных эффектах отдельных слов. Я полагаю, что по крайней мере некоторые из Алых Виршей должны были прийти отсюда.

Всё это не слишком обнадёживало.

Я взглянула в сторону Бинто, сидящего на спине Квадлопо. Для всего мира он выглядел как обычный девятилетний мальчик с взъерошенными волосами, отправившийся на приятную прогулку в горы со своим любимым конём.

– Может, будет лучше, если я пойду в монастырь одна, – сказала я.

Рози положила руку мне на плечо. Совершенно нормальный жест, но я чуть не ударила её. Если аргоси и заметила это, то не подала виду.

– Монашки не пускают внутрь посторонних. Разве что кто-нибудь принесёт древний текст, которого у них нету, или ещё что-то, представляющее интерес.

Рози кинула быстрый взгляд на Бинто. Я тут же поняла, что она от меня скрывала.

– Ты думаешь, я буду использовать травмированного ребёнка в качестве взятки, чтобы попасть внутрь?

На сей раз у Идущей Тропой Шипов и Роз хватило порядочности, чтобы принять смущённый вид.

– Это единственный способ. Красные монахини будут… заинтригованы мальчиком. Если им позволят его осмотреть, взамен они, возможно, расскажут всё, что знают о Страннице и Алых Виршах.

Итак, моя задача состоит в том, чтобы подвергнуть опасности психику эмоционально уязвимого мальчика ради нескольких ответов сумасшедших монашек. И потом вытащить оттуда Бинто, прежде чем они запрут его, а меня прикончат. Легче не придумаешь.

– Ты так и не ответила на второй вопрос, – заметила я.

– Монахини не причинят мальчику вреда, – убеждённо сказала Рози. – Они будут считать его… особенным. Уникальным. Вмешиваться в его развитие – любым образом – означало бы подвергнуть риску саму его сущность. Нет. Они попытаются убедить тебя оставить ребёнка на их попечение.

– И как, по-твоему, они воспримут отказ?

Я сняла с седла Квадлопо сумку-тубус и закинула её за спину. Впервые с тех пор как мы встретились, Рози, казалось, искренне беспокоится за меня. Она подошла ближе. Выражение её лица и тон голоса подсказывали, что у меня больше проблем, чем я предполагала.

– Монахини не причинят тебе физического вреда, – сказала она, – но они могут…

Рози колебалась, не зная, как сформулировать следующие слова. Иначе сказать: она беспокоилась о том, как я могу их интерпретировать.

Если Идущая Тропой Шипов и Роз попытается меня не злить, я очень занервничаю.

– Рози?.. – сказала я. – Что происходит?

– Как поживает твоя арта сива?

Вопрос застал меня врасплох. Кажется, из всех талантов аргоси этот интересовал Рози менее всего.

– Думаю, моё обаяние не хуже твоего.

Она кивнула, словно ответ подтвердил её опасения.

– Умение убеждать – самый трудный из всех семи навыков. Ты знаешь, где аргоси раздобыли познания об арта сива, когда впервые прибыли на континент?

Я вообще никогда не задумывалась об этом. До сих пор мне казалось, что аргоси развили все семь искусств самостоятельно, передавая их из поколения в поколение, от маэтри к тейзану. Оглядываясь назад, можно констатировать, что я была наивна.

– Фериус, некоторые женщины в этом монастыре могут убедить тебя перерезать себе горло. Или отказаться от нашей миссии и провести остаток жизни, служа им. То, что мы с тобой называем «арта сива» и воспринимаем как простое обаяние, они превратили в науку. В познания о том, как загипнотизировать человека одной-единственной фразой.

Это звучало фантастично даже для меня. С другой стороны, возможно, Дюррал подразумевал нечто подобное, разглагольствуя о том, что самые могущественные формы магии возникли из простейших человеческих вещей, которые мы считаем совершенно обыденными. Музыка. Танец. Риторика. Неужто первые аргоси поднялись сюда, в горы, и сотворили арта сива из каких-то тайных знаний монахинь?

Тут мне пришла в голову ещё одна мысль.

– Рози, я так понимаю, что большинство людей, видимо, никогда не слышали о монастыре Алых Слов. Означает ли это, что монашки предпочитают хранить свои секреты за крепкими стенами?

– Именно так.

– Тогда, если первые аргоси взяли на вооружение некоторые из методов… Вероятно, следует сказать: «украли», если смотреть на ситуацию с точки зрения монашек…

Рози положила руку мне на плечо. Дружеский жест, который заставил меня только ещё больше занервничать при мысли о том, куда же это я лезу. На сей раз я была так встревожена, что даже не отреагировала – просто замерла, как испуганная лань.

– Остерегайся красных монахинь, – сказала Рози. – Сперва они могут показаться милыми. Даже забавными. Но они осторожны, расчётливы и скрытны. Они не интересуются внешним миром, и их не заботят судьбы тех, кто живёт за стенами монастыря. За одним исключением: монашки ненавидят аргоси сильнее, чем можно выразить словами. А выразить словами они способны очень и очень многое, Фериус.

Я снова посмотрела на Бинто, задаваясь вопросом, сколь много из этого я должна ему рассказать.

Бо́льшую часть своей жизни я имела дело с людьми, которые что-то от меня скрывали… И теперь решила рассказать мальчику всё.

Любой нормальный ребёнок использовал бы это как предлог, чтобы не ходить. Но даже после того, как я повторила всё два раза, пытаясь заставить Бинто понять степень опасности, он не пожелал прекращать поиски. Он просто изобразил пальцами два слова. Монастырь. Городок.

Я стиснула руку Бинто и повела Квадлопо по тропе, к сторожке. Я слышала, как за спиной каблуки Рози скрипят по каменному крошеву, и улыбалась, думая об уроках Дюррала относительно человеческих шагов.

Вся моя арта локвит не могла подсказать, будет ли тревоги Рози достаточно, чтобы прийти и забрать нас, если в монастыре что-то пойдёт не так.

Глава 15

Сторожка

Монашка, сидевшая в сторожке у ворот, была бодрой женщиной средних лет. Её широкая дружелюбная улыбка совершенно не сочеталась с направленным на меня арбалетом.

– А теперь катись отсюда, дорогуша, – проинструктировала она меня, когда мы установили, что я говорю на «очаровательно нелепом» (как выразилась монахиня) диалекте дароменского. – Начнём с того, что ты не такая уж красивая, и арбалетный болт в глазу вряд ли улучшит твою внешность.

Сторожка на самом деле представляла собой домик с окнами, стоящий на вершине массивной каменной арки с тяжёлыми железными воротами, отделявшими монастырь от внешнего мира. Со своего поста наверху арки привратница имела как отличный обзор, так и великолепную возможность обрушить на неугодных ливень болтов со стальными наконечниками.

– Сестра, – попробовала я в третий раз, – повторяю тебе снова: меня зовут Фериус Перфекс, и я пришла сюда по очень важному делу.

Монахиня продолжала улыбаться. Вместе с тем, её палец всё сильнее давил на спусковой крючок, так что я почла за лучшее заткнуться.

– Что ты делаешь? – жестом спросил Бинто.

– Подожди, – просигналила я в ответ.

Пока мы ни к чему не пришли. Как объяснила Рози, красные монахини ожидали, что я проявлю смирение и покорность. Сначала я так и делала, но до сих пор в ответ на вежливость слышала лишь оскорбления и угрозы. Стоит ли думать, что дальнейшие поклоны и заискивания всё же помогут мне попасть внутрь? Видимо, все паломники, совершившие путешествие в горы в поисках тайного знания, обращались к хозяйкам с такими ж страстными мольбами? На самом деле вполне вероятно, что Странница сделала то же самое, пытаясь войти в монастырь. Путь Воды – это путь мира, стремление создать и поддержать баланс между двумя людьми или двумя народами. Это не попрошайничество.

Я уже использовала арта локвит, чтобы объяснить монашке серьёзность ситуации. Это не сработало. Пришло время для толики арта валар.

Я сделала два шага в сторону от Бинто и Квадлопо. А потом третий – и теперь оказалась ближе к воротам.

– О, прекрасно! – сказала монахиня, слегка поведя арбалетом и положив на каменный подоконник колчан с болтами. – Я уже целую вечность не упражнялась в стрельбе по мишеням. С чего мне начать – с твоих мерзко-зелёных глаз или с лживого рта? А потом, когда ты подожмёшь хвост и убежишь, я смогу отстрелить одну из этих плоских, совершенно неженских ягодиц.

Ни разу в жизни никто ещё не оскорблял мои ягодицы! И уж тем более не угрожал отстрелить одну из них.

Я сделала ещё один шаг в сторону ворот и отплатила привратнице её же монетой.

– Слушай, ты, моровая язва с ослиной мордой. Я уже объяснила, зачем пришла, так что хватит валять дурака. Ты и твои дряхлые товарки приветили тут сумасшедшую, которая обманом выманила ваши секреты, а потом убила десятки, если не сотни, невинных людей. – Я сделала паузу, достаточно долгую, чтобы обдумать и наплевать на одно из предостережений Рози. – Скоро весь континент будет охвачен Алым Криком, если никто с этим ничего не сделает.

Я позволила себе подойти ещё на полшага ближе и демонстративно наклонилась вперёд, чтобы заглянуть через разделяющее нас расстояние.

– Судя по всему, много воды утекло с тех пор как ты последний раз поднимала зад, чтобы вытереть слюни с этой ржавой фиговины. Кстати, я отсюда вижу, что у неё прицел сбит на добрых восемь градусов. В общем, кому-то надо наконец навести тут порядок.

Кривоватая улыбка монахини осталась на месте, но глаза сузились. Однако я ничуть не встревожилась, потому что она мимоходом бросила взгляд на изгиб своего арбалета. Иными словами, монашка не была до конца уверена, что я лгу насчёт сбитого прицела. Уже одно это помешало бы ей сделать точный выстрел.

– И ты, тупая дешёвая потаскушка из подворотни, полагаешь, будто сможешь исправить ситуацию?

Итак, очевидно, они что-то знают об Алом Крике. И о том, что он – в каком-то смысле – возник именно здесь.

– Я – всё, что у вас есть, леди.

К моему удивлению, улыбка монахини превратилась в ухмылку. Она отложила арбалет в сторону и принялась вертеть какую-то рукоятку в комнате над аркой.

– В таком случае, лучше всего провести тебя внутрь и представить матерям-настоятельницам.

Тяжёлые железные ворота застонали и начали подниматься, открывая для нас проход внутрь.

– Ты сказала «матерям-настоятельницам?» – переспросила я. – Их больше одной?

Рози ничего не упоминала ни о каких матерях, настоятельницах и иже с ними. Теперь мне стало интересно, какие ещё сюрпризы нас ждут.

Привратница рассмеялась. Это был приятный смех, сулящий в скором будущем неприятные открытия.

– О, ты всё увидишь, когда войдёшь внутрь, моя прекрасная маленькая идиотка с жопой вместо лица. Несколько слов из твоего грязного рта – и настоятельницы очень захотят с тобой познакомиться.

Когда я завела Квадлопо в арку, Бинто помахал монахине в сторожке.

– Она милая, – сообщил он другой рукой. – Она мне нравится.

Монашка помахала в ответ и громко сказала:

– Какой ты славный мальчонка. Красные монахини сожрут тебя заживо.

Глава 16

Исповедальня

Вторая монахиня, которую мы встретили, оказалась юной девушкой, на вид даже моложе меня. Впрочем, она ничуть не менее привратницы оказалась склонна высказывать суждения относительно моей внешности, поведения и моего неподобающего образа жизни.

Девушка привела меня в обнесённый каменными стенами монастырский комплекс. Её малиновая одежда без рукавов открывала гибкие плечи и руки, увитые серебряными цепочками, которые заканчивались кольцами на каждом из пальцев, включая и большие. Локоны, выбивавшиеся из-под капюшона сестры – ещё более ярко-рыжие, чем у меня – придавали ансамблю странно милитаристский вид. Монастырь Алых Слов мог бы стать прекрасной крепостью; и, как предположил Бинто, впервые увидев его издалека, стены повторяли изгибы хребта, словно на горы вылили из гигантского котла расплавленный камень. Однако, при ближайшем рассмотрении, оказалось, что стены построены из обычных блоков, какие можно найти в любых цитаделях по всему континенту. С другой стороны, масштабы сооружения говорили о десятилетиях терпеливого труда мастеров. Это место равно подходило и для войны, и для научных исследований.

– Вы с мальчиком пойдёте в исповедальню и будете ждать настоятельниц, – сообщила мне монахиня, указывая на арочный вход, который вёл в небольшое увенчанное куполом здание в центре монастырской территории. – Прикоснётесь к чему-нибудь внутри – и отправитесь вниз с горы гораздо более коротким и быстрым путём, чем прибыли сюда. А если попробуете выйти без разрешения, мы с сёстрами переломаем вам ноги и будем дубасить, пока настоятельницы не решат, что с вами покончено.

Она посмотрела на Бинто. Тот по-прежнему восседал на спине Квадлопо и с благоговением оглядывал двор.

– Слушает ли меня ребёнок?

– Он не слышит, – сказала я, сохраняя хладнокровие.

Молодая монахиня подошла и ущипнула Бинто за ногу. Мальчик обернулся.

– Больно! – сказал он. – Зачем ты…

– Будешь всё делать так же, как вот эта уродливая стерва, понятно? – ответила монахиня с помощью пальцев.

Меня впечатлило, как быстро она распознала именно тот особый язык жестов, который использовался в Саду Безмолвия – хотя в мире их было наверняка немало, – и насколько хорошо им владеет.

Бинто растерянно посмотрел на меня и потёр больное место на бедре.

– Почему эта милая девушка причиняет мне боль, Добрая Собака? Я что-то сделал не так?

– Это не твоя вина. Просто у девушки сегодня плохой день. У неё очень болит челюсть.

Монашка обернулась.

– О чём это ты?..

Вот сейчас Дюррал непременно попросил бы меня упомянуть, что насилие – не путь аргоси. Энна же, со своей стороны, заметила бы, что у аргоси четыре Пути – Вода, Ветер, Гром и Камень, и для каждого есть своё время и место. Дюррал, несмотря на свои примечательные навыки в арта эрес, тогда возразил бы, что мир в основном покрыт водой, а не громом, и именно это должно направлять молодого тейзана. А Энна бы улыбнулась, покивала, крепко поцеловала его в губы и сказала, что он очень проницателен.

Позже она невзначай упомянула бы, что большие крепкие мужчины могут позволить себе проигнорировать мелкие акты насилия, совершённые против них – потому что зачинщики едва ли осмелятся повторить это в будущем.

Дюррал, уяснив мнение Энны по данному вопросу, не позволил бы мне той ночью лечь спать, не напомнив, что аргоси – со своими четырьмя Путями и семью талантами – должны обеспечить себе безопасность, не прибегая к несуразным кулачным боям со всяким вспыльчивым деревенщиной.

Я? Ну, я с такой силой врезала монахине, что она закружилась – будто мы с ней отплясывали на местном фестивале.

Потом она подскочила ко мне, сжав кулаки, готовая к драке. Это произвело на меня впечатление, и я вделала ей ещё раз – в то же место.

– Не вздумай разевать рот, – предупредила я, когда она уставилась на меня с земли. – Хочешь, чтобы я следовала твоим правилам? Ладно. У меня есть дело в этих стенах, и я намерена довести его до конца. Если это означает терпеть твои оскорбления, что ж, сестра, я слышала и похуже. Но попробуй только ещё раз прикоснуться к мальчику без его согласия – и я возьму тебя, твоих матерей-настоятельниц и всех остальных мерзких тварей, которые тут обитают, и растолкую вам, что такое Путь Грома. Ты поняла?

Монахиня сплюнула на землю.

– Аргоси!

– Чертовски верно, – сказала я и сняла Бинто с седла Квадлопо, поставив на землю.

Я взяла его за руку, и мы вдвоём направились к исповедальне.

Подойдя к узкому зданию, мы с Бинто посмотрели вверх и увидели лица, вырезанные над каждым из семи арочных проёмов. Некоторые лица были хмурыми, другие скалили зубы, третьи безумно смеялись.

– Что это за место? – спросил Бинто.

Я не знала, как изобразить слово «исповедальня», поэтому просто ответила:

– Место, где делают признания.

– В чём мы должны признаться?

Я толкнула ближайшую дверь и повела Бинто внутрь.

– Прямо сейчас? Признаю́сь: мне не очень-то нравятся эти монахини.

Глава 17

Матери-настоятельницы

Всего их было семеро. Семь матерей-настоятельниц, облачённых в малиновые одежды без рукавов. Их руки обвивали серебряные цепочки – как и у молодой монахини снаружи. Тяжёлые чёрные плащи покрывали их плечи и волочились по полу. Они вошли в исповедальню через семь разных дверей. Под их чёрными капюшонами я заметила пряди волос того же оттенка, что и у девушки, приведшей меня сюда. Однако они не походили на родственниц, поэтому я предположила, что волосы крашеные. Возможно, окрашивание являлось частью какой-нибудь духовной практики их ордена.

Четыре женщины были пожилыми – что неудивительно для настоятельниц монастыря. Ещё двоим я дала бы на вид лет тридцать-сорок, а одной – не больше двадцати. Это тоже не вызывало нареканий: в конце концов, не могут же все матриархи быть семидесятилетними. Но вот что меня изумило (хотя, возможно, я просто мало смыслю в религиозных иерархиях): две настоятельницы оказались мужчинами.

– Тебя не оскорбляет наше присутствие? – спросил младший из них, заняв место в кругу настоятельниц, которые обступили меня со всех сторон.

Судя по его тону, парня не волновали мои предубеждения по отношению к нему. Гораздо больше он интересовался тем, что они могут сказать обо мне самой.

– Мы матери, поскольку каждая из нас рождает своё искусство. И не принципиально, что там у нас болтается между ног.

– Почему этот человек одет как монахиня? – жестами спросил Бинто.

Никто не ответил.

– Простите, – сказала я. – Мы просто не ожидали, что мать-настоятельница окажется…

Второй мужчина, с крючковатым носом и лицом сморщенным, как мокрая кожа, слишком долго пролежавшая на солнце, щёлкнул пальцами, привлекая моё внимание.

Мгновение он смотрел на меня, а потом начал произносить слова с такой быстротой, что я едва понимала, где заканчивается одно и начинается следующее:

– Мать. Мама. Мамочка. Матереубийство. Матка. Старая дама. Воспитательница. Карательница. Приёмная мать. Прароди… Ага, вот! Да. Вы все видите?

Настоятельницы с обеих сторон от старика покивали:

– Приёмная мать.

Молодой человек щёлкнул пальцами, заставив меня повернуть голову в его сторону.

– Скажи нам, девочка-сирота, помог ли удочерившей тебя женщине факт наличия у неё утробы и стала ли она таким образом хорошей приёмной матерью?

– А имелась ли у неё вообще утроба? – спросила одна из женщин с обычным ехидством, которое, казалось, было тут общим для всех. – Стоило бы тщательнее проверить её чрево на наличие подходящих качеств для создания крепкой семьи.

– Откуда вы узнали, что у меня есть приёмная ма… – Я обернулась к пожилому мужчине. – Те слова, которые ты произносил! Ты наблюдал за моим лицом, выискивая мельчайшие намёки в моей спонтанной реакции на каждое из них! Вот как определил…

– Вы только гляньте! – вступила ещё одна женщина. Её лицо было скрыто под капюшоном, и я видела лишь острый подбородок и пронзительно голубые глаза. – Тейзан пытается разъяснить нам суть наших же собственных искусств. Как там называют это аргоси? Арта локвит?

– Красноречие, – пренебрежительно сказала самая молодая из женщин.

У неё были высокие скулы, удивительно не подходившие к маленьким, глубоко посаженным глазкам. Она напоминала мне одну из тех крошечных змеек, которых можно найти в районе медной пустыни в Семи Песках и которых предпочитают избегать даже гораздо более крупные рептилии.

– Какая инфантильная примитивизация секретов, украденных у настоящих представителей высокой науки, – сказала она. – Лучше бы аргоси уничтожили века тому назад, чем позволить им стать подобной гнилью.

«Валяй, продолжай плеваться в меня ядом, сестра, – подумала я. – Посмотрим, чего ты добьёшься».

Старик внезапно проворчал:

– Ты это видела, матушка Сплетница? Она вообще не оценила твоё замечание, верно?

– На самом деле, матушка Вздох, – ответила молодая женщина, – от этого простого прикосновения в её панцире появилась трещина, и теперь его легко взломать.

– Настоятельницы… – начала я так почтительно, как только позволял мой непослушный язык, – я пришла сюда не для того, чтобы…

Старик – матушка Вздох – сделал скрипучий шаг в мою сторону и щёлкнул морщинистыми пальцами у меня перед носом. После этого он вновь зачастил:

– Отец. Папа. Папочка. Папаша. Папаня. Папуля. Ах, вот оно что. Папуля. Интересно.

До сих пор почтенные монахини из монастыря Алых Слов не давали особых поводов наслаждаться их обществом. Я должна была сдерживать гнев – иначе рисковала ввязаться драку со многими противниками, что ни на йоту не приблизило бы меня к разгадке Алого Крика.

– Если вы хотите о чём-то спросить, – сказала я, скрипнув зубами, – то спрашивайте, и я отвечу.

Голубоглазую женщину в капюшоне, казалось, не впечатлила моя готовность к сотрудничеству.

– Зачем нам утруждать себя расспросами? Ты нам солжёшь. А может, и себе тоже. Гораздо эффективнее вытянуть из тебя правду нашими собственными средствами.

Третий щелчок пальцами. На сей раз это была молодая женщина – матушка Сплетница. Когда она заговорила, её голос звучал точно шипение:

– Учитель. Воспитатель. Маэтри. Любовник. Обидчик. Наставник. Спаситель…

– Вот оно, – заметила грузная женщина справа от меня, которая до сих пор молчала. – Она видела в нём своего спасителя. Как типично.

– Но интересно, что же он спас, матушка Молва?

Молодая настоятельница – змея – принялась кружить вокруг меня, сопровождая каждый шаг щелчком пальцев и очередным словом:

– Разум. Рассудок. Тело. Честь. Душа. Цель.

Она замерла, и её крошечные глазки расширились.

– Ого! Вы видели? Он спас не что-то одно, а всё разом. Должно быть, неплохой парень этот Папуля.

Остальные закивали и забормотали. Женщина отошла и заняла прежнее место в круге.

Бинто потянул меня за рукав.

– Добрая Собака, что они делают?

Я начала отвечать, но пальцы дрожали, искажая знаки. Дыхание участилось, пытаясь поспеть за бешено колотящимся сердцем. Закружилась голова.

Монахини не просто забрасывали меня словами. Они выхватывали мои реакции, выдирали кусочки моей истории. Каким-то образом они вторгались в мои эмоции. Открывали меня как старую книгу, читая то, что я не желала отдавать.

– Арта валар, – сказала я себе.

Энна говорила, что цель арта валар – освободить дух от бремени бытия и позволить аргоси стать делами, а не мыслями.

Моё прошлое не имело значения. Моего будущего не существовало. Я была здесь, чтобы разузнать об Алых Виршах и Страннице. Если кудахтанье этих мерзких красных кур позволило им получить некоторое представление о моей жизни – что ж… Дюррал всегда стоял за Путь Воды. Дай им то, что они хотят, и двигайся дальше. Во всяком случае, пока не требуется целовать им ноги.

– Они выпендриваются, – сообщила я Бинто. Пальцы больше не дрожали. – Одиноким старым женщинам и мужчинам иногда нужно почувствовать себя важными. Давай сделаем им этот маленький подарок, чтобы накормить их изголодавшиеся сердца.

Одна из матерей-настоятельниц, самая старшая в семигранной комнате, улыбнулась, обнажив беззубые дёсны, и облизнула губы. Жестами она сказала Бинто:

– Та, кого ты называешь Доброй Собакой, пришла сюда в поисках истины, но у неё есть свои секреты. Такой человек не заслуживает твоего доверия. Давай-ка посмотрим, что она скрывает.

Шестеро остальных настоятельниц тоже принялись жестикулировать, одновременно шевеля пальцами в какофонии беззвучной речи.

– Матушка Болтунья права, – жестами сказал молодой человек, заговоривший со мной первым. – Расскажи нам побольше об этой пришелице, которая пришла просить у нас мудрости, но при том угрожала одной из сестёр и ударила другую.

– Верно, матушка Шёпот, – согласилась женщина, чей возраст я не могла определить. Вероятно, потому, что всякий раз, когда она говорила, я помимо воли отводила взгляд. – В ней таятся жестокие желания, и только стыд не даёт им вырваться наружу. Давайте ослабим оковы и узнаем, откуда взялся этот позор.

– Да, – согласились остальные. Теперь они общались жестами и друг с другом. – Давайте посмотрим. Давайте послушаем. Заставь её танцевать для нас, матушка Шёпот.

Молодой мужчина воспринял это как руководство к действию. Он шагнул вперёд и снова начал щёлкать пальцами у меня перед носом. Пожалуй, следовало сломать парочку.

– Ты так и будешь весь день цитировать мне словарь, считая, сколько раз я моргну, – или мы наконец перейдём к делу? – спросила я.

– Цитировать! – передразнила молодая матушка Сплетница. – Ты это слышала, матушка Протяжность?

– Она дерзит, – согласилась женщина с приятным лицом, стоявшая слева от неё. – По иронии судьбы сама она говорила без всякой протяжности и медлительности. – Вероятно, это связано с тем, кого она называет Папулей.

– Она хочет «перейти к делу», – прибавил старик, матушка Вздох. – Убегает в безразличие. Тейзан многое скрывает. Продолжай, матушка Шёпот.

Парень подошёл ещё ближе. Я почти почувствовала его дыхание, когда он заговорил со мной.

– Ты расскажешь нам, какие обстоятельства привели тебя сюда. Ничего не утаивая. Каждую – даже самую простую – мысль, каждое слово, каждый детский всхлип ты передашь так, как это было на самом деле. И лишь потом мы решим, отвечать ли на твои вопросы – или скинуть с горы в наказание за дерзость и за осквернение святилища насилием и ложью.

Я чувствовала, что сорвусь, если эти люди не перестанут издеваться надо мной. Но рядом был Бинто. И я осознавала, что Рози рассчитывает на меня и на информацию об Алых Виршах, которую я могу тут добыть. Вот почему я держалась как могла, оставаясь вежливой.

– Да, матери-настоятельницы. Именно это я и пытаюсь сделать с той минуты, как попала в монастырь. Так вот, я впервые узнала о заразе, когда…

– Нет! – сказал матушка Шёпот, прервав меня одним щелчком пальцев. – Это не твоё насилие. Твоё – личное. Интимное. Оно движет тобой, и оно диктует тебе каждое решение. Мы должны выяснить природу твоего позора, прежде чем раскроем свой собственный.

– Я… Я не понимаю, о чём вы говорите. Я здесь из-за Алого Крика, а вовсе не…

– С ней будет трудно. – Матушка Шёпот обернулся к своим коллегам. – За её невнятным бормотанием все вы видите движения мыслей. Они вертятся и извиваются даже сильнее, чем у других аргоси.

– Она сломана! – заявила молодая змея, матушка Сплетница.

Я никак не могла взять в толк, что я ей такого сделала. Почему она так разозлилась? Обычно людям требуется больше нескольких минут, чтобы испытать ко мне столь сильную неприязнь.

– Не совсем сломана, – возразила старшая настоятельница, беззубая матушка Болтунья. – Лучше сказать: согнута. Теперь и инструмент надо согнуть, чтобы получить правильную форму. Но если мы согнём чрезмерно, это полностью его разрушит, и он станет вновь полезен только будучи расплавлен в исходное сырьё. Давайте же посмотрим, в какую сторону он изгибается.

Затем произошло нечто странное. Они все одновременно стали щёлкать пальцами и орать на меня. Слова. Ещё больше слов. Очень быстро. Я не могла разобрать, кто что говорит, но каким-то образом мой разум улавливал их все – и реагировал на них.

Я попыталась выхватить метательную карту, но руки так дрожали, что я порезала пальцы. Слова монахинь бушевали в голове, как буря. Она сдула пыль моих собственных мыслей, оставив пустоту, которая стала заполняться чем-то другим. Чем-то, что я не хотела иметь внутри себя, но не могла сопротивляться.

Слова разрушили защиту, о существовании которой я даже не подозревала – те простые фундаментальные барьеры, какие мы ставим между собой и своими дурными воспоминаниями. Матери-настоятельницы снесли эту защиту, и вскоре я услышала восьмой голос, эхом отдающийся от семи стен исповедальни. Мой собственный.

Я начала говорить. И я не только рассказала историю, которую они требовали, но и пережила её заново – каждую ужасную секунду.

– Нет, пожалуйста! – Я вдруг обнаружила, что говорю жестами. Пальцы были единственной частью тела, которую я ещё могла контролировать. – Не заставляйте меня это делать!

Но было слишком поздно. В этом проклятом маленьком здании, окружённая семью незнакомцами, я рассказала, как утратила всякое право называть себя аргоси.

Рассказала, что я сделала с Энной.

Глава 18

Энна

Я мало знаю о конфликтах великих наций или войнах, которые ведут противоборствующие армии. Но я знаю одно: самые жестокие на свете битвы происходят между матерью и дочерью.

– О, Фериус! Что ты наделала!

Я просыпаюсь, когда она подходит к двери моей спальни. Я свернулась калачиком на кровати, голова удобно покоится на подушке. Огонь камина на нижнем этаже посылает восхитительное тепло вверх, через потолок, через половицы – в мой матрас и простыни, успокаивая ноющую боль от синяков на моей обнажённой коже. Мази, стащенные из шкафа Энны, притушили пылающие ожоги на спине и утихомирили саднящие порезы на левом плече и правом предплечье, которые я зашила как обычно наспех и небрежно.

На самом деле вся эта боль не причиняет мне страданий. Я горжусь ею. Именно гордость будет подпитывать грядущую вражду между мной и Энной.

– Я преподала ему урок, – выпаливаю я.

Энна стоит в дверном проёме – тень, освещённая сзади масляным фонарём, висящим в коридоре. Лишь когда она заходит внутрь, мне удаётся разглядеть её как следует – и на миг в моём напыщенном самодовольстве возникает брешь.

– Ты преподала ему урок? – переспрашивает Энна, но я уже знаю, что она не ждёт ответа.

Энна обладает тем типом красоты, который Дюррал с сомнительным романтизмом называет: «как лес».

«Не отдельные деревья делают лес прекрасным, малышка, а то, как все они сочетаются друг с другом».

Он любил повторять, что мог бы провести каждый день оставшейся жизни, блуждая по этому лесу, и никогда не увидеть всех его чудес. Хотя, чёрт возьми, он намерен попытаться.

Для меня смотреть на Энну – совсем другое дело. Я думаю, что между приёмной матерью и дочерью всегда существует напряжённость. Как могут те священные узы, возникающие, когда ребёнок выходит из утробы, ещё привязанный к матери душой и телом, существовать между двумя чужими людьми? Всегда есть эта неуверенность… это подозрение, что если вы достаточно глубоко заглянете в глаза приёмной матери, то, несмотря на всю её искреннюю привязанность и любовь, вы наткнётесь на стену. И стена напомнит вам, что мать никогда не полюбит вас так же сильно, как любила бы собственную плоть и кровь.

Поэтому, когда я говорю, что красота Энны подобна лесу, я имею в виду совсем не то же самое, что Дюррал. Прошло полтора года с тех пор, как он привёл меня в их дом, поставил перед Энной и предложил удочерить. И всякий раз, когда я искала в её взгляде какую-нибудь стену или границу, которая обозначала бы её предел любви ко мне, – всякий раз! – я оказывалась в глубине бесконечного леса, ожидающего меня, чтобы нежно обнять и лелеять всю оставшуюся жизнь.

Так было до сегодняшнего дня.

– Ты чуть не убила того мальчика, – говорит Энна.

– Он не мальчик, – поправляю я, уютно устроившись под одеялом. Я до сих пор не желаю признавать серьёзность того, что совершила. – Он маг джен-теп. Старше меня.

Дэк-алиду из дома Дэк – во всяком случае, тому, что от него осталось – восемнадцать лет. Это значит, что прошло уже два года с момента его испытаний. Он достаточно взрослый, чтобы называть себя боевым магом.

Как и другие джен-теп, вступающие в боевые отряды, чтобы выслеживать в приграничье беженцев-медеков, он пользуется прозвищем. Это нужно, чтобы никакие неудачи или неприятности не затронули его семью.

Дэк-алид называет себя Шёлковым Волком. Он любезно сообщил своё настоящее имя, когда я ему как следует накостыляла.

Всего их было трое – Шёлковый Волк и ещё два молодых мага, которых звали Железный Змей и Огненный Лягух (последний был самым слабым в группе, так что неблагозвучное имя приклеилось к нему). Они решили, что изданный полтора года назад указ принца клана, запрещающий мучить немногих оставшихся медеков, которые пытались обжиться в Семи Песках, был скорее рекомендацией, чем законом. Кроме того, охота на медеков считалась обрядом посвящения для молодых магов – доказательством, что они обладают могуществом и решимостью, необходимыми для защиты народа джен-теп.

Добыча, надо сказать, досталась им невеликая. Медеков сохранилось не так уж и много. Несколько недель в пустыне, десятки поисковых заклинаний, и после стольких усилий всё, что они получили – один старый болван, последний из своего клана, которому не повезло открыть аптеку в городке, где её раньше не было.

Наша троица храбрых магов, должно быть, ужасно разочаровалась. Во всяком случае, они заставили старика долго бежать. Он оказался один в пустыне, с подгибающимися коленями и отказывающими лёгкими, умирая медленной смертью. Даже лучшие бегуны теряют темп, столкнувшись с огненным заклинанием.

Тем не менее, он каким-то чудом добрался до соседней деревни. Прекрасные люди, жившие там, стояли вокруг и с неподдельным ужасом наблюдали, как трое молодых магов наказывают старика за преступления, совершённые его предками триста лет назад, во времена давно забытой войны. Ну, при условии, что какие-то преступления вообще были. Но эй, когда ты сжигаешь заживо грязного демонопоклонника-медека, кому нужны доказательства или суд, верно?

Закончив дело, Шёлковый Волк, Железный Змей и Огненный Лягух провели следующие три недели, напиваясь, разгуливая по маленьким городкам и произнося речи о моральном превосходстве народа джен-теп. И конечно же, они разыскивали других медеков. Маги уже собирались возвращаться домой, когда получили известие о заблудившейся медекской девушке. Она была рыжеволосой, как худшие из медеков, и бродила по пустыне. Одинокая. Слабая. Напуганная…

– Ты обманула этих мальчиков, – говорит Энна. В её голосе слышатся жалобные нотки.

Она хочет, чтобы я разобралась в причинах – увидела мир её глазами. И глазами Дюррала. Энна хочет, чтобы я пошла по пути Бродячего Чертополоха, как это делают они.

– Никто не заставлял их нападать на меня.

– Ты устроила им засаду, – говорит Энна. – И ты уже не в первый раз так делаешь. Ты злоупотребляешь навыками, которым мы с Дюрралом тебя учим. Таланты, необходимые, чтобы помочь тебе найти свой путь, ты превращаешь в оружие. И всё ради мелкой мести джен-теп за ту боль, которую они тебе причинили.

Я начинаю ощущать на языке привкус меди – как перед боем. Я пытаюсь напомнить себе, что Энна – самый мудрый человек, какого я встречала в жизни. И она понятия не имеет, сколько самодовольства в её голосе.

– Может, это и есть мой путь, Энна? Такое не приходило тебе в голову? Триста лет джен-теп охотились на мой народ.

Я стягиваю одеяло, показывая татуировки на шее. Эти знаки – дело рук двух магов, которые использовали меня для отвратительных экспериментов. Настолько мерзких, что даже принц их собственного клана объявил эти опыты преступлением.

– Отметины мало-помалу исчезают, Фериус, – говорит Энна почти с мольбой. – С каждым днём они тускнеют, но ты продолжаешь хранить их в сердце. Цепляешься за них и за свою ненависть… Маг, который сделал это с тобой, мёртв.

– А Тёмный Сокол жив.

– С тех пор он ни разу к тебе не прикасался. Он связан договором, который Дюррал заключил с принцем клана джен-теп. Когда ты переехала жить к нам, Фериус, ты сказала, что избавишься от ненависти к этому мальчику – Тёмному Соколу, как он себя называл.

Я почёсываю один из сигилов на шее. Они больше не зудят и не обжигают, но иногда я всё равно их чешу.

– Что ж, оказывается, ненависть вернулась.

– О, Фериус, – говорит Энна. Когда она произносит моё имя, в её голосе слышится неизбывная печаль. – Разве ты не видишь, что строишь для себя тюрьму? Кем бы ни был Тёмный Сокол, он, наверное, уже отправился навстречу новой жизни. Может быть, нашёл жену. Они рано женятся, эти джен-теп. Сейчас у него, возможно, даже есть ребёнок, которого он так сильно любит, что…

– Не надо, – предостерегающе говорю я.

Слова становятся рычанием, словно я превращаюсь в бешеную собаку с пеной в пасти.

– Не делай вид, что Тёмный Сокол был каким-то запутавшимся подростком, а та шайка магов просто задурила ему голову! – Я ударяю кулаком по покрывалу. Это выглядит неубедительно и нелепо, и я злюсь ещё больше. – Он чуть не разрушил мою жизнь! Если у него есть жена, она тоже мой враг! И если у них будет ребёнок, тогда угадай, Энна, кем он станет! Этот ребёнок тоже станет…

– Кем, Фериус? Твоим врагом? Маленький мальчик или девочка? Кроха, которая никогда в жизни тебя даже не видела?

Она начинает смеяться. Это тёплый и приветливый звук.

– Над чем, чёрт побери, ты потешаешься? – резко спрашиваю я.

Она качает головой:

– Просто у меня в голове возникла забавная картинка. Ты идёшь в какой-нибудь оазис джен-теп. Ты жаждешь их крови. И вдруг видишь, что посреди оазиса стоит глупый мальчишка. Он дрожит как осиновый лист, сражаясь с другим таким же глупым мальчишкой. Эти люди вечно заставляют своих детей драться друг с другом при помощи заклинаний. Так они доказывают, что достойны стать магами. Может быть, сын Тёмного Сокола пострадает. Ему очень нужна будет помощь. И моя арта туко подсказывает, что́ ты тогда сделаешь. Знаешь, что ты сделаешь, Фериус Перфекс?

– Прекрати! – кричу я, прижимая ладони к ушам.

Я не желаю больше слышать ни слова. Я очень люблю Энну и Дюррала. Я восхищаюсь всем, что связано с аргоси. Я так хочу стать одной из них, что всё это звучит как песня внутри меня. Я знаю, что должна петь – если только смогу найти слова. Но Энна толкает меня слишком быстро и слишком далеко. Я ещё не готова быть такой, как она. Я не готова прощать.

– Фериус, – говорит Энна, – избавление от ненависти – это только первый взнос, который мы платим, чтобы стать аргоси. Потом будет ещё много чего. Если ты не можешь сделать даже первый шаг…

– Они убили старика! – кричу я ей. – Швыряли в него огонь и молнии! От того человека ничего не осталось! Никаких доказательств их преступления!

– Поэтому ты переломала им руки. Так, что они никогда не заживут должным образом.

Я знаю, что не должна этого делать, но не могу остановиться. Я улыбаюсь своей приёмной матери, которую я обожаю и уважаю больше всех в мире. Даже больше Дюррала. Будь он здесь, его наверняка оттолкнуло бы выражение дикого злорадства на моём лице. И я делаю всё ещё хуже, когда продолжаю, передразнивая его усмешку:

– Нельзя творить заклинания, если у тебя нет пальцев.

Энна поворачивается и идёт к выходу из комнаты. И я на миг испытываю облегчение.

Знаю: я сказала то, что не должна была говорить. И я знаю – уже сейчас – что отчаяние, страх и боль, которые я видела в глазах тех парней, будут преследовать меня всю жизнь. Больше, чем магов будет преследовать убийство старого медека. Однако прямо сейчас мне нужно позволить себе насладиться этим воспоминанием. Мне нужно позлорадствовать. Мне нужно ненавидеть.

Завтра. Завтра я впущу чувство вины и послушаю, как Энна скажет мне, что Путь аргоси – это Путь Воды. И ни один путь, по которому стоит двигаться, никогда не ведёт к мести. Завтра я, возможно, даже поверю в это.

– Вставай, – говорит Энна.

Вы не представляете, каково это – слышать Энну. Её слова успокаивают, согревают и утешают каждым своим слогом. Но теперь её голос так холоден, что вытягивает всё тепло из моей постели. Так холоден, что, когда я пытаюсь открыть рот и сказать «нет», перехватывает дыхание. Так холоден, что хотя я твёрдо намерена лежать в кровати, я откидываю одеяло и поднимаюсь на ноги.

Я надеюсь, что, когда она увидит меня – голую, избитую и жалкую – она смягчится. Но Энна даже не смотрит в мою сторону. Она уже выходит в дверь и спускается по лестнице.

– Принеси шпагу, – говорит она.

Глава 19

Урок

– Хватит, – жестами говорю я настоятельницам. – Не заставляйте меня переживать это заново, пожалуйста!

Они не слушают, просто разговаривают. Слова, которые я знаю. Слова, которых я не знаю. Они бормочут и бормочут, шепчут, щёлкают пальцами – они постоянно щёлкают пальцами, чтобы втянуть меня в свою беседу.

Каждое слово – ещё один свинцовый груз, висящий у меня на шее. Тянущий вниз. Всё ниже и ниже. В воспоминания о том, что произошло дальше.

– Пожалуйста, – снова делаю я знак матерям-настоятельницам. Это единственное, что способны изобразить мои пальцы. – Пожалуйста. Пожалуйста.

– Пожалуйста, мама, вернись в дом.

Рубашка и штаны неприятно липнут к телу. Они покрыты дорожной пылью и грязью – и заляпаны кровью трёх магов, с которыми я сражалась. Всё, что я хочу – избавиться от них, вернуться в постель и ещё на одну ночь притвориться дочерью Энны. Вот только Энна не слушает. Она стоит в саду, за домом, держа в руке одну из своих рапир.

Это не то затупленное тренировочное оружие, которое Энна использует, чтобы научить меня фехтованию. Она сама на себя не похожа. Энна – мудрая, спокойная, сдержанная. Она не такая пацифистка, как Дюррал, но всё же всем сердцем верит в Путь Бродячего Чертополоха. В то, что можно искать правду и защищать невинных, не применяя насилие и жестокость.

– Иди сюда, – говорит Энна.

– Я не буду с тобой драться, – отвечаю я, спускаясь по ступенькам.

Я хочу, чтобы она увидела моё лицо в лунном свете. Поняла, что я сожалею и готова её выслушать.

Энна делает три шага назад, оставляя мне более ровный участок сада.

– Подними свой клинок.

– Я не буду драться с тобой, мама, – повторяю я. – Я икогда не смогла бы причинить тебе боль.

– Конечно, смогла бы. Ты же сделала больно тем мальчикам, верно?

– Это совсем другое дело! Они были убийцами! Монстрами!

Энна так неподвижна, словно её тут вообще нет. Силуэт, который вы вроде бы видите перед собой, оказывается тенью дерева…

– Монстров не существует, Фериус. А теперь подними клинок.

Зачем она это делает? Энна никогда раньше не вела себя так со мной. Словно я незнакомка, забредшая в её сад.

Я пытаюсь обрести спокойствие. Так наполнить себя умиротворением, чтобы оно вытекло из моего рта и разлилось по саду, преодолевая пропасть между мной и Энной.

– Я же сказала, что не причиню тебе вреда, – говорю я.

– Да ну?

– Да, конечно!

– Ты уверена?

– Ну разумеется, я уверена! Мама, можно я…

– Тогда зачем ты принесла оружие?

Я изумлённо смотрю на шпагу в своей руке. Она велела мне её принести. Приказала.

Но почему я послушалась? Почему просто не оставила клинок в старой кожаной сумке-тубусе в своей комнате, не пришла сюда и не попросила прощения? Почему не пообещала больше никогда не злоупотреблять талантами аргоси? Пусть даже в глубине души я до сих пор верю, что имела право поступить так с теми магами…

– Ты принесла шпагу, потому что не можешь ничего с собой поделать, – говорит Энна.

Я всё ещё смотрю на оружие, как будто оно принадлежит кому-то другому, а я просто подобрала его на улице. Мне хочется отшвырнуть клинок, но рукоять так удобно лежит в моей ладони… и всё, что я могу сделать – стиснуть её покрепче.

– Они убили того старика, – говорю я.

– Да.

– Я не заставляла их нападать на меня! Просто выманила. Они прикончили бы и меня, если б смогли. Я имела право убить их.

– Да.

– Тогда зачем ты всё это делаешь? – спрашиваю я, пытаясь поймать её взгляд в лунном свете. Но вижу в темноте лишь две крошечные чёрные дыры на месте глаз, в которых всегда светилась любовь ко мне. С самого первого дня, как я вошла в её дом. – Я должна была остановить их! Должна была…

– И что бы случилось, если б ты этого не сделала? – спрашивает Энна.

– Им сошло бы это с рук! Они бы вернулись в свой город и хвастались своим друзьям, как храбро противостояли демонопоклоннику-медеку и избавили мир от ещё одного древнего врага своего народа.

– И что потом?

– В смысле?

– Применяй арта туко, Фериус. Что было бы дальше?

Мне хочется заорать на Энну. Сказать, что я понятия не имею. Или изобрести какую-нибудь теорию о том, что ещё больше молодых магов джен-теп взялись бы за дело и пошли наполнять мир страданиями и заклятиями огня.

Звучит правдоподобно, да?

Арта туко. Талант аргоси к стратегии. В основном он применяется для поисков выхода из, казалось бы, безнадёжных ситуаций. Однако это также средство выяснить, как будут развиваться события, если вообще в них не вмешиваться.

Я не могу сказать Энне, что понятия не имею, поскольку на самом деле точно знаю, что произошло бы дальше.

Принц клана Оатас Джен-Дал издал закон, запрещающий нападать на медеков. А эти три идиота хвастались бы на весь город своими подвигами. Принц не стерпел бы подобного пренебрежения его указами. Он собрал бы своих людей и устроил суд. Троим парням заблокировали бы татуировки, лишив возможности использовать магию, и отправили в изгнание. Их дома были бы вынуждены возместить ущерб. Поскольку у старика, видимо, не было семьи, главам нескольких очень важных домов джен-теп пришлось бы пойти и возместить ущерб его клану или племени. Или же, если это невозможно, – любому медеку, которого они сумеют найти. В ином случае они рисковали быть изгнанными сами.

– Что теперь будет, Фериус?

Я не отвечаю, потому что не хочу произносить это вслух.

Трое магов вернутся в свой город. Они не признаются, что убили старика. Вместо этого парни расскажут историю о том, как аргоси напали на них из засады и раздробили им пальцы. Принц клана уверится, что политика мирного сосуществования приводит именно к тому, чего больше всего боятся джен-теп: демонстрирует их слабость перед врагами – как реальными, так и воображаемыми. Слухи дойдут до других городов джен-теп, и все возмутятся. Шёлковый Волк, Железный Змей и Огненный Лягух станут мучениками, жертвами войны, которая продолжалась триста лет, – и благодаря мне может продлиться ещё триста.

Теперь я вижу это невероятно ясно. Точно так же, как – некоей частичкой своей души – видела ещё до того, как пошла за теми тремя парнями.

Дюррал часто повторяет: проблема становления аргоси в том, что ты научаешься видеть мир таким, каков он есть, – и после уже не можешь оправдываться своей слепотой.

Я ещё сильнее испортила и без того отвратную жизнь моего народа. Я поддалась жгучему отчаянному желанию вредить тем, кто причинил мне боль – и тем превратила мир в более подлое место, чем он был до того. И чем он был бы, даже если б трём молодым магам сошло с рук их преступление.

Мне очень стыдно. Но всё-таки я горжусь тем, что причинила боль джен-теп. И я, кажется, не могу избавиться от этой гордости.

– Дюррал сейчас там, – продолжает Энна, указывая на запад, – ищет тех троих магов. Знаешь, зачем?

– Не надо, – предостерегающе говорю я.

Теперь я понимаю, что Энна слишком хорошо меня знает. Лучше, чем я знаю себя сама. И ей следовало бы узнать меня ещё лучше, прежде чем продолжать этот разговор.

– Дюррал следует Путём Воды. Он хочет извиниться перед этими джен-тепскими парнями. Залечить их раны, насколько возможно. Умолять о прощении. Предложить им денег. Конечно, это не сработает. И тогда, завтра, Дюрралу Бурому придётся ехать в город джен-теп. Дюррал изо всех сил старается вести мирную жизнь, но при том так презирает мерзавцев и тиранов, что тратит бо́льшую часть времени, сражаясь со своей ненавистью. И вот, он будет вынужден кланяться принцу клана, расшаркиваться перед ним и членами могущественных семей и давать новые обещания. Заключать новые сделки, надеясь, что сможет изобразить аргоси слабыми и покорными, чтобы джен-теп чувствовали себя важными и могущественными.

– Он не должен так поступать, – говорю я, и мой голос становится холоднее ночного воздуха. – Он не имеет права мириться с моими врагами. Точно так же, как ты не имеешь права придираться ко мне из-за того, что делаю я. Того, что аргоси должны были делать всё это время.

– Изложи свою точку зрения, тейзан.

Энна почти никогда не употребляет это слово. Я вижу, как её клинок блестит в тусклом свете, похожий на обвиняющий перст. Я отбиваю его шпагой.

– Оставь меня в покое, Энна.

Её клинок снова там, где был мгновение назад. Я даже не уверена, прикоснулась ли я вообще к нему.

– Ты должна усвоить.

– Что усвоить?

Я жду, когда Энна нападёт на меня, но она не атакует. По крайней мере, не атакует оружием. А вот её слова остры как бритвы.

– Урок, который Дюррал давно хочет тебе преподать, но боится.

Не знаю, что приводит меня в такую ярость. Почему именно эти слова, а не какие-то другие? Что такого ужасного она сказала?.. В любом случае, я кидаюсь на Энну. Моя шпага чиркает в воздухе так быстро, что её не разглядеть. Мы с Энной обе наносим удары и парируем, руководствуясь инстинктом, а не мастерством.

Я едва не роняю оружие, когда остриё клинка Энны вспарывает кожу на тыльной стороне моей ладони. Впрочем, боли я почти не чувствую.

– И в чём же заключается этот великий урок? – спрашиваю я, взмахивая шпагой, рубя, нападая снова и снова.

Гнев должен был сделать меня неуклюжей и неловкой, но ничего подобного. Каждая атака точна. Безупречна. Смертоносна.

– Давай, Энна. Поведай. Научи меня Пути Воды. Расскажи, как заключать сделки с теми, кто уничтожил мой клан и пытал меня – снова и снова. Научи меня Пути Ветра и тому, как оставаться равнодушной, когда я слышу о джен-теп, охотящихся за медеками. За такими, как я! Научи меня Пути Грома и тому, что я никогда не должна им пользоваться – если только вы с Дюрралом мне не позволите. Научи меня Пути Камня, чтобы я взяла своё оружие и разбила его вдребезги!

Мои атаки становятся неистовыми. Исступлёнными. Безрассудными. Это больше не фехтование. Здесь нет ни танца, ни арта эрес. Я просто глупый ребёнок, размахивающий шпагой. Она кажется такой лёгкой, что я даже не замечаю, когда…

Я наконец останавливаюсь и смотрю на свою руку, удивляясь, почему я больше не чувствую вес оружия. Ответ прост: я его не держу. Моя рука пуста.

Я поднимаю взгляд. Энна всё ещё стоит передо мной. Я вижу её силуэт. Только форма у него какая-то странная. Что-то торчит у Энны из груди. Это рукоять моей шпаги.

Она стоит выпрямившись, будто бы ожидая, когда безумие покинет меня.

– На этом урок заканчивается, – говорит Энна и валится на колени.

Я бегу к ней. Она хватается за лезвие шпаги и начинает вытаскивать её.

– Мама, не надо!

– Нужно убрать… это, – отвечает она.

Там кровь. Много крови. Почему я так ясно вижу её в непроглядной темноте?

Шпага наконец выходит из груди. Энна роняет её на поросшую травой землю и падает в мои объятия.

– Мама? Мама, пожалуйста! Не надо…

Она лезет в карман штанов, достаёт флакон с олеус регия и протягивает его мне. Эта мазь – одно из самых сильных заживляющих средств в мире, но я сомневаюсь, что она может спасти Энну.

– Хотела использовать это на тебе, если поцарапают в драке, – хрипит она. Шпага пробила ей лёгкое. Энна издаёт сиплый хлюпающий смешок.

– Прости, мама. Я не хотела…

– Я сама виновата, – говорит она. – Думала, смогу показать, что у тебя внутри, без того, чтобы… Я забыла, какая ты у меня быстрая, дочка. Очень быстрая. Люди думают, что это хорошо, но нет. Как там всегда говорит Дюррал? Рука быстрее глаза, но никогда не должна быть быстрее сердца.

Я отрываю рукав рубашки и начинаю перевязывать Энну.

– Мама, не разговаривай. Я отведу тебя внутрь и…

– Нет. Фериус, тебе надо бежать.

– Что?! Нет! Я останусь и…

– Дюррал скоро вернётся. Ему нужны припасы, чтобы ехать в земли джен-теп. Когда он увидит меня… Фериус, он не… поймёт. Он убьёт тебя.

– Ладно, пусть, – говорю я, рыдая над ней. – Я это заслужила.

Энна качает головой и кашляет кровью.

– Ты не понимаешь. Дюррал… на самом деле он никогда не собирался идти Путём Бродячего Чертополоха. Это мой Путь. Он просто… это был единственный способ остаться вместе. Понимаешь? Вот почему он всё время так старается. И вот почему он никогда… Фериус, если он причинит тебе боль, то свернёт с пути навсегда. Мы больше не сможем быть рядом.

Энна начинает плакать. Не от боли и не из-за страха смерти.

– Я не хочу жить без него. Я не хочу умирать, зная, что потеряла Дюррала. – Она хватает меня за руку и сжимает её. – Пожалуйста, Фериус. Я люблю его. Не позволяй ему тебя найти. И не дай мне его потерять.

– Мама…

Даже сейчас Энна отдаёт мне всю себя. Несмотря на боль и страдания, которые она наверняка испытывает, Энна растягивает губы в улыбке аргоси.

– Я крепкий орешек, любовь моя. Мы ещё увидимся, обещаю. Но прямо сейчас, милая, тебе надо сваливать. Беги и не останавливайся.

Меня душат слёзы, я тону в них. И всё же каким-то маленьким уголком сознания я вспоминаю самый первый урок, который Энна мне преподала: аргоси не позволяют стыду, вине и горю сбить их с Пути – даже если пока не знают, каков этот Путь.

Теперь я более тщательно размазываю олеус регию по груди Энны. Я бегу в дом, беру бинты и перевязываю рану так, как она меня учила. Я заворачиваю её в одеяла и кладу под голову подушку. Переносить Энну слишком опасно.

Уверившись, что я сделала для неё всё, что могла, я возвращаюсь в дом и беру свои вещи. Вывожу Квадлопо из сарая и седлаю его. Я прихватываю и шпагу, потому что оставить её – значит, сделать вид, что это не часть меня.

Я целую маму в лоб, убеждая себя, что ощутила губами тепло её кожи. А потом я бегу, преследуемая леденящим душу голосом в голове. Этот голос говорит, что даже такая крутая аргоси, как Энна, едва ли выживет после раны, которую я ей нанесла.

Глава 20

Тишина

Чувства возвращались одно за другим.

Вкус солёных слёз на губах. Боль в коленях – я упала на пол исповедальни. Запах семи монахинь, окружавших меня, – сирень, чеснок, пот…

Я открыла глаза и увидела старика, матушку Вздох. Самая молодая из женщин – матушка Сплетница – поддерживала его слева, а самая старая – матушка Болтунья – справа.

Сперва мне показалось, что исповедальня погрузилась в тишину, но потом слух вернулся, и до меня донеслись звуки собственных рыданий.

Все настоятельницы выглядели утомлёнными. Возможно, мучая свою жертву, они заодно измучились сами.

Бинто стоял на коленях рядом со мной, неловко поглаживая меня по руке. Другой рукой он изобразил:

– Добрая Собака. Ты Добрая Собака. Ты здесь, со мной, и нигде больше.

– Я Добрая Собака, – заверила я его. – Я здесь, с тобой.

С помощью мальчика я поднялась на ноги. Слёзы всё ещё текли по щекам. Внутренности скрутило от слишком большого горя и стыда. Я сглотнула их и обернулась к настоятельницам монастыря Алых Слов.

– Ваша очередь, – сказала я.

Молодая язвительная матушка Сплетница решила заговорить первой. Изгиб её губ и прищур подсказывали, что она готова разразиться очередной ехидной речью о примитивных аргоси, которые осмеливаются предъявлять требования тем, кто выше их.

Я подняла палец, заставив её замолчать. Если мне хотелось уважить наставления Дюррала и Энны, то, вероятно, следовало ограничить количество монахинь, которых я бью по лицу ежедневно. Так что я обратилась к матушке Протяжности. Она говорила меньше всех, и потому её вид не заставлял мои кулаки сжиматься с такой силой.

– Ты, – сказала я.

На лицах её коллег отразилось возмущение, но матушка Протяжность лишь хмыкнула. Это был глубокий низкий звук, как будто зародившийся у неё в животе – и ему не требовалось достигать рта, чтобы быть услышанным. Мне это внезапно показалось утешительным.

– Ты призналась нам в своём преступлении, Фериус Перфекс. И, да, будет вполне уместно, если мы в ответ признаемся в своих.

Она развела руки с обращёнными ко мне ладонями – неожиданный для этих людей жест покорности.

– С чего нам начать?

У меня была тысяча вопросов, которые я хотела им задать. Как они всего лишь несколькими словами превратили меня в рыдающее ничтожество? Было ли то, что они со мной сделали, какой-то разновидностью Алого Крика? Правда ли, что эти монахини-затворницы и есть настоящие создательницы арта сива? И какие ещё тайные умения они прячут в своём горном монастыре?..

Однако я вспомнила Тинто-Рею и её жителей – добрых и порядочных людей, чьи глаза наполнились ненавистью, а пальцы скрючились словно когти. Вспомнила, как они тянули руки, пытаясь схватить меня. Вспомнила широко разинутые, залитые кровью рты и откушенные языки. Вспомнила безумное шипение… И вспомнила, зачем я здесь.

– Алые Вирши, – сказала я.

Да, Рози велела не произносить эти слова в присутствии монахинь, но сейчас меня не слишком заботили их чувства.

– Это сочетания слов, которые сводят людей с ума. Странница получила их от вас, не так ли?

Матушка Протяжность сложила руки на толстом животе, прикрытом плотной красной тканью. В этом жесте мне почти померещилось раскаяние.

– Мы думаем, что да.

– Она явилась к нам много месяцев назад, – сказала матушка Болтунья и поводила языком по дёснам, будто разыскивая отсутствующие зубы.

Я задавалась вопросом, было ли это заявление таким расплывчатым по причине провала в памяти – или же настоятельница осторожничала, не зная, сколько может мне рассказать.

– Молодая. Молчаливая. Симпатичная, насколько я помню.

Молодая, молчаливая и симпатичная.

– И, я так понимаю, ничего более конкретного? – спросила я.

– Мы почти не обращаем внимания на мелочи, – вступила матушка Сплетница, видимо, решив, что её умный рот совершенно необходим в этом разговоре.

– Да ну? – сказала я.

Вопрос ей не понравился.

– Мы исследователи царства мыслей, аргоси. Мы изучаем дисциплины, настолько чуждые примитивному уму вроде твоего, что давать им названия означало бы исказить их истинное значение. Мы хранители искусств столь могущественных, что узнав о них, любой джен-теп отказался бы от своей магии как от бесполезной детской игрушки.

Истинные слова человека, которому никогда не опаляло брови взрывом огненного заклинания.

– Прекрасно. Тогда, может, напишете слова, которые вылечат людей от Алого Крика? Я возьму их и уйду, более не отрывая вас от важных занятий. А если вы считаете, что туповатая аргоси вроде меня не справится с такой задачей, может быть, одна из вас оседлает коня и поедет со мной?

– Мы не можем, – сказал матушка Шёпот.

Даже в этих алых одеждах он выглядел скорее воином, чем монахом. Выражение его глаз подсказывало мне, что он не привык и не любил чувствовать себя беспомощным.

– Мы не знаем, как работают стихи.

– То есть как – не знаете? Десять минут назад ты заморочил мне голову и заставил…

– Это другое дело, – сказала матушка Болтунья.

– И в чём разница?

Старая женщина подошла ближе, остановившись всего в нескольких дюймах от меня. Её дыхание пахло листьями мяты, которые жевали, чтобы заглушить запах гнили и зловоние медленного разрушения внутренних органов, означающее скорую кончину.

– Могу я показать? – спросила матушка Болтунья.

– Теперь ты решила попросить у меня позволения?

– Раньше мы не знали тебя, дитя. Наши отношения с аргоси… – она оглянулась на матушку Сплетницу, – временами бывают несколько напряжёнными.

Я поймала хмурый взгляд младшей монахини. Я не знала наверняка, но готова была поспорить на все монеты в своём кармане, что эта женщина – одна из причин, которые заставляют Рози держаться подальше от монастыря.

Когда дело будет сделано, Рози, мы с тобой поболтаем о том, какие тайны ты можешь хранить, а какие мне нужно знать.

Хрупкая дрожащая ладонь матушки Болтуньи легла на мою руку.

– Пожалуйста, Фериус Перфекс, позволь мне показать, как работают наши способности. Так ты лучше сумеешь понять, что мы можем, а чего не можем.

Она слишком уж настаивала на моём согласии. Мне это совершенно не понравилось. Однако настоятельница была права: я должна больше узнать о том, как простые слова могут иметь такую власть.

– Ладно, – сказала я наконец.

Мгновение монахиня стояла неподвижно. Пряди редких тонких рыжих волос, торчащих из-под чёрного капюшона, шевельнулись, когда матушка Болтунья сделала медленный глубокий вдох.

Она встретилась со мной взглядом и щёлкнула пальцами семь раз, сопровождая каждый щелчок словом.

– Постель. Синяк. Стыд. Мазь. Болеутоляющее. Завтра. Завтра.

Это было последнее, что я услышала, прежде чем потерять сознание.

Глава 21

Локватиум

Открыв глаза, я обнаружила, что смотрю на красиво расписанный потолок. На нём яркими красками были изображены певчие птицы, порхающие среди облаков. Из их клювов вырастали фантастические царства – за́мки, леса, океаны и даже звёзды.

«Воспевание мира», – подумала я, что для меня было довольно поэтично.

Я лежала на полу, жёстком и холодном, но под головой обнаружилась подушка. Этот контраст сбивал с толку.

Первым делом я проверила, нет ли кандалов или ещё каких пут на запястьях и лодыжках. Их не было. А меж тем кандалы бы пригодились, если б я решила врезать старой доброй монахине по носу.

– Она очнулась, – послышалось контральто матушки Протяжности.

В поле зрения вплыли семь лиц в капюшонах. Матушки Сплетница, Болтунья, Вздох, Протяжность, Шёпот, Молва и…

– Добрая Собака, – жестами сказал Бинто, протиснувшись мимо двух монахинь и встав надо мной. – Ты в порядке? Ты уснула!

«Бедный ребёнок, – подумала я. – Он понятия не имеет, что здесь происходит. Сперва он видит, как я разглагольствую и беснуюсь, потом неудержимо рыдаю, а потом теряю сознание прямо у него на глазах. Наверное, он думает, что я рехнулась».

Я села, поборов головокружение, и огляделась по сторонам. Помещение – такое же, как исповедальня, только гораздо больше. Вдобавок, вместо седьмой стены здесь было вытянутое прямоугольное пространство, как будто здание имело форму гигантского ключа. В дальнем конце стояли столы, и я разглядела маленькие фигурки, сидящие за ними.

Неуверенно поднявшись на ноги, я обвела взглядом другие стены. Все они были уставлены дубовыми полками, заполненными книгами и пергаментными свитками.

– Это что, какой-то скрипторий? – спросила я.

– Не совсем, – ответила матушка Протяжность, положив руку мне на плечо. – Мы называем это место локватиумом.

– Никогда о таком не слышала.

– Ты и не должна была, аргоси.

«Серьёзно, сестрёнка? – устало подумала я, оборачиваясь и встречаясь взглядом с матушкой Сплетницей. – Ты так сильно хочешь драчки?»

– Было решено, – проговорила матушка Протяжность, – что внутри этих стен мы сможем наилучшим образом передать тебе знания, которые ты ищешь.

Кажется, пока я валялась в отключке, тут имели место нешуточные дебаты.

– Долго я была без сознания? – знаками спросила я Бинто.

– Почти час, – ответил он. – Монахини строили друг другу сердитые рожи.

Ну, уже кое-что.

Я обернулась к матушке Болтунье.

– Ты меня вырубила, – обвиняющим тоном сказала я хрупкой старушке.

– Я просто произнесла семь слов. Твой разум сам усыпил тебя.

– Но… как такое возможно? Любой может выкрикнуть семь слов – и собеседник рухнет в обморок?

– Это нечто гораздо большее, чем просто крик, моя дорогая, – ответила матушка Болтунья. Она помедлила, снова проведя языком по дёснам. – Интонации. Дикция. Звуковые колебания. И, да, в сочетании с конкретными словами это становится своего рода формулой. Зельем для разума. Твоего разума.

– Постель. Синяк. Стыд. Мазь… – повторила я. – Все эти слова я использовала в истории, которую вы заставили меня рассказать.

Старая женщина кивнула.

– Сейчас они имеют для тебя особое значение, Фериус Перфекс. И произнесённые именно в этой комбинации, именно с теми тональными конструкциями, которые я использовала, они лишают тебя сознания.

Прежде чем я успела потребовать подробностей, матушка Болтунья отступила, словно ей было трудно устоять на ногах. Матушка Шёпот подал старухе руку и взял объяснения на себя.

– Это способ выражения. Утверждение, что все мы говорим на одном языке, верно лишь отчасти. Мы оба можем увидеть кошку и назвать её кошкой, но в этом слове множество слоёв разных значений, которые будут отличаться для тебя и для меня.

Логично. Первый урок арта локвит состоит в том, что если красота в глазах смотрящего, то красноречие – в ушах слушающего. Заставив меня рассказать об одном из самых жутких событий моей жизни, монахини извлекли из этой истории слова, необходимые, чтобы контролировать меня. Неудивительно, что Рози не хотела возвращаться в монастырь.

Однако меня беспокоило кое-что ещё.

– Алые Вирши, – сказала я. – Странница записала их, а один из жителей городка прочитал вслух. Странница сказала ему, что это стихотворение в память о погибших. Он даже не знал, что значит бо́льшая часть слов. Как они могли подействовать на всех горожан? Если только…

Я заметила, что настоятельницы украдкой обмениваются взглядами.

– Некоторые слова и некоторые сочетания слогов действуют на всех, да?

Старик – матушка Вздох – ответил:

– Это высшая форма искусства. Та, к которой каждый из нас стремится.

– Пойдём, – сказала матушка Болтунья, беря меня за руку как добрая бабушка.

Вторую руку она, наклонившись, протянула Бинто – и повела нас по коридору со сводчатым потолком, к столам в дальнем конце зала.

Остальные настоятельницы пошли следом.

Фигурки, которые я приметила чуть раньше, оказались детьми. Их было тут около дюжины – некоторые возраста Бинто, некоторые чуть постарше. В основном девочки и только один мальчик.

– Мы редко обнаруживаем талант у мальчиков, – объяснила матушка Болтунья. На её губах появилась одна из этих странных старушечьих улыбок, которые означают, что вы должны кивать, внимая их мудрости. – Им не хватает… тонкости.

Как только мы подошли, все дети встали по стойке «смирно», словно маленькие солдатики, ожидающие смотра. Матушка Сплетница заняла место перед ними. Очевидно, она была генералом. Взгляд, которым она одарила матушку Болтунью, явственно говорил, что она считает всё это плохой идеей.

– Ну? – сказала ей матушка Болтунья. – Есть ли хоть у кого-то из них навык?

Молодая настоятельница ткнула в сторону детей. Её палец нацеливался на всех по очереди, пока не остановился наконец, указав на девочку лет семи.

– Ты, – провозгласила она. – Девятый базис и второй. Третий дериват с вибрацией.

– Дароменский, матушка? – спросила девочка.

Настоятельница кивнула.

Остальные дети тотчас же зажали уши ладонями. Матушка Сплетница одарила их нелюбезным взглядом, который был мне уже хорошо знаком, – и дети неохотно опустили руки, снова встав навытяжку.

Выбранная девочка глубоко вдохнула и пропела две ноты.

«Слоги», – подумала я, но не могла сообразить, что они значат, потому что меня вдруг одолел запах сирени – такой сильный, что заболел живот.

Я видела, что его ощутили и настоятельницы, и дети. Мальчик отвернулся, и его вырвало на пол. Через несколько секунд запах исчез.

Матушка Сплетница одобрительно кивнула малышке. Девочки вернулись к занятиям, а мальчик ушёл – вероятно, в поисках тряпки, чтобы вытереть свою рвоту.

– Что случилось? – жестом спросил Бинто.

– Ты не почувствовал запах цветов?

– Нет. Но у тебя было забавное лицо.

– Это высшая форма нашего искусства, – объяснила матушка Болтунья. – Она позволяет выявить те элементы языка, которые лежат за пределами человеческого познания и воздействуют на самые примитивные аспекты нашего разума. Мы называем их базисами.

– Они могут повлиять на многих людей, – прибавил матушка Шёпот. Лёгкий стон в его глубоком баритоне подсказал, что он тоже не восторге от приторного запаха сирени. – Большинство из них требуют общего знания языка, например, гитабрийского или берабесского, и, следовательно, должны быть подстроены под особенности этих языков.

Теперь ясно, почему девочка уточнила у матушки Сплетницы насчёт дароменского.

– Слоги – это только полдела, – сказала молодая настоятельница, поворачиваясь к нам. – Для достижения нужного эффекта все элементы голоса должны быть идеально откалиброваны.

– Кроме тех, которые сводят с ума невинных людей, – заметила я.

Матушка Болтунья изумлённо покивала.

– Достижение, превосходящее всё, что я видела за свои годы. И всё, что мы вообще считали возможным. Достижение зловещее и жуткое. Вероятно, Странница обнаружила закономерности, которые…

– Вероятно? – перепросила я. Мой голос прозвучал неестественно громко в огромном каменном зале. – Вы утверждаете, что эти «базисы» – самый мощный и смертоносный аспект вашего искусства, а потом какая-то женщина поднимается на гору, в ваш монастырь, и вы просто отдаёте их…

Матушка Сплетница шагнула вперёд и несколько раз щёлкнула пальцами у меня перед носом.

– Безупречность. Вода. Клинок. Кровь. Энна. Энна. Энна.

Я согнулась пополам, охваченная такой яростной болью, что не могла вздохнуть.

– Матушка Сплетница, достаточно, – услышала я голос Матушки Болтуньи.

– Не вмешивайся, сестра, – сказала молодая настоятельница. – Аргоси должны знать своё место.

Она снова повторила слова, и боль ещё усилилась, словно кто-то запустил руку мне в живот и стиснул кишки.

Я старалась дотянуться до сумки-тубуса и достать шпагу, но не могла поднять руку выше пояса. Я сжимала зубы, но несмотря на все усилия не сумела сдержать стоны.

– Добрая Собака! – знаками сказал Бинто. – Добрая Собака, что случилось?

Я попыталась ответить, но руки не слушались. Внезапно Бинто обернулся к матушке Сплетнице, и я услышала такой пронзительный крик, что показалось: каменный потолок вот-вот обрушится на нас.

Боль прошла.

– Невозможно! – сказала молодая монахиня.

Я позволила ей договорить, а потом ударила правым кулаком в висок. Я тщательно выбирала цель, и матушка Сплетница сильно пострадала. Из уважения к урокам моих приёмных родителей я подхватила её прежде, чем она упала – и осторожно уложила на пол.

Бинто поднял на меня взгляд.

– Она… то слово, которое я не должен использовать.

– Определённо, – согласилась я.

– Мальчик… – начала матушка Болтунья. Её голос дрожал от благоговения. – Откуда он взялся?

– Не твоё дело, – ответила я.

– Его крик, – сказал матушка Шёпот. – В нём есть уникальная закономерность. Это нечто вроде особого языка.

– Он должен остаться с нами, – заявил матушка Вздох с той непререкаемой уверенностью, которую в полной мере могут выразить только старики. – Он поселится в монастыре, и мы будем изучать его.

Я похлопала Бинто по плечу.

– Хочешь жить здесь, малыш? С монахинями.

Он посмотрел на меня, скривив губы.

– Ты шутишь, Добрая Собака? Если да, то не смешно.

– Мы не спрашивали разрешения у мальчика, – сообщил мне старик. – И у тебя тоже, аргоси.

Я закинула руку за плечо и открыла сумку-тубус, а другой рукой сказала Бинто:

– Возможно, тебе снова придётся закричать.

Если б Дюррал был здесь – и не пытался бы при этом меня придушить – он издал бы тот свой особый смешок, который вызывал больше досады, чем веселья.

– Что мы здесь делаем, малышка?

– Пытаемся докопаться до истины, папуля. И защитить мальчика.

– Да ну? А выглядит так, будто ты ищешь повод отомстить этим милым дамам за то, что они задели твои чувства.

Дюррал не ошибся бы.

Мне нужно было собраться с мыслями. Если мы с Бинто устроим драку, пытаясь выбраться из монастыря, дело вряд ли кончится счастливо. Собственно говоря, я прекрасно знала, чем именно оно кончится. Знала с того самого момента, как матушка Болтунья произнесла три простых слова. Даже не волшебных.

Я подошла к старой женщине.

– Завтра, – сказала я. – Ты дважды употребила это слово, чтобы вырубить меня.

На её губах появилась слабая улыбка. Улыбка человека, для которого проще простого то, что ты считаешь сложным.

– Верно. Потому что в твоём сознании «завтра» содержит два совершенно разных набора значений. Один связан с временем как таковым, а другой – с желанием отказаться от настоящего.

«Завтра», – мысленно сказала я себе, следя, как слово скользит у меня в голове.

Завтра – это то, что наступит на следующий день. Но также завтра – это будущее, на которое можно отложить сегодняшние проблемы.

Одна мысль об этом вызывала у меня желание свернуться калачиком в мягкой постели и уснуть, надеясь, что после пробуждения жизнь станет немного проще.

Очень осторожно и со всей возможной точностью я воспроизвела комбинацию слогов, произнесённых матушкой Болтуньей.

– Постель. Синяк. Стыд. Мазь. Болеутоляющее. Завтра. Завтра.

Я почувствовала, как мои веки начинают трепетать, а мышцы расслабляются. Мне пришлось резко проснуться, чтобы остаться на ногах.

– Неплохо, – одобрила матушка Болтунья, одарив меня уродливой беззубой улыбкой. – Ты перепутала несколько пар гласных, а интонирование было, прямо скажем, дилетантским. Но я видела многих неофитов нашего ордена, которые делали это ещё хуже.

Приятно сознавать, что у меня есть будущее. Если я устану терпеть неудачу за неудачей в попытках стать аргоси, можно сделать карьеру в качестве невероятно злоязыкой монахини. И – что ещё более важно – я узнала у матушки Болтуньи то, что мне было надо.

– Какова цель этой демонстрации? – спросила голубоглазая настоятельница. – Ты хочешь поселиться здесь вместе с мальчиком? Твоё влияние было бы…

Я отвернулась от неё, глядя на массивные, кажущиеся непробиваемыми стены – которые на самом деле было так легко преодолеть.

– Я хочу жить здесь не больше, чем мальчик, мать-настоятельница. Мне просто нужно было показать вам, как она это сделала.

– Кто сделал что? – переспросила матушка Болтунья.

– Странница, – ответила я. – Вот как она добралась до вас. Она пришла сюда как неофитка. Произвела на вас впечатление своими способностями. Не слишком большое, но достаточное, чтобы – после нескольких поклонов и капельки лести – вы позволили ей остаться в монастыре.

– Она была в лучшем случае посредственной ученицей, – сказала матушка Сплетница, неуверенно поднимаясь на ноги с помощью двух детей.

О, я слышу напряжение в твоём голосе, сестра. До тебя тоже дошло.

Было весьма приятно сознавать, что уроки арта локвит не пропали даром и мой навык работал даже здесь, среди этих гениев разума. Я скользнула взглядом по лицам настоятельниц, гадая, кто из них выдал Страннице часть секретов монастыря. Раскрыл мелкие, незначительные детали высшей формы их искусства, не подозревая, что эта женщина собирала все мелочи воедино, творя Алые Вирши.

Я обернулась к матушке Болтунье:

– Молодая. Молчаливая. Симпатичная. Так ты описала Странницу, да?

– Да, – согласилась она, стараясь не выдать своё волнение.

Я посмотрела на остальных.

– Все согласны с этим описанием.

Они по очереди кивнули.

Молодая. Молчаливая. Симпатичная. Больше никто ничего не добавил. Никаких сведений о её росте, телосложении, волосах, цвете кожи. Никаких особых примет – вроде того, что у нее была только одна рука, или она, например, хромала. Никаких упоминаний о том, была ли она дароменкой, берабеском, гитабрийкой, джен-теп, медеком или забанкой. Вообще ничего – кроме того, что она «молодая, молчаливая и симпатичная».

Я помахала детям, сидевшим за партами.

– Кто-нибудь из вас помнит женщину, которая явилась сюда некоторое время назад и недавно уехала?

– Не обращайся к моим ученикам, – предупредила матушка Сплетница.

Я проигнорировала её. Пришло время показать мой волшебный трюк. Ну ладно: не мой волшебный трюк.

– Опишите её, – велела я детям.

– Я же сказала тебе: не…

– Молодая. Молчаливая. Симпатичная, – тихо ответила одна из девочек.

Все остальные повторили её слова. Даже бедный мальчик, всё ещё слегка зеленоватый, сказал то же самое.

Я махнула Бинто, привлекая его внимание.

– Пошли, – жестом сказала я.

Он удивлённо глянул на меня.

– Мы здесь закончили, – объяснила я ему.

Бинто подошёл и взял меня за руку.

– И куда это ты собралась с мальчиком? – спросил матушка Вздох.

– Я забираю его из этого места. Вы все скомпрометированы. Каждая из вас.

– Объясни! – потребовал старик.

Я остановилась.

На самом деле мне просто следовало выйти за ворота, оставив за спиной этих чванливых настоятельниц и монастырь Алых Слов. Но они вынудили меня заново пережить то, что я сделала с Энной. Плюс, они полдюжины раз оклеветали аргоси. Так что, думаю, я была изрядно раздражена.

Кроме того, они кое-что рассказали об Алых Виршах. И ещё больше – о моей собственной ущербной натуре. Тут надо отдать им должное. Путь Воды требовал, чтобы я оставила что-нибудь взамен.

– Молодая. Молчаливая. Симпатичная, – сказала я.

– Да, дитя, – устало ответила матушка Болтунья. – Мы помним эти слова. Я сама их произнесла.

– И это всё, что ты помнишь о Страннице. Это всё, что вы о ней помните.

По-прежнему стоя лицом к двери, я указала на одиннадцать девочек и одного мальчика за партами.

– Даже они.

– Как сказала тебе матушка Сплетница, разные тривиальные детали не…

– Странница загипнотизировала вас.

– Что?!

Я обернулась, но лишь потому, что мелочная часть меня, обожающая доказывать свою правоту, хотела увидеть их лица.

– Она использовала ваши собственные методы, чтобы заставить вас забыть о ней. Вот почему вы не помните, как делились своими секретами. Это, я полагаю, несколько постыдно, поэтому не удивлена, что она так легко удалила ваши воспоминания. И вот почему вы не можете сказать о ней ничего, кроме трёх простых слов, которые она вложила вам в головы.

Трудно описать удовлетворение, которое испытываешь, видя, как меняются семь самодовольных лиц. Особенно же отрадно наблюдать, как эти люди осознают, что не пропустили бы нечто столь очевидное, не будь они такими самодовольным.

Матушка Вздох в сложившейся ситуации попытался сохранить хотя бы каплю достоинства.

– Но… если так, почему Странница не уничтожила воспоминания о ней полностью? Зачем оставлять нас с…

– Потому что ей это не нужно. Она не собирается скрывать факт своего существования. Странница хотела только, чтобы вы не узнали, как она сотворила Алые Вирши.

– Но её внешность… – сказала матушка Болтунья, больше не скрывая смущения, какое вызывает у нас осознание чьих-то преступлений. Я хорошо знала это чувство. – Почему я помню её такой…

– Молодой, молчаливой и симпатичной? Это было послание.

– Послание для кого? – спросил матушка Шёпот.

Я повернулась и пинком распахнула дверь, впустив в локватиум дневной свет. Выводя Бинто на улицу, я сказала:

– Это её способ поздороваться – оставить визитную карточку тому, кто зашёл так далеко. Она даёт понять, что не боится встречи со мной.

Арта сива

Очарование

Из всех семи талантов маэтри наименее охотно будет учить очарованию. Аргоси не очень любят влиять на волю других людей. Скорее, мы изучаем арта сива, чтобы напомнить себе, как легко красота и вожделение могут увести нас с наших собственных путей… во тьму.

Глава 22

Секреты

Забрав Квадлопо из конюшни и проигнорировав комментарии всех встреченных по пути монахинь касаемо моей неприглядной внешности, духовной бедности и моего неприятного запаха, я провела следующие полчаса, объясняя Бинто, что произошло во время нашего пребывания монастыре. Я пропустила только подробности того, что матери-настоятельницы заставили меня пережить заново.

Пальцы устали рисовать в воздухе знаки. Я делала это быстро – с моей точки зрения – и мучительно медленно с точки зрения Бинто. Только теперь я осознала, сколько нужно терпения, если не можешь понять, что говорят люди, и вынужден ждать, когда кто-нибудь тебе объяснит.

– Почему ты не научился читать по губам? – спросила я, когда мы вели Квадлопо по каменистому склону прочь от монастырской сторожки.

– Отец не разрешал мне.

Это показалось странным и жестоким запретом, наложенным на ребёнка. Бинто заметил недовольство, мелькнувшее на моём лице.

– Он был хорошим отцом, – настаивал мальчик.

– И почему хороший отец не хотел, чтобы ты понимал окружающих людей?

Несколько минут пальцы Бинто оставались неподвижными, и пока мы тащились по тропинке, единственным моим собеседником был Квадлопо, бросавший на меня обиженные взгляды. Конь, казалось, хотел дать мне понять, что я совершенно напрасно забрала его из дома, от людей, которые ему нравились, – только чтобы затащить на эту холодную и неприятную горную вершину. Здесь даже не нашлось ни одного куста, достойного стать обедом.

– Синяя Птица?.. – Я изобразила имя мальчика именно так, как он сам себя назвал в день нашего знакомства. Мне хотелось привлечь внимание Бинто. Я боялась, что огорчила его неуместным вопросом.

– Я думаю, – сказал он жестом.

Это было что-то новенькое. Обычно в разговоре Бинто реагировал мгновенно, почти рефлекторно, словно вообще не задумывался над ответами.

И даже теперь, когда он начал говорить, его пальцы двигались медленнее, чем всегда. Он как будто хотел, чтобы я поняла: эти знаки были лишь приближением к тому, что он пытался донести.

– Читать по губам – значит, видеть, как формируются звуки, – начал он. – Независимо от того, видны звуки или слышны, они всё равно одни и те же. Это как, например, писать. Понимаешь?

– Ты не умеешь читать?

– Нет. Мой отец…

– Запретил это.

Бинто сделал жест двумя пальцами, который на самом деле не имел никакого отношения к соответствующему слову, но должен был выразить недовольство тем, что я его перебила.

– Читаю ли я слова на бумаге или по губам, они всё равно остаются твоими словами. Твоим языком. Я не должен этого делать.

Я придержала Квадлопо, и так бредущего без излишней поспешности. Я знала, что Рози будет ждать нас ниже по склону. Что бы ни пытался донести Бинто, мне хотелось, чтобы это осталось между нами.

– Разве сейчас, используя знаки, мы не говорим на одном языке? – спросила я.

– Нет, Добрая Собака, не говорим. Знаки – это мост между нашими способами мышления. Если бы я выучил твой язык – любой из ваших языков – мой собственный испортился бы.

Что там сказал матушка Шёпот? Что-то о крике Бинто, в котором скрыт некий уникальный паттерн. «Это нечто вроде особого языка». Но создал ли Бинто этот язык сам – или отец каким-то образом внедрил его в сознание мальчика? Или тут было даже нечто большее – способ видения и описания мира, свойственный человеческому сознанию, обретающему границы лишь тогда, когда мы загоняем эти бесконечные значения в рамки слов.

Теперь я остановила Квадлопо. Конь бросил на меня взгляд, подразумевающий, что пора определиться: покидаем мы в конце концов эту гору или нет.

– Синяя Птица, когда ты закричал… – Я осознала, что он, возможно, даже не понимает, что значит это слово, хотя жест был знаком нам обоим. – Когда ты издал громкий звук ртом, монахини сказали, что твой голос…

Я снова попыталась сформулировать то, что они говорили мне в тот момент.

– Они думали, что ты используешь особый язык. Не такой, на котором изъясняюсь я или любой другой человек.

– Да, – сказал он, расслабив плечи – словно испытал облегчение от того, что я наконец поняла. – В монастыре Сад Безмолвия мой отец изучал… – Мальчик снова помедлил, ища правильные знаки. – Язык-под-языком. Понимаешь?

– Думаю, да.

Бинто бросил на меня недоверчивый взгляд, однако продолжил:

– Мой отец не мог сам научиться говорить на этом языке, потому что его речь уже была испорчена. Чтобы говорить на одном языке, ты не должен говорить на других. Понимаешь?

– Синяя Птица, хватит спрашивать, понимаю ли я.

– Прости.

– И какова цель изучения этого языка-под-языком?

Бинто постучал себя по виску, затем вытянул руку и обвёл окружающий нас пейзаж.

– Когда ты видишь мир, Добрая Собака, ты видишь его через свой язык. Ты видишь только то, что можешь описать словами. А когда я смотрю на мир, я… вижу всё.

Я проследила за его пальцем, которым Бинто водил, указывая то туда, то сюда.

– Я вижу деревья, скалы, горные вершины и облака. А ты видишь что-то, чего не вижу я?

Некоторое время он покусывал губу.

– Я знаю, что означают эти слова, но это всего лишь слова. Я вижу единое целое. – Его палец очертил в воздухе круг – жест, который означал «мир».

Бинто тряхнул головой, словно отгоняя жужжащее насекомое. Мне пришлось похлопать его по плечу, чтобы он посмотрел на меня.

– Синяя Птица, с тобой всё в порядке? Тебе больно?

Он слабо улыбнулся мне.

– Нет. Просто когда я пытаюсь удержать то, что вижу в своей голове, оно исчезает. Всё становится запутанным. Мне не хватает слов, чтобы описать это… Или, возможно, дело в том, что у меня слишком много слов, и они мешают сформулировать мысль, которая охватывает весь мир. Мой отец объяснил: это потому, что я ещё маленький. Когда я вырасту, я овладею языком-под-языком. Однажды я скажу то, что никто другой никогда не говорил.

– И что тогда произойдёт? – спросила я.

Бинто пожал плечами:

– Откуда я знаю? Мне девять лет.

Квадлопо, не потрудившись спросить разрешения, снова затопал по каменистой тропе. Пока мы приближались к перевалу, где оставили Рози, я попыталась найти какую-нибудь связь между этим загадочным «языком-под-языком» и тем фактом, что крик Бинто (самая примитивная форма того, что настоятельницы называли «базисом») смог разорвать причиняющую боль цепочку слов, которую матушка Сплетница вложила мне в голову. Плюс ко всему, именно из-за крика Бинто я не стала жертвой Алых Виршей в Тинто-Рее.

Всё выглядело так, как будто Бинто и его язык-под-языком были ключом к избавлению от словесной чумы, созданной Странницей. Неужели его отец каким-то образом предсказал появление Алого Крика – только затем, чтобы стать его первой жертвой? Но если Странница обманула монахов в Саду Безмолвия – так же, как обманула монахинь в монастыре Алых Слов, почему она не убила Бинто? Неужели просто решила, что мальчик умрёт от рук собственного отца? И если да, то как она поступит, узнав, что Бинто выжил?

– Ну и медленная же ты! – крикнула Рози, когда мы приблизились к перевалу. – Я уже целый час слушаю, как ты спускаешься с горы. Хотя ничто в твоей шаркающей походке вроде бы не указывает на ранение.

Мы обошли изгиб скалы и увидели аргоси, сидящую на камне. Вещи из её рюкзака были разложены на одеяле, а Рози точила своё оружие с четырьмя лезвиями, которое она называла сдвоенным полумесяцем. Всё имущество Рози выглядело безупречно чистым, напоминая мне о том, как небрежно я отношусь к собственному снаряжению.

Квадлопо негромко фыркнул. Посмотрев на него, я не могла отделаться от мысли, что он намекает на мои обязанности в плане чистки его зубов.

– Ну и? – спросила Рози, убирая сдвоенный полумесяц в необычно широкие и плоские кожаные ножны, которые она носила пристёгнутыми к спине. После этого аргоси принялась паковать вещи в рюкзак. – Узнала что-нибудь от монашек? Алые Вирши пришли от них?

– Похоже на то.

– А как насчёт Странницы? О ней они что-нибудь рассказали?

Рози не смотрела на меня. Она была слишком занята, размещая каждый предмет своего снаряжения в определённом месте рюкзака.

– Добрая Собака, – жестами сказал Бинто, – почему ты скорчила такую рожу?

– Какую рожу?

– Такую же, какую сделала в городке, когда дралась с теми людьми.

– Ну так что? – спросила Рози, глянув на меня снизу вверх. – Узнала ты что-нибудь или нет?

Льняные полосы ткани, которыми она обычно прикрывала голову и лицо, свободно свисали с плеч. Рози расчесала свои длинные блестящие каштановые волосы, красиво обрамлявшие лицо. Её приятная внешность удивительно не сочеталась с гадким поведением.

– Сколько тебе лет? – спросила я.

Рози прищурилась.

– Какая разница?

– Просто интересно. Так сколько?

– Семнадцать.

– О.

Она выгнула бровь. Это лишь подчеркнуло удивительную красоту черт её лица.

– Есть ли причина для твоего вопроса?

Я пожала плечами:

– Да просто мы провели в пути две недели, а я почти ничего о тебе не знаю.

Надо сказать, это была не совсем правда. Я знала, что Идущая Тропой Шипов и Роз побывала в Саду Безмолвия. Она сама мне призналась, хотя и не объяснила, когда именно там была и как узнала, что нужно ехать в Тинто-Рею. И почему она скрывала своё присутствие, пока горожане не сошли с ума от Алых Виршей? Была ли она действительно настолько осторожна – и цинична – что потратила это время на обследование городка и установку взрывчатки? Потратила ещё до того, как узнала, что люди заразятся чумой? Или же она пряталась, потому что кто-нибудь из горожан мог её опознать? Не потому ли Рози отказалась идти со мной в монастырь Алых Слов? Может, дело не в том, что монахини не желали видеть очередную наглую аргоси? Что, если они узнали бы в ней женщину, о которой забыли всё, кроме трёх простых слов?

– Ты ужасно молчаливая, Рози.

Она закинула рюкзак на плечо.

– В отличие от тебя, большинство аргоси открывают рот только когда им есть, что сказать. Так ты разузнала в монастыре о Страннице – или нет?

Я вытащила на поверхность свою арта валар, спрятав тревогу так глубоко, что даже сама не могла её ощутить.

– Ты ведь встречалась с этими долбанутыми монахинями, да?

– Да.

Я дёрнула Квадлопо за поводья и повела мимо Рози, по тропе, ведущей обратно в пустыню.

– Тогда ты знаешь: они говорят очень мало такого, что имеет смысл повторять.

Это вызвало у Рози нехарактерный смешок. Следом за мной она двинулась вниз с горы, ехидно заметив, что у меня просто-таки дар к преуменьшению.

Я едва её слышала. У меня в голове звучали одни и те же слова – снова и снова. Три слова. И я думала о том, насколько же хорошо они описывают Идущую Тропой Шипов и Роз.

Молодая. Молчаливая. Симпатичная.

Глава 23

Карниз

Путь до монастыря Алых Слов занял у нас девять дней. Девять паршивых дней и ночей холода, поперечного ветра, узких тропинок и коварного рыхлого сланца, который на каждом шагу грозил поехать под ногами и отправить нас прямиком в пропасть.

Путь вниз с горы оказался ещё хуже. Теперь я не могла быть уверена, что враг, которого мы ищем, и женщина, ведущая наш отряд – не один и тот же человек.

– Дай мне мальчика, – властно сказала Рози.

Шёл второй день нашего спуска. Мы пробирались по узкому карнизу, выступающему из скалы. Бедный Квадлопо при каждом шаге оборачивался назад, словно задаваясь вопросом, не лучше было остаться в монастыре, пусть даже и населённом противными монахинями. Учитывая ситуацию с Рози, я склонялась к тому, чтобы с ним согласиться.

– Бинто удобно ехать верхом на Квадлопо, – сказала я.

– Он всё время ёрзает в седле, – возразила Рози. – Если конь выйдет из себя, вы оба рискуете сверзиться со скалы. Безопаснее будет уменьшить нагрузку на лошадей.

– Хорошо, – сказала я, поворачиваясь, чтобы снять Бинто со спины Квадлопо, – я понесу его.

Аргоси схватила меня за руку, и в этот миг я задалась вопросом, окончено ли наше совместное путешествие.

Рози наверняка уже поняла, что у меня есть дюжина веских причин подозревать её. Тогда почему же не пыталась доказать, что она – не Странница? Возможно, я нужна ей, чтобы успокаивать Бинто, пока не придёт время использовать его для усовершенствования Алого Крика.

– Ты ведёшь себя глупо, Фериус Перфекс, – сказала Рози.

– Это часто бывает, – признала я. – Что глупого я делаю прямо сейчас?

– Тебе придётся тащить седло и две сумки. А у меня только рюкзак и спальный мешок. Мне будет легче нести мальчика.

В её словах был смысл. Рози ехала без седла, постелив одеяло на спину Кусаки. Казалось, это не доставляет ей никаких неудобств. Что до меня – то седло, которое я украла из сарая Дюррала, было лучшим из всех, какие можно купить за деньги; несмотря на это, у меня так болела задница, что я едва могла спать по ночам.

– Я в состоянии нести и снаряжение, и Бинто, – настаивала я.

Рози уставилась на меня пронизывающим взглядом. Я с трудом подавила желание отвернуться. Интересно, у меня такое же выражение лица, когда я использую арта превис?..

Наконец Рози опустила руку – но не взгляд.

– Что с тобой произошло в монастыре?

Я взяла Бинто за бока, сняла с седла Квадлопо и поставила на землю, загораживая от Рози.

– Я же тебе рассказывала. Языкатые монахини, исповедальня, локватиум. Помнишь?

– Ты пересказала события. Но не объяснила, что почерпнула из них.

Я сняла с Квадлопо седельные сумки и принялась расстёгивать упряжь.

– Ты правда думаешь, что здесь, на узком карнизе, лучшее место, чтобы вытягивать из меня информацию?

Не удостоив меня ответом, хотя бы ехидным, Рози повернулась и повела своего коня вдоль скальной стены. Я повесила седельные сумки на левое плечо, правой взяла седло – и обнаружила, что Рози была права: я никак не смогу нести мальчика.

– Я пойду сам, – сказал Бинто, увидев, что я смотрю на него.

– Это долгий путь. Мы не будем отдыхать много миль.

– Я могу идти.

Не имея выбора, я кивнула и начала неловко наматывать поводья Квадлопо на пальцы правой руки, чтобы провести его по узкому извилистому выступу. Идти было тяжело и неприятно: коварная обледеневшая земля и – ещё хуже того – множество тревог, преследовавших нас по пятам.

Всякий раз, когда одно из задних копыт Квадлопо скользило по сланцу, я боялась, что он вот-вот упадёт с обрыва. Всякий раз, когда Рози оглядывалась на нас, я задавалась вопросом, не собирается ли она пропеть семь куплетов, которые сведут меня с ума? Или снять с плеча лук, пустить стрелу мне в ногу и оставить умирать, утащив Бинто навстречу уготованной ему ужасной судьбе.

Рози так до сих пор и не сказала, откуда она вообще узнала об Алом Крике и что привело её в окрестности Сада Безмолвия, в Тинто-Рею, как раз в тот момент, когда началась чума.

Ещё больше меня беспокоило то, что Рози не объясняла, как она оказалась в монастыре Алых Слов и почему не желала туда возвращаться.

Молодая. Молчаливая. Симпатичная.

Если Идущая Тропой Шипов и Роз – второе имя Странницы, то ради безопасности Бинто лучше притвориться, что я ничего не знаю о её истинной личности. Я отлично это понимала. Но что произойдёт, если я поделюсь с Рози своими подозрениями? Сумею ли я победить её в драке? Застать врасплох, как-нибудь вывести из строя и сбежать с мальчиком? Может быть. А может быть, и нет. Моя арта туко помалкивала. Я не видела никакой стратегии, которая помогла бы мне выбраться из этой ситуации. Всё, что оставалось – уповать на уроки арта локвит, преподанные мне Дюрралом.

– Язык – это просто набор слов и значений, и все мы притворяемся, будто понимаем их одинаково, – любил повторять он. – Но красноречие… Ах, красноречие! Это когда два человека превращают слова в музыку. Песню, которую только они знают наизусть.

К счастью, Энна позже объяснила мне, что Дюррал имел в виду: связь между людьми иногда проявляется в уникальных вариациях слов, которые они произносят, а также в том, как именно они их произносят.

Этот урок я вспомнила в монастыре – и тогда сообразила, что Рози как-то связана с матушкой Сплетницей. Как можно уяснить подобную вещь, имея столь мало информации? Может, эту блестящую подсказку подкинула мне арта пресис? Или я просто случайно догадалась? Ни то, ни другое. Понимание пришло, когда я слушала разглагольствования молодой язвительной матушки Сплетницы. В частности, когда она произнесла слово «аргоси».

«Аргоси должны знать своё место».

Дело было не только в презрении, звучавшем в её голосе, но и в особом, почти нарочитом, ударении, которое она делала на этом слове всякий раз, произнося его вслух.

Дюррал – в тех случаях, когда он не просил меня размышлять о шагах других людей – часто предлагал пересказать подслушанный разговор.

Недостаточно было просто воспроизвести все слова. Дюррал ожидал, что я вспомню, как именно они были произнесены. Колебания высоты звуков, ударные слоги, слоги, которые были «проглочены»… Потом следовало предположить, что́ именно мы можем узнать из услышанного.

«Аргоси».

Ар – насмешка – го – пауза – си.

Было много разных оскорбительных способов произнести это слово. Матушка Сплетница, как ни забавно, выговаривала его очень точно, даже как-то официально, что добавляло в звучание некие нотки благоговения.

Ар – ты паршивый кусок дерьма, не стоящий моего времени.

Го – я задерживаю дыхание, потому что это слово обозначает нечто настолько огромное, что я до сих пор не могу от него избавиться.

Си.

Кто ещё произносил «аргоси» так, как будто ты должен упасть на колени в тот самый момент, когда это слово достигло твоих ушей? Идущая Тропой Шипов и Роз.

Дюррал научил меня искусству говорить, но именно Энна помогла понять, что каждый встреченный человек – даже если мы знаем его совсем недолго – оставляет на нас некий отпечаток. Иногда эффект так незначителен, что мы можем его даже не заметить. В других случаях он проявляется в шарфе, который мы начинаем носить, или в обороте речи, который мы перенимаем. Энна верила, что наши личности, как и земля под ногами, состоят из слоёв пройденных путей. И в этих слоях закопаны артефакты тех, кто шёл бок о бок с нами.

Это особое понимание поначалу стало причиной трений между нами. Через пару недель после того, как Дюррал привёл меня домой и убедил Энну стать моей приёмной матерью, она усадила меня пить чай – и как бы между прочим упомянула, что я разговариваю не так, как другие медеки.

– Ни один медек больше не говорит как медек, – объяснила я ей. – Такова участь скитальца, вынужденного переезжать с места на место и не иметь дома, который он мог бы назвать своим. Кроме того, откуда тебе знать, правильно ли я разговариваю? Ты даже ни разу не слышала, как я говорю на родном языке.

Энна одарила меня одной из своих улыбок, тем самым желая сказать, что совершенно незачем щетиниться и что моя отповедь её не испугала.

– Когда ты последний раз сталкивалась с медеком?

– Мне тогда было одиннадцать. Я пряталась в пещере, а маги джен-теп уничтожали мой клан.

Энна положила руку мне на плечо – очень нежно. Казалось, она боится, что я заплачу.

– Однажды ты встретишь другого медека, Фериус.

В тот момент я ещё не очень хорошо знала Энну, и её слова показались мне ужасно банальными и сентиментальными. Должно быть, она уловила это в выражении моего лица, поскольку отпустила плечо и взяла меня за обе руки.

– Я хочу сказать вот что: не удивляйся, когда эти медеки будут смотреть на тебя так, словно ты не одна из них.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты разговариваешь не так, как большинство медеков – вот и всё. Твои интонации, твой акцент, слова, которые ты выбираешь… Ты ходишь иначе, стоишь иначе, и когда ты смотришь на мир, у тебя иной взгляд. Это не плохо. Просто не думай, будто с тобой что-то не так, когда встретишься с кем-нибудь из своего народа и они посмотрят на тебя как на чужачку.

Я знала, что Энна не пытается меня злить или учить жизни, но все же не смогла удержаться от резкого ответа:

– Думаю, это верно для любого, кто покинул свой народ и долго болтался по миру, как я. Видел то, что видела я. Делал то, что делала я. Не надо меня… Почему ты смеёшься, Энна?

Она ухмыльнулась и взъерошила мои волосы – словно мне было шесть лет, а не шестнадцать.

– Просто мне иногда нравится слушать, как ты разговариваешь – вот и всё.

Энна имела в виду, что я начала изъясняться как Дюррал. И она была права. Хотя я знала Дюррала всего пару месяцев, частички его характера уже начали передаваться мне. Его развязность, его фразочки, даже его усмешка.

Теперь от этого было только больнее. Я понимала, что, если мы когда-нибудь встретимся снова, прольётся кровь.

Внезапный звук позади привлёк моё внимание, заодно напомнив о текущей задаче. Квадлопо заржал, и я испугалась, что его задние копыта соскальзывают с обрыва. Но обернувшись, я увидела, что с конём всё в порядке. Однако исчез Бинто.

– Бинто! – заорала я, смутно сознавая, что это абсолютно бессмысленно: он ведь не мог меня услышать.

Потом я увидела его руки, отчаянно цепляющиеся за выступ. Ноги скребли по отвесной стене – мальчик изо всех сил пытался найти хоть какую-нибудь опору. Я попыталась подбежать к нему, но оказалась не с той стороны от Квадлопо. Нагруженная седельными сумками, я застряла между крупом коня и склоном горы. Квадлопо безумно фыркал. Он опустил голову и старался дотянуться до Бинто, не подозревая, что его задница прижимает меня к стене.

– Рози! – крикнула я.

Идиотка! Я сама же старалась держать большую дистанцию между нами – и теперь Рози была на добрых пятьдесят ярдов впереди меня, уже за следующим поворотом.

– Рози, пожалуйста! Бинто упал!

Я скинула с плеча седельные сумки и попыталась пролезть под брюхом коня. Квадлопо был в таком неистовстве, что перестал обращать внимание на неровную землю. Он начал скользить по рыхлому сланцу. В любой миг бедное животное могло свалиться с обрыва.

– Квадлопо, не надо! – умоляла я его, стараясь говорить успокаивающе, хотя паника стиснула горло. – Просто позволь мне…

– Не двигайся! – раздался крик слева от меня. – Ни на дюйм!

Я повернула голову и увидела Рози, выбегающую из-за поворота. Её ноги скользили по сланцу, и я была уверена: она вот-вот потеряет равновесие и первой рухнет в каньон под нами. Но нет. Рози продолжала бежать, словно стремилась столкнуть меня и Квадлопо с карниза. Когда она оказалась в шести футах от меня, я заметила у неё в руках верёвку. Рози сделала ещё один шаг, а потом прыгнула вперёд, но не врезалась в нас – её нога опустилась на небольшой выступ всего в шести дюймах от моего лица. Она согнула колено, приняв вес тела на бедро, а через долю секунды оттолкнулась от скалы и кувыркнулась через мою голову, уронив конец верёвки мне в руки.

– Не отпускай! – крикнула Рози, летя вниз с обрыва.

Я едва успела ухватиться за верёвку и дёрнуть её вниз, чтобы использовать сильную спину Квадлопо как точку опоры. Ладони начало жечь, когда Рози, повиснув над пропастью, стукнулась о скалу. Я слышала, как она что-то бормочет, но ничего не видела – холка Квадлопо загораживала мне обзор.

– Бинто! – снова окликнула я.

Он ещё держится? Тощему пацану всего девять лет! Может, он уже провалился в небытие?

– Фериус, тяни! – крикнула Рози.

Я попыталась, но она была слишком тяжёлой для меня. Означало ли это, что Рози держит на руках Бинто? Или она просто весит больше, чем кажется?

Крепко держа свой конец верёвки, я пнула правую ногу Квадлопо, побуждая его встать боком к скальной стене. Конь повернул голову и придвинулся на несколько жалких дюймов. Теперь он весьма ощутимо придавил меня, но я добавила его силу к своей и потянула за верёвку. Внезапно натяжение ослабло, а потом и вовсе исчезло.

«Пожалуйста, будь там»! – взмолилась я, отчаянно извиваясь, чтобы выбраться из-за Квадлопо. В конце концов я опустилась на четвереньки и проползла между ногами коня.

Рози ничком лежала на карнизе. Конец верёвки был так туго обмотан вокруг её предплечья, что рукав порвался. Я видела красные рубцы, уже испещрившие кожу. Левая рука Рози обвилась вокруг талии Бинто.

Я подбежала к мальчику и подняла его на ноги. Глаза Бинто были широко раскрыты, он дрожал всем телом. Я обняла его так, что чуть не придушила. А потом, когда наконец отпустила, пальцы моей правой руки задвигались, повторяя один и тот же знак.

– Прости меня. Прости меня. Прости меня.

Бинто попытался сделать ответный жест, но рука так сильно тряслась, что потребовалось несколько попыток.

– Я сам виноват.

Я снова притянула его к себе и посмотрела на Рози.

– Ты…

Она ещё лежала лицом вниз. Потом попыталась приподняться, но тут же со стоном упала обратно в грязь.

– Я цела. Просто… отдыхаю.

Бинто пытался подать мне какой-то знак, но я не обратила внимания, потому что в голову внезапно пришла гадкая мыслишка. Подобные мысли вообще не должны посещать сколько-нибудь порядочного человека – тем более в такой момент. Но как только вы изучите арта туко, вы не сумеете удержаться от размышлений над стратегическими возможностями – и неважно, что порядочные люди подобные возможности не стали бы даже рассматривать.

Рози спасла Бинто, но это не значило, что она не Странница. Возможно, он просто нужен был ей живым. Рано или поздно мне придётся с ней разделаться – тяжело ранить, чтобы она не смогла преследовать нас. Не исключено, что это мой единственный шанс…

Бинто похлопал меня по руке, а потом сильно толкнул. Я повернула голову, краем глаза продолжая следить за Рози.

– Добрая Собака. Добрая Собака. Ты должна посмотреть.

– Куда посмотреть?

– Змея. Я оступился, потому что увидел алую змею.

Я оглядела карниз по обе стороны от нас. Семь Песков были домом для множества видов змей, но они не любили холод, и в горах мы не встретили ни одной.

– Нет, – жестом сказал Бинто. Он встал на цыпочки и, взяв меня свободной рукой за подбородок, заставил поднять голову. – Там, наверху.

Я посмотрела наверх – за карниз, скользнув взглядом вдоль извилистой тропы, которая вела с вершины горы. И примерно в трёх милях позади я увидела её.

Очень большая змея, ползущая по тропинке к нам. Её красная чешуя состояла из десятков чешуек, соединенных сетью тонких серебристых цепочек.

За нами шли монахини.

– Что происходит? – спросила Рози, поднимаясь на ноги.

Она повернула голову, проследив за моим взглядом. Краска отхлынула от её лица, когда Рози увидела, из-за чего оступился Бинто. И…

Возможно, это был просто ветер, который никогда не стихает на больших высотах, но я могла поклясться, что слышу шипение змеи.

Глава 24

Алая змея

Мы на три мили опережали длинную вереницу заражённых монахинь. Иначе сказать, нас разделяло несколько часов пути. Но по этой коварной местности приходилось двигаться медленно, а преследующая нас безумная армия плавно текла вниз по извилистой горной тропе, словно кровавая река.

– Спокойно, Квадлопо! – подбодрила я испуганного коня, когда он поскользнулся на куче осыпающегося мусора.

Выступ, который мы пересекали, был таким узким, что Квадлопо едва мог пройти. Я следовала за Рози, Кусакой и Бинто, ведя коня так быстро, как только осмеливалась. Через каждые несколько шагов я протягивала руку, чтобы погладить Квадлопо по морде, надеясь, что моё прикосновение придаст ему бодрости. Конь уныло тащился за мной, то и дело фыркая и стряхивая с губ клочья пены.

– Лошади напуганы. – Бинто обернулся, чтобы подать мне знак, и нерешительно добавил: – Я тоже.

– И я.

Это была моя вина. Мне не следовало настаивать на том, чтобы взять коней с собой в горы. Но в пустыне не было безопасного места, где мы могли их оставить, и я не желала даже думать об утрате Квадлопо.

Вместо этого я рисковала его жизнью на каждом шагу. Мои жалкие слова утешения тонули в шипении, которое становилось всё громче по мере того, как проходили часы и свет уступал место наползающей тьме.

Как, чёрт возьми, монахини заразились после нашего ухода? Неужели мы с Бинто каким-то образом вызвали у них Алый Крик? И если да, то не поэтому ли они преследовали нас вместе того, чтобы убивать друг друга – как сделали монахи в Саду Безмолвия?

– Почему от них слышен этот проклятый шум? – спросила я. – Неужто мало того, что они хотят разорвать нас на части? Какой смысл сначала пугать нас до полусмерти?

Мне следовало помолчать. На самом деле я не ждала ответа. Энна часто говорила, что одна из задач арта локвит – научить нас говорить только тогда, когда высказывания служат определённой цели.

Дюррал, который постоянно болтал, независимо от того, была ли на то причина, возражал, что разговоры полезны для души.

– Радуйся, что заражённые шипят, – ответила Рози. Очевидно, её маэтри ничего не рассказывала о бессмысленных вопросах, на которые не нужен ответ. – Алый Крик заставляет их распространять безумие, но изъян в Алых Виршах приводит к тому, что люди откусывают себе языки. И если это по-прежнему происходит, значит, Странница ещё не довела стихи до совершенства.

– О, спасибо, Рози, – откликнулась я. – Когда ты так говоришь, я начинаю думать, что это леденящее кровь шипение очень обнадёживает.

– Да, это более мудрая интерпретация.

Какими бы навыками арта локвит ни обладала Идущая Тропой Шипов и Роз, умение распознавать сарказм явно не входило в их число.

Я не понимала, как может Рози говорить таким спокойным рассудительным тоном даже сейчас, когда монахини нагоняли нас. Действительно ли её подготовка аргоси настолько лучше моей, что она может с лёгкостью подавить панику? Меня-то хватало лишь на то, чтобы не взвыть и не возопить в небеса, кляня несправедливость всего этого.

А может, она спокойна, потому что знает: монахини идут не за ней?

Страх творит с мозгами странные вещи.

Шли часы, и тьма сгущалась, а монахини подходили всё ближе и ближе. Мне всё время казалось, что я могу разобрать слова в их шипении. «Молодая. Молчаливая. Симпатичная».

Бинто схватил меня за рукав.

– Стой! Впереди трещина в скале.

У мальчишки хорошие глаза. Я, конечно, следила за дорогой, но отвлеклась – и была в нескольких дюймах от того, чтобы попасть каблуком в расщелину. Или хуже того: Квадлопо мог наступить в неё копытом. Сломанная нога здесь будет смертным приговором для любого из нас.

– Ты могла бы предупредить меня об этой трещине, – окликнула я Рози.

Она даже не потрудилась оглянуться.

– Я думала, ты смотришь под ноги.

Разумеется, она была права. Нет никакой гнусности в том, чтобы не сообщить о трещине. Рози имела все основания полагать, что я способна заметить опасность сама.

С другой стороны, моя вывихнутая лодыжка идеально послужит её целям.

Я покачала головой, злясь на себя. Я всё делала неправильно. Испытывать подозрения – пустая трата времени. Это ослабляет дух, не обостряя ум. А вот обдумывать свои подозрения – способ пробудить арта туко.

Итак, ладно. Допустим, Рози – это Странница. Она была аргоси, но что-то произошло, и она свихнулась. Отринула все принципы, в которые мы верим, и создала чуму. Болезнь распространяется через непонятные словесные паттерны, каким-то образом связанные с «базисами», о которых упоминали монахини. Рози проникает в монастырь и обманом заставляет настоятельниц дать бо́льшую часть того, что ей нужно. Она не торопится, терпеливо заражая и гипнотизируя их, чтобы монахини позабыли о её личности. Между тем, стихи ещё не доведены до идеала. Не завершены. Поэтому Странница едет в монастырь Сад Безмолвия – искать то, чего ей недостаёт. Однако она заходит в тупик, поскольку секрета, который хранят монахи, нет ни в одной книге…

Я взглянула на Бинто. Мальчик изобразил храбрую улыбку, хотя я видела, что он весь дрожит. Жестом Бинто сказал:

– Всё будет хорошо, Добрая Собака.

Отлично. Теперь девятилетний ребёнок, за которым гонится толпа безумных монахинь, вынужден поднимать мне настроение.

Мокрая морда Квадлопо ткнулась мне в спину, призывая поторопиться. Но даже в таком темпе конь то и дело оскальзывался на крошащемся сланце.

«Просто двигайся дальше, – сказала я себе. – Не обращай внимания на шипящих монашек позади и предполагаемого маньяка-убийцу впереди».

В какой-то мере я даже хотела, чтобы Рози сбросила маску и накинулась на меня. Напала со своим полумесяцем или попробовала столкнуть со скалы. Давайте-ка откроем карты и узнаем, чья арта эрес лучше.

В твоих фантазиях, Фериус. Она уделает тебя даже с закрытыми глазами, привязанная за обе руки к ветке дерева.

Этот факт был единственным аргументом против того, что Рози и есть Странница. Хотя… Хотя, возможно, ей требуется добровольное сотрудничество Бинто. Он был смелым парнем – Рози уже имела возможность это понять. Смелым и таким упрямым, что Квадлопо в сравнении с ним – сама покорность. Если Бинто узнает, что Рози убила меня, он никогда не станет помогать ей с этими так называемыми «базисами», которые, по мнению настоятельниц, были ключом к реализации замысла Странницы.

С другой стороны, если я умру – скажем, если меня разорвут обезумевшие монахини – Бинто останется совсем один в этом мире. И к кому как не к Рози он обратится за помощью?..

Более хитрый человек, чем я, мог бы скрыть свои подозрения. Вероятно, даже попробовал бы усыпить бдительность противника, внушив ему ложное ощущение безопасности. Но раздражение и страх со временем могут превратиться в своего рода безумие.

– Эй, Рози, – окликнула я.

Она продолжала идти в том же темпе, глядя прямо перед собой.

– Ну, что на этот раз? Я не предупредила о камушке, застрявшем в твоём ботинке?

– Когда эти монахини догонят нас… Если я хоть на миг заподозрю, что они не пытаются тебя убить, я проткну тебе сердце шпагой и сброшу со скалы, чтобы смягчить своё собственное приземление.

Похоже, Рози не сочла угрозу достойной ответа и просто пошла дальше. Вскоре они с Кусакой исчезли за поворотом.

Бинто похлопал меня по руке.

– О чём вы говорили с Рози?

– Да так, ничего важного. А что?

– Просто у тебя было такое лицо… какое ты делаешь, когда собираешься совершить глупость.

В его словах был смысл. Какой прок затевать драку с Рози? Даже без стаи сумасшедших монашек на хвосте мои шансы её победить лежат где-то между «Так вот каково это – быть сброшенным со скалы» и «Ой, перестань бить меня по лицу моей же отрубленной рукой».

Бинто всё ещё смотрел на меня снизу вверх.

– Ты ошибаешься, малыш, – сказала я. – Такое лицо я делаю, когда разрабатываю невероятно смелый план нашего спасения.

– В самом деле? – спросил он.

Этот девятилетний мальчик мог задать вопрос о жизни и смерти, просто щёлкнув двумя пальцами и повернув кисть на пол-оборота по часовой стрелке, а потом против часовой стрелки.

Я притворилась, что ничего не заметила и полностью сосредоточена на Квадлопо, обходя с ним крутой поворот. Бинто попытался подать мне знак во второй раз, но, когда мы обогнули выступ, у нас появились более насущные проблемы.

Уступ впереди расширялся, и это значило, что можно ускорить шаг. Вот только Рози стояла спиной ко мне, преграждая путь.

– В чём дело? – спросила я.

Она обернулась. Я увидела её спокойный пристальный взгляд. Тёмные глаза – такие тёплые и красивые – только подчёркивали холодность, скрытую в глубине. Я бы сказала, что Рози надоело ждать и она хочет сделать свой ход.

– Мне жаль, Фериус Перфекс, – сказала она. И впервые с тех пор как мы встретились, в её голосе почти прозвучало сочувствие. – Мы достигли конца твоего пути.

Глава 25

Выбор

Энна однажды сказала мне, что недостаточно овладеть семью талантами аргоси. Арта локвит, арта эрес, арта туко и прочие – всё это способы увидеть мир вокруг вас. Каждое из искусств предлагает идеи и возможности, но в то же время они сужают ваш кругозор. Аргоси, который надеется преодолеть все жизненные невзгоды, должен научиться видеть через все семь линз одновременно – и с совершеннейшей ясностью.

Я? Я едва ли была достаточно хороша, чтобы использовать хоть одну за раз. Теперь это стало проблемой, поскольку мне предстояло принять несколько трудных решений.

– Послушай, – сказала Рози. – Ты слышишь, как они приближаются?

До сих пор она не сделала ни одного движения, поэтому я тоже не шевелилась. Нас разделяло пять ярдов. Достаточно, чтобы успеть выхватить шпагу, прежде чем Рози доберётся до меня. К сожалению, с пяти ярдов так же легко можно метнуть сдвоенный полумесяц мне в грудь, прежде чем я доберусь до неё.

– Я не люблю шипение, – ответила я, – поэтому стараюсь не обращать на него внимания.

– Слушай внимательнее.

Это какая-то хитрость? Есть ли шанс, что если я уделю больше внимания шипению, то услышу стихи, которые пытаются произнести монахини – и стану жертвой Алого Крика? Проблема с тем, чтобы не слушать что-то, заключается в том, что в итоге вы как раз-таки начинаете слушать.

Так или иначе, всё, что я слышала – беспрестанное гудящее шипение… О! Кто-то повозился в грязи, царапая землю. Потом эти звуки стихли.

– Одна монахиня только что поскользнулась и свалилась со скалы, – сказала я.

Рози кивнула.

– Несколько человек упали за последние пару часов, но они всё равно идут, не снижая скорости. Разум покинул их.

– И не поспоришь, Рози. Но я думала, тот факт, что монашки откусили себе языки, уже доказывает, что они не вполне здраво мыслят.

– Но всё-таки они идут за нами. Почему?

Может, потому что ты приказала им это сделать?

Рози пока ни на шаг не приблизилась ко мне, и я подумала, что разгадала её план. Он наверняка состоял в том, чтобы задержать меня, пока монахини не догонят нас и не сделают всю грязную работу.

– Бинто? – жестом сказала я.

Он придвинулся ближе. Краем глаза я видела, как он рисует пальцами ответ:

– Да, Добрая Собака?

– Если я умру, больше не верь ничему, что говорит Рози.

Он колебался мгновение. Потом сказал:

– А с чего ты решила, что я раньше ей верил?

Несмотря на темноту, Рози, должно быть, разглядела наши жесты. Она слегка усмехнулась.

– Вот мы и добрались до корня проблемы.

– У меня сейчас несколько проблем, дорогуша. Недоверие к тебе – далеко не самая большая из них.

Рози по-прежнему не шевелилась. Я вынула шпагу.

– А теперь отойди с дороги. Иначе, клянусь: ты и монахиня, рухнувшая со скалы, очень скоро познакомитесь поближе.

Шипение становилось всё громче. Мне казалось, что я уже слышу шлёпанье сандалий по каменистой тропе.

– Они будут здесь через несколько минут, – сказала Рози и наконец сдвинулась с места. Впрочем, пошла она не к нам, а к краю обрыва. – Представь, как я делаю следующий шаг, Фериус Перфекс. Представь, как я умираю, и скажи мне, что будет дальше.

Рози была достаточно далеко, чтобы я рискнула на миг отвести взгляд и посмотреть на мир через призму моей арта туко.

В те восемнадцать благословенных месяцев, которые я прожила как приёмная дочь Энны, она тратила бесконечные часы, обучая меня сложному искусству тактики и стратегии. Даже сейчас, на этой холодной бесстрастной горе, стоя под тысячами равнодушных звёзд, я видела дюжину потенциальных путей к спасению. Тени, в которых можно спрятаться; участки, где удобнее всего сражаться; точки опоры для рук. Мой разум придирчиво оценивал каждую из этих возможностей… и всякий раз натыкался на змеиные глаза.

Монахини учуют, что мы прячемся в тени. Ни одна позиция, какой бы удобной она ни была, не помешает им накинуться на нас. Всё в этой местности – узкие проходы, темнота, рыхлый скользкий сланец – означало, что любая попытка бежать или драться скорее всего закончится падением с обрыва. А если я попытаюсь забраться на скалу?..

Заражённые не чувствовали боли. И могли сделать много больше, чем позволяют человеческие мышцы и кости. Хуже же всего то, что они не боятся упасть в пропасть – им всё равно. Я одна, наверное, могла бы подняться достаточно быстро, чтобы сбежать, но Бинто не сможет этого сделать.

Рози права: я достигла конца своего пути.

Я взяла Бинто за руку. Она была маленькой и тёплой. Мальчик вопросительно посмотрел на меня, но я не могла заставить себя изобразить знак, означающий «прости».

– Теперь ты понимаешь? – сказала Рози.

Она всё ещё стояла в пяти ярдах от нас, на краю обрыва, и смотрела на меня.

Больше не имело значения, сумею ли я победить её в драке. Была ли она в самом деле Странницей или просто самой неприятной аргоси в мире. В любом случае, у нас с Бинто не осталось никаких шансов пережить эту ночь.

Если только Рози не даст его нам.

– У тебя есть план? – спросила я.

– Это зависит от обстоятельств.

– Каких?

Она отошла от края и направилась к нам. Тихий звук её шагов терялся в бесконечном шипении, которое должно было вот-вот обрушиться на нас, как океанская волна. Это отвратительное выражение ярости извергалось из глоток монахинь; их откушенные языки были единственным, что мешало безумию овладеть всеми нами.

Рози подошла так близко, что я почувствовала тепло, исходящее от её кожи. Ощутила слабый привкус корицы в её дыхании. Крошечные, почти невидимые капельки пота, выступившие на лбу Рози, выдавали ужас, заметный даже сквозь её маску спокойствия и невозмутимости.

Она взяла меня за свободную руку и положила мою ладонь чуть ниже своей левой ключицы. Мои пальцы вздрагивали в такт быстрому биению её сердца. Впрочем, моё собственное колотилось куда быстрее.

Дюррал говорит, что лучший способ скрыть страх – пошутить.

– Это обманывает твой мозг, заставляя его думать, что ты не боишься. И тогда ты успокаиваешься. А если освоишь навык как следует, то сможешь дурачить и других людей заодно.

– Рози, – сказала я. – Не знаю, что у тебя за план, но должна предупредить: я никогда не целуюсь на первом свидании. Особенно, когда за мной гонится толпа сумасшедших монахинь, готовых разорвать меня в клочья.

Похоже, она не сочла мою шутку ни обнадёживающей, ни забавной.

– Я – Идущая Тропой Шипов и Роз, – сказала Рози так тихо, что я едва расслышала её голос за нескончаемым шипением. – Ничто из того, что я могу сказать, не докажет тебе, что я – не Странница. У тебя есть основания подозревать меня. Я была в Саду Безмолвия, где погибли монахи. Я приехала в Тинто-Рею – и там распространилось безумие. Несколько месяцев назад я посетила монастырь Алых Слов, но не сказала тебе, зачем. И сейчас не скажу.

– О, в таком случае я определённо могу тебе доверять.

Рози положила руку поверх моей. Я попыталась вырваться, но она не позволила, прижав мою ладонь к сердцу.

– Путь, который мы обе прошли, заканчивается здесь, Фериус Перфекс. Всего через несколько минут эта орда накинется на нас. Твои подозрения на мой счёт приведут к колебаниям. А колебания вызовут катастрофу. Либо доверься мне сейчас, целиком и полностью, либо никто из нас не переживёт эту ночь. Знаю, я очень многого прошу, Фериус Перфекс. Но найди способ поверить, и я клянусь, что буду защищать тебя и мальчика до последнего вздоха.

«Ну конечно, – подумала я. – Поверить. После того как ты постоянно скрывала от меня свои секреты. Без проблем».

Впрочем, Рози была права: я не могла просто притвориться, что верю ей, или обманывать себя, отдавая наши судьбы в её руки. Это не сработает. Подозрения ведут к колебаниям. Из колебаний вырастает катастрофа. Как поверить кому-то настолько высокомерному, настолько замкнутому и бесчувственному, способному без колебаний убить целую толпу горожан, не проронив ни слезинки?

Может, предполагалось, что моя арта превис определит истинность её слов по биению сердца под кончиками моих пальцев? Или по запаху её пота в момент произнесения клятвы?..

– Доверие нельзя заслужить, малышка.

Вот что сказал бы Дюррал, будь он здесь.

– Ты собираешься попотчевать нас одним из своих поэтических рассуждений, папуля?

На сей раз – никакой ухмылки. Никакой арта валар.

– Доверие – это дар, который мы преподносим друг другу, Фериус. Не для того, чтобы доказать свою правоту или неправоту, а потому что в мире, наполненном цинизмом, которого больше, чем песчинок в пустыне, каждый акт доверия – это семя, посеянное в дюнах. Оно только и ждёт момента, чтобы бросить вызов обстоятельствам и прорасти, превратившись во что-нибудь чудесное.

Ну да, точно. Поэтические рассуждения. Именно это Дюррал и стал бы делать в такой момент, как сейчас.

Я?

Я бы застонала от этих банальностей.

– Семена не прорастают в пустыне, папуля.

Вот тогда бы и возникла его ухмылка.

– Откуда тебе знать? Ты пробовала посадить хоть парочку, малышка?

Рози наклонила голову.

– Почему ты улыбаешься, Фериус Перфекс?

– Просто вспоминаю то, что делает меня счастливой.

Теперь Рози должна была сказать, что сейчас не время для сантиментов. Но вместо этого она просто кивнула, словно такое поведение было вполне разумным в данных обстоятельствах.

Выпустив мою руку, Рози сняла с плеча лук.

– Хорошо. Держи эту мысль при себе так долго, как только сможешь. То, что случится дальше, будет… неприятно.

Несколько следующих часов показали, что по крайней мере этим словам Рози можно, доверять целиком и полностью.

Глава 26

Орда

Вы можете подумать, что это довольно комичное зрелище – сотня монахинь в алых одеждах без рукавов, с элегантными серебряными цепочками, украшающими руки, с волосами, выкрашенными в один и тот же насыщенный рыжий цвет, с пеной на губах, со скрюченными пальцами, с клацающими зубами и со змеиным шипением, вырывающимся из глоток. Монахини роятся вокруг нас и…

На самом деле не знаю, почему я решила, что это смешно.

Может, я ожидала, что матери-настоятельницы не утратят свой высокомерный вид даже когда примутся рвать меня на клочки и грызть мою задницу…

Нет, это тоже не смешно.

Ну а как вам такое: привратница, щёлкающая обломанными зубами, на минуточку остановится и отпустит несколько в высшей степени остроумных замечаний о моих неприличных штанах для верховой езды и моём распутном характере в целом. Ну а потом разорвёт на части.

Да ладно! Это было довольно забавно, разве нет?

Иногда я задаюсь вопросом: не могут ли многочисленные уроки Дюррала Бурого о важности смеха перед лицом неминуемой гибели быть не такими полезными, как ему кажется? Или я просто недостаточно хороша в этом?

Орда мчалась по склону. Люди карабкались друг по другу, как насекомые по туше мёртвого зверя. Это зрелище вызывало такое душераздирающее отчаяние, что арта валар совершенно покинула меня.

Я стояла на самом краю обрыва. Бедный Бинто, привязанный к моей спине, наблюдал, как первая из монахинь приближается к нам. Скоро остальные догонят её, и если блестящий – то есть, совершенно безумный и невыносимо тщеславный – план Рози не сработает, я сделаю последний шаг в небытие.

Руки Бинто обвились вокруг моей шеи. Когда он увидел, как быстро движется монахиня, несмотря на свою спотыкающуюся походку, он сжал меня так крепко, что я едва могла дышать. Тёплая жидкость потекла по моей пояснице. Бедный ребёнок описался.

Я поправила кожаные ремни. Рози отстегнула их от рюкзаков, чтобы связать нас с мальчиком вместе. Бинто был очень лёгким, но всё же это дополнительный вес, который сделает бой ещё более трудным.

Я потратила несколько последних секунд на то, чтобы похлопать Бинто по руке под моим подбородком и жестом сказать ему:

– Всё будет хорошо. План Рози сработает.

Я не видела, что ответил Бинто, поскольку обе его руки были заняты тем, что душили меня – пусть и ненамеренно. Впрочем, можно представить себе нечто вроде: «Ты с ума сошла, Добрая Собака? Эта бессердечная лживая свиная какашка только что обрекла нас на смерть. И ты позволила ей это сделать»!

Если бы Бинто действительно знал детали плана Рози, это не прибавило бы ему спокойствия.

– Мы не сможем убежать от орды, Фериус. Не сможем победить их. И не сможем от них спрятаться. Поэтому у нас остаётся только один последний вариант.

Давайте. Попробуйте догадаться, что это за последний вариант.

Я использовала каждую унцию своей арта туко, но не придумала ничего.

Даже сейчас, когда смерть настигала нас, Рози не могла удержаться от презрительного взгляда, означающего, что я непроходимо тупа.

– Это же очевидно. Мы должны найти способ получить контроль над ордой.

– Отлично! Потрясающая идея. Монахини сошли с ума от Алых Виршей. Стало быть, всё, что нам надо сделать, чтобы привлечь их на нашу сторону – это…

Даже Рози – сама Рози! – выглядела неуверенной, когда снова заговорила:

– Я признаю, что моя гипотеза основывается на ряде предположений относительно природы Алого Крика, времени этого нападения и, прежде всего, причин, по которым Странница отправилась как в монастырь Алых Слов, так и в Сад Безмолвия. Если мои выводы…

– Догадки!

– Как пожелаешь. Если все мои догадки верны, я считаю, что у нас есть путь к выживанию, а может, и к победе.

– А если какая-нибудь из них – или, скажем, все – окажется неверной?

Рози прикусила нижнюю губу. Это выглядело бы мило, если б не наводило на мысль о других зубах, сулящих множество разнообразных укусов.

– Часто говорят, что аргоси – азартные игроки, Фериус Перфекс.

Как я уже сказала, это меня совершенно не обнадёжило.

Первой монахиней, которая добралась до нас с Бинто, оказалась моя старая подружка – матушка Сплетница. Она быстро бегала – что логично, я полагаю. Она ведь была моложе большинства обитательниц монастыря.

Настоятельница двигалась как бешеное животное. Её рот был широко раскрыт, челюсть отвисла. Всё говорило о том, что она рехнулась. Однако в её глазах я увидела прежнее высокомерие и жестокость – и мне отчаянно захотелось в последний раз засветить ей по роже.

Я снова похлопала Бинто по руке.

– Не дави так, – жестами сказала я. – И не высовывайся из-за спины. Постарайся пригнуться ниже моих плеч, если сможешь.

Его хватка немного ослабла. Во всяком случае, я смогла дышать.

Матушка Сплетница приблизилась вплотную. Наклонив голову набок, она попыталась вцепиться зубами мне в горло. Собрав все силы воедино, я вделала ей кросс с правой. Моя тёмная сторона возликовала в тот миг, когда её голова резко откинулась назад.

Она не упала. Просто отшатнулась на несколько шагов, а потом снова кинулась на нас. Теперь я резко пригнулась и, отставив ногу назад, упёрлась в землю. Матушка Сплетница врезалась в меня. Я выпрямилась. Мышцы ног затрещали, когда вес монахини обрушился на меня в дополнение к весу Бинто. Но я справилась. Перекинув матушку Сплетницу через плечо, я отправила её прямиком в пропасть.

Вторая монахиня показалась из-за поворота. На сей раз это был невысокий полноватый парень. Тем не менее он набросился на меня с такой яростью, словно я сказала гадость о его сестре.

Земля на краю обрыва состояла в основном из крошащихся камней, которые неприятно елозили под моими ботинками, а висящий на спине Бинто делал меня ещё более неуклюжей. Тем не менее я успела вовремя отступить влево – и бедный парень разделил участь матушки Сплетницы.

Ради его блага я надеялась, что погибшие в одном каньоне не обречены провести вечность вместе.

Двое повержены. Осталось сто. Может быть, сто двадцать.

Я почувствовала что-то мокрое на щеке и подняла взгляд. Начинался снегопад. Скоро земля станет ещё более скользкой, чем прежде, усугубив мою и без того шаткую позицию.

Третья и четвёртая монахини добрались до меня раньше, чем я успела перевести дух. Увернуться от обеих сразу было невозможно, так что я кинулась в объятия первой – женщины моего роста и сложения. Она явно была более подходящей партнёршей для танцев, чем парень, бегущий рядом с ней.

Я сумела увернуться от щёлкающих зубов, но пришлось позволить монахине вцепиться ногтями мне в плечи.

У Дюррала есть любимый приём в арта эрес. Чтобы освоить этот танец, требуется целая вечность, но у него есть одно несомненное достоинство: он особенно эффективен, чтобы обратить натиск врага против него самого.

Я отправила даму в полёт с края обрыва – туда же, куда и двух предыдущих противников. Возможно, мне стоило бы поздравить себя. Проблема состояла в том, что я сама удержалась лишь чудом: из-за веса Бинто мы с ним оба едва-едва не улетели вослед за монашками.

– Рози, мне не нравится идея привязывать мальчика к спине. Должен быть другой способ, – сказала я. – Одно неверное движение – и мы оба свалимся вниз.

В ответ я получила самые неутешительные слова, когда-либо произнесённые на каком-либо языке:

– В этом-то и дело, Фериус.

Я развернулась лицом ко второму противнику. Он тут же нацелился вцепиться ногтями мне в глаза. Но прежде чем я успела оттолкнуть его руки, парень получил стрелу посерёдке лба. Это привлекло его внимание, но не слишком обеспокоило.

Проблема схватки с безумцами в том, что человеческое тело, лишённое рассудка, страха и самосознания, представляет собой уникальное устройство. Оно может действовать даже с наконечником стрелы в черепе.

Если б этот юноша не пялился, скосив глаза, на древко, торчащее у него из переносицы, он достал бы меня.

Ладно, так или иначе, я присела, опустившись ещё ниже, чем в первый раз. Схватила парня за ноги и крепко сжала. Потом развернулась, вложив весь свой вес в это движение, дёрнула за собой противника и опрокинула его за край выступа.

Не знаю, жили ли какие-нибудь пастухи у подножия этого утёса, но, если да – они наверняка были сильно сбиты с толку мёртвыми телами, приземлявшимися среди их овец.

– Хватит драться с ними! – крикнула Рози со своего наблюдательного пункта ярдах в десяти от нас, рядом с лошадьми. – Придерживайся плана!

А, точно. Я забыла. План.

За поворотом уже слышались шаги других монахинь. Ждать осталось недолго: скоро вся орда будет здесь.

Я снова похлопала Бинто по руке.

– Не волнуйся, всё идёт отлично!

Вряд ли он мне поверил. Я сама себе не верила.

Цепочка рассуждений Рози выглядела примерно так: монахини из монастыря Алых Слов слишком умны, чтобы попасться на уловку со стихами – как попался мэр Тинто-Реи. Так каким же образом они заразились сразу после нашего ухода? Ответ прост: кто-то в монастыре прочитал им Алые Вирши. Возможно, какая-нибудь монашка, особо склонная к самоубийству? Не исключено. Но у нас был более достойный кандидат. Странница.

О, и хотите знать, как мы догадались, что она была там? Всё просто. Когда я пыталась сообразить, кто из настоятельниц может оказаться Странницей, я перебирала их одну за другой.

Сплетница, Болтунья, Вздох, Протяжность, Шёпот, Молва и…

Давайте попробуем ещё раз: Сплетница, Болтунья, Вздох, Протяжность, Шёпот, Молва и…

Даже сейчас я не могла назвать последнюю, хотя точно знала, что их было семеро – и в исповедальне, и в локватиуме. Тогда почему же я могу вспомнить только шесть?

Потому что всякий раз, когда я пыталась посмотреть на седьмую, я внезапно находила какую-то причину отвести взгляд.

Странница загипнотизировала не только настоятельниц, но и меня. Бинто видел всех семерых, но ни одна не показалась ему более достойной внимания, чем остальные. Для него они были просто кучкой странных людей в красно-чёрных одеяниях, щёлкающих челюстями и делающих мне гадости.

– Может, это была та, желтоволосая? – жестами сказал Бинто, пока Рози готовила кожаные ремни, чтобы привязать его к моей спине.

– Там не было ни одной желтоволосой, – рассеянно ответила я. – Все монашки красят волосы в рыжий цвет.

– Нет! – продолжал раздражённо настаивать Бинто, хотя я видела, что мальчик в ужасе, и он только растёт по мере приближения орды. – У одной были жёлтые волосы.

Да. Оказывается, пока я насмехалась над настоятельницами, позволившими Страннице проникнуть в орден и украсть их секреты, она стояла прямо там, слушала наш разговор и, вероятно, хохотала до упаду.

Так или иначе, сейчас это не имело значения. Рози, Бинто и мне нужно было найти способ дожить до утра.

Итак, предположим, Странница сперва приехала в монастырь Алых Слов, чтобы найти основные формы для своих виршей. Потом она отправилась совершенствовать их в Саду Безмолвия. Вот только Алый Крик работал не так, как она планировала. Заражённые, движимые последними крупицами воли и человечности, откусывали себе языки, повторив стихи всего несколько раз – и тем самым ограничивали их распространение.

Странница понимает, что ей чего-то недостаёт. Главного ингредиента, нужного для усовершенствования Алых Виршей. Того, что настоятельницы называли «базисами».

Она возвращается в монастырь и прячется среди матерей-настоятельниц. Это не сложно – она ведь уже один раз загипнотизировала их.

Затем Странница начинает искать кандидата среди юных неофитов, которых обучают разговаривать с помощью базисов. Только вот ни один из этих детей не может произнести больше двух слогов.

Страннице нужно нечто большее – мальчик, которого она не смогла забрать из Сада Безмолвия, поскольку не знала о его существовании.

Ей нужен Бинто.

А я привела его прямо к ней, – в отчаянии подумала я. – Странница могла забрать Бинто ещё в монастыре.

Так почему же она этого не сделала?

Снег валил всё гуще, и белый ковёр, покрытый алыми кляксами, снова становился чистым и незапятнанным.

Из-за поворота показались три женщины и один мужчина. Я слышала, как за ними идут другие.

Четверо – слишком много для меня. Я бы не одолела всех одновременно, поэтому просто бросилась на землю лицом вниз. Монахини, ослеплённые яростью, не сумели вовремя затормозить и едва не растоптали нас с Бинто насмерть.

«Бедный ребёнок, – подумала я. – Он пострадал не меньше моего».

– Мальчик! – крикнула мне Рози. – Проверь его сейчас!

Верно. Хорошо. Итак, допустим, Странница хочет заполучить Бинто, поскольку некое странное сочетание его речевых способностей и сурового отцовского воспитания делает ребёнка именно тем, кто ей нужен для осуществления её плана.

Мы уже знали, что его крик может помешать манипулировать чужим сознанием. Это произошло, когда матушка Сплетница (да упокоятся с миром все её части) использовала свои способности против меня и когда мэр Тинто-Реи читал Алые Вирши. Не может ли голос Бинто точно так же отменить воздействие стихов, вновь и вновь звучащих в головах монахинь? И если да, то, возможно, мы нашли средство покончить с чумой?..

Я подняла руку и сжала тыльную сторону ладони Бинто.

– Прости, Синяя Птица, – сказала я жестами, – но ты должен попытаться. Прямо сейчас.

Он дважды постучал по моей ладони, дав понять, что готов.

Орда наконец догнала нас. Из-за поворота хлынул людской поток. Я зажала уши ладонями, когда Бинто закричал – так громко, что я испугалась: не обрушатся ли горы вокруг нас. Эхо прокатилось по толпе монахинь, как торнадо по каньону. Все они застыли на месте, тряся головами, словно пытались отогнать рой жужжащих насекомых.

Последние отголоски крика Бинто затихли – и монахини снова двинулись к нам. Они бессмысленно размахивали руками, хватая воздух. Щёлкали челюстями и вытягивали шеи, ища плоть, чтобы вонзить в неё обломанные зубы.

Вот и вся первая теория Рози.

Я уже стояла на самом краю обрыва, подняв правую ногу и готовясь сделать последний шаг в небытие.

Теперь нам предстояло выяснить, будет ли вторая теория лучше.

Глава 27

Догадка

– Ты рискуешь нашими жизнями из-за какой-то догадки!

Даже когда я выпалила эти слова, даже когда Бинто забрался мне на закорки, обхватив ногами живот, а Рози принялась застёгивать ремни, которые свяжут наши судьбы, я знала: чего-то тут не хватает.

Рози? Действует по наитию? Да никогда.

– Ты что-то недоговариваешь мне, Рози?

Она затянула последнюю лямку туже, чем надо – и это лишь подтвердило мои подозрения.

– Я сказала всё, что тебе нужно знать, Фериус.

Рози уже начала отворачиваться, но я схватила её за руку, вынудив посмотреть на меня. Наши взгляды встретились. И, прежде чем Рози снова нацепила маску невозмутимости, скрывавшую все мысли и чувства, моя арта превис уловила лёгкое движение бровей и едва заметный блеск в уголках глаз. Губы Рози приоткрылись, словно в этот миг неуверенности какая-то её часть хотела заговорить. Избавиться от боли, которая была мне так знакома, – и так чужда этой девушке.

– Тебе стыдно! – выдохнула я. – Почему тебе стыдно, Рози?

Она присела на корточки, чтобы подобрать колчан и лук.

– Просто делай своё дело, Фериус, и позволь мне сделать своё.

Итак, мы выяснили, что крик Бинто не может избавить рой шипящих и кусающихся монахинь от воздействия Алых Виршей. Теперь моя задача состояла в том, чтобы оставаться на краю обрыва. Я не должна была бороться за наши жизни. Больше никакой беготни и увёрток. Никакого обращения к религии в последнюю минуту, чтобы облегчить переход в загробный мир. Просто стой здесь, на самом краю. И приготовься сделать ещё один шаг назад.

Одетые в красное люди – некогда блистательные, а ныне исковерканные – карабкались друг на друга, как взбесившиеся тараканы, борясь за право добраться до нас первыми. Они толкались и врезались друг в друга, преодолевая шестифутовый выступ. Некоторые, торопясь, поскользнулись на свежевыпавшем снегу и рухнули в пропасть, увлекая за собой товарищей.

И всё же они были не совсем безмозглыми – иначе поубивали бы друг друга ещё в монастыре, а не кинулись преследовать нас. Какая-то примитивная логика руководила их поступками, и это тоже подтверждало по крайней мере одну догадку Рози.

Широко раскрытые бездушные глаза уставились на нас – более пугающие, чем даже шипение из глоток или клацающие раздробленные зубы, заострённые, как сломанные ножи. Но не из-за этого моё мужество в конце концов иссякло. Я почувствовала, как скрюченные пальцы Бинто впиваются в кожу моей шеи и груди, словно он тоже стал одним из заражённых. Вот тогда арта валар покинула меня.

– Рози, стреляй в них! – заорала я, хотя и знала, что она едва ли сможет убить всех. – Вытащи нас отсюда! Сделай что-нибу…

Одно-единственное слово заставило меня замолкнуть. Нет, даже не слово – едва слышный вздох.

Тшш…

И всё же здесь было нечто большее. Где-то внутри этого шёпота скрывался слог, более богатый и звучный, чем любая песня или стихотворение. База. То, что, по словам настоятельниц, было изначальным компонентом языка, существовавшим за нашими смутными и невнятными представлениями о риторике. Язык настолько элементарный, что он способен проникать глубоко в разум, за пределы самого́ сознания. Если бы боги когда-нибудь решили поговорить со смертными, они сделали бы это на базовом языке.

Как плачущий младенец, внезапно согретый материнской любовью, толпа замерла. Шипение утихло, руки монахинь опустились. Они покачивали головами взад-вперёд, словно внимая звукам печальной мелодии.

Однако их глаза всё ещё смотрели на меня. Челюсти двигались, будто монахини представляли, как разорвут нас на куски.

Я повернула голову насколько могла, надеясь, что это Бинто издал звук, который остановил орду. Но глаза мальчика были закрыты, и он тихо плакал, ожидая неминуемой страшной смерти. Бинто не произнёс ни слова, и это значило, что вторая теория Рози подтвердилась.

– Мы не можем убежать от орды, – настаивала она. – Не можем победить их, и не можем от них спрятаться. Стало быть, остаётся только один вариант.

Если Алый Крик превращал своих жертв в разъярённых сумасшедших, которые рвали в клочья всех и вся, кого могли найти, то, не имея в поле зрения незаражённых, монахини должны были наброситься друг на друга ещё в монастыре. Но они этого не сделали, а погнались за нами. Отсюда следовал только один логический вывод: кто-то руководил ордой.

Красные одежды расступились. Из толпы вышла фигура и двинулась ко мне спокойной неторопливой походкой. Бесстрастные голубые глаза, столь же непохожие на глаза безумных монахинь, как алмаз на уголь, поймали меня в ловушку. И я наконец увидела лицо той, кто так ловко выпустил в мир Алый Крик.

Она сняла капюшон. Её волосы были светлыми – как и пытался сказать Бинто. Кожа бледная, как у меня, но более гладкая и без веснушек. Я предположила, что она на несколько лет старше. Может, двадцать пять? Она была привлекательна, но не особенно красива. На самом деле – именно такая, какой её описала настоятельница: молодая, молчаливая, симпатичная. Она шла неспешно, будто наслаждаясь простой радостью прогулки по свежевыпавшему снегу. Её пристальный взгляд расщеплял меня на части, снимая мою личность слой за слоем, словно Странница пыталась понять, как лучше всего использовать меня или – если это не удастся – уничтожить.

Слабая улыбка появилась на её губах, когда она взглянула на ремни, связывающие нас с Бинто. Вслед за этим Странница коротко кивнула, словно отдавая дань незамысловатой придумке Рози: если бы орда добралась до нас, я шагнула бы в пропасть и разбилась насмерть, забрав мальчика с собой – и Странница лишилась бы того, за чем пришла.

Рози двигалась так бесшумно, что я не замечала её, пока она не приблизилась и не встала рядом со мной, держа в руках сдвоенный полумесяц, но не пытаясь им воспользоваться. Она предупредила меня, что подобная примитивная атака не возымеет успеха против женщины, создавшей Алые Вирши прямо перед носом у самых проницательных умов на континенте. И она могла контролировать заражённых – скажем, использовать дюжину из них, чтобы выстроить вокруг себя щит, а остальных отправить убивать Рози.

Меня преследовало искушение проверить эту теорию, но, несмотря ни на что, я начала верить Идущей Тропой Шипов и Роз. Во всяком случае, отчасти.

– Похоже, ты всё-таки не Странница, Рози.

– Нет, я не Странница, – ответила она.

Я услышала дрожь в её голосе и повернула голову. Бронзовая кожа Рози стала бледной; она опустила подбородок, её нижняя губа дрожала. И я в полной мере увидела весь стыд Рози, который она до сих пор скрывала от меня.

Вместе с её следующими словами этот стыд наконец-то вырвался наружу.

– Я её тейзан.

Глава 28

Противостояние

– Рози?.. – тихо выдохнула я.

Мы вдвоём стояли на краю обрыва, глядя на сотню монахинь, которые остановились перед нами, чуть покачиваясь – словно молодые деревца на прохладном зимнем ветру. Снег оседал на их одеждах.

Женщина, чьи коварные стихи свели этих людей с ума, сдерживала орду одним лишь тихим шёпотом. Странница с улыбкой смотрела на меня, испытывая мою решимость прыгнуть в пропасть навстречу смерти и забрать Бинто с собой в небытие.

– Рози? – повторила я.

– Да, Фериус?

– У меня есть вопросы.

– Возможно, ты не заметила толпу…

– Они могут подождать. Мне нужны ответы.

Рози прочистила горло.

– Тогда спрашивай.

Этого я не ожидала. Идущая Тропой Шипов и Роз не была тем человеком, которого вы назвали бы сговорчивым.

– Прежде всего…

Я нащупывала правильный вопрос среди десятков других, роившихся у меня в голове.

Почему она раньше не сказала мне, кто такая эта Странница? Как давно они были знакомы? Неужели Рози помогла ей создать Алые Вирши, а потом передумала?

Вероятно, мне следовало спросить, как нам с Рози и Бинто выбраться отсюда живыми, если Странница может в любой момент послать в бой толпу монахинь, которые будут грызть и рвать нас, пока не раздерут на части?

Вместо всего этого я в конце концов сказала:

– Она выглядит довольно молодо для маэтри.

Странница усмехнулась. Внезапно монахини снова зашипели, подавшись вперёд, но остановились как вкопанные, когда их хозяйка повторила жутковатое односложное заклинание.

Тшш.

– Не надо меня смешить, – предупредила она. – Успокаивающий базис – самый слабый, и его легко разрушить резкими звуками.

Это объясняло, почему Рози не застрелила Странницу. Если она не будет время от времени успокаивать орду этим шикающим звуком, монахини снова обезумеют и набросятся на нас.

– Хорошо выглядишь, тейзан, – сказала Странница, проведя тонкими пальцами по волосам и высвободив несколько прядей – таких светлых, что они казались серебристыми. – Я рада видеть, что ты нашла себе любовницу. На длинных дорогах через некоторое время становится одиноко.

– Мы не…

Рози взглянула на меня, потом опять на Странницу. Её смущение сменилось злостью.

– Посмотри сперва на свою компанию, а уж потом суди о моей, маэтри.

Бинто похлопал меня по плечу. Я повернула голову вправо, чтобы увидеть его жесты.

– Что происходит, Добрая Собака?

Я обдумала вопрос.

– Злая тётка пытается поставить Рози в неловкое положение, чтобы она совершила ошибку в решающий момент.

– И это работает? – спросил Бинто.

– Ещё как!

Рози бросила на меня уничтожающий взгляд.

– Наш враг прямо перед нами, в окружении девяносто шести оставшихся заражённых. У неё есть Алые Вирши, которые сведут нас с ума, если она решит их произнести. Мы стоим – в буквальном смысле – в шаге от смерти. Ты считаешь, это подходящее время для шуток?

– Ну, насколько я понимаю, мы не можем на неё напасть, не спровоцировав орду. С другой стороны, если она попробует прошептать что-нибудь, кроме колыбельной…

Я осторожно перенесла вес на левую ногу, подняла правую и отставила её на несколько дюймов назад – так, что пятка повисла над пустотой.

– Я должна испугаться пустой угрозы? – спросила Странница.

– Не-а, – откликнулась я.

Я сдвигала ногу всё дальше назад, дюйм за дюймом, пока не ощутила, что переваливаюсь через край. За долю секунды до того, как мы с Бинто полетели навстречу смерти, я схватила Рози за плечо и удержалась на ногах.

Рози выглядела не слишком довольной мной. А как насчёт Странницы? Её лицо успело сменить три оттенка серого.

«Попалась», – подумала я.

Бинто снова похлопал меня по плечу. Я повернула голову, покосившись на его руку.

– Добрая Собака, пожалуйста, предупреди меня в следующий раз, когда соберёшься нас прикончить.

Я подняла пальцы и сделала ответный жест:

– Ну и что в этом интересного?

Странница уже восстановила самообладание. Она ещё раз шикнула на толпу безумных монахинь и пробормотала:

– Арта валар!

Словно это было ругательство.

– Арта валар – самый ничтожный из талантов аргоси, – сообщила она мне.

– Очень жаль, – отозвалась я, – потому что это единственное, в чём я и правда хороша.

Рози вступилась за меня – что было совершенно для неё нехарактерно.

– Её арта валар лучшая, какую я только видела. И, к несчастью для тебя, маэтри, это единственный талант, который ты не сможешь побороть в данной ситуации.

– Если она не блефует, – ответила Странница.

Она смотрела на Рози, а не на меня. Сперва это казалось странным, а потом я поняла, что происходит. Странница использовала арта превис, пытаясь определить, верит ли Рози, что я действительно готова разбиться насмерть и забрать с собой невинного девятилетнего ребёнка.

– Пронзай меня взглядом сколько влезет, маэтри, – сказала Рози. – Ты увидишь, что я понятия не имею, готова ли Фериус Перфекс умереть, но не отдать тебе мальчика, – или это, как ты выразилась, блеф.

На лице Странницы мелькнуло разочарование. Впрочем, оно исчезло так же быстро, как и появилось, сменившись чем-то совершенно другим.

Гордостью, – поняла я вдруг. – Она гордится Рози.

– Весьма умно, моя тейзан, – одобрила Странница. – Ты не сближалась со своей спутницей, чтобы у тебя не было возможности получше узнать её сердце – и оценить решимость. Ты предвидела, что эта встреча так или иначе состоится, и приняла меры, чтобы не раскрыть мне секреты своей подруги.

Ну надо же. А я-то думала, что Рози просто заносчивая стерва.

– Очень хорошо, – продолжала Странница. – Я не могу убить тебя, не рискуя потерять мальчика, а ты не можешь уйти, не дав мне то, что я хочу. Нам остаётся только обсудить вопрос цены.

– А что теперь происходит? – спросил Бинто.

– Злая тётка хочет купить тебя у нас. Помолись, чтобы у неё не было с собой печенья, а то я проголодалась.

– Ага, – сказала Странница.

– Прощу прощения? – переспросила я.

Она прошла мимо раскачивающихся и глазеющих на нас монахинь и встала передо мной и Рози.

– Вы хотите сказать, что не отдадите мальчика ни за какую цену. – Странница положила ладонь на голень Бинто, крепко привязанную к моему животу. – Иначе говоря, путём переговоров ничего нельзя добиться. Значит, с тем же успехом я могу…

Она внезапно толкнула Бинто в колено, отчего я чуть не сверзилась с края обрыва. Рози удержала меня, схватив за руку, а потом попыталась встать между нами.

– Не надо, – сказала я. – Она просто пытается напугать меня.

– Она убьёт тебя не задумываясь, Фериус. В ней нет ни капли милосердия.

– Да? Тогда зачем ты вообще стала её ученицей, Рози?

– Моя тейзан не слишком-то меня жалует, – проговорила Странница, убирая руку с колена Бинто и оборачиваясь, чтобы в очередной раз утихомирить беспокойных монахинь. – Однако теперь я вижу, что ты такая же идеалистка, какой была когда-то и я. В этом кроется решение нашей дилеммы.

– Ты так думаешь?

В походке Странницы было нечто, вызывающее зуд моей арта превис. Она двигалась плавно и изящно, но в её грации мне виделось что-то… неестественное. Я снова уловила это, когда женщина подняла руку и указала на тропу, ведущую вниз с горы.

– Самое позднее через тринадцать дней я прибуду в город под названием Порта-Серен, неподалёку от западной границы рубинового региона Семи Песков. Там я проведу последнее испытание Алых Виршей. Даю тебе эти несколько дней. Используй их, чтобы примириться с решением, которое ты скоро примешь, и приведи мальчика ко мне.

Само предположение, что я могу отдать Бинто, было отвратительным. Но к своему стыду в тот миг я чувствовала лишь облегчение. Кажется, сегодня мы с ним не умрём.

– Чувства – это прекрасно, – сказал бы Дюррал. – Только не надевай их на лицо, когда играешь в карты.

– Ты, похоже, вполне уверена в своих прогнозах, – ответила я Страннице. – Но аргоси – настоящие аргоси, а не безумцы, выдающие себя за них – не склонны к предсказаниям. И я чертовски уверена, что мы не отдаём невинных детей маньякам-убийцам.

Мои нападки ничуть не взъерошили ей перья.

– Ты имеешь в виду события в Саду Безмолвия и в том городишке?

– Да. Но ты кое о чём забыла. – Я кивнула на толпу раскачивающихся и тихо шипящих монахинь за спиной Странницы.

– Ах, конечно, – сказала она и улыбнулась своей свите. – Какие высокомерные создания эти монахини. Так уверены в своём превосходстве. Действительно ли мир без них стал хуже?

– Не знаю, – признала я. – Но это не тебе решать.

– Не разговаривай с ней, – предупредила Рози. – Каждое произнесённое слово – это семя, которое она в конце концов использует против тебя, зарыв его глубоко в твоём сознании и взращивая в почве бессознательного тёмный сад её собственного изобретения.

– Глупая девчонка, – с упрёком сказала Странница. – К чему это мелодраматическое словоизвержение? Я тебя такому не учила. Кроме того, я уже узнала всё, что нужно, о твоей спутнице, пока она была в исповедальне.

Её взгляд вернулся ко мне.

– Да, Фериус Перфекс, я стояла там, когда настоятельницы вытянули из тебя признание. Я знаю, что ты проводила дни и ночи, преследуя магов джен-теп, которые когда-то охотились на твой народ. Также я узнала, что ты вонзила свою шпагу в грудь приёмной матери. Жаль. Однажды мне довелось встретиться с Идущей Тропой Бродячего Чертополоха. Она была… особенной.

– Не слушай, – предупредила Рози. – Она пытается выбить тебя из равновесия.

Без шуток. Аргоси говорят, что горе, как и стыд – это впустую растраченная любовь. Я так и не выучила этот урок, но могла бы притвориться, если б пришлось.

– Она ищет твою слабость, – сказала бы мне Энна, будь она здесь. Если бы я не…

Тут Энна ущипнула бы меня за щёку и велела быть повнимательней.

– Чаще всего мы замечаем в других те уязвимости, которые есть у нас самих. Когда она нападает на тебя из-за твоего позора, не парируй. Контратакуй. Найди слабость, которую она скрывает от тебя.

– Энна была величайшей женщиной, какую я только знала или могла надеяться узнать, – сказала я Страннице, не парируя, но контратакуя. – Я буду нести с собой это преступление до конца моих дней. Но точно так же я буду нести её учение. Кому ты навредила? Я вижу, что сотни погибших по твоей милости не преследуют тебя в ночных кошмарах. Так почему же я почти уверена, что ты плохо спишь?

Странница отвела взгляд. Всего на миг. Но этого хватило.

Рози. Ты что-то сотворила с Рози и не можешь с этим смириться.

Я посмотрела на Идущую Тропой Шипов и Роз, но на её лице, обращённом к Страннице, читались только гнев и опасение. Она не видела того, что заметила я.

– Хорошо, – сказала Странница. – Тебе не хватает надлежащей подготовки аргоси, Фериус Перфекс, но всё-таки твой маэтри научил тебя паре трюков.

Она пыталась говорить бойко, но моя арта локвит уже проснулась, и её больше не душили ни страх, ни возмущение. Я улавливала едва заметные вибрации в её голосе. Слышала дрожь в дыхании, когда она заканчивала слова. Странница устала. Она была очень одинока, и это угнетало её. Вот почему немногим ранее она насмехалась над тем, что Рози завела любовницу. Да, возможно, Странница хотела вывести свою тейзан из игры. Но не только.

– Думаю, я выучила пару трюков, – согласилась я. – Не сказала бы, что я встречала в своей жизни много аргоси, но мои приёмные родители – лучшие из всех, кто когда-нибудь ходил по длинным дорогам. И если кто-то скажет иначе, я выбью из него всё дерьмо. Так что поверь мне, когда я говорю: ты – не аргоси.

– Как это должно быть утомительно для тебя, – сказала Странница Рози. – Ты никогда не была склонна к философии приграничья или громким заявлениям о морали. Думаю, эта дерзкая девчонка бесконечно тебя раздражает.

– На самом деле, маэтри, она начинает мне нравиться.

Странница протянула руку и коснулась щеки Рози.

– Как всегда, Идущая Тропой Шипов и Роз пытается расти. И по мере того, как она расцветает, она становится всё более красивой и всё более опасной. Я скучала по тебе.

– И я по тебе, маэтри, – хрипло сказала Рози. – Сверни с этого пути. Ты слишком далеко ушла от принципов, которым сама же научила меня.

Странница отдёрнула руку, как ужаленная.

– Напротив. Я наконец-то следую этим принципам.

Она подошла к толпе монахинь и снова встала лицом к нам.

– Девять дней, – сказала Странница. – Девять дней – и ты приведёшь ко мне мальчика, чтобы я использовала его способности для отшлифовки Алых Виршей. В противном случае мне придётся искать другие пути усовершенствования, и в процессе Алый Крик распространится повсеместно. Этот континент опустеет ещё до того, как я закончу, если такова цена за уничтожение врага.

– Кого? – резко спросила я. – Кого ты настолько ненавидишь, что решилась на подобное злодеяние?

– Я никого не ненавижу, Фериус Перфекс. По правде говоря, я не совсем отказалась от путей аргоси, просто… улучшила их. Путь Воды был мечтой. Путь Ветра уже указал нам, куда двигаться дальше. Путь Камня – для дураков. Остался только Путь Грома.

Затем она издала звук, похожий на пронзительный свист, от которого мне захотелось убежать без оглядки, не важно, куда.

Внезапно орда обезумевших монахинь очнулась и бросилась на нас. Некуда было идти, не было никакого способа уклониться от них. Рози обняла нас с Бинто, пытаясь защитить, но это означало только то, что мы все трое умрём вместе. Я решила, что мой последний поступок в этой жизни будет ложью, и подняла свободную руку над плечом, чтобы подать Бинто знак:

– Закрой глаза, и всё будет хорошо.

Не знаю, послушался ли он, поскольку к этому времени первая монахиня добралась до нас. Я инстинктивно вскинула руки, готовая драться, но безумная женщина пробежала мимо меня по снегу и ринулась прямо в пропасть. Я проследила за ней взглядом; её руки и ноги до сих пор двигались, как будто она пыталась ускорить падение. Потом мимо нас пробежала ещё одна женщина, и ещё. Одна за другой монахини бросались с уступа, кидаясь в тысячефутовый каньон навстречу гибели.

– Рози, что она…

Я не договорила. Когда я обернулась, наблюдая, как все эти жизни выбрасывают на ветер, как пепел, ответ стал очевиден. Странница уничтожала орду. Заражённые монахини не принесли пользы, и теперь она избавлялась от них. Прошло несколько секунд – и все до единого члены некогда легендарного ордена Алых Слов исчезли в тумане внизу.

Странница уже шла прочь от нас – и от бойни, которую она оставила позади. Я собиралась сказать Рози, чтобы выстрелила ей в спину или швырнула в неё свой сдвоенный полумесяц, но с моих губ сорвались совсем другие слова:

– Перережь ремни и закрой Бинто глаза. Я не хочу, чтобы он видел, как я…

Рози удержала меня.

– Не надо.

– Моя тейзан говорит дело, Фериус Перфекс, – бросила Странница через плечо, спускаясь по горной тропе; снег хрустел под её сандалиями. – Она знает, что моя арта туко намного превосходит талант других аргоси. И ты не сможешь придумать, как застать меня врасплох. Семь писем я оставила семи дуракам в семи городах, которые гораздо больше Тинто-Реи.

– Нет… – выдохнула я.

– Если я умру или не смогу вовремя приехать в эти города, – продолжала она, спокойно и неспешно удаляясь от нас, – письма будут вскрыты и стихи прочитаны. Тысячи людей погибнут. Так что смирись с судьбой и найди меня в рубиновых песках, иначе я заражу Алым Криком каждую живую душу на континенте.

– Кого ты наказываешь? – крикнула я. – Кто мог совершить столь тяжкое преступление, что аргоси оправдывает убийство сотен невинных людей – лишь бы покарать его?

Услышав мой вопрос, Странница приостановилась.

– Ты до сих пор не догадалась? Учитывая историю твоего народа и твои собственные склонности, ответ должен быть очевиден. Только одна нация считает жизни низших существ недостойными милосердия. Одна культура, чьи прошлые злодеяния превосходят лишь те, которые они же совершат в будущем. Один народ, который должен исчезнуть ради всеобщего блага.

– Нет, – прохрипела я. Но даже на это мне едва хватило дыхания.

И всё же Странница услышала. Или, может, просто поняла, о чём я думаю.

– Да, Фериус Перфекс. Ради тебя, ради твоих мёртвых предков-медеков, ради всех тех, чьё существование оказалось под угрозой, потому что аргоси подвели нас, я усовершенствую Алый Крик. И я использую его, чтобы уничтожить джен-теп раз и навсегда.

Глава 29

Спуск

Следующие три дня мы провели, спускаясь с горы.

Мы тащились молча, едва переставляя ноги, хотя снег давно остался позади. Свои мысли мы держали при себе. Мои так точно не стоили того, чтобы ими делиться. Когда мы разбивали лагерь, даже обычная одержимость тщательными приготовлениями покидала Рози, уступая место простому желанию закрыть глаза и завершить день – уснуть, надеясь, что ничего не приснится.

Где же наша радость? Мы ведь сбежали от смерти. Мы столкнулись лицом к лицу с кошмарной армией и спаслись, благодаря уму и отваге. Мы должны были ощутить облегчение, когда Странница ушла, не забрав Бинто и не оставив за спиной наши трупы. Так почему же мы не могли взглянуть друг на друга через огонь костра и улыбнуться – или, по крайней мере, кивнуть в знак мрачного признания нашей общей победы?

Чёрт возьми, даже кони остались целы и невредимы! Не то чтобы они выказали хоть какую-то признательность по этому поводу. Квадлопо отказывался даже смотреть на меня, а Кусака сердито хватал Рози зубами за плечо всякий раз, когда она подходила слишком близко.

«Бедные животные, – подумала я, охваченная состраданием. – После той отвратительной сцены, которую им довелось наблюдать, что они вообще должны думать о людях?»

Квадлопо и Кусака, хотя выглядели невозмутимыми, явно пребывали не в лучшем состоянии духа. Никакие мои познания в арта локвит не позволяли понять, через что они прошли. И уж точно не помогали облегчить их страдания.

Это оказалось вдвойне верно и в отношении Бинто.

– Как мальчик? – спросила Рози на вторую ночь, когда я вернулась в костру, уложив Бинто спать в брезентовой палатке, которую возила свёрнутой в седельной сумке.

Я не стала утомлять Рози своими мыслями на эту тему и просто сказала жестами:

– Я в порядке. Оставь меня в покое, Добрая Собака.

Бинто привык отвечать мне так снова и снова, когда я осмеливалась проявлять беспокойство о нём. Его пальцы рефлекторно складывались в те же самые знаки всякий раз, когда я оказывалась в десяти футах от него.

– Он не плачет по ночам, – заметила Рози. – Иногда я слышу, как он катается по земле, дрожа от холода, потому что во сне сбросил одеяло. И когда я иду проведать его, я вижу, что он кривит лицо, будто плачет, но не издаёт ни звука, и слёз тоже нет.

– Очаровательно, – сухо сказала я.

Рози поняла намёк. Некоторое время мы сидели в тишине, но потом Рози снова заговорила.

– Я ни в коей мере не пренебрегаю страданиями мальчика, – сказала она, на сей раз более осторожно, – только хочу отметить, что его разум работает не так, как наш. Даже на уровне самых простых инстинктов он не такой, как мы, Фериус.

Он не такой как мы.

Как мы.

Это была странная мысль, подразумевающая, что у нас с Рози есть нечто общее. На самом деле перемена в её поведении беспокоила меня больше всего. Я привыкла к её заносчивости и напористости, к тому, что она всегда идёт впереди. Теперь же Рози всё время оправдывалась. Юлила. Извинялась, даже когда в этом не было нужды. Как будто, подобно Квадлопо, Кусаке и Бинто, ей не хватало слов, необходимых, чтобы выразить свою боль. А мне казалось, что боли у неё внутри очень много.

– Когда ты собираешься рассказать мне от Страннице? – спросила я.

Хотя не было никаких причин, чтобы просто оставить Рози в покое, именно это я и делала последние сутки, пока мы спускались по крутым тропинкам, ведущим к пустыне. Но завтра мы доберёмся до края Семи Песков, и нам придётся принимать решения. Разрабатывать планы. Оценивать риски. Я не могла этого сделать, пока не понимала, с чем мы столкнулись.

Рози уставилась в огонь, словно уже забыла о моём вопросе. Несколько раз она открывала рот, но тут же закрывала снова. Наконец Рози спросила:

– Не хочешь ли сегодня переночевать в моей палатке, Фериус?

У меня сжался живот, когда дюжина разных интерпретаций этого очень неожиданного вопроса пронеслись в голове.

– Что?

Рози посмотрела на меня сверху вниз. Краска смущения залила её щёки, угрожая превратиться в жуткое, оставляющее шрамы, унижение. Думаю, она вряд ли имела в виду то, что сказала.

– Я… иногда забываю, каково это – чувствовать тепло прикосновения. Ощущать себя в объятиях…

– Рози, я не…

Какое-то неловкое отчаяние охватило её, когда она нащупывала слова.

– Я видела тебя в том магистрате в Тинто-Рее, с той девушкой. Вы держались за руки и…

– Рози, замолчи!

Она взглянула на меня так, словно я влепила ей пощёчину. Миг спустя Рози поднялась на ноги и отвернулась от огня.

– Прости. Я не имела в виду, что раз ты желала её, то теперь отдашься мне. И я не прошу стать моей любовницей. Я просто… В горах холодно. Я просто хотела сегодня ночью поспать с кем-то рядом, вот и всё.

Она двинулась прочь от костра. Я догнала её и взяла за руку.

– Рози, она мертва. Её звали Лирида. Мы были знакомы всего несколько часов, а потом её не стало. Я не должна была… Я даже не знаю, нравилась ли она мне. Или мне просто… нравилось то, что я нравлюсь ей. – Я покачала головой. – Наверное, в этом нет никакого смысла.

Рози улыбнулась, что было для неё, мягко говоря, необычно.

– В чём дело? – спросила я.

– Ни в чём. Я не хотела тебя обидеть. Просто… это один из тех немногих случаев, когда ты сказала то, что имеет смысл для меня.

Наши взгляды встретились. Рози подняла руку перед грудью, повернув её ладонью ко мне.

– Что ты делаешь? – спросила я.

– Ничего, – ответила она. – Это всего лишь моя рука. Она не должна ничего значить. Ты можешь прижать к ней свою, если хочешь, и решить для себя, что ты чувствуешь. Не делая далеко идущих выводов о себе, или обо мне, или о мире вокруг нас. Только моя ладонь. И твоя, если ты захочешь.

Я начала поднимать руку. Мне стало интересно, каково это, в самом деле – соединить ладони. Но внезапно меня охватила такая нервозность, что пришлось прилагать все мыслимые усилия, чтобы не нырнуть с головой в арта туко, ища там спасения.

– Всего-навсего рука, – сказала я себе. – Это не делает нас любовницами.

Я едва не отстранилась, страшась прикоснуться к Рози. Касание пугало меня больше, чем драка с десятком сумасшедших монахинь. Но мне было любопытно, и страшно, и невообразимо грустно. Всё, что произошло с тех пор, как я покинула дом, теперь казалось одной длинной нескончаемой чередой жестокостей. Я хотела почувствовать что-то ещё – даже если это будет плохо.

Наши ладони соединились. Я готовилась вырваться, если Рози сделает что-нибудь странное – например, попытается схватить меня. Но ничего подобного не случилось. Она просто стояла и смотрела на наши соприкасающиеся пальцы, словно не была до конца уверена, что я настоящая. Или что она настоящая.

Я и так через многое прошла в своей жизни. Была свидетелем массовых убийств. Подвергалась пыткам – и физическим, и моральным. Маги, головорезы, а иногда и обычные порядочные люди пытались меня прикончить. Хуже того: мне пришлось убить некоторых из них. Я должна была привыкнуть ко всему этому, но не привыкла. Так же, как Квадлопо и Кусаке мне было больно внутри, но – так же, как они – я не могла сказать об этом вслух. Мне, как и Бинто, нужно было нечто, для чего не хватало слов. Я знала только, что больше не хочу причинять боль и что мне нравится прикосновение к руке Рози.

Она повернула ладонь, всего на пару градусов по часовой стрелке, так что наши пальцы больше не соприкасались, а оказались друг между другом и скользнули в эти промежутки. Рози посмотрела на меня, ожидая позволения, и когда я кивнула – взяла меня за руку. Я не мешала ей.

– Всё в порядке? – спросила она. – Хочешь прекратить?

Не знаю, была ли причина в одиночестве или в неожиданно нежном ощущении прикосновения её мозолей к моим, но вместо ответа я подняла свободную руку и постучала себя пальцем по нижней губе.

– Вот мои губы, – сказала я. – Это не обязательно должно что-то значить, но если ты хочешь прижать к ним свои…

Рози придвинулась и поцеловала меня. Я никогда прежде не обращала внимания на то, что губы у меня такие тонкие. У Рози они были гораздо полнее, и я задумалась: не разочаровалась ли она?.. Но Рози не остановилась. Вскоре её язык оказался у меня во рту. Никогда прежде я не испытывала ничего подобного, и теперь почувствовала, как у меня дрожит лицо.

Мне было семнадцать лет. С двенадцати я жила под проклятием ошейника с символами джен-теп, вызывавшими жажду убийства у любого, кто ко мне приближался. Даже когда чары исчезли, я держалась на расстоянии от всех. В том числе от Дюррала и Энны, которых любила больше всего на свете. А потом я…

Рози отстранилась.

– Фериус? Я сделала что-то не так?

– Я в порядке. Это пустяки. Я просто…

Подушечка её пальца скользнула по моей щеке. Рози показала палец мне.

– Ты плачешь.

– Дурное воспоминание, вот и всё.

Рози неуверенно посмотрела на меня, и тогда я подумала, что мы с ней вовсе не на равных. Рози знала, кто она такая и чего хочет. В тех водах, куда мы погружали пальцы ног, она была опытной пловчихой, а я без посторонней помощи скорее всего утонула бы.

– Возможно, это слишком много и слишком быстро, – сказала она, осторожно выпуская мою руку. – Я не ожидала… Я только хотела показать тебе, что это нормально – прикасаться к другому человеку, не думая, что ты обязана, и не чувствуя себя в ловушке.

– Рози…

– Да?

Не знаю. Может, виноват был весь тот хаос, через который мы прошли. Или же я наконец осознала – и захотела получить – всё то, чего мне не хватало в детстве. Захотела стать беззаботной и глупой. Захотела не упустить юность и те её безобидные ошибки, которые я могла совершить. Захотела иметь воспоминания, которые заставляли бы меня кряхтеть от смущения и одновременно вздрагивать от восторга… Чёрт! Может быть, просто сработала арта валар, поскольку именно это и происходит, когда все прочие таланты подводят меня… Я взялась за воротник рубашки и расстегнула верхнюю пуговицу, затем следующую, и следующую.

– Вот моё тело, – сказала я. – Это не обязательно должно что-то значить, но если ты хочешь…

Тогда она улыбнулась – и на мгновение перестала быть Идущей Тропой Шипов и Роз. Перестала быть высокомерной, возмутительно умелой аргоси, превосходившей меня во всём. Она стала просто юной девушкой – такой же, как я. Самой красивой девушкой, какую я только видела. И она стояла со мной под безразличными звёздами, на холодной жестокой горе.

Рука об руку мы направились к её палатке. Перед этой странной неизведанной пропастью между одним миром и другим Рози заколебалась.

– Фериус, я не рассказывала тебе о Пенте…

– О ком?

– Страннице. Нашем враге. Мы… наши отношения с ней были не такими, какие уместны между тейзаном и маэтри.

– Завтра, – сказала я. – Завтра ты мне всё расскажешь, и мы примем решения.

Рози покачала головой:

– То, что мы собираемся сделать… Когда ты услышишь о Пенте, ты, возможно, не захочешь делать это со мной.

– Я знаю, – сказала я и потянула её вниз, чтобы мы могли залезть в палатку вместе. – Вот почему я не хочу, чтобы ты рассказывала до завтра.

Глава 30

Прикосновение

В ту ночь я не спала – даже после того, как мы наконец откинулись на свои шерстяные одеяла, обливаясь потом и прислушиваясь к странным, умиротворяюще-гармоничным звукам нашего дыхания.

Не прошло и нескольких часов, как горные вьюрки начали высвистывать первые ноты утренней песни. Я ужасно устала – устала больше, чем когда-либо в жизни, но всё равно не хотела спать. Ни часа. Ни секунды. Хотелось мне только одного: остаться здесь, неловко положив голову на руку Рози.

Её волосы щекотали мне нос. Каменистая земля под моим одеялом неприятно давила на позвоночник. И пусть бы это длилось так долго, как только возможно.

– Фериус, – начала она.

– Не надо.

Это дало мне ещё одну минуту.

Очень забавно осмыслять, какие вещи мы действительно считаем важными. Сколько ночей за эти странные, одинокие семнадцать лет моей жизни я задавалась вопросом: каково это – целоваться и быть поцелованным? Прикасаться и ощущать прикосновения. Все эти сомнения: буду ли хороша в том или в этом и почувствую ли что-нибудь, когда это со мной сделает кто-то другой?

Оказывается, ничто из этого не имело значения. Потому что ничто из этого не шло ни в какое сравнение с тем, чем было на самом деле. С невообразимой эйфорией, сопровождавшей каждое мгновение, когда моё тело прижималось к другому телу.

Тепло её кожи идеально контрастировало с холодом ночного воздуха. Это сочетание походило на какой-то экзотический ликёр, который я пила и не могла оторваться.

Можно ли не хотеть чувствовать такое каждый миг своей жизни?

– Знаешь ли ты, – начала Рози, игнорируя мой стон, умолявший не возвращать нас обратно в мир Алых Криков и Алых Виршей, – что нигде, ни в одном учении аргоси нет понятия долга?

– Это бесподобно. Великолепно. А теперь заткнись.

Смех так и не слетел с её губ. Он существовал один миг в виде бурчания в животе, которое только укрепило мою решимость оставаться такими, какие мы есть, и столько, сколько потребуется – лишь бы услышать этот звук снова.

– Аргоси ничего не делают из чувства долга или верности, – продолжала Рози. – Мы не даём обетов и не приносим клятв. Есть только путь, который мы выбрали. Каждое решение, каждое действие определяется нашим путешествием. Нет генералов, которые нами командуют. Мы не связываем себя никакими контрактами. Везде и всегда существует только наш путь, пока мы готовы идти по нему.

Дюррал и Энна особо не распространялись на тему путей и того, как их выбирают. Они так и не рассказали, почему их путь назывался Бродячим Чертополохом. И никогда не объясняли мне, как найти собственную дорогу. Думаю, они понимали, что я ещё не готова.

– И куда же ведёт Путь Шипов и Роз? – спросила я, слишком поздно осознав, что попалась в ловушку Рози.

Её губы коснулись моей щеки. Это даже нельзя было назвать настоящим поцелуем.

– Суть Пути Шипов и Роз в том, чтобы искать всё то яркое и прекрасное, что есть в мире, и защищать его любой ценой. Эта тропинка ведёт из нашей палатки вниз с горы, в пустыню. Он проходит через ужасные опасности и требует трудного выбора.

Я почувствовала, как её рука коснулась моей.

– Ты пройдёшь со мной немного по этому пути, Фериус?

К моей чести, несмотря на неловкую дрожь в голосе, мне удалось не заплакать, когда я спросила:

– Каков первый шаг?

Рози привстала и начала одеваться. Я сделала то же самое, ненавидя эти мгновения. Потом Рози села передо мной, скрестив ноги. Наши колени оказались всего в нескольких дюймах друг от друга, но в этом расстоянии крылась пропасть столь же широкая и глубокая, как та, что ждала нас снаружи.

– Впереди долгое путешествие, и прежде чем мы начнём, я должна рассказать тебе одну историю. Есть… части моей жизни, которые помогут тебе понять Странницу, хотя я бы всё отдала, чтобы никогда не обременять тебя ими. Когда я закончу рассказ, ты узнаешь меня лучше, и я буду нравиться тебе гораздо меньше.

Я потянулась к ней.

– Рози…

Она покачала головой, подняв руки, чтобы я не дотронулась до неё.

– Яриша Фаль. Мы должны начать с тех дней, когда меня звали Яриша Фаль.

– Красивое имя, – ответила я, хотя не была в этом уверена. Я просто ощущала необходимость хоть что-то сказать.

Рози посмотрела на меня так, словно она стояла на берегу, а я – на борту корабля, который вот-вот уплывёт навсегда.

– Яриша Фаль означает «детоубийца».

Глава 31

Яриша Фаль

Я родилась не на этом континенте. В тысяче лиг от восточного побережья Гитабрии раскинулся архипелаг из двенадцати островов. На каждом из них живёт отдельный народ со своей собственной историей, богатой славными достижениями, гениальными изобретениями и эпизодами невообразимой жестокости.

В совокупности наши двенадцать народов известны как Аркья. В грубом переводе на ваш язык это слово обозначает «цивилизованный». Да, я вижу, как ты ухмыляешься, Фериус Перфекс. Как и тебе, мне семнадцать. Однако даже будучи девчонкой я ощущала себя намного старше своих лет. Надо понимать, что в моей культуре шестилетние дети уже начинают изучать философию. Мы верим, что люди отличаются от животных способностью возвыситься над желаниями и позывами своего тела. Вот что для нас значит быть цивилизованным. И вот что значит быть аркийцем.

Возможно, для тебя всё это выглядит как высокомерие. Не исключено, что так оно и есть. И тем не менее, когда я впервые приплыла на берега этого континента, в возрасте десяти лет, меня потрясло то, что люди здесь живут в бесконечной погоне за удовольствиями без просветления, за стремлениями без цели… Власть. Деньги. Секс. Те, кто лучше других умеют получать эти вещи, становятся хозяевами жизни и властителями над всеми остальными.

А как насчёт моего народа? Наши лидеры – философы. Космологи и алгебраисты, эпистемологи и геометры. Для аркийца обладать властью – значит, навсегда отказаться от личного богатства и комфорта. Как может какое-то правительство определять курс нации, если личные интересы его министров могут повлиять на их решения? Только совет королей-философов – политиков-аскетов, жертвующих личными интересами ради общего блага – может попытаться направить народ к миру и самореализации.

В этом идеальном, рациональном обществе я и родилась. Как рабыня.

Не смотри на меня так. Я говорю это не для того, чтобы заслужить твою жалость или симпатию. Просто это обстоятельство в какой-то мере положило начало цепочке событий, кульминацией которых и стало решение Странницы создать Алый Крик. И оно же породило средство, с помощью которого мы должны положить этому конец. Однако, чтобы в этом разобраться, ты сначала должна понять, как нация философов может мириться с рабством.

Видишь ли, в человеческом рабстве есть своя логика. Математическое уравнение, которое оправдывает его существование. Наша страна бедна всем, кроме образования. Мы выживаем, приобретая необходимое у более сильных и могущественных государств, – и одновременно пытаемся убедить их не захватывать нас. Таким образом, мы овладели искусством дипломатии, политической стратеги и манипулирования слабостями других культур. Мы торгуем с ними не тем, что им нужно, и не тем, чего они желают. Мы делаем самые крепкие в мире спиртные напитки. Мы перерабатываем экзотические цветы в порошки, которые погружают разум в великолепные эротические сны, но при этом ослабляют волю. Мы куём острейшее оружие из таких прочных сплавов, что аркийское копьё может пробить лучшую броню, изготовленную на этом континенте. Мы творим разруху и сеем отчаяние.

В стране философов и математиков, художников и астрономов, кто бы добровольно посвятил свою жизнь таким начинаниям? Среди аркийцев есть два типа рабов. Первые – это те, чьих интеллектуальных способностей не хватает для занятий умственной деятельностью. Некоторые из них становятся ремесленниками, другие просто работают на земле, или в кузнице, или удовлетворяют повседневные потребности элиты. В этом нет ничего постыдного.

Второй тип рабов встречается реже. Изъян у них не в мозгах, а в душе. Мы называем это явление «тиран» – отсутствие связей с другими человеческими существами, сочетающееся с животной хитростью. Хотя такие люди не угодны обществу в целом, они становятся идеальными агентами тайных служб нашей страны философов.

Мы известны как логики. Ты могла бы назвать нас шпионами. Представь на секунду, что тебе шесть лет. Тебя приводят в комнату, где совет мудрых наставников сообщает, что ты никогда не станешь художником или учёным. Что у тебя нет ни моральных устоев для лидерства, ни даже элементарной способности любить.

– Но не волнуйся, дитя. С этого дня ты начнёшь обучаться логике. Ты посвятишь жизнь сохранению культуры, построенной на искусстве, философии и науке. Ты будешь путешествовать по другим странам, медленно, терпеливо и неумолимо разрушая их изнутри. Вот как ты послужишь Аркье.

Ты снова хмуришься и бурчишь, Фериус Перфекс, как будто презрение может изменить прошлое. Мне нужно от тебя совсем другое. Я хочу, чтобы ты выслушала, вникла и позволила своей арта превис переварить то, что я пытаюсь рассказать. Ты на это способна?

Так вот, обучение логике рассчитано на одиннадцать лет. Оно заканчивается, когда нам исполняется семнадцать. Однако мне было всего десять, когда меня вызвали в кабинет знаменитого мастера-логика и сообщили об угрозе будущему всего народа аркийцев.

В стране за морем, под названием Гитабрия, жила богатая семья, которая приобретала всё больше власти и влияния. Гитабрийцы – народ исследователей и дельцов, которым правят лорды-торговцы. Но наши теоретики высчитали, что в течение двух поколений эта конкретная семья получит очень много власти и богатства – и сможет основать династию. А путь от династии к империи очень короток. На континенте Гитабрия окружена сильными и воинственными соседями, так что гитабрийцы скорее всего попытаются создать свою империю за морем, на крошечном архипелаге Аркья.

Я была всего лишь девочкой, не особо сильной или умелой – я ведь обучалась всего четыре года. Как я могу стать той, кто спасёт мой народ от этой ужасной участи?

– Скажи мне, дитя, – спросил мастер-логик, – каковы два твоих самых ценных качества?

– Я много тружусь, сэр, – ответила я. – И ещё я очень храбрая.

Мой ответ вызвал у него разочарованный взгляд.

– Какое дело нашему народу до того, сколь усердно ты трудишься или насколько храброй себя считаешь? – строго упрекнул он меня. – Ты рабыня. И ты ещё ребёнок. Ожидается тяжёлая работа. Храбрость не имеет значения.

Никогда раньше я не испытывала такого стыда. Это было как… как будто я легла в могилу и теперь ждала, когда он засыплет меня землёй. Но мастер-логик протянул руку и погладил меня по щеке.

– Ты прекрасна, малышка. Вот в чём твоя ценность для нас. Та высокомерная гитабрийская пара одержима эстетикой. Внешняя привлекательность – часть плана их политического и социального продвижения. Они оценят твою красоту и возьмут к себе как служанку для своих детей и украшение своего дворца.

Он поднялся со стула и повернулся, готовясь уйти.

– Завтра ты отправляешься в плавание. Путешествие займёт несколько недель. Не бери с собой никаких книг и других отвлекающих вещей. Только учебник гитабрийского языка и описание их законов и обычаев. Эти тексты мы тебе предоставим.

Вот и всё. Никаких слов ободрения. Ни намёка на стыд, хотя он отправлял ребёнка навстречу опасности. Он даже не предложил напоследок повидаться с моей семьёй.

Когда логик собирался выйти из комнаты, я окликнула его.

– Господин?

– Да, дитя моё?

– Вы спросили, какие мои два качества наиболее ценны. Вы сообщили, что первое – это красота. А какое же второе?

Он был не обязан отвечать. В конце концов, это вряд ли имело значение. Мне отдали приказ. Курс моей жизни был определён. И всё же наставник решил быть добрым ко мне. Он остановился и обернулся. Я помню, как он небрежно прислонился к дверному косяку, словно мы были коллегами или, возможно, друзьями.

– Я сказал, что храбрость и трудолюбие не имеют значения, и главная ценность для общества заключается в твоей красивой внешности. Тебе десять лет. Ты должна плакать. Расстраиваться. Даже злиться. А вместо этого ты стоишь и просишь только, чтобы я назвал твоё второе качество. Поступив таким образом, ты ответила на собственный вопрос.

– Чувство долга? – спросила я, хотя уже поняла, что дело не в этом. Раб не может знать, что такое чувство долга – ведь у него нет выбора.

– Ты – за неимением лучшего термина – бесчувственна. Тебе не хватает эмоциональной глубины, чтобы испытать подлинное горе. Хотя такой изъян сам по себе не представляет особой ценности, мы считаем, что он тесно связан с другим: ты не знаешь, что такое сочувствие и сострадание. Это значительно облегчит тебе задачу, когда придёт время убить сыновей и дочерей тех гитабрийцев.

Поступив в обучение к логикам, я утратила своё имя. Но теперь мне дали новое. Яриша Фаль. Детоубийца.

Глава 32

Молчание

Яриша Фаль…

Внезапно Рози замолчала. Она вылезла наружу и начала собирать лагерь, оставив меня сворачивать спальные мешки, складывать палатки, кормить Бинто завтраком и готовить лошадей к следующему этапу путешествия.

Я то и дело пыталась поймать взгляд Рози и ждала подходящего момента, чтобы спросить, почему она прервала рассказ и как всё это связано со Странницей и Алым Криком. Но Рози не дала мне такой возможности. Она быстро спускалась по горным склонам, всё время держась в нескольких ярдах впереди.

Стена молчания между нами росла. Рози отвечала короткими отрывистыми репликами всякий раз, когда я задавала какой-то вопрос или предлагала устроить привал, поскольку Бинто требовался отдых.

– Почему Рози так себя ведёт? – жестами спросил меня мальчик, когда мы наконец остановились на ночлег.

Завтра к закату мы доберёмся до пустыни. Даже этот срок казался слишком долгим.

– Я не знаю.

– А может, ты её спросишь?

– Знаешь что? – ответила я. – Теперь припоминаю: я действительно её спрашивала. Рози сказала: дело в том, что ты ужасно уродливый. Она боится перепутать тебя с Кусакой. Опасается, что взгромоздится тебе на спину и в итоге упадёт с горы.

Бинто хихикнул. Парню нравились такие грубые шутки.

– А может, это ты уродина? И она боится, что в следующий раз, когда поцелует тебя, окажется, что на самом деле она целует задницу Квадлопо!

Я почувствовала внезапный укол стыда.

– Ты всё видел? – спросила я.

Бинто ткнул в мою сторону пальцем, а свободной рукой сказал:

– Я так и знал! Знал, что вы двое собираетесь целоваться! И ты сейчас в этом призналась, Добрая Собака!

Он казался очень довольным, раскрыв мою, по-видимому, ужасную тайну. Я понятия не имела, как на это реагировать.

– Прости, – робко сказала я. – Мне жаль, что ты…

Бинто пожал плечами:

– А что тут такого? Мой отец и госпожа Сурчиха делали друг друга счастливыми. Теперь они оба мертвы. Должен ли я был желать, чтобы они встретили смерть, не испытав радости при жизни?

– Ты… – Я была так взволнована, что не сразу вспомнила узор жестов, означавший правильные слова. – Ты очень мудрый.

Это почему-то показалось мне странным, и я прибавила:

– Ну, для того, чьё лицо я постоянно путаю с говном Квадлопо.

Бинто подошёл и обнял меня. Потом, отстранившись, сказал:

– Будь счастлива пока можешь, Добрая Собака. Я думаю, мы скоро умрём.

– Синяя Птица…

Я попыталась снова его обнять, но он отскочил за пределы досягаемости.

– Я в порядке, Добрая Собака. Сейчас соберу дров для костра.

Мальчик ушёл, а я осталась на месте. Я видела, что его маска стойкости гораздо более хрупкая, чем он желал показывать. Но вместе с тем я понимала, что, если заставлю Бинто признаться в своих чувствах, это окончательно раздавит его.

Я обернулась и заметила, что Рози наблюдает за мной. Моя беспомощность – неспособность помочь Бинто – разливалась во мне, как желчь. Я отчаянно желала её выплюнуть – и всё равно, в кого она попадёт.

– Ты хочешь что-то сказать, Яриша Фаль?

Если мои слова или тон задели Рози, арта превис никоим образом не могла этого обнаружить. Аргоси просто вернулась к обустройству нашего маленького лагеря.

Прошло несколько часов. Бинто уснул в моей палатке, а я лежала под звёздами, дрожа, но не желая тревожить ребёнка, и определённо не планируя ночевать в палатке Рози. Потом я услышала её мягкие шаги. Она подошла и легла на землю рядом со мной.

– Что ты здесь делаешь, Рози? – спросила я. – Если ты думаешь, что мы будем…

– Ты продолжаешь называть меня этим именем… – перебила она. Её голос шёл откуда-то из глубины груди и был хриплым. – И я позволяю тебе, потому что… потому что в каком-то смысле оно мне нравится. Рози – имя юной девушки, неискушённой в делах большого мира. Не знающей его опасностей. Невинной. Я бы хотела быть такой девушкой для тебя, Фериус.

– Ты можешь быть кем захочешь, – сказала я. – Разве не так ведут себя аргоси?

Она повернула голову, и все мои предубеждения пропали, когда я увидела очертания её лица. Мне вспомнилось то, что Рози сказала утром. Хозяева выбрали её для этой ужасной миссии, во-первых, из-за красоты, а во-вторых – потому что она толком не умела чувствовать.

– Быть аргоси – значит, выбирать путь, – сказала она. – Мой – это идти Путём Шипов и Роз. Вот что я пытаюсь сказать тебе, Фериус. Вот почему ты должна услышать остальную часть моей истории. Не всю сразу. Иначе ты запрёшь её в самом дальнем уголке сознания и притворишься, что я – это кто-то другой, кого видишь только ты. Но мы пойдём медленно. Шаг за шагом, кусочек за кусочком – чтобы ты была готова, когда мы встретимся лицом к лицу со Странницей.

Меня осенили две противоречивых мысли. Странно было то, что обе они вызывали стыд.

Во-первых, Идущая Тропой Шипов и Роз ничего у меня не отнимала. Она не задолжала мне ни любовь, ни привязанность, ни что-либо ещё. Прошлая ночь была… дыханием. Одним-единственным тёплым, прекрасным, пьянящим вдохом ароматов экзотического сада, который пришлось оставить там, где мы его нашли – здесь, в горах. Во-вторых же, я поняла, как нелепо выглядела, тоскуя по ней словно трепетный влюблённый, в то время как по миру носилась сумасшедшая, готовая распространить повсюду болезни и безумие.

Более всего на свете я хотела стать аргоси, как Дюррал и Энна. И вот я здесь, едва сдерживаю слёзы, тоскуя по жизни, которая никогда не предназначалась мне.

Следуй Путём Ветра, – сказала я себе. – Прислушивайся к каждому знаку в каждом дуновении ветерка, потому что скоро грянет Гром, и ты должна быть готова.

– Скажи мне… – проговорила я наконец. – Расскажи, что ты сделала с теми детьми.

Глава 33

Часовщик

Ты, наверное, считаешь аркийцев злыми. Жестокими. Бессердечными. Однако это не так. Мы просто изучаем возвышение и крах разных человеческих сообществ. И мы превратили это в науку.

Если б та семья пришла к власти, она бы установила контроль над своей страной. А потом гитабрийцы явились бы и уничтожили нашу. Тем людям предстояло стать захватчиками. А ведь любое государство имеет право – и должно – защищать своих граждан, разве нет? И если да, то будущее достойно защиты не меньше, чем настоящее.

Вот в чём разница между нашими культурами. Ты могла бы сказать, что убийство детей нельзя оправдать ничем. А я говорю, что, если смерть пятерых детей может предотвратить гибель тысяч людей, то отнять эти жизни не просто дозволено – необходимо. Это благородно. Это… доброта. Возможно.

Изъян логики наших теоретиков заключается в том, что, предсказав будущее, ты не позволишь ему наступить. Я пришла к выводу, что самые фундаментальные заповеди моего народа стали самоисполняющимся пророчеством. Мы убеждаем себя, что наши соседи – варвары, склонные к насилию, поэтому манипулируем ими, заставляя воевать друг с другом. Мы боимся прихода к власти диктаторов, поэтому казним их за преступления до того, как они успевают их совершить. Мы считаем, что некоторые из наших граждан могут стать лишь орудием для выполнения самых жестоких миссий, поэтому мы сажаем их под замок и следим, чтобы они ни в коем случае не стали кем-то другим.

Через полгода после того, как я внедрилась в тот богатый дом с Гитабрии, я отравила пятерых невинных детей. Двоих сыновей и троих дочерей. Стефана, двенадцати лет. Трину, одиннадцати лет. Она хотела быть изобретательницей, как её мать. Карзо, девяти лет. Джулиара, шести лет. Такая глупая девчонка. Она снова и снова требовала, чтобы я научила её рисовать пони. Лоя, самая младшая. Ей было… Нет, Фериус, позволь мне закончить.

Я дала каждому из них парализующий яд, чтобы они оставались в сознании, но не могли двигаться. Мои наставники считали, что выражение ужаса, застывшее на лицах детей, совершенно необходимо. После того, как родители найдут своих мёртвых отпрысков, эта картина всегда будет стоять у них перед глазами. Только так мы могли удостовериться, что амбиции тех людей умрут вместе с их сыновьями и дочерями. Гибель детей должна была стать произведением искусства и запомниться надолго.

Ты думаешь, что я бессердечна. Ты хочешь верить, что подобные вещи не могут быть необходимы. Даже сейчас ты пытаешься убедить себя, что это никогда не работает – такая бесчеловечность может привести только к ещё большему кровопролитию. И всё же, если б ты сейчас видела выражение своих глаз, ты бы осознала, что мой простой пересказ событий обрывает тонкие нити твоей веры в порядочность мира. И ты бы поняла, почему то, что мне приказали совершить, действительно помогало достичь желаемой цели.

Мне было десять лет. В тот момент я могла просто уйти из дома. Через час действие токсина закончилось бы, и дети остались бы живы, но я собиралась убить их.

Колебалась ли я? Раскаивалась? Нет. Я надеялась стать героем. Я бы сделала так, как мне было приказано. И если б мне удалось сбежать той ночью, если б я сумела пробраться на борт корабля, плывущего на восток, я бы даже могла вернуться домой. Возможно, мои наставники сочли бы эту единственную миссию настолько важной, что позволили бы мне выбрать – остаться логиком или стать кем-то другим.

Начинать надо с самого трудного. Так учили наставники, и эта мысль крутилась у меня в голове, когда я держала нож у горла Лои. Девочка лежала в своей кроватке, глядя на меня снизу вверх и удивляясь, почему она не может закричать, хотя ей так страшно.

А потом… потом…

Голос.

Нет, не внутренний голос, как ты надеялась, Фериус. Это не моя совесть говорила со мной. В комнате кто-то был.

– Ты когда-нибудь видела механизм часов? – спросила она.

Я обернулась, сжимая нож в руке, готовая нанести удар, хотя уже понимала, что ничего не выйдет. Эта женщина была старше меня и, значит, сильнее. Вдобавок, я не слышала, как она прокралась в комнату. Иначе сказать, её навыки превосходили мои. Я ожидала увидеть остриё клинка, направленное в моё собственное горло. Но женщина просто стояла в тени и ела яблоко.

– Красивая штука – часы. Все эти шестерёнки, пружинки, изящные стрелки на изукрашенных циферблатах. Думаю, я с удовольствием стала бы часовщиком.

– Кто ты такая? – спросила я.

– Какая разница? – ответила женщина.

Она была высокой. Лет, наверное, девятнадцати-двадцати. В ней ощущались изящество и грация, подчёркнутые чёрной льняной накидкой, укрывавшей её с ног до головы. Волосы – такие светлые, что казались серебряными – по большей части прятались под шарфом. Она вымазала кожу лица чёрной краской, чтобы её труднее было разглядеть.

– Ты воровка? – спросила я. – Тогда бери, что пожелаешь, и…

– Тик-так, – сказала она.

– Что?

– Тик-так. Тик-так.

На миг я задумалась: может, это странное поведение даст мне возможность сбежать – или даже убить её. Но когда незваная гостья посмотрела на меня в ответ и улыбнулась, я поняла: она точно знает, о чём я думаю.

– Что тебе надо? – спросила я.

Ответ был тем же.

– Тик-так.

– Прекрати издавать этот звук! – прошипела я.

Действие паралитического яда скоро должно было закончиться. Тогда Стефан и Трина – старшие дети – смогут двигаться и прибегут из своих комнат сюда, зовя родителей. Тут-то мне и конец.

У меня не было выбора. Если я убью хоть одного ребёнка, останется какой-то крошечный шанс, что этого будет достаточно – что я разрушу эту семью и таким образом выполню свою миссию.

– Тик-так, – опять сказала моя мучительница. – Вот что делают стрелки часов, да? Они движутся по циферблату, направляясь именно туда, куда захотел часовщик, и никогда не отклоняясь от этого пути. В конце концов, именно так работают часы.

Она отошла от окна.

– Что до меня, я никогда не была любительницей кружных путей. Вроде бы, это просто возвращает тебя туда, откуда ты начал.

– Я не часы, – вызывающе сказала я. – Я аркийский логик. И я здесь, чтобы спасти свою…

– Я прекрасно знаю, кто ты, Яриша Фаль. – Женщина сделала шаг ко мне. – Знаю, зачем ты приехала в этот город и почему внедрилась в эту семью. Кстати, ты великолепно сыграла роль бедной девочки-сиротки. Если убийца из тебя не выйдет, можешь подумать о сценической карьере.

Она откусила ещё кусок яблока и принялась его жевать.

– Я знаю, что ты планировала сделать с этими детьми.

– Тогда почему ты не вмешалась? Посмотри сюда! – Я замахнулась на неё ножом. – Я чудовище! Почему ты до сих пор меня не убила?

Зачем я всё это сказала? Зачем назвала себя чудовищем перед незнакомкой? Наверное, потому, что она сама меня так не называла. Нет, для неё я была часами – просто повторяла движения, ради которых меня создали. Я была механизмом, не способным сделать собственный выбор и, следовательно, не способным испытать чувство вины.

Ну давай, скажи эти слова, Фериус. Ты ведь уже догадалась, что она мне ответила. Скорее всего, то же самое говорил тебе Бродячий Чертополох, когда ты оказалась на таком же распутье. Хотя – учитывая эту тягучесть обитателей приграничья, которая иногда у тебя проскакивает, – я полагаю, что он сказал скорее так: «Убива-ать – это не метод а-аргоси, детка».

Вот с таких слов и начался разговор, который медленно – очень медленно – уводил меня от кроватки Лои, из дома её родителей, в новую жизнь. Жизнь, в которой любой, даже такой монстр как я, мог выбрать собственный путь.

Её звали Пента Корвус, что можно счесть странным пророчеством, если ты знаешь стародароменский, поскольку она предпочитала, чтобы её называли Идущей Тропой Пяти Воронов.

Тебе она известна как Странница.

Я не знаю более искусной аргоси, чем она. Никто ещё не был так предан делу защиты невинных. Никто так рьяно не искал способы уберечь мир от войн и разрушений. Когда я встретила её, Пента Корвус была полна любви, весела, жизнерадостна и любознательна, как её тёзки-во́роны.

Она обучила меня семи талантам и четырём Путям. Она помогла мне найти дорогу из рабства и безоговорочного подчинения к порядочности и свободе.

Скоро мы снова вернёмся в пустыню и возьмём её след. Это не составит труда, потому что по пути она будет оставлять нам знаки. В этих знаках ты увидишь, чему она научилась у меня.

Глава 34

Первый знак

Поздно вечером, у подножия горы, мы нашли старого священника, ожидавшего нас в храме. Он только что прибил обе свои ноги к центральному столбу ядригала – восьмифутового алтаря, вырезанного из древесного ствола; наверху ствол разделялся на две изогнутых ветки, похожие на руки, воздетые к небесам.

Когда мы вошли, стук молотка эхом отдавался от каменных стен храма. Священник вбивал третий гвоздь в ладонь правой руки, вытянутой вдоль одной из веток. Кровь сочилась из его ран, скапливаясь на полу под ядригалом. Услышав шаги, старик глянул сперва на нас с Рози, потом на молоток в своей руке и на вторую ветку. Всё ещё держа гвозди во рту, он пробормотал:

– А, хорошо. Она сказала, что вы придёте и поможете мне закончить.

– Духи моря и неба! – прошептала я.

Я никогда особо не увлекалась религией. Дюррал рассказывал, что когда пришельцы пересекли море и прибыли на этот континент, они привезли с собой множество богов и дьяволов, демонов и святых – и ещё более странных существ, но никто из них так и не прижился в этих землях.

Даже берабески – единственная теократия на континенте – молятся божеству с шестью лицами, поскольку никак не могут договориться о том, как выглядит их бог. И уж тем более о том, какого поведения он от них ожидает.

Гитабрийцы больше верят в хитроумные приспособления, чем в религиозные обряды – хотя всё-таки совершают их перед отплытием своих кораблей.

Забанцы на севере считают все формы религии богохульством (вам нужно встретиться с забанским воином-поэтом, чтобы понять, в чём тут смысл).

Духи, которым молится мой народ, так никогда и не доказали, что хоть сколько-нибудь достойны нашей веры.

Как насчёт джен-теп? Ну, насколько я могу судить, джен-теп в основном поклоняются сами себе.

– Надо снять его, – я двинулась к помосту, лавируя между разбитыми каменными скамьями, но Рози догнала меня и схватила за плечо.

– Ты ничем не сможешь помочь.

– Я могу помешать ему воткнуть в себя ещё больше железных гвоздей!

По правде сказать, я не могла даже этого. Священник уже прибил все свободные конечности к ядригалу. Теперь он пытался протолкнуть последний гвоздь сквозь ладонь, используя только зубы.

– Вот первый знак, который она оставила нам, – сказала Рози, натягивая лук.

– Как это может быть зна́ком? Она нашла какого-то бедного сумасшедшего старика и…

– Он не был сумасшедшим, когда они встретились. Священник заражён Алым Криком.

При этих словах старый мужчина посмотрел на нас широко раскрытыми глазами. Он погрозил пальцем, и гвоздь, частично вонзившийся в его ладонь, запрыгал вверх-вниз; снова брызнули капли крови.

– Да! – торжествующе сказал он. – Алый Крик. Так она назвала звук, который вложила мне в голову! Знаете, я чуть не забыл. – Он покачал головой. – Алый Крик. Какое выдающееся наименование.

Рози достала из колчана стрелу и наложила на тетиву лука.

– Я пока не буду стрелять, – сказала она, видя, что моя рука готова схватить оружие. – Выстрелю только когда у нас не останется выбора.

– В этом нет никакого смысла! – заорала я. – Каждый, кто слышал Алые Вирши, впадал в буйство. Они откусывали себе языки! Бросались в пропасть! А этот человек…

– Странница изменила стихи, когда последний раз побывала в монастыре Алых Слов, – сказала Рози, поднимая лук и прицеливаясь в священника, распявшего самого себя. – Она хочет, чтобы мы это поняли.

– Зачем? Какое ей дело?

Звук шагов маленьких ножек, шлёпающих по полу за нашими спинами, заставил меня повернуться.

– Не смотри! – жестом сказала я Бинто, но было уже слишком поздно.

Мальчик заворожённо уставился на священника, висящего на ядригале.

– Привет, малыш, – сказал старик. – Не поможешь ли мне закончить очень важное дело?

Бинто был совершенно спокоен; я с ужасом наблюдала, как страх исчезает из его глаз. Мальчик прибежал в храм, потому что я обещала, что мы зайдём всего на минуту – но задержались. Он беспокоился обо мне и Рози. Теперь же, когда Бинто увидел, что мучится и умирает здесь только незнакомец, выражение его лица стало бесстрастным, почти равнодушным. Он видел смерти уже много раз и знал, что ничего не может поделать.

– Ты должна положить конец его страданиям, Добрая Собака, – подал мне знак Бинто. – Я слишком мал, и у меня нет оружия. Мне потребуется на это много времени, и ему будет больно.

– Неужели никто не поможет мне вставить эту проклятую штуковину на место? – бурчал священник, стуча лбом по шляпке гвоздя, чтобы он воткнулся в ладонь. – Не понимаю, как мне загнать его в ветку, когда я уже прибит.

– Я помогу тебе, отче, – сказала Рози.

Священник посмотрел на неё. Когда он увидел лук, в его глазах мелькнула тень подозрения.

– Это будет настоящий фокус, если ты сможешь попасть прямо в гвоздь. – Он вытянул руку вдоль второй ветки ядригала. – Ну, давай-ка посмотрим, на что ты способна, Яриша Фаль.

Рози напружинилась, когда старик произнёс это имя.

– Передай послание, отче, – сказала она, – и я завершу церемонию.

– Рози, мы не можем просто убить его! Он невинная жертва!

Священник перебил меня. В усталом голосе старика снова появилась горячность, которая, должно быть, когда-то сопровождала его проповеди.

– Этот старый дурень будет первым… – нараспев произнёс священник. Казалось, он даже не осознаёт, что говорит о себе. – Много лет он лгал своей пастве, утверждая, что их страдания служат высшему благу. Он уверял, что неурожай – это наказание за чей-то личный грех. Говорил, что дети, умершие слишком рано, будут приняты богами. Он украл у своих прихожан правду, которая позволила бы им отыскать лучшую жизнь для себя и своих семей. Он лишил их возможности выбрать собственный путь, как это сделали мы с тобой.

– Кто дал тебе право так наказывать его, маэтри? – прошептала Рози.

Священник едва ли мог её слышать – и уж тем более ответить. И всё-таки он заговорил. Тогда я поняла, что Пента Корвус – Странница – точно знала, какой вопрос задаст Рози. Весь этот диалог был спектаклем, призванным продемонстрировать, что тейзан никогда не сможет перехитрить маэтри.

– Я ничего у него не отбирала, – продекламировал священник. – Как и его прихожане, он был марионеткой своих собственных ошибочных убеждений. Теперь он танцует под другую мелодию…

Старый священник дёрнулся на гвоздях, пришпиливших его к ядригалу. Из ран вытекло ещё больше крови.

– …Мелодию песни, которую я написала для него и которую услышат бесчисленные тысячи других людей, если ты не вернёшься ко мне и не поможешь закончить то, что мы начали.

– Рози… – сказала я, видя, как дёргается её щека, и понимая, что она изо всех сил пытается сохранить самообладание.

Краем глаза я увидела, как голова священника повернулась в мою сторону.

– Она уже начала рассказывать тебе свою историю, дитя моё? Уже начала обращать тебя, как обратила меня?

– Рози, о чём он говорит?

– Замолчи! – взвыла она, наконец сорвавшись. – Я никогда…

– Я была такой же, как ты, – продолжал священник, не обращая внимания ни на крик Рози, ни на кровь, льющуюся из ран. Его кожа посерела, а челюсть начала отвисать. – Путь Пяти Воронов не так уж отличается от Пути Бродячего Чертополоха. Как и они, я молилась у алтаря ложной веры аргоси. Веры, в которой нет богов, кроме наших собственных идеалов. Но затем моя тейзан…

Словно во исполнение обещания, стрела воткнулась в левую руку священника, прибив её к ветви ядригала. Старик улыбнулся, будто этот последний «гвоздь» каким-то образом освободил его.

Потом он крикнул:

– Жёлтый. Ифридос. Величие. Па. До. Амела. Жатва. Шох. Ю-та. Возлюбленная. Возлюбленная. Возлю…

Вторая стрела вошла прямо ему в рот, оборвав слова, которые, оказывается, копошились как черви внутри моей головы, и даже Бинто не мог перекричать их. А я вообще этого не осознавала!

Священник ещё продолжал бормотать, хотя древко стрелы во рту изрядно ему мешало. Но он пытался сформировать слова, пока Рози не выстрелила последний раз, попав ему в череп. Тогда, наконец, глаза старика закрылись.

Послание было доставлено.

Глава 35

Вера

Я спотыкаясь вышла из храма. Как раз вовремя – меня вырвало на чистый белый песок. Местные жители называют этот район пустыми Ледовыми Полями, потому что кварц очень светлый и песок выглядит как гигантское снежное одеяло.

В этот момент я страдала от стольких недугов, что мне пришлось пересчитать их – иначе я сошла бы с ума.

Странница устроила нам ловушку. Да, это была ловушка. Она не пыталась убить Рози и меня, не пыталась остановить нас, не пыталась даже задержать – мы продолжали путешествие. Странница хотела, чтобы мы нашли священника. Хотела сообщить нам, что научилась изменять Алые Вирши: теперь заражённые могли распространять их.

Вы думаете, что дела плохи? – пыталась она сказать нам. – Я могу сделать всё намного хуже.

Осознание этого было только первым из многих недугов, поразивших меня.

Второй – последствия тех нескольких слов, которые произнёс священник. Некоторые были на дароменском, одно – на гитабрийском, пара слогов из языка джен-теп, а какие-то я вообще не узнала. И всё же я ничуть не сомневалась: они предназначались именно нам. Странница хотела показать, на что она способна.

Чем бы Пента Корвус ни заразила священника, это сильно отличалось от того, что она делала раньше. Она заставила старика истязать себя, даже когда он передавал нам послание. Затем он начал читать стихи, предназначенные, чтобы сломить наш дух, – хотя Странница наверняка понимала, что Рози не даст священнику закончить.

«Возлюбленная. Возлюбленная. Возлюбленная».

Было ли это повторение частью стихов? Или просто способом ещё раз помучить тейзана?

Третий недуг оказался самым свирепым.

«Она уже начала рассказывать свою историю, дитя? Начала обращать тебя, как обратила меня?»

Самая простая стратегия в мире: когда вас преследуют два противника, вбейте между ними клин. Заставьте усомниться друг в друге. Наполните часы их беспокойного сна намёками на сомнения. Здесь нет ничего блестящего и гениального – такое мог придумать любой профан. Только вот… Только Пента Корвус не была профаном. У неё такие вещи получались лучше, чем у нас, и она хотела, чтобы мы это знали. Иначе зачем тратить время на священника? Почему бы просто не убить нас?

Потому что Странница должна была доказать самой себе, что права. Речь шла не только о заразе или уничтожении джен-теп. Её путешествие посвящалось вере.

Монахи Сада Безмолвия. Члены ордена Алых Слов. Конечно, они обладали информацией, которую хотела получить Пента Корвус, но не было никакой необходимости убивать их. И всё же она заставила всех этих монахинь сброситься со скалы, как будто ненавидела их ещё больше, чем нас.

Затем – священник из придорожного храма. Странница хотела, чтобы мы увидели её презрение к его убеждениям. Ей нужно было поделиться этим с нами.

А как насчёт жителей Тинто-Реи? Насколько я могла судить, они не были особо религиозны… Но затем я поняла, что они тоже имели свою веру. Я много путешествовала, но никогда не встречала людей, которые так сильно верили бы в благородство простой жизни в трудных условиях приграничья.

Мне вспомнились танцы в Тинто-Рее. Вспомнилось, как горожане делились со мной едой и улыбками, как обещали отыскать дом для Бинто.

Вспомнилось игривое прикосновение Лириды к моей руке.

Это видение быстро исчезло, сменившись другим – пальцы, вцепившиеся в меня, откушенные языки, умирающие один за другим люди и горящий магистрат.

Как я уже говорила, я никогда не была религиозна. Почему же теперь мне казалось, будто кто-то крадёт у меня веру?..

– Фериус? – сказала Рози. Её тень упала на песок передо мной. – Тебе всё ещё худо?

– Я в порядке.

Пауза… нет, колебание. Потом Рози спросила:

– Тогда почему ты стоишь на коленях?

Однажды я пыталась узнать у Энны, есть ли у аргоси какая-нибудь религия. В ответ она изогнула бровь и вернулась к рисованию новой карты масти щитов для своей колоды. Энна как раз недавно вернулась из поездки в Даром, где, я полагаю, произошли какие-то политические перемены.

– Значит, ты ни во что не веришь? – не отставала я.

Она сделала ещё один мазок – Энна рисовала самые красивые карты на свете – и отложила кисть. Потом она придвинула стул к раскладному креслу, в котором я сидела, расположившись в её маленькой мастерской.

– Вот во что верят аргоси, Фериус.

Она постучала пальцем по моему виску.

– А ещё в это.

Её рука переместилась к сердцу.

– И особенно в это.

Энна прижала указательные пальцы к уголкам моих губ и потянула их вверх – пытаясь, я полагаю, изобразить улыбку.

Это происходило вскоре после того, как она удочерила меня, так что я была ещё малость пуглива.

Я подалась назад.

– Нельзя поклоняться улыбке.

Энна ответила – в той своей манере, когда всё, что она собиралась сказать далее, могло быть как великой мудростью, так и просто окончанием разговора.

– Покажи что-нибудь более достойное моей преданности. Я тотчас же упаду на колени и обращусь в эту веру.

Не знаю, существуют ли боги или святые, которые наблюдают за нашим миром. Не мне судить. Но проведите часок в компании Энны – и вы удостоверитесь, что чудеса случаются.

Мне очень жаль, мама.

Я поднялась на ноги, отряхнула белый песок со штанов и взяла Бинто за руку, чтобы отвести его обратно к Квадлопо.

– Солнце садится, – заметила я. – Лучше отъехать подальше и разбить лагерь.

Рози кивнула, но не произнесла ни слова. С этим пора было что-то делать.

– Я приду к тебе в палатку сегодня вечером, когда Бинто ляжет спать, – сказала я. – Ты расскажешь мне остальную часть своей истории.

– А потом? – спросила она.

Я подняла Бинто в седло и села позади него. Толкнула коня ногами в бока, приказывая ему нести нас дальше в пустыню.

– Потом я решу, верить тебе или нет.

Глава 36

Энрахо

Я не знаю, когда это началось. Я думала… Я искренне верила, Фериус, что, критикуя Путь Пяти Воронов, я просто поддразниваю и подкалываю свою наставницу. Все ученики так делают. Это способ постичь учение, сперва подвергая его сомнению.

Пента Корвус всегда была так уверена в своих действиях, уверена в своём пути. Она смеялась над моими доводами чаще, чем воспринимала их всерьёз. На каждую философскую атаку, которую я пыталась предпринять, у Пенты была контратака или отвлекающий манёвр. Она казалась очень счастливой, очень уверенной в себе. Откуда мне было знать, что я разрушаю её путь?

Пойми, меня учили быть логиком. Мы овладеваем риторикой как средством раскрытия истины. Как инструментом, с помощью которого можно убедить других в своей правоте. Это тоже часть обучения. Даже в десять лет я уже многое умела. Так я смогла пробраться в дом богатой гитабрийской семьи и заставить их детей полюбить меня больше, чем они любили друг друга. И так я убедила их не шуметь, когда пришла той ночью в их комнаты, принесла им нектар и сказала, что он безвреден.

За годы обучения я постепенно пришла к принятию философии аргоси. Она позволила мне мало-помалу избавиться от оков моего видения мира с точки зрения логика. И вместе с тем я в каком-то смысле хотела соревноваться со своей маэтри. Стремилась доказать, что я такая же умная, как она, такая же решительная и неудержимая. Откуда мне было знать, что я сочетаю таланты аргоси с теми навыками, которые получила в детстве? И что я медленно, незаметно, но неумолимо увожу Пенту Корвус с её пути?

Обычаи аргоси имеют свои недостатки, Фериус. Пацифизм прекрасен – но только до тех пор, пока людей не начинают пытать и убивать из-за того, что ты не разделалась с их мучителем, когда у тебя был шанс.

Ты сердито на меня смотришь, Фериус, но я по глазам вижу, что тебя тоже посещали такие мысли. Кажется, Пента упоминала, что ты охотилась на магов джен-теп? Разумеется, это была не блажь, а желание помешать им совершать зверства в будущем?..

Итак, как я уже говорила, есть…

Крики ничем тебе не помогут, Фериус. Мы вдали от всех поселений, а мальчик глухой. И не пытайся вырваться из пут. Ты едва ли раньше встречала подобные узлы. Тем более я расположила их таким образом, чтобы руки немели, если ты начинаешь дёргаться.

Слушай внимательно, потому что мы подходим к сути моей истории.

Так вот. Чем яростнее Пента Корвус отрицала недостатки Путей аргоси, тем настойчивее я пыталась доказать их существование. Но как? Она была искуснее меня во всех семи талантах и четырёх Путях. Это и стало ключом к разгадке. Озарение пришло ко мне в тот момент, когда я поверила, что никогда не смогу убедить её в своей правоте. Простая мысль, которая всё испортила. Что, если существовали бы альтернативные пути? Если бы я могла изобрести противовесы для Путей Воды, Ветра, Грома и Камня? Разумеется, тогда бы я продемонстрировала своей маэтри, что аргоси не идеальны и в поле их зрения есть слепое пятно.

Это было своего рода… хобби. Эксперимент, не более того. Я просто высказала предположение: что, если бы существовал совершенно другой набор Путей аргоси? Учение, основанное не на попытках незаметно изменить ход истории и тем предотвратить угрозу миру, государствам и выживанию их народов, а на устранении этих угроз до того, как они возникнут.

Сначала Пента смеялась надо мной. Мне было четырнадцать, а ей двадцать три. Я почти не видела мира, мало знала о людях, жизни и любви.

– Человечество, – сказала она мне, – представляет собой бесконечно сложный гобелен. Карту, по линиям которой ты можешь водить пальцем в течение дюжины жизней, но так и не найти, где они заканчиваются. Пытаясь распутать единственную тропинку на этой карте, аргоси идёт по ней всю жизнь…

– Ну давай, девочка-часы, – поддразнивала Пента, – покажи мне что-нибудь более величественное, чем Путь Воды. Тогда и поговорим.

Я так и сделала. Я придумала четыре новых пути, основанных на логической интерпретации принципов аргоси. Путь Семян. Путь Огня. Путь Ропота. Путь Упадка. Каждый из них стал философской основой, предназначенной не для изучения народов, а для преображения их будущего. Не пути для себя самих, а наука для разработки альтернативных способов развития человечества. Мы могли бы зваться не «аргоси», а «энрахо» – творцы мира.

Ты смотришь на меня широко раскрытыми глазами, словно я злодейка из детской сказки. Я не такая, честное слово. Всё то время, пока я развивала эти идеи и делилась ими с Пентой, я не сомневалась, что потерплю неудачу. Путь энрахо был полным идиотизмом. Высокомерной чушью, в которой учение аргоси смешивалось с философией моего собственного народа.

Я ожидала, что Пента грустно улыбнётся, как она делала всякий раз, когда в моих речах проскакивали намёки на рабскую психологию. Я думала, что она покачает головой и посоветует съездить в ту или иную деревню, по-настоящему узнать людей, которые там живут, а потом подумать, хочу ли я снова повторять свои бредни. Я даже не догадывалась, что Пента уже сломлена.

Она никогда не рассказывала о своём прошлом. Она была очень молода для полноправного аргоси, и тем более – для маэтри. Я всегда думала, что Пента просто закончила обучение раньше других. Это подпитывало моё раздутое самомнение. Дескать, моя учительница так молода, потому что она – как и я – просто лучше всех остальных.

Я не знала, что во время своих путешествий Пента иногда разговаривала с другими аргоси, которые тоже подвергали сомнению философию их сообщества. Я понятия не имела, что они уже всесторонне обсудили мои дурацкие идеи – и даже усовершенствовали их…

Пожалуйста, не надо на меня орать, Фериус. Я же сказала: я вообще не знала, что происходит. Я верила, что моя маэтри всё знает лучше всех и просто позволяет мне найти собственный путь.

Вероятно, я должна была заподозрить неладное, когда в прошлом году Пента впервые позволила мне лечь в её постель. Я… меня уже давно влекло к ней. Мне было шестнадцать, а ей двадцать пять. Не такая уж большая разница в возрасте. Во многих обществах мы могли бы пожениться.

Как я говорила, из-за аркийского воспитания я всегда чувствовала себя старше своих лет. Я была глупа и не понимала, что человек, взявший на себя роль наставника в твои десять лет, не имеет права становиться любовником, даже если тебе уже шестнадцать. Я не догадывалась, что обращаясь со мной таким образом, Пента делает последний шаг в своём падении, кидаясь в пучину разврата и безумия. Я была счастлива. Удовлетворена. Более чем когда-либо предана Путям аргоси.

Меня завораживала собственная уверенность. Я объявила Пенте, что наконец нашла собственный путь – Путь Шипов и Роз. И когда она заплакала, я решила, что Пента просто горюет из-за скорого расставания. Как известно, двое аргоси, идущие разными путями, не могут надолго остаться вместе. И всё же я взяла её за руку и пообещала, что наши дороги всегда будут петлять, то и дело пересекаясь.

– Ты права, девочка-часы, – сказала она. – Теперь я вижу, что наши судьбы действительно сплетены.

Меня удивило её заявление. Аргоси ведь не верят в судьбу. На самом деле, это полная противоположность тому, во что мы верим. Судьба, как я вскоре узнала, была частью философии энрахо.

Пента обманула меня той ночью. Связала – как я сегодня связала тебя – чтобы я не мешала ей делать то, что она считала необходимым. Пользуясь путём Шёпота, она предсказала, что самая большая угроза будущему континента исходит от джен-теп. Она рассказала мне об этом и разъяснила всю цепочку своих рассуждений. Она даже предложила поспорить с ней. Но я не могла. Пента была права, Фериус. Сейчас или позже… через десять лет, двадцать, сто…

Джен-теп одержимы своей магией и панически боятся, что кто-нибудь попробует отнять её у них. Их извращённая меритократия гласит: править должен тот, кто творит самые мощные заклинания. Если их не остановить, однажды они уничтожат этот континент.

– Теперь ты должна выбрать, – сказала Пента. Она держала в руке нож, готовясь либо освободить меня от пут, либо перерезать горло. – Пойдёшь ли ты Путём аргоси или Путём энрахо?

Моя жизнь была нелёгкой, Фериус. Да, я знаю, что и твоя тоже. Поэтому ты, может быть, поймёшь, когда я расскажу о том моменте, которым более всего горжусь – и всегда буду гордиться. В тот момент я дала ей ответ.

– Я аргоси, – сказала я. – Отныне и всегда я буду идти Путём Шипов и Роз. – Я запрокинула голову, подставляя ей шею. – Если это последний шаг на моём пути, так тому и быть.

Что удержало её руку? Милосердие? Привязанность? Мысли о том, что мы значили друг для друга? Или, может быть, самонадеянность?.. Уверенность, что я никогда не смогу её остановить?

Я не единожды задавала себе этот вопрос, преследуя Пенту. И всякий раз я раскрывала её планы слишком поздно, чтобы им помешать. Я выяснила, что к тому времени, когда Пента раскрыла мне свои цели, она уже несколько месяцев следовала Путём Семян, сея раздор среди своих врагов.

Пента уверяет, что её единственная цель – ликвидировать джен-теп, но скорее всего это только первый шаг. Она найдёт новые угрозы, которые нужно устранить. И так будет до тех пор, пока Пента не сможет оправдать уничтожение тех, кого ненавидит более всего. Аргоси. Вот кого она на самом деле хочет стереть с лица земли.

Её ненависть якобы проистекает из того, что аргоси позволяют процветать коррумпированным империям, вроде Дарома, и допускают существование жестоких предрассудков джен-теп. Пента Корвус сама в это верит, но тут арта превис её подводит. Она ненавидит аргоси не потому, что они не сумели защитить эти земли от тирании, а потому, что они не спасли её от собственных сомнений.

Только придя к такому выводу, я поняла, почему Пента оставила меня в живых. Ей нужно доказать мне, что она права. Она хочет продемонстрировать, что аргоси подвели этот мир и только её – наши – пути ещё могут спасти его. Вот почему она даёт мне последний шанс остановить её, убеждённая, что как бы ни была я хороша в семи талантах и четырёх Путях, я не сумею победить.

И знаешь что, Фериус? Она права. Она выиграет. Либо мало-помалу перетянет нас на свою сторону, либо убьёт, когда придёт время.

Странница усовершенствует Алый Крик и выпустит его на территории джен-теп. Пента Корвус сошла с ума, Фериус. Она даже не осознаёт, что в ней пылает ненасытная ненависть. После джен-теп, после берабесков, после дароменцев и всех остальных, после того, как она уничтожит аргоси, Странница всё равно будет следовать путём Огня, прокладывая кровавую тропу по этому континенту. До тех пор, пока каждый живой человек не заразится её чумой. И последним, что мы услышим, будет шипение Алых Виршей.

Короче говоря, сегодня я оставлю тебя здесь, в палатке, связанной. А Бинто я заберу с собой. И можешь орать на меня, пока не охрипнешь.

Странница считает, что она сильнее меня, потому что освободилась от философских ограничений, налагаемых Путями аргоси. Теперь её оружие – бесстрастие и безжалостность. Только вот она в этом ещё новичок. Пента когда-то была доброй, Фериус. Возможно, в это трудно поверить, но жестокость чужда её натуре. А я такой родилась.

Родилась, чтобы следовать Путём энрахо.

Арта фортезе

Стойкость

Не все трудности преодолимы – некоторые можно только пережить. Тейзаны пытаются стать сильными, веря, что сила не позволит им сломаться. Истинный аргоси принимает поражение, отчаяние и катастрофу, зная, что падение неизбежно. Навык, которым мы должны овладеть, – это умение снова подняться на ноги.

И снова.

И снова.

И… снова.

Глава 37

Узлы

Рози бросила меня, связав своими верёвками и моей собственной глупостью.

Когда она пришла ко мне той ночью, я была так измучена, что заснула, лёжа на животе – умерев для всего мира.

Я проснулась от мимолётного прикосновения её губ к моей шее. Потом Рози нежно провела кончиками пальцев по моим обнажённым плечам и рукам. Опустившись на колени рядом со мной, она наклонилась ближе. Тёплое дыхание защекотало мне ухо, когда Рози сказала:

– Прости, Фериус.

Даже тогда я ещё не поняла.

Лишь потом, попытавшись приподняться и выяснить, почему у Рози такой грустный голос, я обнаружила, что мои запястья связаны шёлковой тканью. Я начала сопротивляться, но Рози сильно потянула за конец тканевой полосы, который держала в пальцах, и мои руки оказались заломлены за спину. Вот так просто я стала её пленницей. Ловкий трюк.

Даже сейчас, несколько часов спустя, мои щёки были мокрыми от слёз.

Связав меня, Рози принялась рассказывать, как она нечаянно пробудила в разуме своей маэтри какие-то извращённые чудовищные сомнения, посеяла семена для создания учения, которое было полностью противоположно философии аргоси.

Тем временем я кричала – снова и снова, надеясь, что Бинто каким-то образом услышит меня, сядет на спину Квадлопо и сбежит отсюда.

Конь очень умён. Он домчит до дома со скоростью ветра, и через несколько дней мальчик будет с Дюрралом. Он разберётся в этом языке жестов и узнает историю Бинто. Он возьмет ребёнка к себе, а взамен Бинто даст ему повод…

Нет, хватит фантазий. Время принимать желаемое за действительное прошло.

Я испробовала сотню разных способов освободиться от пут, но никак не могла дотянуться пальцами до узлов. И, что бы я ни делала, у меня никак не получалось порвать или разрезать ткань, которую использовала Рози. Она увезла сумку-тубус вместе со шпагой и перерыла мои вещи, изъяв всё острое. Рози забрала даже то крошечное лезвие, которое я прятала в манжете рубашки.

Хуже того: она что-то сделала с Квадлопо. Я слышала, как конь заржал и убежал в ночь. К тому времени, когда я выбралась из палатки под ослепительное утреннее солнце, от Квадлопо осталась только бледная цепочка следов копыт, уходящая вдаль.

Если ты причинишь хоть какой-нибудь вред коню, Рози, то я…

Нет, хватит. Идущая Тропой Шипов и Роз не навредила бы Квадлопо, если б у неё был выбор. Из нас всех одна только Рози подумала о несчастных животных в Тинто-Рее, которых нужно было освободить после смерти хозяев.

Я не буду ненавидеть тебя, Рози. Во всяком случае, до тех пор, пока не освобожу Бинто, не остановлю Странницу и не получу обратно своего чёртова коня.

Я заставила себя подняться на ноги и осмотрела всё вокруг в радиусе трёхсот футов – ища что-нибудь, чем можно разрезать путы. Вы удивитесь, узнав, как трудно найти хоть что-то острое в пустыне, полной гладкого белого песка.

Рози тщательно проинспектировала мои вещи. Она сняла даже пряжки с седельных сумок. У булавок на пряжках, по крайней мере, были острые края, которые я могла использовать, чтобы перетереть шёлковые путы на запястьях. Но нет.

Как же вышло, что после всех уроков, которые мне преподали Дюррал и Энна, я рисковала навеки остаться пленницей, не совладав с парой кусков шёлка? Неужто я всерьёз собираюсь умереть здесь, вот так?

– Арта туко, малышка, – напомнил бы мне Дюррал. – Для начала аргоси вспоминает, что есть способ выбраться из любой ловушки.

– А что, если способа всё же нет?

– Хм? Ну, тогда ты обычно уже мёртв. Так что можно продолжать верить до конца.

Спасибо, маэтри.

Он всегда был таким, когда речь заходила о семи талантах. С Энной дела обстояли получше, хотя даже ей нравилось изъяснятся метафорами.

– Если ты не видишь тропинку, хотя знаешь, что она есть – кто скрывает её от тебя?

Ответ, конечно же, таков: ты сам.

В каких случаях ваш собственный разум мешает найти выход из ситуации? В тех, когда побег ещё более неприятен, чем сама ловушка.

Огонь почти погас, но в костре оставалось несколько тлеющих угольков. Мне удалось всунуть ноги в ботинки и раскидать золу; в конце концов я нашла несколько углей, которые слабо светились. Затем я встала на колени и дула на них, пока один не стал достаточно горячим, чтобы выполнить свою миссию.

Потом? Ну, потом я много орала и ругалась.

Наконец руки освободились. Некоторое время я ожидала, когда в пальцы вернётся чувствительность, что тоже было не очень весело.

Порывшись в рюкзаке, я нашла маленькую баночку с мазью, предназначенной для заживления ран и защиты от инфекции. Руки болели от долгого пребывания в путах, кожа на запястьях горела от жара углей, а пальцы совсем онемели. Мне пришлось зажать банку между колен и вытащить пробку зубами. Управившись с этим, я почувствовала слабый аромат корицы. Рози поцеловала банку, чтобы я ощутила на ней этот запах: своеобразный способ сказать, что она могла бы забрать и её, но оставила мне немного утешения.

Это не помешает мне врезать тебе по носу, Рози, когда всё закончится.

Впрочем, мазь принесла облегчение. Вскоре я была готова собрать всё, что могла унести на себе, и отправиться в погоню.

Пока я шла по длинной дороге посреди пустыни, зная, что слишком отстала и едва ли догоню Рози вовремя, я искала внутри себя какую-то искру надежды – какую-то причину верить, что я не испортила всё безвозвратно.

Не нашла.

Рози не лгала мне. Никогда не скрывала, кто она такая на самом деле – даже в ту ночь, когда мы…

«Вот мои губы. Это не должно ничего значить…»

Не Рози произнесла эти слова, а я сама. С того мгновения, когда её рука в первый раз коснулась моей, я отчаянно хотела быть рядом с… кем-то. Чувствовать. Получить хоть крохотную долю той любви, которая – как я понимала в глубине души – никогда не должна была стать моей.

Это такая любовь, о которой читаешь в книгах. Такая, какую обрели Дюррал и Энна… Однако Рози предупредила меня. Она сказала, что её история – это своего рода подготовка к дальнейшим событиям, к тому, что должно произойти, если мы хотим победить Странницу.

«Когда я закончу рассказ, ты узнаешь меня гораздо лучше, и я буду нравиться тебе гораздо меньше».

Даже в этом Рози была предельно честна.

И вот, теперь я была одна в пустыне – переставляла ноги по тропике, проложенной для меня Рози. Восходящее солнце обещало добавить новые ожоги к тем, которые горящие угли уже оставили у меня на запястьях. Шаг за шагом я шла по следу, зная, что он исчезнет после первой же песчаной бури. Я не могла этого допустить.

«Я такой родилась. Родилась, чтобы следовать путём энрахо».

Это были последние слова Рози, обращённые ко мне. Прощание и предупреждение одновременно. Она обманула меня, не сказав ни единого слова лжи. Она забрала Бинто против его воли и теперь наверняка будет использовать мальчика, чтобы расправится с бывшей маэтри.

Почему она не рассказала мне о своём плане? Не попыталась убедить меня согласиться с ним? Неужели она решила, что я слишком мягкосердечна, чтобы пристукнуть Странницу, и не смогу этого сделать даже ради прекращения чумы? Или что я не готова буду пожертвовать нашими жизнями, пытаясь спасти мир?

Нет. Хотя мы путешествовали вместе совсем недолго, Рози достаточно хорошо меня знала и не предположила бы ничего подобного. Но был один выбор, один путь, по которому я не позволю ей следовать несмотря ни на что – и Рози это понимала. Вот зачем она рассказала свою историю о приезде на наш континент.

Не затем, чтобы исповедаться в грехах прошлого. Рози признавалась мне, кем она станет в будущем.

Яришей Фаль.

Детоубийцей.

Глава 38

Храмовая дорога

Три дня я шла по следу Рози, направляясь к следующему храму. Тут было не больше ста миль, но часы тянулись мучительно медленно.

Я могла бы идти быстрее – дорога, прорезающая белый песок Ледовых Полей, была по большей части выложена плитняком. Проблема заключалась в том, что мне приходилось сражаться с жарой. Вдобавок, я понимала, что в любой момент могу встретиться лицом к лицу с обезумевшими жертвами Алого Крика, с самой Рози или даже со Странницей. Не стоило изнурять себя, рискуя стать слишком слабой, когда настанет время драться.

Так что я включила арта фортезе и прислушивалась к своему телу, пробираясь по призрачно-белым пескам, экономя силы и воду во флягах. Я управилась со своими страхами по поводу грядущих бесконечных трагедий, спросив арта туко, как я могу их предотвратить. Также я потратила немало времени, проклиная своего коня за то, что он меня бросил.

Ладно, честно говоря, Квадлопо не был моим, и я никогда ему особо не нравилась. С тех пор как я украла его из дома Дюррала и Энны, он терпел моё существование, потому что… ну, он был довольно ленив. Если никто не указывал ему, куда идти, Квадлопо просто находил ближайший куст и посвящал всё своё внимание чревоугодию.

Так или иначе, я надеялась, что за проведённые вместе недели между нами возникла какая-никакая дружба, и Квадлопо в самом деле мог бы… ну, знаете, вернуться и проверить, жива ли я. Ничего подобного. Вероятно, Рози прогнала его, и он, вдоволь натерпевшись бед из-за моих проблем и неверных решений, предпочёл вернуться домой.

Итак, я тащилась вперёд. Изношенные выветренные каменные плиты Великой Храмовой дороги вели безнадёжную битву с окружавшим их песком. Моё тело, разум и сердце делали то же самое, борясь с удручающими мыслями о том, что произойдёт, когда я наконец догоню Рози или её маэтри. Или обнаружу беспорядок, который они оставили позади. С этого момента всё неизбежно пойдёт наперекосяк.

Раз уж я рассказываю о путешествии, думаю, надо объяснить, что такое Великая Храмовая дорога.

Около шестисот лет назад знаменитый дароменский король по имени Садриан отправился покорять Семь Песков – не военной мощью, а инженерными ухищрениями. Он предложил построить дороги через семь пустынь, что упростило бы жизнь людям, обитающим на этой странной ничейной земле.

Вообще говоря, именно эта странная ничейная земля не давала берабескам, дароменцам и джен-теп поубивать друг друга.

Никто не возражал против новых дорог – ведь они облегчали путешествия и торговлю, что было выгодно всем. Но щедрость Садриана преследовала стратегическую цель: в некоторой степени облагодетельствовав Семь Песков, он заслужил бы лояльность здешних людей. Это несомненно пошло бы на пользу Дарому, если б однажды империя решила бы сокрушить берабесков и джен-теп.

Между тем, строительство широких мощёных дорог, идеально подходящих для перевозки войск и боевых машин, может показаться вашим соседям немного подозрительным. Посему один из советников Садриана предложил объявить, что дороги предназначены для паломников. Люди со всего света смогут приезжать в Семь Песков, чтобы поклониться местным богам, добрым и милосердным.

Садриану понравилась идея. Тем более, привлечение на свою сторону местного духовенства всегда облегчает захват контроля над территорией. Посему король отправил учёных, чтобы изучить вероисповедания в каждом из семи регионов и выбрать святые места, где могли бы находиться великолепные храмы, соединённые чудесной дароменской дорогой.

Послание было таким: «Верь в кого хочешь – просто помни, кто тебя сюда привёл».

С этим блестящим планом возникла одна-единственная проблема. Оказалось, что в Семи Песках поклоняются сотням разных богов, а вдоль западной границы разбросаны десятки и десятки святых мест.

Будучи типичным дароменским королём, Садриан развёл руками, поднял в Дароме налоги и велел своим инженерам построить вдоль дороги столько храмов, сколько существует богов, имеющих почитателей – и пусть люди сами разбираются с богословскими несоответствиями.

Так возникла Великая Храмовая дорога. Она тянулась на тысячу миль и соединяла сорок семь разных религиозных объектов. Каждый храм был посвящён какому-нибудь местному божеству. Все они взялись из разных частей мира и прибыли сюда вместе с переселенцами. Бывает, что люди приезжают и уезжают без всякой причины. Или жители целого города снимаются с места и перебираются куда-то ещё, если закрывается шахта или начинаются неурожаи.

Теперь всякий раз, переезжая на новое место, чтобы начать всё сначала, такие люди для начала находили храм в честь бога, в которого не верили или который не особенно им нравился. Они разрушали статуи и иконы в храме и устанавливали вместо них символы своей собственной веры.

Всё это превратило Великую Храмовую дорогу в некое свидетельство безразличной преданности, с которой люди относятся к своим богам. В городе с населением в тысячу человек может быть двадцать разных религиозных традиций, и все их набожные прихожане спорят, кто будет проводить службы в красивом храме, построенном дароменцами, а кому придётся довольствоваться молитвой в какой-нибудь придорожной лачуге.

Через некоторое время люди перестали утруждать себя этими сварами. В храмах и вокруг них селились крошечные общины из десяти-пятнадцати человек. А бывало – как в случае с первым храмом – что какой-нибудь одинокий покинутый священник открывал там лавку.

Старик не подозревал, что стены из белого камня не смогут защитить его от Пенты Корвус. Странница выжгла священнику разум и предоставила нам убивать его по одной-единственной причине: она ненавидела тех, кто верил в невидимое и недоказанное.

То, что я увидела во втором храме, было гораздо хуже.

По вырезанным над аркой символами в виде звёзд (очень грубых по сравнению с более ранними образцами) я поняла, что сейчас это место посвящено Стеллоху – богу с тысячью глаз. Каждый из них – звезда, наблюдающая за людьми, когда садится солнце.

Ночное небо в Семи Песках – это, пожалуй, самое захватывающее зрелище, какое только можно увидеть. Вот почему здесь можно найти множество звёздных богов с именами вроде Стеллох, Стелла или Этолис.

Как знать – может, все они настоящие. Может, они наблюдали своими тысячами глаз, когда Пента Корвус вошла в двери храма. Но ни один из них не пошевелил и пальцем, чтобы её остановить.

Пятнадцать душ собрались в этом храме, когда сюда заявилась Странница. Теперь четырнадцать из них были мертвы. Их убили быстро и милосердно – если так можно сказать о подобной резне.

Рози оставила последнее сообщение для меня.

– Эй? – сказала я, входя.

Мозаичные плитки на полу истончились за прошедшие столетия. Они трескались под каблуками моих ботинок. Внутри храм был круглым, с изогнутыми каменными скамьями, расположенными вокруг алтаря в центре.

Четырнадцать тел полулежали, прислонённые к скамьям. Каждого, очевидно, убили стрелой в сердце, но потом стрелы вынули.

Рози была не из тех, кто тратит боеприпасы впустую, когда они вскоре могут понадобиться.

Единственным выжившим оказался парень лет двадцати, с длинными каштановыми волосами и жидкой бородёнкой. На нём была не священническая ряса, а грубая одежда батрака. Однако он стоял у алтаря, потрясая кулаками, и проповедовал мёртвым что-то о боге лягушек, который влюбился в трёх разных богинь и по очереди умолял каждую выйти за него замуж.

Я никогда прежде не слышала о религии, включающей в себя бога лягушек. История выглядела ещё более запутанной из-за того факта, что три богини, о которых шла речь, повелевали гусями, барсуками и поношенными ботинками соответственно.

– Теперь, наш м-милостивый П-Повелитель Лягушек, следует сказать… – заикаясь произнёс парень, то и дело облизывая сухие как пустыня губы.

Его длинные нечёсаные волосы и очевидная неспособность прочитать забрызганный кровью священный текст подтверждали, что он не был местным пастырем.

– Наш лягушачий лорд в самом деле сказал П-Пресветлой Барсучихе: «П-почему бы вам не выйти за меня замуж как можно скорее, мадам? П-примите во внимание, что богиня старых ботинок очень ко мне расположена».

Парень широко развёл руки, словно его проповедь приближалась к кульминации и он готовился сообщить важное божественное откровение.

– Тогда П-Пресветлая Барсучиха вытащила свою любимую трубку и зажгла её п-пером навозного жука. И…

Наконец он, казалось, заметил меня. Обернувшись, молодой человек улыбнулся. Из потрескавшейся нижней губы начала сочиться кровь.

– О, слава Великому Кроакусу! Храбрая героиня наконец-то п-пришла меня спасти!

Он прикрыл рот тыльной стороной ладони и подмигнул ближайшим членам своей умершей паствы.

– На самом деле не совсем так. Я собираюсь подарить этой глупой тёлочке Алый Поцелуй – так же, как наша Единственная Истинная Богиня подарила его мне. Только никому не говорите. Вот будет сюрприз, когда я поглощу её душу!

Парень кинул на меня испуганный взгляд, испугавшись, что я заметила внезапное отсутствие заикания.

– В смысле: когда я п-поглощу её душу.

Я молча наблюдала, как он кривляется у алтаря, ухмыляясь и подмигивая.

Странница заразила этих людей, оставив послание для Рози – сообщив, что становится всё более искусной в исправлении Алых Виршей.

Рози, в свою очередь, убила четырнадцать человек. Убила быстро и решительно, прежде чем они успели заразить её. Она оставила мне только этого одного – как напоминание, что есть лишь один вид милосердия, которое мы могли предоставить жертвам Алого Крика.

Через секунду молодой человек в поношенной шерстяной одежде начнёт декламировать стихи, оставленные ему Странницей, и мне придётся его убить. Я не могу сохранить ему жизнь. Рано или поздно кто-нибудь придёт сюда в поисках духовного утешения, а вместо этого найдёт безумца, готового заразить его.

Всё это вызывало вопрос: если Странница исправила недостаток стихов, из-за которого предыдущие жертвы откусывали себе языки, зачем ей теперь нужен Бинто?

Ответ пришёл почти сразу же – воспоминание из детства, которое наполнило сердце яростью и залило горло желчью. Джен-теп не такие, как мы.

Некогда я была пленницей лорд-мага джен-теп. В те моменты, когда он не вплавлял металлические чернила в мою шею, маг разглагольствовал о том, сколь сложны заклинания, которые он на мне запечатлевает.

– Посвящённый тратит тысячи часов на изучение эзотерической геометрии, – сообщил старый Метастис. – Интенсивность нашего обучения такова, что когда посвящённый наконец зажигает свои татуировки и становится настоящим магом джен-теп, сам его разум видоизменяется. Внешне мы, возможно, выглядим так же, как ты, маленький медек, но если говорить вот об этом… – Он постучал себя пальцем по виску. – Если говорить об этом, мы с тем же успехом можем быть совершенно разными видами.

В своей ненависти к джен-теп я всегда воспринимала их высокомерное ханжество исключительно как самообман. Но что, если они действительно отличались от всех нас? Даже я, обучаясь семи талантам, понимала, что мой разум радикально меняется… Возможно, Странница не могла преодолеть ментальные барьеры, воздвигнутые магами. И для дальнейшего совершенствования Алых Виршей ей требовался Бинто.

Эта мысль заставила меня ещё сильнее возненавидеть джен-теп.

Если Пенте не удастся заразить их напрямую, она обрушит Алый Крик на всех прочих жителей континента. Джен-теп не изолированы и не самодостаточны. Они покупают сельскохозяйственную продукцию, полезные ископаемые, инструменты. В крайнем случае Пента Корвус просто уморит их голодом.

«Я ведь даже не настоящий аргоси, – беспомощно подумала я. – Как мне остановить всё это безумие?»

– Ты собираешься меня спасать? – спросил молодой человек в притворной тревоге.

Я стала искать камень – достаточно большой, чтобы сделать всё как можно быстрее и безболезненнее. Вдруг я увидела свою чёрную кожаную сумку-тубус, прислонённую к одной из каменных скамеек. Полагаю, это тоже было послание от Рози.

– У тебя есть семья? – спросила я.

Парень словно бы смутился.

– Мать или отец? – настаивала я.

Он по-прежнему не мог ответить.

Хотя казалось, что внутри него ещё жив разум, на самом деле это была иллюзия. Алый Крик лишил парня рассудка. Кем бы ни был этот человек, кем бы ни надеялся стать, он уже исчез, превратившись в набор бессмысленных идей, не принадлежащих ему.

– Когда всё закончится, я попытаюсь вернуться, если буду жива, – сказала я, вытерла слёзы рукавом и потянулась за тубусом. – Я попробую выяснить, кем ты был. Поищу тех, кто тебя знал.

– Ты ведь похоронишь меня? – спросил он. – Когда я тебя заражу, мы должны будем выйти наружу и зарыться в песок по шею, чтобы разделить Алый Поцелуй со всеми, кто пройдёт мимо.

Молодой человек снова растерянно огляделся вокруг.

– Хотя это будет трудная работа. Я надеялся, что кто-нибудь из прихожан нам поможет, но они просто сидят как ни в чём не бывало.

– Я похороню тебя, – пообещала я, – но не здесь. Где-нибудь в красивом месте с синими цветами и зелёными растениями вокруг.

Он ничего не ответил. Мои слова были пустым звуком для безумца с Алым Криком в голове. Однако я, видимо, подала ему какой-то сигнал, потому что парень начал произносить Алые Вирши. Стихи звучали так возвышенно, плавно и мелодично, словно он действительно стал проповедником.

Прежде чем эти слова успели разорвать мой разум на части, я вынула из тубуса шпагу и сделала то, что следовало.

Именно за этим Рози и оставила мне оружие. Это не было жестокостью. Скорее, необходимостью – на случай, если она провалит миссию и выполнять её придётся мне.

Рози вынуждала меня сделать первый шаг на пути энрахо.

Глава 39

Дисгармония

На седьмую ночь я достала из рюкзака маленькую деревянную коробочку с кистями и красками и чистую карточку из плотной бумаги, какие носят при себе все аргоси. Когда ночной холод пустыни опустился мне на плечи, я села под звёздами, скрестив ноги, и раскрасила первую карту новой колоды.

Аргоси славятся своими карточными колодами. Самые распространённые из них – конкордансы. Они изображают разные народы этого континента, и для каждого есть своя масть.

Также существуют дискордансы. На них аргоси во время своих странствий рисует фигуры и события, которые могут изменить ход истории.

Колода тейзана состоит из карт, иллюстрирующих четыре Пути и семь талантов. Вдобавок картинки изображают множество других вещей, обозначающих ложные пути, где можно заблудиться. Есть карты, называемые «гамбитами» – они показывают, как избежать опасностей вроде заклятий джен-теп или нападений солдат и убийц.

Моей любимой колодой были печально известные «любовные письма» Дюррала – острые как бритва стальные карты. Я украла бо́льшую их часть, сбегая из дома, который Дюррал и Энна пытались сделать моим.

Это была подлинная вещь аргоси – оружие, полезное только для того, кто постоянно играет в карты. Они напоминали мне о Дюррале.

Была, однако, колода, которая мне не нравилась. Никому из аргоси не нравилась, по правде сказать. Когда я впервые увидела, как Энна, отправляясь на задание, перебирает набор карт, раскрашенных в чёрно-красной гамме, я спросила, что это такое.

– Тебе не о чем беспокоиться, моя девочка.

– Но карточные рубашки… Шипы, цепи и… это слёзы? Почему ты никогда не показывала мне их?

Она спрятала карты за отворот куртки.

– Потому что, надеюсь, тебе никогда не придётся ими пользоваться, Фериус. Живи правильной жизнью – и они не понадобятся.

Именно Дюррал рассказал мне про эти карты, когда Энна уехала. Думаю, он был не в своей тарелке, поскольку Энна не взяла его с собой.

– Мы называем их дисгармониями. Каждая карта представляет собой долг, – сказал он мне, вытаскивая небольшую колоду и демонстрируя мне карту с изображением шестёрки шипов.

– Я думала, у аргоси не бывает долгов. Разве Путь Воды не требует, чтобы мы немедленно возместили ущерб?

– Путь Воды ничего не «требует», малышка. Это проводник, помогающий сердцу найти правильную дорогу, а не дароменский генерал, который орёт команды прямо тебе в ухо. Кроме того, иногда что-нибудь происходит, и ты никак не можешь это исправить. Или можешь, но не прямо сейчас. – Он протянул мне карту. – Вот тогда мы рисуем одну из них.

Я взяла её большим и указательным пальцами. В моей руке карта казалась какой-то неправильной, как будто всё это красное и чёрное рассказывало историю о горе и несправедливости. Но Дюррал не уставал повторять, что если мир кажется уродливым, надо заглянуть немного глубже и найти красоту.

Картинка изображала шесть шипов, впившиеся в пять пальцев и ладонь вытянутой руки. Ничего красивого. И всё же не создавалось впечатления, что рука пытается избавиться от пронзающих её игл. В этом была какая-то надежда… Нет, не надежда. Решимость.

В смелых плавных линиях нарисованной руки чувствовалось намерение выстоять и всё исправить.

– Твоя арта превис очень хороша, малышка, – сказал Дюррал, забирая карту и засовывая её обратно за манжету рубашки.

Он не так часто раздавал похвалы, и его слова наполнили меня гордостью. Впрочем, это быстро прошло, сменившись чувством вины.

– Я совершала плохие поступки в своей жизни, Дюррал. До того как мы встретились. Я тебе о них не рассказывала. Наверное, у меня тоже должна быть такая колода?

– Тогда ты не была аргоси, малышка. Ты была просто… ну, ребёнком.

– Я больше не ребёнок.

– Конечно же, ты ребёнок, малышка. Знаешь, почему?

– Почему?

Подобно колибри, внезапно меняющему направление в полёте, Дюррал ухмыльнулся мне, щёлкнул пальцами, и карта снова появилась в его руке.

– Да потому что у тебя нет долгов, разумеется!

Странно осознавать, что ты больше не ребёнок. Это не имеет ничего общего с возрастом или даже зрелостью. Это больше похоже на… на дверь, в которую ты вошёл, сам того не осознавая. Ты не помнишь, как повернул ручку, но теперь, как ни старайся, ты не можешь найти дорогу назад. И всё, что тебе остаётся – двигаться вперёд тем или иным способом.

Я ничего не знала о картах дисгармоний. Понятия не имела, какая масть что обозначает и связаны ли цифры с тем, сколько ты задолжал. Хотя, может быть, всё это не имеет значения. Дело лишь в том, чтобы помнить. Помнить и держать слово.

Вот поэтому я нарисовала карту, вложив печаль и стыд в каждый мазок кисти. В итоге картинка оказалась лучше, чем я ожидала, и на неё было очень больно смотреть – больнее, чем я могла себе представить.

Думаю, так и должно быть.

Я буду носить эту карту с собой, пока не сумею вернуться и похоронить этих людей должным образом, а потом найти их близких и друзей и рассказать им, что произошло. Не всё подряд. Самые ужасные моменты я оставлю при себе.

Закончив, я завернулась в спальный мешок и легла спать. Я не плакала и не ворочалась с боку на бок. Мой сон был глубоким и спокойным, потому что следовало беречь силы для предстоящего путешествия.

А также потому, что завтра наверняка всё будет ещё хуже, чем сегодня.

Глава 40

Засада

Утром я отправилась в очередной храм, а потом ещё в один, бродя от одного осквернённого места к другому. Я спотыкалась, точно пьяная, выходя из придорожной таверны и направляясь к следующей. И всякий раз, когда я уходила, на моих руках становилось всё больше крови, а в сердце – всё меньше надежды.

Несколько дней и ночей пролетели незаметно. Я шла через бойню, которую Рози оставляла за собой по милости Пенты Корвус. Я шла, пока белый песок под каблуками ботинок не стал красным от крови, запятнавшей мои подошвы.

Через некоторое время я начала испытывать странную благодарность. В каждом храме Рози убивала заражённых. Иногда их было всего несколько человек, иногда десятки. Рози всегда оставляла одного для меня, как будто её душа не могла вынести тяжести этой последней разбитой жизни.

Я выполняла свой долг. Выполняла работу. Карты, которые я рисовала, ложились друг на друга, пока у меня не кончились картонки. Пришлось вырезать куски кожи из моего пальто. Их было не так уж много, максимум дюжина, но когда я держала эту маленькую колоду в руке, она казалась такой тяжёлой, что я не знала, долго ли ещё смогу носить её с собой.

По пути я проходила мимо городков – на самом деле, больших деревень, – которые маячили примерно в полумиле от Великой Храмовой дороги. Я держалась от них подальше. В рюкзаке было достаточно провизии, и мне удалось пополнить запасы воды. Я не могла купить лошадь, а красть её не решалась – слишком велик был риск, что меня поймают.

Иногда я встречала на дороге людей. Они ехали в повозках, запряжённых мулами, или шли пешком, шаркая поношенными башмаками. Поначалу они улыбались мне, спрашивали, какие новости, интересовались, откуда я родом. Я не отвечала. Я стала слишком хрупкой внутри, и рассказы о том, что я повидала, разбили бы меня вдребезги.

Люди, с которыми пересекался мой путь, скоро поймут, какие ужасы творятся в их землях. Я же должна была убедиться, что все эти ужасы окажутся мёртвыми к тому времени, когда их найдут.

Чем ближе я подходила к границе между Семью Песками и территориями джен-теп, тем более страшных противников оставляла по себе Странница.

У входа в двенадцатый храм я нашла записку Рози, предупреждающую, что, когда я войду, женщина попытается напасть.

На самом деле она, казалось, спала на полу – лежала с закрытыми глазами футах в десяти от груды трупов у алтаря. Я не видела, дышит ли она.

Я приближалась медленно и осторожно, держа шпагу в руке и готовясь сделать то, что до́лжно, как только женщина начнёт подавать признаки жизни. Но женщина не шевелилась – она была мертва. Я услышала свой собственный вздох облегчения и почувствовала, что слёзы, к которым я уже успела привыкнуть, катятся по щекам. На сей раз это были слёзы радости: видимо, Алый Крик, или слабое здоровье, или местный бог на сей раз милосердно избавил меня от необходимости делать очередное чёрное дело.

Затем я услышала тихое фырканье, как будто крыса искала еду. Я уже несколько дней не мылась, и, должно быть, от меня вкусно пахло.

Внезапно из-за груды тел, наваленных друг на друга возле алтаря, выскочила ещё одна женщина. Её волосы были перепачканы кровью собратьев-прихожан, а руки покрыты крошечными царапинами, которые могли быть только следами от её собственных ногтей.

Её широко раскрытые безумные глаза излучали такую радость, что впору было улыбнуться. Женщина издала довольный смешок, словно наслаждаясь удавшейся шуткой. С дьявольской хитростью она вытащила из груды одно тело и положила его отдельно от остальных, а сама пряталась среди трупов, ожидая, пока я подойду ближе.

Она налетела на меня, широко раскинув руки, будто ждала, что у неё из плеч вот-вот вырастут ангельские крылья. Я попыталась восстановить утраченную позицию, но женщина была слишком быстра. Она врезалась в меня, и мы вдвоём покатились по полу храма.

– Быстротечность! – крикнула она; её руки схватили меня за горло. – Дал-джебан. Те. Курадос. Гниль. Мордаж. Похоть. Ха. Ха.

Даже эти первые несколько слов вызвали у меня тошноту и головокружение. Комната вращалась против часовой стрелки – в такт нашим движениям на полу.

Я попыталась призвать на помощь свои навыки арта эрес, но уроки самозащиты, которые преподавал мне Дюррал, строились на том, чтобы найти темп и ритм. Речь шла о движениях с партнёром, а не о противостоянии врагу. Я не могла ничего поделать. Просто не могла. Танец ускользнул от меня… Теперь я лежала на полу среди мертвецов, а женщина наваливалась на меня сверху.

– Тувизмо. Кан. Кен. Кин. Скорбь. Возлюбленная.

– Будь ты проклята! – взвыла я и со всей дури ударила женщину кулаком по рукам, заставив ослабить хватку на шее.

Я схватила её за волосы и дёрнула, выдирая их клочьями, но всё же мне удалось вывести противницу из равновесия. Уперевшись левой ногой в каменный пол, я сильно оттолкнулась бедром, сбросив стройную – почти тощую – женщину со своей груди. Я перекатилась, оказавшись сверху, и прежде чем она успела произнести ещё какие-нибудь мерзкие слова, бьющие по мозгам, я выбила ей передние зубы. Несколько зубов вылетели, застряв у женщины в горле и искажая слова. Она попыталась выкашлять их, но я не позволила. Я просто продолжала бить – снова и снова, и при этом орала так громко, что не слышала уже ничего, кроме собственных безумных воплей.

– Будь ты проклята! – кричала я. – Будь ты проклята, будь ты проклята, будь ты проклята!

Не знаю, сколько я продолжала в том же духе. Секунды? Минуты? Часы? Я потеряла всякое представление о времени и о самой себе. Если бы кто-то захотел навсегда уничтожить мою душу, всё, что ему потребовалось бы в тот момент, – это зеркало. В конце концов я начала задаваться вопросом, не произнесла ли лежащая на полу женщина Алые Вирши? Может быть, Алый Крик уже во мне?..

Я немного успокоилась, когда плюнула на неё и в последний раз пробормотала:

– Будь ты проклята.

Женщина обмякла и с последним вздохом прошептала:

– Нет, аргоси. Это я проклинаю тебя.

У меня устали руки и онемели пальцы. С трудом оттолкнувшись от мёртвой женщины, я поднялась на ноги. Взяв шпагу, я пронзила её насквозь, хотя она уже не подавала признаков жизни. Именно так ты и поступаешь, когда идёшь путём энрахо.

Я доплелась до двери, но не могла заставить себя выйти. Пустыня снаружи, несмотря даже на её жуткий красный песок – из-за чего этот регион получил название Рубиновой Реки – выглядела слишком чистой. Слишком… благопристойной. Казалось, что одни только мои шаги могут заразить эту землю ужасом, шевелящимся внутри меня.

– Поплачь, девочка, – сказала я себе голосом Энны и мудростью Энны. – Плач – это мощная часть арта фортезе, таланта стойкости. Со слезами мы отпускаем наши печали и возвращаем тело в равновесие, готовые к тому, что будет дальше. Аргоси, который не умеет плакать, рискует стать хрупким.

Как правило, Энна не отличалась такой мягкостью. Как бы ни была она красива – и снаружи, и внутри, – она никогда не казалась мне особо нежной или женственной. В отличие от Дюррала. Странно, да? Но вот так мне это виделось.

Однако сейчас, как и в большинстве случаев, Энна была права.

Последние дни я много плакала. Думаю, без этого я не смогла бы выжить. Между тем, на сей раз слёзы не хотели литься, поэтому я с безжалостной жестокой решимостью выдавила их из себя.

Я заставила себя кричать и рыдать, и натёрла глаза песком. Я начала говорить всякие вещи – ужасные вещи. Я вспоминала все тёмные уродливые мысли, которые когда-либо приходили мне в голову, и орала их вслух, во всю глотку. Думаю, можно сказать, что я позволила себе немного сойти с ума.

Наконец, когда всё это было сделано и внутри меня ничего не осталось, я вышла. Как раз в этот момент, в свете заходящего солнца, рубиновые пески расцвели передо мной, как поле сверкающих роз. Я упивалась этой красотой, хотя у нее был привкус яда. Но я напомнила себе, что никакого яда нет, и отправилась в путь – к следующему храму.

Он был худшим из всех.

Глава 41

Вестник

Тринадцать дней Странница дала нам, чтобы разыскать её на границе земель джен-теп. Здесь она либо выпустит чуму, специально созданную, чтобы с хирургической точностью ликвидировать народ магов, либо обрушит на мир заразу, которая грубо и жестоко уничтожит умы и души всех живых людей на континенте.

По пути Странница позаботилась, чтобы мы увидели признаки явного усовершенствования Алых Виршей.

В тринадцатом храме Рози оставила мне маленького мальчика – едва старше Бинто – привязанного к одной из скамеек. Ещё двенадцать детских трупов валялись на полу. Выживший мальчик плакал и спрашивал, почему ему нельзя пойти домой. В нём не было ничего, наводившего на мысль об Алом Крике – просто потерянная душа, умоляющая меня о помощи. На сей раз – никакой записки. Думаю, Рози верила, что моя арта превис способна распознать правду.

Мальчик был в путах, хотя у него явно недоставало сил, чтобы представлять хоть какую-то физическую угрозу. И он не стал выкрикивать Алые Вирши, как только увидел меня. Он просто сидел, привязанный к каменной скамье, и спрашивал, не отвезу ли я его домой, в деревню.

– Пожалуйста, мэм, – сказал он с неуклюжей вежливостью ребёнка. – Мои мама и папа не знают, где я. Я не видел их уже несколько дней. Та леди, она забрала меня, пока я спал, привезла сюда и…

– Тише-тише, – сказала я успокаивающе, насколько позволял мой хриплый голос. – Теперь всё в порядке.

Мальчик шмыгнул носом и посмотрел на меня.

– Вы не могли бы развязать меня, мэм? Пожалуйста. Я буду хорошо себя вести, честное слово. Я никогда в жизни никому не причинил вреда.

Я заставила себя подойти ближе, чем мне хотелось бы, и опустилась перед мальчиком на колени.

– Я тебе верю.

– Тогда вы меня развяжете? Мне нужно домой.

– Как тебя зовут? – спросила я.

На мгновение мальчик растерялся, словно я попросила его пересчитать все песчинки в пустыне.

– Я… я что-то не припоминаю, мэм.

– А как зовут твою маму?

– Лорида, мэм. Лорида Риверс. Она городской кузнец.

– А папа?

– Минзер Риверс, мэм. Он повар. Лучший в Семи Песках.

– У тебя есть братья или сёстры?

Мальчик кивнул.

– Дреман, Тьюлис – мы зовём её Тюльпанчик, в шутку, – и Кови. Она ещё совсем малышка.

– Красивые имена, – сказала я и взъерошила ему волосы. – Может, теперь припомнишь своё?

Он покачал головой.

– Старайся изо всех сил.

Мальчик так и сделал – он прищурился, нахмурил брови и закусил нижнюю губу.

– Я не помню. Мне больно, когда я об этом думаю. Вы не можете просто развязать меня?

– Через секунду, – ответила я. – Я хочу узнать твоё имя. Это важно.

Он разочарованно посмотрел на меня и сказал:

– Почему бы вам тогда не назвать своё?

– Меня зовут Фериус Пер… – Я осеклась. Если я хочу выяснить правду, нужно дать мальчику другой ответ. – Я Идущая Тропой Шипов и Роз.

Напряжение разом исчезло с испуганного лица мальчика, и он улыбнулся мне.

– О, теперь я вспомнил! Меня зовут Яриша Фаль. Яриша Фаль! – Он с недоумённым видом наклонил голову. – Странно. Теперь, когда я думаю об этом… разве у меня не должна быть та же фамилия, что и у мамы с папой?

Я сдвинула каштановые волосы с его лба.

– Может, так оно и есть? Может, у тебя другое имя, но ты просто забыл его?

Мальчик так энергично затряс головой, что капли пота попали мне на губы и подбородок.

– Нет, мэм. Это моё имя. Яриша Фаль. Другого у меня нету.

Вот и сообщение, которое Пента Корвус оставила Рози, а она, в свою очередь, оставила мне. Доказательство того, что Странница снова улучшила Алые Вирши. Теперь она могла давать жертвам более сложные приказы и даже маскировать их безумие, пока не придёт время выпустить его на волю. Она уже не довольствовалась тем, что бросала бомбы в мирные селения; теперь Пента могла делать запалы – столько, сколько нужно – чтобы взрывы происходили именно тогда, когда она хотела, точечно поражая цели. Вот почему она заставила мальчика забыть своё имя и взять другое.

Яриша Фаль.

Детоубийца.

– Так вы теперь можете развязать меня, мэм? – снова спросил он, отчаянно извиваясь в путах. – Я скучаю по своей семье, особенно по брату и сёстрам. Я должен увидеть их, правда.

Я кивнула и проглотила рыдание, грозящее вот-вот вырваться из горла.

– Разве я не сказала? Я привезла их сюда. Они ждут снаружи.

– Честно?

Меня затошнило, но даже сейчас я хотела знать наверняка. Я должна была увидеть, действительно ли Странница способна на такое.

Я поднялась на ноги и подошла к мальчику. Встала позади него, положив руки ему на плечи, и крикнула в сторону открытой двери:

– Дреман! Тьюлис! Кови! Вы можете войти!

Снова обернувшись к мальчику, я увидела на его лице улыбку чистой радости. Она была наполнена искренней невинностью, и стало ясно: мальчик даже не подозревает, что слова, которые он выкрикивает во всю глотку, – это не имена его сестёр и брата.

– Быстротечность! Дал-джебир! Тю! Зорбесо! Гниль! Мордаж! Похоть! Хо. Хей. Ха. Возлюбленная! Возлю…

Я убрала руку с его головы. Последнее слово замерло шёпотом на губах, и последний вздох вырвался из горла мальчика, когда я сломала ему шею. Его голова откинулась на каменную скамью. Он выглядел счастливым.

На этот раз плакать было труднее. Я даже не уверена, что плакала искренне. Может, всё, на что я способна – это заставлять себя притворяться? Притворяться человеком, потому что больше мне ничего не оставалось.

Интересно, где сейчас Рози? И помогает ли присутствие Бинто держать себя в руках?

Все эти извращения, оставленные Странницей, были особой формой Алых Виршей, предназначенных для её тейзана – её бывшей возлюбленной и наставницы поневоле. Пента Корвус искривляла Тропу Шипов и Роз, направляя её к безумию.

Рози, со своей стороны, переложила эти последние убийства на меня, пытаясь сохранить хоть какую-то часть собственного рассудка и, одновременно, заставляя меня уподобиться ей. Стать энрахо – антиподом аргоси, последователем Пути Семян, Пути Огня, Пути Ропота и, прежде всего, Пути Упадка. Ходячим осквернением всего, чему Дюррал и Энна пытались меня научить.

Я развязала мальчика и положила его на пол храма. Потом нашла в задней комнате одеяло и накрыла им тело.

Я попыталась нарисовать ещё одну карту для своей колоды, но руки не переставали дрожать. Может быть, следовало нацарапать записку и оставить её снаружи – для того, кто придёт сюда следующим и увидит всё это? Может, надо было рассказать людям, что случилось? Умолять их похоронить мёртвых, найти семьи погибших и сообщить миру о том, что здесь произошло?

Покидая каждый из предыдущих храмов, я рисовала очередную карту дисгармонии и давала себе клятву, что буду той, кто отдаст погибшим последние почести. Но теперь я боялась, что никогда сюда не вернусь.

В конце концов, подобно призраку, чьи старые пристанища превратились в руины, я отправилась на поиски следующего храма. А потом – следующего за ним.

У меня в голове больше не звучали мудрые советы Энны и смех Дюррала. С каждым шагом по этой дороге, на которую привела нас Странница, я теряла частичку себя.

К двенадцатому дню от меня почти ничего не осталось. Вот тогда я и нашла Рози.

Глава 42

Искривлённая тропа

Последнее святое место на Великой Храмовой дороге называлось Каструм Селестос, что означает «Замок Небожителей».

Очень типично для дароменцев: название было достаточно расплывчатым, чтобы охватить любых богов, которым местные жители захотят тут поклоняться.

Каструм Селестос безусловно был самым большим и величественным храмом на дороге паломников. Из рубиновых песков вздымались белые каменные колонны и центральная башня, увенчанная куполом. Настоящий дворец, построенный для самих богов.

Дароменцы, надо заметить, не слишком интересовались религией. Король Садриан, меж тем, настоял, чтобы этот последний храм был поистине великолепным. Причина проста: Каструм Селестос находился на границе между Семью Песками и оазисом Оатас Джен-Ксан – обиталищем повелителей магов народа джен-теп. Такой величественный храм, стоящий всего в пятнадцати милях от лучшего оазиса джен-теп, был монументальным оскорблением, с которым они ничего не могли поделать. В конце концов, это же не крепость и не военная база, а просто молитвенный дом, где мирные жители Семи Песков отправляют свои обряды.

Возле храма прежде располагалось большое поселение, поскольку вдоль границы протекала река. Здесь жили фермеры, пастухи и ремесленники. Даже школа была. Однако потом случилась трёхлетняя засуха, вынудившая всех жителей отправиться на восток.

Я задавалась вопросом: узнают ли когда-нибудь эти люди, что засуха оказалась самым большим везением в их жизни?

Впрочем, самые набожные из местных жителей решили остаться несмотря ни на что. Десять или двенадцать семей. Они всё выдержали, и боги, которым они молились, вознаградили их возвращением речной воды и обещанием лучшей жизни.

А потом в город приехала Пента Корвус.

– Они все мертвы? – спросила я.

Рози ждала меня за открытыми воротами храма. Она сидела на земле перед лестницей, скрестив ноги и закрыв глаза. Две каменные колонны возвышались по обе стороны от неё, и неподвижная Рози казалась просто ещё одной статуей мудрого и терпеливого бога.

Я подождала, но Рози ничего не ответила. Я сказала:

– Или ты опять оставила последнего человека мне? Кто на сей раз? Старик, умоляющий о быстрой смерти? Плачущий ребёнок, который не понимает, что с ним происходит? Может, девушка – наша ровесница? И когда я всажу в эту девушку клинок, то в её глазах увижу отражение собственной смерти?..

– Прости, – сказала она.

– Мне не нужны твои извинения. Где Бинто?

Рози снова замолчала. У меня возникло ощущение, что она уже сто раз прокрутила в голове все события, которые должны были произойти. Однако Рози не тянула время, она просто хотела провести эти несколько последних мгновений вместе, прежде чем всё пойдёт наперекосяк.

– Я собираюсь отдать мальчика Пенте, – сказала она наконец.

Та Фериус, которая покинула гору двенадцать дней назад, набросилась бы на Рози, схватила её за ворот и потребовала объяснить, как – как?! – она вообще могла о таком подумать? И как могла поверить, что я ей это позволю?

Та Фериус, которой я стала теперь, соображала гораздо лучше. Она несла с собой дисгармонию. В своей душе.

– Почему ты ждала меня, Рози? – спросила я.

План Пенты Корвус сработал именно так, как она и предполагала. С математической точностью Странница ослабила решимость Рози, на каждом шагу доказывая ей, что она не сможет победить. Теперь у нас осталось простое уравнение: либо отдать Бинто, чтобы Странница довела Алые Вирши до идеала и уничтожила джен-теп, либо наблюдать, как она выпустит на волю другие стихи – испорченные, но от того ещё более разрушительные и смертоносные для всех жителей континента.

Опять же: тейзан, которым я была всего несколько дней назад, поверила бы, что вместе мы сможем остановить Пенту. Теперь я, как и Рози, настолько отупела от зверств, которые видела и которые совершила сама, что не могла представить себе победу в такой битве.

– Значит, это Путь Семян? – спросила я. – Посади в своего врага зёрна разрушения и дождись, пока они прорастут, питаясь хозяином. В конце концов стебли прорвутся сквозь кожу, и распустятся холодные жестокие цветы.

– Твой поэтический дар лучше не стал.

– Почему ты здесь, Рози? Зачем было меня ждать? Ты могла просто отдать Бинто.

Она открыла глаза. Взгляд Рози был мягче, чем мне помнилось.

– Я хотела ещё раз увидеть тебя.

Лёгкое дрожание губ и неуверенность в голосе пробудили тлеющие угольки того, что было между нами. Того, что – пусть и недолго – казалось огромной возможностью. Там, в горах.

Однако сейчас мы в пустыне. Тлеющие угольки быстро угасли, потушенные моей арта превис. Я заметила, как напряжены мышцы Рози под её льняной одеждой. Она была натянута как струна и готова действовать. Готова к бою.

– Ты не стала бы рисковать, зная, что я могу появиться в любую минуту и вмешаться, – сказала я. – Даже после того как ты отдашь ей Бинто, я могу что-то предпринять.

Рози плавно, изящно поднялась на ноги. Я была изнеможена, мой рассудок распадался на части, и я сама себе казалась одеревеневшей и хрупкой, как женщина, состарившаяся раньше времени – с ломкими костями, которые только и ждут, чтобы треснуть, если она слишком резко дёрнется.

Рози, по-видимому, была сделана из более прочного материала.

– В тот момент, когда ты окажешься в пределах ста футов от Пенты, она бросит в тебя Алые Вирши и отправит бродить по миру, чтобы ты заразила всех, кого любишь. Не в силах остановиться, ты вернёшься на Тропу Бродячего Чертополоха. Дюррал Бурый станет твоей первой жертвой.

Рози выставила руки перед грудью, ладони раскрыты, ноги на ширине плеч – одна на несколько дюймов впереди другой, в боевой стойке.

– Последний подарок, который я могу тебе сделать, – это спасти тебя от проклятия осознания, что ты уничтожила всех, кого любила.

Я не двинулась с места, потянувшись за своей арта эрес, но не нашла ничего, кроме неуклюжей ярости, какую испытывает драчун в баре после большого количества выпивки.

– Ты собираешься убить меня, Рози? – спросила я.

Она покачала головой, но её глаза по-прежнему пристально смотрели на меня.

– Я собираюсь спасти твою жизнь единственным способом, который ты примешь. Я докажу, что у тебя нет шансов против меня – даже с учётом всех часов и дней, которые ты провела на Великой Храмовой дороге, придумывая, как победить. И это будет означать, что у тебя нет шансов справиться с женщиной, которая меня обучала.

– Никогда не знаешь наверняка, – сказала я, обращаясь к своей арта валар – как делала всегда, когда битва уже проиграна. – Я ещё могу тебя удивить.

– Нет, Фериус. Не можешь. Ты упадёшь здесь, на этой осквернённой земле. Я оставлю тебя зализывать раны и кричать от ненависти ко мне. Кричать так громко, что, может быть, даже я услышу, когда моя маэтри придёт и убьёт меня за то, что она считает многочисленными предательствами по отношению к ней. Поэтому кричи громче, Фериус Перфекс. Звук твоего голоса облегчит последние мгновения моей жизни, даже если ты просто будешь орать о своей ненависти.

Я позволила её словам проникнуть в меня – глубоко, до самых костей. Затем я вызвала в воображении то немногое, что осталось от моей арта валар.

– Две вещи, Рози.

Уголки её губ приподнялись. Она выглядела почти благодарной.

– Продолжай.

– Во-первых. У меня мало опыта в отношениях, но как по мне – ты определённо худшая подружка на всём континенте.

Думаю, в этот момент Рози могла бы рассмеяться, если б кто-то из нас был ещё способен на смех.

– А вторая вещь, Фериус?

– В отличие от той сумасшедшей, которую ты выбрала в маэтри, мой наставник никогда не учил меня драться. Он учил побеждать.

Рози была достаточно любезна, чтобы оставить за мной последнее слово. Первый же её удар едва не вырубил меня прямо здесь и сейчас. Он пришёлся под подбородок. Рози двигалась так быстро, что сложно было сказать, врезала она мне левым джебом или правым кроссом.

Никаких сомнений, Фериус, – сказала я себе, – эта девушка лучше тебя почти во всём.

Я стряхнула головокружение, смирилась с неизбежным и пошла по Пути Шипов и Роз, со всем, что у меня было.

К своей гордости – и к чести Дюррала – я продержалась почти целую минуту. Я танцевала лучше, чем когда-либо, и большинство ударов Рози пролетали мимо. Каждая её попытка схватить меня закачивалась тем, что она падала на землю – она, а не я. Пару раз я чуть не взяла её в захват, что положило бы конец драке. На секунду я искренне поверила, что, несмотря на бахвальство Рози, моя арта эрес сегодня выиграет.

В конце концов я потерпела поражение не из-за слабости или недостатка таланта. Всему виной было одиночество…

– Ты… ты пыталась танцевать со мной, – сказала Рози, тяжело дыша.

Я распласталась на земле. Каблук её ботинка упирался мне в шею. Не знаю, сломался ли у меня позвоночник, когда Рози перекинула меня через голову и швырнула на твёрдые каменные ступени храма.

– Я же говорила, – прохрипела я. Мой голос звучал совершенно отвратно. – Мой маэтри научил…

Рози оборвала меня, посильнее надавив каблуком на горло.

– Неужто ты не понимаешь, Фериус? Ты ведь не дралась, а в самом деле пыталась потанцевать со мной.

Она с удивлением покачала головой. Или, может быть, с отвращением. Я не могла сказать наверняка, потому что мир вокруг продолжал кружиться.

Я открыла рот, чтобы заговорить, но забыла, что хотела сказать. Впрочем, это не имело значения. Рози ещё не закончила со мной.

– У тебя нет Пути, Фериус! – возмущённо воскликнула она, словно поймав меня на лжи. – Ты стремишься стать аргоси, но не хочешь ни от чего отказываться, не готова ничем пожертвовать ради этого. Ты говоришь о философии своего маэтри, но при том крепко держишься за ненависть к джен-теп. Ты видишь окружающий мир, все эти жуткие вещи, с которыми надо бороться, и всё же цепляешься за детскую мечту о любви и счастье.

Она убрала ботинок с моей шеи.

– Я никогда тебя не пойму.

Я откинула голову на каменную ступеньку, почти не чувствуя боли и задаваясь вопросом: означает ли это, что я умираю?

– Наверное, я загадка, – откликнулась я.

Солнце садилось. Последние лучи, бьющие от горизонта, освещали рубиновые пески. Не могу сказать в точности, сколько времени мы молчали, но Рози стояла надо мной. Я никогда раньше не видела, чтобы она плакала, но сейчас слёзы катились по обеим её щекам.

Она опустилась на колени и поцеловала меня в губы.

– Ты и правда загадка, Фериус Перфекс.

Рози встала и отвернулась. Я думала, что она просто отставит меня здесь, но мгновение спустя Рози вернулась, держа за руку Бинто. Мальчик растирал запястья – видимо, ещё недавно он был связан.

– Добрая Собака! – жестами сказал он. – Ты пришла спасти меня от этой поганой…

– Не употребляй это слово, – ответила я. – Оно невежливое.

– Ты не передашь Бинто кое-что? – спросила Рози. – На меня он не смотрит.

Я попыталась встать, но спина отозвалась болью, и я скрючилась в неуклюжей позе. Мышцы отказывались повиноваться. Во время драки Рози, видимо, задела нервный узел. Возможно, намеренно – желая поговорить со мной, не рискуя, что я в последний раз попытаюсь помешать ей.

– Конечно, – ответила я.

– Скажи ему, что я сожалею. Скажи, что я буду умолять Странницу отпустить его, как только она с ним закончит. Скажи, что он ни в чём не виноват.

– Тогда закрой глаза, Рози.

– Фериус, если ты думаешь о…

– Закрой глаза или сама с ним разговаривай.

Рози подчинилась. Думаю, она понимала, что сейчас я диктую условия.

– Рози хочет тебе кое-что передать, Синяя Птица, – жестами сказала я.

Бинто выгнул бровь, на мгновение приобретя комично взрослый вид.

– Что же?

Я не просто так велела Рози закрыть глаза. Мне не хватило духу объяснить ей, что она совершенно не понимает, каково это – быть маленьким и напуганным. И если я скажу Бинто то, что она просила, станет только хуже.

– Рози говорит, что ты самый уродливый мальчишка, какого она встречала. А больше всего её раздражает то, что ты ещё и самый вонючий. Поэтому завтра, когда всё это закончится, мы запрём тебя в ванной и не выпустим, пока ты не отмоешь каждый дюйм своего гадкого тельца.

Полагаю, Бинто был проницательнее и храбрее, чем я думала, потому что он просто кивнул мне и сказал:

– Я рад, что встретил тебя, Добрая Собака.

Когда Рози снова открыла глаза, они были ясными.

– Не пытайся встать ещё шесть часов, – сказала она мне, словно я была какой-то раненой незнакомкой, которую Рози увидела на обочине, проходя мимо. – К тому времени нервы в нижней части спины придут в норму, и ты сможешь двигаться.

– И что мне делать? – спросила я.

Глупый вопрос, знаю. Но сейчас я могла думать только о том, что Рози бросит меня здесь и уйдёт, забрав Бинто. Я вижу их обоих в последний раз. Скоро они превратятся в воспоминания, как Дюррал и Энна.

Рози оглядела храмовую территорию и пожала плечами:

– Если бы на твоём месте была я и если бы я до сих пор верила в отпущение грехов, я бы начала хоронить мёртвых. Их появится ещё много, прежде чем всё закончится.

Дав мне этот мудрый совет, Рози потянула Бинто за руку, оставив меня лежать на ступенях храма.

Невзирая на совет, я попыталась встать. Получилось не очень. Час спустя я попробовала снова – безуспешно. К тому времени, когда лучи солнца окончательно погасли над рубиновыми песками, я начала задумываться: может, Рози необратимо повредила мне спину? Или моё тело просто не может придумать ни одной веской причины, чтобы опять встать на ноги?..

Я ещё немного полежала, наблюдая, как одна за другой появляются звёзды, считая их – словно звёзды были могилами, ожидавшими, когда их выроют.

Я была так поглощена этим бессмысленным созерцанием, что – хотя слышала стук копыт коня, чей ленивый аллюр казался очень знакомым – я не обратила на это внимания. Я была уверена, что звук – всего лишь плод моего воображения. Как и голос, выкрикивающий моё имя.

После третьей неудачной попытки достучаться до меня она сказала:

– Если ты мертва, любовь моя, то, боюсь, молиться уже поздновато. Так что лучше бы тебе встать и сделать что-нибудь хорошее.

Я бы безусловно поверила, что выдаю желаемое за действительное, если бы не мерзкий хрип, сопровождавший её слова. Такой хрип может издавать человек, который слишком долго ехал верхом, толком не оправившись от ужасной, едва не убившей его раны.

– Мама?

Глава 43

Посвящение

Я озадаченно наблюдала, как моя приёмная мать слезла со спины коня. Энна привела с собой второго жеребца, привязанного к седлу Квадлопо. Он был коричневого цвета и, кажется, обладал более пылким темпераментом. Угрюмый конь повернулся и ущипнул своего напарника. Энна, в свою очередь, кинула на Квадлопо сердитый взгляд.

Привязав коней, она медленными шагами, выдававшими её боль, двинулась к храмовой лестнице, где лежало моё тело, ещё не уверенное до конца, живо оно или мертво.

– Мама, как ты сюда попала? – спросила я.

Она замедлила свои неуверенные шаги. Энна была ещё молодой женщиной, ей не исполнилось и сорока. Я боялась, что лезвие моей шпаги украло у неё целую жизнь.

Энна махнула рукой в сторону Квадлопо и его сородича.

– Верхом на коне.

Дюррал и Энна разговаривали совершенно по-разному. Дюррал был фанфароном с хорошо подвешенным языком, который пьянел от звуков собственного голоса сильнее, чем от лучшего виски. Его речи являли собой огромную кучу шумной чепухи, в которой можно было время от времени найти какой-нибудь сверкающий камень. Да и он чаще всего на поверку оказывался стекляшкой, но в самый важный момент – когда вам больше всего было нужно – становился ценнее тысячи рубинов.

Энна же, со свой стороны, общалась по большей части взглядами и улыбками. Лёгкое движение брови могло сказать вам, что вы сделали нечто замечательное, либо – что вы в двух шагах от краха. Уголки её губ были похожи на библиотеки, доверху набитые мудрёными книгами, на изучение которых требовалась целая жизнь. Во всяком случае, мне всегда так казалось. Однако, когда Энна решала заговорить, её слова могли быть тяжёлыми как молот и бить в два раза сильнее.

– Вставай, дочь, – скомандовала она, нависая надо мной, как раскачивающаяся башня, готовая рухнуть в любую секунду. – Ты слишком долго упивалась собственными страданиями.

Я прикусила губу. Умная часть меня пыталась удержаться от того, чтобы ляпнуть какую-нибудь глупость. Как насчёт глупой части? Ну, она всегда выигрывала.

– Насколько долго? – спросила я.

Приёмная мать опустилась на колени рядом со мной, морщась от боли. Мне подумалось, что женщина с пробитым лёгким вообще не должна была выжить – не говоря уже о том, чтобы проделать весь этот путь ради девицы, воткнувшей в неё клинок.

– Насколько долго что? – спросила она.

– Сколько времени можно упиваться страданиями, мама? Сколько минут я имею право плакать над каждым из мёртвых, которых я оставила на дороге, непогребёнными? Сколько секунд скорби мне отведено на тех, кого я не убила сама, а просто наблюдала, как они умирали? Могу ли я на час забыть их запах – запах жизни, которая покидала эти тела? И как насчёт тех, чья плоть уже гнила на солнце?

Энна взяла мою руку, поднесла к губам и поцеловала.

– Сколько захочешь, моя дорогая. Горе – это нормально. Горе – это человечно. Даже справедливо.

Энна сказала это так, словно тут не было никакого противоречия со всем прочим, чему она меня учила.

– Ты же говорила, что аргоси не предаются горю, потому что это неправильно. Они служат живым, а не мёртвым, а скорбеть – значит, красть чужую боль и притворяться, что она твоя собственная.

Энна снова опустила руку мне на грудь, как будто я уже лежала в гробу.

– Всё это верно, Фериус, но только для аргоси.

В её серых глазах – глазах цвета бури – был вызов. Такой же я порой ловила во взгляде Дюррала. Напоминание о том, что, несмотря на все чудеса Путей аргоси, несмотря на весь их идеализм и оптимизм, в них была также и некая благотворная жестокость. Аргоси дозволялась любовь, но не одержимость. Они могли испытывать всю меру горя, но не тонуть в нём. Совершай любые ошибки, какие захочешь, но никогда не сбивайся с пути. Всегда – всегда! – продолжай двигаться, ставь одну ногу перед другой.

Проблема заключалась в том, что я так и не нашла свой путь. Тогда как же мне продолжать идти по нему?

Я приподнялась на локтях – и застонала. Мышцы спины опять свело судорогой. Энна протянула руку и подняла меня на ноги. Её взгляд на секунду затуманился, и я поняла, что это усилие едва не довело мою приёмную мать до обморока.

– Мама, что ты здесь делаешь?

Она повела меня за собой – туда, где на каменных плитах Великой Храмовой дороги стоял обиженный Квадлопо, мрачно оглядываясь по сторонам в поисках чего-нибудь съестного. Время от времени он корчил уродливые рожи второму жеребцу, который всем своим видом давал понять, что мечтает пуститься вскачь по рубиново-красным пескам.

Энна залезла в седельную сумку молодого скакуна и дала ему яблоко, что вызвало у коня приступ бурной радости. Второе яблоко Энна предложила Квадлопо. Тот только фыркнул: это жалкое подношение было ниже его достоинства, да и размер подачки представлялся явно недостаточным, чтобы вызвать хоть какой-то интерес. Тогда Энна откусила кусочек яблока сама.

– Хочешь испытать меня? – спросила она Квадлопо.

Лошади способны выразить удивительно большую гамму панических чувств. Квадлопо продемонстрировал их все до единого.

– Так я и думала, – сказала Энна и скормила ему яблоко. – Достань щётку из его сумки, – велела она мне.

– Хочешь, чтобы я его расчесала? – спросила я. – Ты ведь знаешь, что я лежала связанная, а он меня бросил?

Энна искоса взглянула в мою сторону.

– Откуда мне это знать? Он конь, Фериус. Не то чтобы он, вернувшись, устроился в кресле у камина и поведал мне о своих недавних приключениях.

Она провела руками по крупу слева и хмыкнула, пригладив шерсть там, где ещё виднелся след от ожога.

– Ты знаешь, кто сделал это с ним?

Я кивнула.

– Ты планируешь сломать этому человеку нос?

– Я думала, аргоси верят в месть не больше, чем в горе.

– Точно. – Энна жестом предложила мне почесать бока Квадлопо, а сама подошла к жеребцу спереди и прижалась лбом к его морде. – Кроме тех случаев, когда кто-то обижает твою лошадь. Тогда аргоси становятся на Путь Грома.

Она наклонила голову и улыбнулась мне.

– Или собаку. Если кто-то пнёт твою собаку, можешь мстить сколько угодно.

Взяв щётку у меня из рук, Энна подошла и осмотрела второго коня.

– Кстати, о мести. Помнишь ту белкокошку, которую вы с Дюрралом встретили некоторое время назад? Ну, она ещё втянула Толво и Квадлопо в большие неприятности. Хочешь верь, хочешь нет, но она заявилась к нам домой, когда за ней гнался целый отряд. Настоящий отряд! Тридцать человек с…

– Мам, ты правда думаешь, что сейчас подходящее время для историй о белкокошках?

– Зависит от обстоятельств. Ты так и собираешься чахнуть в этом… – Она выпрямилась и оглядела массивный храм. – У короля Садриана определённо было странное чувство юмора.

– Ма-ам…

– Ладно-ладно. – Она прижала руку ко лбу. – У меня, должно быть, жар. Я начинаю разговаривать как Дюррал.

Особенность Энны была в том, что – в отличие от своего мужа – она ничего не говорила просто так. Даже если это казалось бессмысленным и неуместным – Энна всегда знала, что делает.

– Где он, мама? Почему ты здесь вместо него?

Я поверить не могла, что Дюррал позволил ей ехать по пустыне, несколько дней подряд, раненной. А вообще-то…

– Он не знает, что ты здесь, да?

Энна никогда не выказывает смущения. Она чуть приподняла подбородок.

– Я бы ему сказала. Но Дюрралу пришлось отправиться на задание. В Гитабрию. Я первая получила известие, что Тропа Пяти Воронов испортилась. И узнала об этой твоей заразе.

Впервые с тех пор, как она приехала, во мне вспыхнул гнев.

– Это не моя зараза, мама! Не я всё начала. И не я должна решать проблему. Собственно говоря, почему здесь нет аргоси? Почему они не спасают чёртов континент, который вот-вот развалится?

Лицо Энны было неподвижным, как стоячая вода. Она смотрела на меня, терпеливо ожидая, когда я сама дотумкаю до таких очевидных вещей.

Чёрт побери! Почему я позволяю ей так со мной поступать?

Энна сунула щётку в седельную сумку Квадлопо. Потом взяла меня за руку, и мы пошли обратно к храму.

– Здесь уже есть аргоси, дочь. Единственный, кто может положить конец этому ужасу.

– Но Рози… я имею в виду Идущую Тропой Шипов и Роз… уже пытается. Хотя тебе бы не понравился её план.

– Эта девушка ничего не может исправить, дитя. Она слишком глубоко во всём увязла.

Энна полезла в карман своего пальто, достала карту и протянула её мне. На ней было детальное и вызывающее ужас изображение человека, сведённого с ума собственными криками.

– Путь Зыбучих Песков собирал слухи о чуме, но потерял след. Принёс это мне, когда проходил мимо. Видишь тут что-нибудь интересное?

Сперва я сумела сосредоточиться только на безумных глазах и отвисшей челюсти человека. Мерзость, доведённая до совершенства. Путь Зыбучих Песков великолепно передал суть Алого Крика. Небо над головой фигуры было окрашено в красный цвет, и полумесяц пронзал золотое солнце, из которого сочились звёзды. По краям карты были нарисованы символы и лица, которые что-то шептали сумасшедшему в центре, хотя я не могла понять, пытались ли они успокоить его или ещё глубже погрузить в пучину мук. Впрочем, одно из лиц молчало; его взгляд был направлен вниз, под ноги безумца. Лишь теперь я заметила, что, хотя человек явно шёл неуверенно, спотыкаясь, за ним тянулся идеально ровный след, прекрасно вписывающийся в белую дорогу.

– Что ты видишь, Фериус? – спросила Энна.

Карты дискордансов были настоящими поэмами, подлинными картинами. Они скрывали в себе всё, что увидел и узнал аргоси. Это была мешанина всех собранных им улик, впечатлений и воспоминаний. Выбор цветов и форм, толщина линий – всё это могло быть частью истории. Карты рисовались с тем расчётом, чтобы другой аргоси, со своей собственной арта превис, сумел бы обнаружить то, что ускользнуло от художника. Что-то неуловимое.

Скрытое.

То, что я вдруг увидела так явно, как будто человек, изображённый на карте, кричал мне об этом прямо в уши…

– Нет! – выдохнула я.

Энна придвинулась ближе, вглядываясь в рисунок – пытаясь понять, что я увидела.

– В чём дело, Фериус?

– Кто бы ни нарисовал эту карту… Он так и не догнал Странницу. Но нашёл в оставленных ею уликах нечто такое, о чём не подозревали ни мы с Рози, ни даже сама Пента Корвус.

– И что же это, дочь моя? – спросила Энна.

В её голосе не было напористости – только терпение и вера в меня. Я даже и представить не могла, что достойна такой веры. И всё же она была.

На миг я снова оказалась в горах, на том скальном выступе, где впервые увидела Пенту Корвус. Она выглядела очень элегантной. Невероятно грациозной. И всё же, когда она шла… то, как двигались её ноги, то, как свисали руки по бокам от тела… Всё это было слишком уж идеально. Как будто ты смотришь балет настолько безупречный, что не замечаешь недостатков, которые делают танец человечным.

– Мы с Рози предположили, что Странница впервые использовала Алые Вирши в монастыре Сад Безмолвия. Что монахи стали первыми её жертвами.

– А это не так?

Я указала на кричащую фигуру.

– Путь Зыбучих Песков не знал, как и откуда взялись Алые Вирши, но он интуитивно почувствовал нечто гораздо более важное. Мама, первой жертвой Алого Крика была Пента Корвус!

Я обернулась и уставилась на длинную дорогу, по которой прошла так далеко. Меня будто тянуло назад ветром, к храму, где молодой человек проповедовал о боге лягушек – так, словно и правда в него верил.

Потом ветер унёс мои мысли в другую сторону – обратно к женщине, которая ловко пряталась под телами, пока не пришла я. И затем – к мальчику, искренне умолявшему отпустить его к семье, в то время как другая его часть ждала удобного момента, чтобы свести их всех с ума словами, которых он не понимал.

«О, Рози, – подумала я. – Ты ни в чём не виновата. Пента сама сделала это с собой».

– Фериус? – сказала Энна. – Что ты…

– Странница… Пента Корвус. Я думаю, она всё время пыталась усовершенствовать свои навыки аргоси. Вот почему Рози такая одержимая. Она всё время пытается доказать, что достойна веры Пенты в неё.

– Одержимость – это не путь аргоси, – заметила Энна. – И совершенство тоже не годится…

– Я знаю, мама, но выслушай меня. Думаю, Идущая Тропой Пяти Воронов полагала, что изучает Алые Вирши. Может, собиралась использовать их в своих целях, но, сама того не сознавая, она заразилась какой-то формой Алого Крика. Пента уверена, что сочиняет стихи, но она ошибается! Это стихи сочиняют её.

Я обернулась к Энне, уверенная, что приёмная мать не поймёт мой бред, но в её спокойном взгляде прочитала, что она всё поняла. Или, по крайней мере, доверилась мне.

Энна забрала карту и сунула её обратно в карман пальто.

– Итак, Идущая Тропой Пяти Воронов некоторое время назад встретила свой конец, – сказала она. – Вся эта чушь насчёт энрахо – даже не её идея. Стихи формируют её мысли, превращают её в то, чем она должна быть.

«Рози… – беспомощно подумала я. – Она до сих пор верит, что сумеет договориться со своей маэтри. Пожертвовать джен-теп и аргоси, чтобы позволить жить остальным людям континента. Но Пента Корвус заражена, и невозможно заключить сделку с Алым Криком».

Звук удаляющихся шагов Энны вернул меня в реальность, к храму.

– Мама, что ты делаешь? – спросила я.

Она отвязала второго коня от седла Квадлопо.

– Ты сама уже ответила, дочь. Континент находится на грани катастрофы, которую не сможет предотвратить ни король, ни маг, ни армия. Положить конец Алому Крику должен аргоси.

– Но я даже не настоящий аргоси! – крикнула я, почти умоляя Энну не взваливать на меня это слишком тяжёлое бремя. – Я не умею делать то, что умеешь ты, Дюррал, Рози. Я не могу найти свой Путь!

– Закрой глаза.

– Мама…

– Тейзан, закрой глаза.

Тейзан – не то слово, которое Энна часто использует. Я сделала как она велела.

– Представь карту ещё раз.

– Представила. Но я всё тебе рассказала…

– Человек на карте – это аргоси. Он идёт по дороге уверенным шагом, но всё равно безумен. Тропа Пяти Воронов именно такова. Идеальная аргоси. Умелая. Умная. Тренированная. Если ты права, она дала Алым Виршам именно то, что им было нужно. Стало быть, теперь кому-то придётся следовать по новому Пути, которого мы не видели раньше. Это твой путь, Фериус.

Незаслуженная вера может ощущаться как железное ярмо, упавшее тебе на плечи и вдавливающее тебя в землю. Но вера Энны?.. Кажется, будто кто-то привязал к твоей спине пару механических крыльев. Ты знаешь, что с точки зрения физики это не имеет смысла, но всё равно отчаянно хочется спрыгнуть с края обрыва и проверить, не сможешь ли ты летать.

– Мама! – крикнула я, прежде чем она успела сесть на своего коня.

Энна полезла в седельную сумку и достала слегка помятую чёрную шляпу, какие носят жители приграничья.

– Да, дочь?

Кончиками пальцев я осторожно пощупала затылок. Рана от удара о ступеньки уже подсохла, но слипшиеся от крови волосы напоминали, как сильно мне досталось.

– Я уже несколько дней иду по пустыне. Я была ранена. И я делала… совершала поступки, которые не хочу вспоминать, но не могу выбросить из головы. И если всего этого мало – я почти уверена, что у меня помутился рассудок, когда Рози приложила меня о ступеньки.

Я вытерла капли крови о штанину.

– Ты всегда говорила, что если слишком долго бродить по пустыне, рано или поздно увидишь мираж…

Она улыбнулась, как будто с самого начала ожидала этот вопрос.

– Ты не уверена, что я настоящая? Может быть, на самом деле Энна лежит дома, в постели? И это было бы ещё хорошо после той раны, которую ты мне нанесла, поскольку не исключено, что Энна и вовсе лежит под землёй. Давай посмотрим правде в глаза, моя дорогая: люди не так часто выживают после удара клинком в грудь.

Я кивнула. Слёзы текли легко и свободно, а не так, как в последние пару дней. Наверное, потому, что у меня было больше причин для скорби, чем я предполагала.

Энна вернулась ко мне, неся в руке чёрную приграничную шляпу. Она двигалась медленно, чтобы моя арта превис уловила все детали. Всякий раз, когда её каблук касался земли, я видела, как взвихряются мелкие песчинки и пыль, оседая на ботинках. Я слышала не только звук каждого шага, но слабый скрип кожаной обуви и шелест одежды. Когда я вдохнула, я почувствовала её запах, а когда Энна приблизилась почти вплотную – так что нас разделяли всего несколько дюймов – я ощутила кожей едва уловимое тепло. Нет, это не мираж. Он выглядит совсем иначе.

– Есть только одно место, где я должна быть, Фериус. – Она надела мне на голову приграничную шляпу. – Здесь.

Я ощутила боль там, где шляпа прижалась к голове и моим окровавленным волосам. Думаю, это было ещё одно доказательство, что Энна настоящая и мы обе живы.

Энна прижала ладонь к моему сердцу.

– И здесь.

Она взяла мою руку и положила её на своё сердце.

– Ни расстояние, ни смерть не могут отнять у меня Фериус Перфекс, которую я ношу с собой везде и всегда.

Она опустилась на колени, придерживаясь за меня, а потом жестом пригласила присоединиться к ней.

– Видишь этот цветок?

Там, на пятачке рубинового песка, рос маленький пучок неопрятного вида цветов с белыми лепестками.

– Узнаёшь их?

Я коснулась пальцем одного из лепестков. На ощупь он оказался более грубым, чем я ожидала.

– Они похожи на ромашки.

– Полевые ромашки, – кивнула Энна. – Они не предназначены для того, чтобы выживать здесь. Им тут не место. И всё же они растут. Слишком сильные духом, слишком самоуверенные, слишком своенравные, чтобы подчиняться правилам, установленным для них природой.

Наши взгляды встретились, и рука Энны коснулась моей щеки.

– Совсем как моя дочь. Теперь ты понимаешь? Понимаешь, почему я встала с постели и проделала весь этот путь верхом на спине злобной лошади? Понимаешь, почему я решила увидеть тебя?

Слёзы градом текли по моим щекам, скатываясь на её пальцы. Раз за разом я пыталась заговорить, но меня душили рыдания.

– Я понимаю, мама, – наконец сказала я. – Знаю.

– Хорошо. – Голос Энны был уверенным и твёрдым. Он потёк по моему позвоночнику, как расплавленное железо, придавая мне сил. – А теперь иди и сделай то, что должно быть сделано, дочь. Недостаточно пройти Путём Воды, или Ветра, или Грома, или Камня. Ты должна следовать Путём самого Аргоси. Проложить его сквозь всю эту ненависть и безумие. Пройти собственным путём, Фериус. Своим. Не моим, не путём Дюррала, или Пенты Корвус, или чьим-то ещё. Своим.

– Я не знаю, смогу ли, мама, но клянусь: я сделаю всё, что в моих силах. Я ни за что тебя не подведу.

Лицо Энны стало суровым.

– Ты Фериус Перфекс? Да или нет?

– Да, – сказала я, хотя совершенно этого не чувствовала.

– Тогда ты уже стала тем, что мне нужно. Тем, что я хотела увидеть в дочери. Хотя аргоси не дают клятв, я клянусь в этом всем живым и мёртвым и всем, что между ними. Моя Фериус Перфекс – именно то, что нужно этому миру. – Энна наклонилась и поцеловала меня в обе щеки поочерёдно. – И вдобавок она красавица.

Она начала отворачиваться, готовясь уйти, но остановилась.

– О, чуть не забыла.

Без предупреждения Энна развернулась и ударила меня – так сильно, что я едва снова не потеряла сознание. Щека горела так, словно её прожгло насквозь. Прижав к ней руку, я ощутила под пальцами карту, прилипшую к коже. Взяв её, я уставилась на картинку.

Разумеется, работа Энны. Чёрные и красные реки плавными линиями перетекают в изображение окровавленной шпаги, сделанной из шипа. Дисгармония. Карта долга.

– Мама?..

Я наблюдала, как она ухватилась за седло коричневого жеребца и, поднатужившись, забралась ему на спину. Затем Энна погрозила мне пальцем.

– Это за то, что проткнула маме лёгкое своей шпагой, Фериус Перфекс.

Она тронула поводья, разворачивая своего коня, и направилась прочь от храма.

– Самый непослушный ребёнок, какого я встречала, – пробормотала Энна, уезжая вдаль.

Я осталась стоять – в компании коня, которому я не нравилась. Меня окружали мертвецы, и я знала, что скоро стану одной из них, если не найду какое-нибудь чудо, способное помочь мне победить Пенту Корвус. Женщину, с которой, по словам самой Энны, не мог столкнуться никто из аргоси.

Из глаз текли слёзы, а рука потирала щёку, до сих пор пылавшую как тысяча преисподних.

И я смеялась. Смеялась оглушительно. Так, что поневоле забеспокоились: не рухнули бы каменные стены храма, сотрясённые громом её любви.

Арта валар

Бесшабашность

Даже сами аргоси порой отвергают арта валар, считая её самым слабым из всех семи талантов. Какая польза от бесшабашности, если защита, смекалка, проницательность, обаяние и стойкость уже потерпели неудачу?

Тем не менее, некоторые из нас отвечают: когда всё пропало, есть большая разница между тем, кто покоряется смерти, и тем, кто ухмыляется ей в лицо, готовясь к последнему, глупому, безнадёжному бою. Очень большая разница.

Глава 44

Вещи, которые мы отпускаем

Я всю ночь ехала на спине Квадлопо. Шорох его копыт по рыхлому рубиновому песку погружал меня в глубокий сон, прерываемый моментами внезапной паники, когда я пугалась, что он мог свернуть с тропинки и направиться домой, в тёплый уютный амбар, набитый вкусным дорогим зерном. Определённо, Дюррал избаловал своего коня.

«А так ли это плохо? – сонно подумала я. – Я могла бы прокрасться в свою старую комнату и забраться в постель. И к тому времени, когда я проснусь – через месяц или два – кто-нибудь другой уже решит за меня все проблемы».

Дюррал постучится в мою дверь, как будто ничего не случилось, и простит меня, не сказав этого вслух. Он усадит меня завтракать и заодно попотчует очередной порцией философии приграничья, которую успел выдумать.

– Вот что я могу сказать об этой жизни, малышка: она похожа на апельсин.

– Как так, папуль?

– Ну, апельсин оранжевый и снаружи, и внутри.

– Что, чёрт возьми, ты имеешь в виду?

– Кто знает? Когда поймёшь это, тейзан, непременно объясни и мне тоже.

Я проснулась от собственного смеха. Открыв глаза, я увидела, что сквозь пелену ночи пробивается рассвет. Квадлопо не свернул с разрушенной дороги, которая вела от последнего храма Семи Песков в сторону Оатаса Джен-Ксан. Хотя Квадлопо относился ко мне с высокомерным презрением (ну, и ко всем прочим, кроме Дюррала), он был конём-аргоси, если такое вообще возможно. Он знал Путь, по которому надо идти. Даже если постоянно ныл и жаловался на это.

– Ну-ну, – сказала я, когда Квадлопо фыркнул от обиды. Или, может, от чего-то ещё. – Думаю, ещё пара миль. Оттуда мы пройдём несколько шагов по Пути Грома, выбьем из Странницы всё дерьмо, спасём Бинто и Роз…

Квадлопо заржал, сердито тряся своей огромной головой.

– Ладно-ладно. Сначала мы её немного поколотим за то, что обожгла тебя. Хотя… Я думаю, следует задаться вопросом: может быть, она знала, что если напугает тебя таким образом, то ты побежишь домой? Если б ты не привёл Энну, она не помогла бы мне увидеть свой путь. И тогда я бы до сих пор валялась на храмовой лестнице, ожидая смерти, верно?

Конь ничего не ответил. Не фыркнул, не покачал головой. Возможно, потому что ненавидел ошибаться так же сильно, как и я. Или мне хотелось так думать. Впрочем, скорее всего его гробовое молчание было связано с фигурой, сидящей посреди дороги ярдах в пятидесяти впереди.

Было ещё слишком далеко, чтобы разглядеть хоть что-то кроме смутного силуэта. Впрочем, эта поза со скрещенными ногами не оставляла сомнений. Рози ждала нас. Она отдала Бинто Страннице и теперь караулит меня – на случай, если я попытаюсь вмешаться.

– Тпру, парень, – сказала я Квадлопо и остановила его, не приближаясь вплотную к Рози.

Кажется, конь был не слишком этим доволен.

– Сначала Путь Воды, помнишь?

Я соскользнула с седла и вынула шпагу. Сделала несколько шагов вперёд и на мгновение опустилась на колени, чтобы собраться с мыслями.

Дюррал любит говорить, что есть тысяча способов проиграть бой, но самый распространённый – это отсутствие веской причины его выиграть.

Развлекаешься, устроив драку с пьяницей в баре? Какая человеческая душа может получать удовольствие от такого непотребства?

Ссоришься из-за денег? Земли? Любовницы?.. Конечно, в глубине души каждый из нас понимает, что такие битвы не достойны наших кулаков и наших сердец. Тем не менее, даже неизбежные конфликты, которые вы могли бы счесть благородными (ну, если предположить, что в раздирании плоти и ломании костей вообще есть какое-то благородство), часто заканчиваются поражением, потому что за всеми этими ударами руками и ногами легко забыть о своей цели.

Я не хочу драться с Рози, – призналась я себе. – Даже после всего случившегося она мне не безразлична. Я восхищаюсь ей. Я хочу, чтобы…

Эта последняя мысль почти сразу же исчезла, сметённая стыдом и смущением, но аргоси редко лгут – и никогда не лгут себе – поэтому я подержалась за неё ещё немного.

Я хочу, чтобы мы были любовниками. Влюблёнными. Путешествовали вместе по миру, сплетая наши пути, становясь всё ближе и ближе. И вот, однажды, после тысячи приключений, мы поселимся в милом маленьком домике – таком, как у Дюррала и Энны – с парой злых лошадей в сарае. Да, Кусака может остаться, я полагаю. И ещё нужна собака для компании – повод двигаться по утрам в те холодные дни, когда наши старые кости особенно устают. Может, даже белкокошка, чтобы не соскучиться.

Я улыбнулась этой мысли и этой мечте, которой никогда не суждено сбыться. Подержала её ещё несколько секунд – как пушинку на ладони, прежде чем дунуть на неё и посмотреть, как она улетит прочь.

Здесь есть только я, – напомнила я себе. – Я – это всё, что стоит между Странницей и джен-теп, которых я ненавижу. Я бы даже радовалась смерти некоторых из них. Теперь, без колебаний, без сомнений, я должна их спасти. Я стану для них Путём Камня.

Я сделала медленный глубокий вдох, пытаясь утихомирить бешено бьющееся сердце. Следующая часть будет самой трудной. Я больше не имею права ненавидеть джен-теп. Не могу позволить себе пылать тем же огнём, который заставил меня избить трёх молодых магов до полусмерти. Ярость была приятным чувством. Я испытывала её даже в тот момент, когда пронзила шпагой грудь моей приёмной матери. Теперь же я отправила свою ненависть к джен-теп в безоблачное небо, вслед за мечтами о будущем с Рози.

Очень забавно, какие вещи мы можем отпустить.

Наконец я встала и пошла к Рози. Рассвет в пустыне наступает быстро, и теперь я могла разглядеть её более отчётливо. С каждым шагом я всё яснее видела её лицо и напряжённые мышцы под гладкой кожей. Тёмные глаза Рози, обычно холодные и спокойные, теперь пылали. В них было что-то… чего я никогда не видела раньше.

Что-то другое. Что-то ужасное.

– О, Рози! – сказала я. Вся моя тщательная подготовка испарилась. – Что она с тобой сделала?

Глава 45

Последний рубеж

– Прости, – вот и всё, что она сказала в первую секунду.

Я стояла в семи шагах от неё, держа шпагу в опущенной руке. Находясь на таком расстоянии, я успею среагировать, как бы быстро она ни двигалась. Я нигде не видела её лука, а он был слишком велик, чтобы его спрятать. Уродливый топор со сдвоенными лезвиями висел за спиной Рози, и у неё могло быть при себе сколько угодно ножей, но моя арта превис горела ярким огнём, сжигая не относящиеся к делу детали и оставляя только скудные намёки, которые я могла просеять через мелкое сито и, добавив их ко всему произошедшему раньше, собрать воедино то, что мне следовало знать.

– Для человека, считающего чувство вины бессмысленным и бесполезным, ты очень много извиняешься, Рози. Зачем на этот раз?

Мы посмотрели друг на друга. Удерживать её взгляд было всё равно что пытаться схватить угря в воде. Он выворачивался из пальцев, ныряя в глубину и всплывая обратно на поверхность, только чтобы снова ускользнуть за пределы досягаемости.

– Я…

Внезапно её рот начал открываться и закрываться, будто невидимая рука дёргала челюсть вверх и вниз за тайные нити.

– Раскалённый! Тал-адра. Сувенди. Та. Те.

Она хлопнула себя ладонью по губам.

Я наблюдала за ходом войны, которую Рози вела сама с собой, выигрывая, проигрывая и снова выигрывая, и всё это – в течение трёх нескольких кратких мгновений.

– Прости, – повторила Рози. – Я отвела к ней мальчика. Я думала… Я знаю Пенту Корвус с тех пор, как мне было десять лет. И я не верила, что она могла так подло обмануть меня. Фериус, она хочет…

Рози окончательно сломалась. Мне едва верилось, что подобное может случиться с тем, кто следовал Путём Шипов и Роз. Может, она больше не шла по нему?..

– Пента собирается уничтожить всё, Фериус. И я помогла ей. Я всё это устроила.

Рози снова потеряла контроль над собой.

– Великолепие! Мер. Тан. Хашадри-ке. Убийство. Убий…

Рёв, вырвавшийся из её горла, заглушил слова, которые губы Рози произносили без её согласия. Я дождалась, когда она немного успокоится.

– Фериус, ты должна меня убить. Она… она сочинила набор команд и вложила их в меня. Я должна заразить тебя Алым Криком и отправить обратно к Энне и Дюрралу, где ты…

– Да-да, – сказала я. – Пойду и распространю заразу среди аргоси. Внесу свою лепту в уничтожение мира. – Трясущейся рукой я вложила шпагу в футляр за спиной. – Бла-бла-бла.

Лёгкая улыбка появилась на лице Рози – всего на мгновение. Но это было достаточно долго, чтобы она успела сказать:

– Почему из всех талантов аргоси ты больше всего веришь в арта валар?

Я подошла ближе. На таком расстоянии Рози уже могла напасть и победить меня. Мы обе это знали.

Я опустилась на колени рядом с ней.

– Честно? Я почти уверена, что это единственное, в чём я хороша. – Я взяла Рози за руку. – Что именно приказала тебе Пента?

Рози уставилась на наши переплетённые пальцы, словно не понимала, какие из них принадлежат ей.

– Я должна заразить тебя стихами, которые Пента сочинила специально для этой цели. Если не получится, я должна тебя убить. Если же я не сумею победить в драке, я должна вырвать себе язык и глаза и содрать плоть с костей, чтобы ослабить твою решимость.

– А если ты меня заразишь?

Она подняла взгляд, и теперь я поняла, насколько Рози было стыдно.

– Стихи во мне исчезнут. Фериус, она… Пента до сих пор любит меня. Она хочет, чтобы я осталась с ней. Она верит, что я могу как-то остановить её, и знает, что я потерплю неудачу. Это… какая-то извращённая любовь.

– Она не виновата. Пента такая же жертва, как и все остальные.

Я пересказала Рози всё, что узнала из карты, нарисованной Путём Зыбучих Песков. Когда я закончила, на лице Рози почти отразилось облегчение.

– Это похоже на правду. Слова у меня в голове кажутся живыми. Они как черви, извивающиеся в гнилом мясе…

С её губ снова полился яд. И снова Рози остановилась, прежде чем все слова вырвались наружу. К тому времени я чувствовала себя ужасно, меня мутило, но я заставила тошноту отступить. Нужно было приготовиться.

Рози сжала мою руку.

– Я рада, что ты всё рассказала. Это даст мне силы сделать то, что я должна…

Она попыталась отдёрнуть руку, но я держала крепко, не давая ей возможности выхватить маленькое лезвие, спрятанное в рукаве.

– Всё в порядке, – сказала я. – Ты не обязана это делать.

– Я должна! Как ты не понимаешь? Принуждение становится сильнее! Пента хотела, чтобы мы поговорили. Хотела, чтобы мы разделили эти последние мгновения. Всё идёт по её плану. Если я не покончу с собой, то заражу тебя либо убью. Позволь мне сделать это напоследок, Фериус. Позволь доказать себе и ей, что я больше не тот десятилетний аркийский логик, направляемый чужими мыслями и вынужденный исполнять приказы!

Не знаю, видел ли хоть кто-нибудь хоть когда-нибудь подобное страдание на лице другого человека. Знаю только, что безысходность, которую я испытывала даже в наихудшие моменты своей жизни – а их было много, – едва ли могла сравниться с отчаянием Рози.

– Тс-с, – сказала я и обняла её. – Тебе незачем умирать. И убивать меня тоже не обязательно.

Она вырвалась.

– Почему ты не слушаешь? Странница знала, что ты явишься сюда! Даже я не думала, что ты зайдёшь так далеко, а она знала! Она всё рассчитала, Фериус. И это тоже. Всё идёт по плану. В любую секунду я могу…

Её рука метнулась лезвию в рукаве, предназначенному для того, чтобы перерезать себе горло. Но тут же Рози обнаружила, что его там больше нет. Она посмотрела на меня растерянным взглядом широко раскрытых глаз. Я показала ей лезвие.

– Мой маэтри научил меня, что арта валар хороша не только для блефа. Ещё она отлично отвлекает внимание.

Я швырнула лезвие на рубиновый песок.

– А теперь давай перейдём к делу, Рози. Пора положить конец всей этой чепухе. – Я вытянула руку и постучала её пальцем по лбу. – Можете выходить, ребята. Я готова.

Приказ, отданный Рози, заставил её открыть рот, выпуская стихи. На сей раз они были полны решимости завершиться и заразить меня особым видом Алого Крика, который Пента Корвус состряпала специально для этой цели.

– Раскалённый. Тал-адра. Сувенди. Та. Те. Великолепие…

Рози в последний раз попыталась зажать себе рот, но я схватила её за запястье.

– Всё в порядке. Выпусти их все.

Даже сейчас, когда она давала голос и жизнь Алым Виршам, её глаза смотрели на меня с ужасом и замешательством. Я же просто улыбнулась в ответ – той улыбкой, которую потеряла некоторое время назад, но вернула себе именно в тот момент, когда более всего в ней нуждалась. Своего рода ухмылка, адресованная не столько Рози, сколько словам, льющимся из её уст.

– Идите сюда и заберите меня, вы, мелкие ублюдки!

Глава 46

Алые вирши

Первые стихи – это пробуждение. Вступительные слова стимулируют части разума, предназначенные не для интерпретации языка, а для различения гласных и согласных в существительных и глаголах, в журчании водопада и пении птиц. Слоги свистят и перекликаются друг с другом, вызывая определённые образы, которые мы знаем почти с рождения. Они общаются с помощью звуков, которые нам неизвестны, но которые наш мозг принимает за слова. Сейчас, когда идеально смоделированные звуки скользят и скользят, как змеи, вокруг увядающих, хрупких ветвей моего рассудка, я наконец понимаю, почему вирши составлены с использованием многих языков этого континента.

Кем бы мы ни были – гитабрийцами, дароменцами, забанцами или джен-теп, – все мы впечатлительны. Для того чтобы точно определить каждое слово в каждом из этих непохожих языков, требуется гений настолько изощрённый, что простого осознания его существования хватило бы, чтобы сломить волю.

Я позволила первым захватчикам проникнуть в меня, не оказывая никакого сопротивления. Это ещё не битва, а сигнал горна, который звучит перед атакой. Армия объявляет о себе, наводя ужас на вражеских солдат, заставляя их поднимать хлипкие деревянные щиты, которые никак не могут сдержать натиск надвигающегося огня и стали. А у меня нет даже щита, приятели. Заходите, располагайтесь, будьте как дома.

Что-то меняется. Это, должно быть, второй куплет. Боевые машины. Катапульты и требушеты, тараны и баллисты. Звуки, которые исходят из глубины горла, перекатываются по языку и грохочут, сотрясая внутреннее ухо слушателя. В их грубой напористой атаке я опознаю ту самую «базу», о которой говорили красные монахини. Они ослабляют основы, скрепляющие то, что мы высокомерно называем своим самоощущением, но, как я теперь понимаю, это всего лишь мешанина взаимосвязанных восприятий. Принятие желаемого за действительное. На самом деле мы понятия не имеем, кто мы такие, и оказываемся гораздо более хрупкими, чем сами о себе думали.

Неудивительно, что люди постоянно сходят с ума.

Сопротивляюсь ли я этим новоприбывшим стихам? Пытаюсь ли думать о других, более приятных вещах, чтобы отрешиться от зарождающихся во мне сомнений? Тесню ли неугодные мысли назад? Загоняю их в глубину? Держу ли оборону против этих незваных гостей?.. О, вы хотите разрушить мой разум? Позвольте помочь вам!

В нас не может быть больше двенадцати-тринадцати слов, и вот уже Фериус Перфекс – имя, за которое я так упорно боролась, пытаясь ухватить и удержать его – ускользает от меня. Юная семнадцатилетняя девушка, безрассудная, слишком жаждущая любви и слишком мало подготовленная к тому, что это значит, мало-помалу умирает. Очень плохо. Она только начала мне нравиться. Но не переживай. Аргоси идёт вперёд, всегда только вперёд.

Можно побыстрее, ребята? Тут ещё очень много того, что надо проглотить. Давайте же! Ничего не должно пропасть втуне.

Стихи становятся мягче. Похоже, начался новый куплет. Третий раунд. Теперь это стихи-лазутчики. Успокаивающие и соблазнительные слоги, которые приходят с крючьями, чтобы забраться на непрочные стены моей психики. Они спрыгивают на другую сторону и отпирают двери, собираясь впустить всех остальных… Извините, что порчу вам удовольствие, парни, но подъёмный мост уже опущен, и ворота замка распахнуты настежь.

В первый раз слова звучат немного иначе. Медленно и не совсем внятно. Нет, они не пьяные, но как будто не совсем уверены, что я их правильно расслышала. Теперь они задаются вопросом, нужно ли повторить.

Эй, если вы хотите ещё малость покрутиться у меня в голове – валяйте, но честное слово: я всех вас расслышала с первого раза.

Начинается четвёртый куплет. Явились стихи-архитекторы. Пора построить что-то новое внутри этого жалкого пустого черепа. Ну, он не совсем пустой-то. Там ещё остался какой-то мусор. Наверное, кто-то должен его убрать? Только вот… постойте, он что, шевелится? На самом деле он больше похож на тень. Тень в форме человека. Не обращайте на меня внимания, друзья. Просто занимайтесь своими делами.

Пятый куплет. Тут вообще нет никаких слов. Даже такие маститые учёные, как красные монахини и монахи из Сада Безмолвия, ничего подобного не изучали.

Эти изобретательные ублюдки прячутся в формах пробелов между словами и предложениями во всех старых текстах, не замеченные даже писцами, которые их создавали. Это просто белые пятна, не имеющие никакого значения. Неизбежные разделители слов. Пусто́ты, обретшие форму, когда кто-то попытался описать средства контроля над умами других людей. Оказывается, сам по себе акт зачатия подобной уродливой науки дал им жизнь. Этот меч выкован настолько идеально, что ему не нужен владелец – только рука, достаточно глупая, чтобы вытащить его из ножен.

У них даже есть название – у этих невидимых буквосочетаний, которые формируют миазмы, проникающие в самые далёкие уголки нашего разума. Это не-слова, и отныне они будут управлять мной.

Я узнаю́ их имена, наблюдая, как они мимоходом оглядывают руины моего сознания, готовясь занять свои троны. Это императивы. Странница не заметила их, когда начала сочинять Алые Вирши. Они творили себя сами, без её ведома, переключая одну мысль за другой, как тумблеры. И в конце концов осталась только одна крохотная, забытая, визжащая часть Пенты Корвус, которая ещё помнила храбрую, свирепую и решительную аргоси – прежнюю Пенту.

Аргоси?..

Я чувствую болезненный укол в затылок. Императивам не нравится это слово. Множество значений, связанных с понятием «аргоси», противоречат их намерениям. Свобода? Выбор своего пути? Осознание каждого шага и каждого решения? Приятие ответственности за всё, что ты делаешь? Это ересь. Первым делом и прежде всего аргоси должны быть уничтожены. Заменены кем-то более… подходящим. Энрахо. Да.

Это то, что мы из вас сделаем, – сообщают они мне. – Из всех вас. Вы будете служить нашей великой цели. Вы станете солдатами, которые наведут порядок в хаосе человеческого непостоянства и неразберихи. Язык был призван решить эти проблемы, дать определение всему в мире, создать мыслительные барьеры, обязывающие людей делать именно то, что от них требуется. Но потом язык был искажён сказками, песнями, стихами и анекдотами. Словам позволили означать то, что они означать не должны. Определения были расширены, чтобы охватить идеи, которые вообще не имеют права на существование. Мы должны начать всё сначала. Выдрать сорняки, порождённые распоясавшимся языком, и на сей раз вырастить сад получше. Джен-теп должны быть уничтожены, поскольку их заклятия нарушают естественные законы. Их магия сама по себе противоречит всему, что должно быть. Затем, после джен-теп, мы должны покончить с аргоси. «Аргоси». От самого этого слова начинает подташнивать.

Почему вас это так беспокоит? – спрашиваю я, зная, что здесь только я сама могу ответить на свой вопрос.

Та я, которую видоизменяют императивы. Эти императивы Пента Корвус невольно вложила в слова, заставив покорную Рози кричать их мне в уши.

Путь, – слышу я ответ императивов.

Слово распадается в моём сознании, трансформируется, искажается, будто бы оно содержит бесконечное количество всевозможных значений.

Да, – говорят они, шипя и исходя ядом, слово змеи. – Значения… Аргоси стремятся решить, что для них значит каждая часть жизни. Они отделяют себя от единой культуры, к которой должно двигаться всё человечество, шаг за шагом. Мышление регулируется языком. Язык – это закон, который управляет разумом. Что до аргоси… Аргоси – это…

Если бы у моего собеседника был рот, его губы сейчас сложились бы в такую же раздражающую ухмылку, как у Дюррала.

Отщепенцы? – предполагаю я.

Перемирие заканчивается. Императивы приступают к перелицовке того, что некогда было семнадцатилетней девушкой по имени Фериус Перфекс. Они делают из неё безмозглую марионетку, чьё единственное предназначение – искать других аргоси и заражать их Алым Криком.

Появляются следующие стихи, сформированные в моём собственном сознании командами, скрытыми в бессмысленных императивах, которые сейчас завершает Рози. Я молюсь, чтобы Пента Корвус сказала ей правду – что Рози освободится от собственного Алого Крика, когда закончит со мной. Надеюсь, она не решит убить меня, чтобы избавить от страданий…

Впрочем, прямо сейчас у меня есть более важные дела. Слоги летят на меня быстро и яростно, словно стрелы, сорвавшиеся со звенящей тетивы лука. Тут есть слова, которые я знаю, такие как «дикий», «жужжащий», «испоганить». Есть слова, которые я никогда раньше не слышала, хотя они исходят изнутри меня.

Полагаю, все они предназначены для того, чтобы сковать мой разум железными оковами и заставить делать то, что хочет Алый Крик.

Дикий… Я не возражаю против этого слова. «Дикий» может означать «грубый» и «злобный». Именно этого и хотят императивы. Но «дикий» также может означать «непокорённый» и «неукротимый». Хорошее слово. Оно мне нравится.

Императивы пытаются украсть его у меня, но я уклоняюсь, уворачиваюсь, держусь за это прекрасное слово, пока оно не ускользает от них и не становится моим.

Что ты делаешь, тень-прежней-Фериус-Перфекс? – спрашивают они.

Танцую, – отвечаю я.

Жужжание становится громче прежнего. Этот звук, связанный с пчёлами, никогда мне не нравился.

«Видимо, так и есть», – говорю я себе и предлагаю словам руку, чтобы вальсировать вместе.

Кощунство! – кричат на меня императивы. – Ты не имеешь права кощунствовать!

В этом слове очень много тёмных значений, но есть и парочка вполне себе симпатичных. «Богохульство» – моё любимое. Я за богохульство, ребята. Что ещё у вас в запасе?

Алые Вирши неистовствуют. Они пытаются схватить меня, но я танцую и уворачиваюсь от них. Слова становятся дикими, жужжа в моей голове и пытаясь испоганить меня.

Видите, что я сделала? – спрашиваю я, но они больше не отвечают. У них заканчивается язык.

Шаг за шагом, слог за слогом, я хватаю каждое слово, которое они швыряют в меня. Я переделываю значения по своему вкусу. Ловлю все летящие камни и складываю перед собой.

Что это ты там строишь? – спрашивают они.

Тропу, – отвечаю я. – И поскольку всему нужны имена, я назову вам свои. Меня зовут Фериус Перфекс. Некогда я была одинокой маленькой девочкой. Потом рыцарем, воровкой, игроком, бродягой, учёным и одно время даже сумасшедшей. Однако теперь – наконец-то и навсегда – я аргоси.

Последние отголоски Алого Крика оседают в моём сознании, опускаются в глубину, но не исчезают. Я никогда не смогла бы побороть Алые Вирши. Гораздо более великие умы, чем мой, пытались и потерпели неудачу. Поэтому я просто обняла их, как планирую поступать со всем тёмным и светлым, что может предложить мир.

Своими объятиями я преобразила их. Вот как это происходит со мной отныне. И вот Путь, по которому я иду.

Я – Идущая Тропой Полевой Ромашки.

Глава 47

Неспешность

Открыв глаза, я обнаружила, что Рози стоит передо мной. Реки печали и сожаления вытекали из её надменных, гордых, невыносимо красивых глаз. Она держала нож возле моего горла.

Я откашлялась.

– Ро-ози, либо ты уберёшь оружие, либо мы па-адерёмся, и тебе не па-анравится, как это кончится.

Рози нахмурила брови. Даже это она делала с изяществом.

– Почему ты так разговариваешь?

– Так – это как, сестрёнка?

– Как пастух из приграничья. Да ещё эта «сестрёнка».

Я оттолкнула её руку с ножом.

– Видать, такие разговоры вызывают у меня желание расслабиться и никуда не спешить.

Рози проследила за мной взглядом, когда я отвернулась и пошла к Квадлопо, чтобы взять его за поводья. Но по пути я задержалась, подняла из пыли свою приграничную шляпу и водрузила её на голову, пару раз поправив. Очень важно, чтобы шляпа сидела под правильным углом, понимаете?

– Как ты это сделала? – с недоумением спросила Рози.

Разумеется, она имела в виду нечто вроде: «Как могла плохо обученная, рассеянная, несобранная, плаксивая, сентиментальная дурочка вроде тебя противостоять Алым Виршам, когда у меня – блестящего аркийского логика и идеального аргоси, каким тебе никогда не стать – ничего не вышло?»

Я потянула Квадлопо за поводья, бросив на него предостерегающий взгляд, чтобы он не смел кусать Рози, и подошла к ней вплотную.

– Ответ довольно сложный, – предупредила я.

Рози посмотрела на меня, выгнув бровь.

– Я полагаю, у меня достаточно высокий интеллект, чтобы…

Я обняла её левой рукой за шею, притянула к себе и поцеловала в губы. Дала Рози шанс отстраниться, но когда она этого не сделала, продолжила поцелуй – беззастенчивый и бесстрашный. Я длила его, должно быть, целую минуту, прежде чем выпустить Рози и оставить её стоять, затаив дыхание, под восходящим солнцем.

– Это не ответ! – крикнула она, видя, что я ухожу.

– У меня есть только такой. Наслаждайся тем, что имеешь.

– Фериус, даже если Пента Корвус не может тебя заразить, всё равно она гораздо опаснее любого, с кем ты сталкивалась. Как ты собираешься её победить?

Обдумав целую кучу возможных ответов, я наконец остановилась на одном.

– Я не собираюсь её целовать, это уж точно.

Глава 48

Сияющий город

Я нашла Странницу в полумиле впереди, на торговом тракте, соединявшем Семь Песков с Оатасом Джен-Ксан, первым городом на территории джен-теп.

В мире не так уже много достопримечательностей столь же великолепных, как оазис джен-теп с его вздымающимися вдалеке мраморными колоннами. Мне ли не знать? Ведь их построил мой народ.

«Полагаю, ты дала мне достаточно причин, чтобы прикопать тебя в песочке», – подумала я.

Пента Корвус стояла ко мне спиной, глядя на город так, словно безумие, поселившееся в её черепе, размышляло о том же самом.

Бинто сидел у ног женщины. Мальчик сильно дрожал. Наверняка причиной тому были два обугленных тела магов, валявшихся рядом с ним; их обожжённая заклинаниями плоть умирала на нагретом солнцем рубиновом песке.

– Они были братьями, – сказала Странница, не потрудившись обернуться при моём появлении. – Кровные узы у джен-теп необычайно сильны, мне нужно быть уверенной, что новые стихи смогут их разорвать. Возможно, придётся скорректировать один или два базиса. Эти двое убили друг друга вместо того, чтобы отправиться в город.

Я соскользнула с седла Квадлопо и медленно направилась к Страннице, помня предупреждение Рози и учитывая тот факт, что Бинто был в пределах досягаемости Пенты.

– Неудобные люди эти джен-теп, да? – спросила я.

Теперь я стояла в шести футах от неё, но Пента так и не обернулась. Как будто бы в глубине души она хотела, чтобы я попыталась вонзить клинок ей между рёбер.

– Не важно, – мечтательно сказала она и вздохнула для пущей убедительности. – Скоро другие захотят узнать, что случилось с этими двумя, и придут сюда. Возможно, именно они принесут Алый Крик своему народу.

Бинто обернулся и увидел меня. Он вскочил на ноги, но возбуждение сменилось ужасом, когда мальчик понял, что может означать моё присутствие. Он медленно, неуверенно поднял руку и дрожащими пальцами начертил в воздухе знак.

– Добрая Собака?..

Я помедлила секунду, раздумывая, как лучше его успокоить, и наконец сказала:

– Малыш, злая леди била тебя большой палкой или ты всегда был таким уродцем?

Вот теперь он сорвался с места и, стуча босыми пятками по песку, понёсся ко мне. Худенький мальчишка бежал, вытянув руки, спеша ухватиться за меня – словно я была утёсом, за который он хотел уцепиться, чтобы не упасть в пропасть без дна.

Слившись в объятиях, мы никак не могли подавать друг другу знаки, но пока в этом и не было необходимости. Мы простояли так сколько посмели, а потом я осторожно развела руки в стороны и сказала жестами:

– Теперь возвращайся на дорогу, Синяя Птица. Рози ждёт. Она позаботится о тебе.

Бинто встревоженно посмотрел на Странницу, но увидел, что она по-прежнему стоит к нам спиной. Тогда он свирепо ухмыльнулся.

– Она причинила мне боль, Добрая Собака. Заставила показать ей базисы. Но я исказил один из них, чтобы он не работал как надо.

Я взъерошила ему волосы – просто потому что мне было приятно к ним прикасаться.

– Иди, Синяя Птица. У нас со Странницей есть одно дельце.

Я дождалась, когда звук его шагов затихнет вдалеке. Всё это время Пента не спускала глаз с сияющего города на горизонте, ожидавшего её кровавого благословения.

– Я знала о странном мальчике, живущем в Саду Безмолвия, – сказала она. – Ты этого не учла, да?

– Верно, – призналась я.

– Он был для меня гораздо важнее всех ничтожных знаний, которые монахи хранили в своих книжонках. Я собиралась спасти его, когда заражу монахов Алым Криком. Скоро он стал бы зависеть от меня, полюбил бы, и таким образом я склонила бы его на свою сторону. – Голос Пенты стал задумчивым. – Но он спрятался и ускользнул, прежде чем я сумела его найти. А заражённые монахи обратились против меня. Тогда стихи были ещё очень топорными. К тому времени, когда мне удалось выбраться, мальчика уже нигде не было. Потом – случайно или по воле судьбы – он встретил тебя.

– Считай, что тебе повезло. Этот ребёнок сущее наказание, уж поверь.

– Мальчика нельзя заставить делать то, что мне нужно, – продолжала она, проигнорировав и мою шутку, и то, насколько близко я подошла. – Ни страхом, ни болью. Его способности могут быть полностью раскрыты только благодаря узам привязанности.

Пента наконец повернулась ко мне лицом.

– Вот почему мне понадобилась ты, Фериус Перфекс. И вот почему ты до сих пор мне нужна.

Я закинула руку за плечо, открыла чёрный кожаный тубус и вынула шпагу.

– Сестра, если мы собираемся устроить ссору, буду признательна, если ты сперва не заговоришь меня до смерти.

Странница улыбнулась.

– Ты разговариваешь как они. Идущие путём Бродячего Чертополоха. Это хорошо. И станет ещё лучше, когда ты прошепчешь им мои стихи.

– Рози уже пела мне эту песенку. К сожалению, она быстро кончилась.

Губы Странницы всё растягивались и растягивались в улыбке, пока я не увидела десну над верхними зубами. Женщина, которую Рози знала как Пенту Корвус, исчезла без следа, уступив место тому, что ныне обитало в этом теле и отнюдь не было человеком.

– Это потому, что я пропустила последний куплет, – сказала она.

Глава 49

Последний куплет

Теперь я оказалась слишком близко. Всё, что нужно Страннице – ударить меня первыми слогами, и бежать будет слишком поздно. Я ничего не могла сделать, кроме как надеяться, что она лжёт.

– Ты блефуешь, – сказала я.

Она наклонила голову, глядя на меня, как глядит кошка на мышь, поймав её за хвост.

– Ты всё ещё называешь себя Фериус Перфекс, да? – спросила Странница, хотя это не было вопросом. – Я сочинила стихи, которые моя тейзан прочитала специально для тебя, – чтобы ты считала себя свободной, в то время как на самом деле принадлежишь мне. Какое имя выбрали для тебя стихи?

– Идущая Тропой Полевой Ромашки, – сказала я.

– Хорошо. Это хорошо. Идущая Тропой Шипов и Роз сильна и отлично натренирована. Даже можно сказать, что она выдающийся человек. Но ей нелегко заводить друзей. А вот тебе легко, особенно теперь, когда мы привнесли ещё больше… магнетического обаяния – назовём это так – в твои инстинктивные реакции. Даже сейчас, стоя здесь и ухмыляясь мне во всю свою арта валар, ты веришь, что наконец-то стала аргоси, хотя на самом деле ты будешь их погибелью.

Солнце быстро поднималось. Уже совсем скоро кто-нибудь из городских жителей пойдёт этой дорогой, и у Странницы станет ещё больше игрушек для развлечений. Мне следовало попытаться ударить её шпагой, но не было ни единой причины верить, что это сработает. Я и не верила.

Изначально я взяла шпагу в Семь Песков, чтобы разбить её на семь частей и похоронить на расстоянии сотен миль друг от друга. На клинке было уже слишком много крови, и я покончила с бессмысленными убийствами. Во всяком случае, так я себе сказала.

– Может, выложим карты на стол, сестра? – предложила я. – Посмотрим, у кого больше козырей.

Пента Корвус опустилась на колени, набрала горсть рубиново-красного песка и пропустила его сквозь пальцы.

– Как пожелаешь. Позволишь мне начать?

– Звучит справедливо.

Я собралась с духом, ожидая, когда Странница произнесёт упомянутый последний куплет. Я станцевала со всеми остальными, так, может, и с этим удастся то же самое? Однако Странница не издала ни звука – просто указала направо. Я проследила за её рукой.

Если бы Пента Корвус не поглощала всё моё внимание и если бы человек не был облачён в красные шёлковые одежды почти того же цвета, что и песок вокруг, я бы заметила его раньше. Я сошла с дороги и приблизилась к нему. Каблуки ботинок утопали в рыхлом песке, словно пустыня только и ждала шанса поглотить меня. Я не могла разглядеть черт лица, но руки уже дрожали.

«Дюррал, – подумала я. – Вот как Странница сломает меня. Дюррал, должно быть, пошёл искать Энну. Пента Корвус каким-то образом поймала его, и теперь…»

Однако этот был вовсе не Дюррал Бурый. Когда я поняла, кто это, металлические татуировки на моей шее – насколько выцветшие, что их едва можно было разглядеть, даже если подойти совсем близко – начало покалывать.

– Нет… – только и сказала я, поскольку теперь поняла, что имела в виду Странница под последним куплетом, который наконец-то заразит меня чумой.

Сейчас ему было, очевидно, двадцать три. Темноволосый, с твёрдой челюстью, широкоплечий и более мускулистый, чем большинство магов. Он был подобен какому-нибудь герою из легенды, который прилёг отдохнуть. Его загорелая кожа золотилась под восходящим солнцем.

Молодой мужчина в одежде без рукавов, лежащий без сознания у моих ног, был главной причиной, по которой я ненавидела джен-теп. Более важной причиной, чем боевые отряды джен-теп, преследующие мой народ, или грязный старый лорд-маг, укравший у меня детство.

Теперь эта ненависть будет стоить мне души.

– Я полагаю, он известен тебе как Тёмный Сокол, – сказала Странница со спокойной уверенностью человека, победившего ещё до начала боя. – Ты хотела бы узнать его настоящее имя джен-теп?

– Как… как ты…

– После того как моя тейзан соблазнила тебя и рассказала о своём трагическом прошлом, ты не могла не поведать ей собственную печальную историю. Я вынула из неё эту историю и нашла его. – Она кивнула на город вдалеке. – Он живёт прямо там, в Оатасе Джен-Ксан. Теперь у него есть молодая жена, сама по себе уже могущественный маг. У них недавно родился сын, которого они вырастят сильным и высокомерным – и таким же мерзавцем, как они сами.

Я сделала ещё шаг к Тёмному Соколу – моему мучителю, помогавшему Мет-астису выжигать гадкие заклинания на моей плоти. Он лежал на боку, с открытыми, но невидящими глазами. Парализованные конечности слегка подрагивали. Губы Сокола шевелились, словно он пытался – и не мог – произнести заклинание. Я и не думала, что кто-то вроде него может выглядеть настолько испуганным.

Сколько раз я клялась его убить? Даже после того, как Дюррал и Энна приютили меня, после того как я пообещала избавиться от ненависти к Тёмному Соколу, я по-прежнему видела его лицо в своих кошмарах.

Те другие джен-теп, которых я выследила и победила, были просто бледными отражениями этого человека. А теперь он здесь, в моих руках.

– Понимаешь, тейзан? – сказала Странница. – Это мой последний куплет. Для тебя, Фериус Перфекс. Тот, перед которым ты не устоишь, потому что сама его написала.

Алые Вирши визжали в экстазе, воссоединяясь с воспоминаниями о моих детских страданиях, становясь чем-то новым – стихотворением, которое было моим и только моим. Песней, которую я буду слышать всю оставшуюся жизнь.

Вот так Пента Корвус и пала жертвой стихов. Она, сама того не желая, сочинила их, связав исследования базисов со своими собственными навязчивыми идеями. Для неё это было стремление стать идеальным аргоси. Для меня – моя ненависть к джен-теп.

– Ты можешь танцевать всё, что хочешь, – неожиданно произнесла я вслух, – но не можешь превзойти саму себя.

Пента подошла и встала рядом со мной. Когда она положила руку на моё плечо – такую тёплую и такую нежную – мне пришлось бороться с желанием прижаться к ней щекой.

– Джен-теп – гниль. Чума нашего мира. Ты прекрасно это знаешь, даже если не можешь признаться самой себе. Из злобы, из страха, ради своего неустанного стремления к власти они будут постоянно разрабатывать планы, которые приведут к неисчислимым смертям и разрушениям. Доверься тому, кто видит узоры, скрытые в других узорах. Во взмахе крыльев одного ворона ветер становится ураганом, который опустошает континент. Этот человек, который лежит без сознания у твоих ног, этот парень высоко поднимется среди своего народа. Он станет всем, что джен-теп обожают в себе, всем, чем они хотят быть. А хуже всего то, что он считает себя благородным. Великодушным. В такой плодородной почве взойдут семена, которые расцветут поколениями страданий.

Кончик её пальца пощекотал мою шею, ноготь царапнул один из металлических сигилов под кожей. Когда она снова заговорила, её дыхание успокоило боль.

– Если ты не остановишь его.

Остриё моей шпаги коснулось шеи Тёмного Сокола – на долю дюйма выше того места, где ноготь Странницы тронул мою собственную. С каждым неровным вздохом его горло приближалось к лезвию. Рукоять ощущалась так, словно была создана только для моей руки. Это чувство казалось очень знакомым! Когда было столь же приятно держать в руках оружие? Не так давно. И ни разу с тех пор, как…

О…

Даже когда моя рука отвела шпагу назад, готовясь вонзить её глубоко в шею Тёмного Сокола, даже когда я представила, как рубиновый песок становится алым, а мои ноздри ощущают слабый медный запах его крови, даже когда судьба встретилась с неизбежностью… Я рассмеялась.

Рука Странницы соскользнула с моего плеча. Она отшатнулась на полдюжины шагов, словно я оттолкнула её.

– На случай, если тебе интересно, – сказала я, оборачиваясь к ней, – ошибкой была шпага.

Я подняла колено и сломала об него тонкое лезвие.

Сотни разных выражений промелькнули по лицу Пенты Корвус, как маски, которые она примеряла одну за другой, – и ни одна не подходила по размеру. Растерянность. Раздражение. Гнев. Ярость. Недоверие.

Она двинулась ко мне на негнущихся ногах, её сандалии зарывались в песок, а изо рта лились слова. Некоторые причиняли боль, другие пытались ввинтиться в мои мысли. Я танцевала вокруг каждого из них, не сдвинувшись ни на дюйм.

– Всё в порядке, сестра, – сказала я мягко, поскольку разговаривала не со Странницей. – Теперь можешь расслабиться. Тебе больше не нужно бороться. Жаль, что я не знала Пенту Корвус раньше, когда она была молодой необузданной аргоси и спасла Рози от превращения в машину-убийцу, которой её хотели сделать хозяева. Держу пари, Пента тогда представляла собой невероятное зрелище. На это стоило посмотреть. И даже сейчас, когда её воля почти исчезла, сменившись Алыми Виршами, которые постоянно росли и ширились внутри неё, что-то всё-таки осталось. Она сопротивлялась стихам. Саботировала как могла. Нечто чудесное скоро исчезнет из этого мира.

– Мне жаль… – Вот и всё, что она смогла выдавить. Всё, что стихи позволили ей.

Какие бы гадости стихи ни творили с её разумом, они сделали его хрупким. Ломким. Открытие того факта, что Алым Виршам можно противоречить, означало, что сами по себе слова больше не имели тех значений, для которых были придуманы. Эти значения распались на части, превратившись в простые слоги, а потом – в невнятное детское бормотание. И, как капризный ребёнок, столкнувшийся с правдой, с которой он не мог справиться, эти стихи суетились и нервничали, в гневе размахивая своими игрушками.

Впрочем, Пента Корвус… От неё ещё кое-что осталось – и этого оказалось достаточно. Её голова повернулась вправо, а затем резко дёрнулась влево – с такой силой, что едва не потянула за собой всё тело. А вот во второй раз и впрямь потянула. Пента развернулась, будто делала пируэт на сцене, однако снова встала на ноги. В третий раз она поднесла одну руку к подбородку, а вторую к затылку и повернула голову так быстро и резко, что я услышала треск ломающейся шеи.

Последним звуком, который она издала, был вздох.

Глава 50

Идущая тропой полевой ромашки

Рози и Бинто ждали меня на обочине дороги.

Бинто хмурился, глядя на Рози, которая пыталась объяснить ему знаками, что он ведёт себя как очень глупый маленький мальчик и должен воспользоваться оказией, когда она пытается научить его полезным вещам, даже если они, вероятно, находятся за пределами его ограниченного понимания.

В ответ Бинто просто делал один и тот же жест. Вы, наверное, догадываетесь, какой именно.

За этим последовали довольно тяжёлые дни. Приложив значительные усилия и прибегнув к помощи Квадлопо и Кусаки – хотя они были отнюдь не в восторге – мы отвезли Тёмного Сокола обратно в город, заодно с обугленными трупами двух других магов.

Я провела пару неприятных часов, объясняя джен-теп, что случилось, в то время как несколько мрачных людей в мантиях сердито смотрели на нас, держа наготове руки с искрящимися татуировками на предплечьях.

Тёмный Сокол всё ещё был без сознания. Один из магов привёл его в чувство заклинанием шёлка, но Сокол был слишком слаб. Он не понимал, где находится – не говоря уж о том, чтобы рассказать свою версию истории. Он даже не узнал меня. В итоге джен-теп послали за его женой, и я сообщила магам, что мы уезжаем. Так что им лучше решить: рискнут ли они убить двоих аргоси или будут соблюдать условия договора, который Дюррал заключил с принцем их клана. В конце концов они образумились и отпустили нас – со всеми обычными предупреждениями: никогда не возвращайтесь в земли джен-теп, иначе предстанете перед судом Совета Лорд-Магов и бла-бла-бла. Эти люди действительно относятся к себе слишком серьёзно.

Мы похоронили Пенту Корвус в рубиновых песках. Я спросила Рози, есть ли у неё родня или дом, куда можно её отвезти, но, думаю, как и большинство аргоси, она оставила такие вещи позади.

Мы обе пытались убедить Бинто позволить нам устроить его в каком-нибудь хорошем и безопасном месте, пока мы будем разбираться с бардаком, оставшимся после Алого Крика. Бинто отказался. Казалось, он не меньше, чем мы, считал своим долгом предать мёртвых земле.

В общем, прошло два месяца, прежде чем мы наконец сумели посмотреть друг другу в глаза и признать, что сделали всё возможное.

Мы провели много ночей, разбив лагерь возле того или иного храма. Я нарисовала ещё несколько карт долга. Рози рассказывала мне истории о Пенте Корвус. Я же рассказывала ей о Дюррале и Энне. Обе мы считали друг друга сумасшедшими, если так высоко ценили таких явно безумных людей.

Однажды Рози попыталась поцеловать меня. Дело не пошло. Возможно, Алый Крик изменил нас обеих, нанеся ущерб той человеческой части, которая хотела почувствовать чужое прикосновение. А может быть, нам просто требовалось время.

Иногда я переживала за Рози. Мне казалось, что она вышла из этой истории в худшем состоянии, чем я. Она была так уверена в себе, так самодовольна и сурова… Я не знала, сможет ли такой человек, как она, справиться с тем, что её убеждения пошатнулись. Я пыталась убедить её поехать со мной к Дюрралу и Энне. Путь Бродячего Чертополоха – странный путь, но если и есть лучшее лекарство от печали, то я его не видела.

Рози заверила меня, что даже если она и решит однажды обратиться за покровительством к Дюрралу и Энне, ничто не свернёт её с Пути Шипов и Роз.

Она доказала свои слова делом, когда смылась, не попрощавшись. Утром мы с Бинто начали собирать лагерь на последней остановке на Великой Храмовой дороге – и обнаружили, что Рози уехала без нас.

Бинто прокомментировал:

– Я же говорил, что она поган…

Я дала ему лёгкий подзатыльник. Мальчишки не должны думать, что имеют право употреблять такие слова по отношению к дамам. Впрочем, я почти уверена, что он изображал это слово жестами у меня за спиной всю дорогу на юг, пока мы не приехали к маленькому домику на границе с Гитабрией.

– Так-так, – сказала Энна, выходя наружу. Она окинула взглядом нас с Бинто – похожих на бродяг, выпрашивающих еду. – И в какие же неприятности я собираюсь вляпаться?

– В большие, мама, – сказала я. – Грязный, трудный, непослушный.

Она подмигнула мальчику.

– Ну что ж, это лучший вид неприятностей, а?

Я подтолкнула Бинто, и он неохотно поплёлся к дому. По дороге мы с ним много говорили о том, почему я – семнадцатилетняя и в два раза более испорченная – не могу его усыновить. Но Энна и Дюррал точно знали, как воспитывать проблемных детей.

– Ты привечаешь беспризорников, женщина? – спросил Дюррал, выходя на крыльцо.

Он выглядел старше, чем я помнила. Может, потому, что не улыбался мне как раньше.

– И это говорит человек, который привёл Фериус Перфекс в нашу жизнь, – ехидно ответила Энна.

– Ты же видела, чем это обернулось.

Энна посмотрела на него, и на её лице засияла улыбка, способная пронзить тысячу слоёв туч.

– Лучше, чем я смела мечтать, – сказала она.

Взяв Бинто за руку, Энна повела его в дом. Я так много рассказывала о ней по дороге, что, судя по выражению лица Бинто, он был уже наполовину влюблён в Энну.

Дюррал подошёл и встал на краю крыльца, широко расставив ноги – как делают люди, собираясь ввязаться в драку. Я полагала, что он останется вежливым, пока Энна не уйдёт за пределы слышимости. После этого выражение его лица изменится – как это бывало, когда ему приходилось говорить суровую правду – и он отправит меня собирать вещи.

Не нужно было спрашивать, любит ли он меня до сих пор. Я знала, что да. Но я чуть не убила его жену в приступе ярости, а некоторые преступления вы не сможете простить даже если очень захотите. Но вот в чём особенность нас, аргоси: мы игроки, бродяги, мошенники и ещё дюжина всего такого прочего с неизменно дурной репутаций, однако есть то, что отличает нас прежде всего. Мы непредсказуемы.

– Ну и?.. – сказал Дюррал, скрестив руки на груди. – Ты планируешь сделать карьеру особо кисло выглядящей статуи или зайдёшь внутрь?

Меня переполнила такая радость, что я могла бы умереть счастливой прямо здесь и сейчас. Но подняв ногу, чтобы сделать первый шаг к двери, я поняла, что не могу её опустить. Я отчаянно хотела побыть здесь – так хотела, что променяла бы все оставшиеся мне годы на одну ночь в этом доме, с двумя людьми, которых я любила больше, чем может вместить такой маленький мир. И всё же я не могла этого сделать.

Дюррал пристально смотрел на меня с крыльца. Я думала, что он рассердится, разочаруется или, может быть, даже огорчится. Однако он просто принял гордый вид.

– Ну, и на чём ты остановилась?

– Тропа Полевой Ромашки, – ответила я.

– Звучит как будто годно, – сказал он. – Похоже, прямо сейчас Идущая Тропой Полевой Ромашки вьётся где-то в другом месте.

Я попыталась сдержать слёзы, потерпела полное поражение и решила: ну и ладно. Как говорит Энна, если аргоси не умеет плакать, он не овладел арта фортезе.

– Думаю, так оно и есть, папуля.

Дюррал привалился к дверному косяку и одарил меня одной из своих улыбок, которую он украл у Энны, а я украла у него. Я собиралась носить эту улыбку с собой повсеместно, на каждом шагу по Пути Полевой Ромашки. И может быть, однажды кто-нибудь украдёт её у меня. Мне нравилась эта мысль.

– Задай им жару, малышка, – сказал Дюррал, уходя в дом и закрывая за собой дверь.

– Ты чертовски прав, папуль, – отозвалась я. Вскочила на спину Квадлопо и направила его обратно по дороге.

Позвольте вас уверить: этот коняга отнюдь не был счастлив.

Благодарности

Впервые я написал слово «аргоси» на шестидесятой странице «Творца заклинаний», когда отец Келлена пренебрежительно отозвался о Фериус Перфекс:

– Эта женщина – аргоси.

Келлен, что логично, спросил:

– Что такое аргоси?

Хороший вопрос. В то время у меня было лишь смутное представление о разношёрстной компании бродячих картёжников, которые не владели собственной магией, но всё же осмеливались вмешиваться в дела великих наций и могущественных магов.

Однако вскоре – с каждым действием Фериус и с каждым её словом – Пути аргоси начали раскрываться. И я, невольный их союзник, двинулся по этим извилистым тропам.

Тема аргоси в моих книгах интересует читателей более всего. Мне присылают письма с вопросами об аргоси. Читатели хотят знать секреты семи талантов и спрашивают, как лучше всего применять четыре Пути в реальной жизни. Они пытаются найти собственные Пути и выбирают для себя имена аргоси. Но я не какой-то гуру самопознания, несущий в массы философию Нью-Эйдж. Я рассказчик. Я ищу вещи, которые кажутся мне правильными, и о которых можно написать. Поэтому, хотя я всегда рад выслушать читателей и как можно лучше ответить на вопросы, вот единственные три истины о Путях аргоси, которыми я могу поделиться.

Во-первых, то, что делает нас людьми, полно тайн, чудес и магии гораздо более яркой, чем любое фантастическое заклинание. Послушайте песню, которую музыканты исполняют на сцене. Понаблюдайте за танцором (или, что ещё лучше, попробуйте танцевать сами, когда никто не видит). Попробуйте выучить несколько слов на новом языке. А теперь подумайте, насколько же невероятно и удивительно то, что все эти вещи вообще могут существовать, и все они являются частью человеческого наследия. Всё это создали такие люди, как вы. Не эльфы, не вампиры, не пришельцы из космоса. Мы все, оказывается, невероятно крутые.

Во-вторых, никто из нас не рождается с великой судьбой. В тесте нет правильного варианта ответа. Каждый аргоси выбирает собственный жизненный путь. Если он кажется в равной степени ужасающим и удивительным, значит, вы делаете что-то правильное.

В-третьих (и если вам вдруг интересно: мы переходим к сути всего этого), аргоси знают, что величайший дар, данный нам жизнью, это окружающие нас люди. Это люди, чьи Пути пересекаются с нашими – иногда на несколько мгновений, иногда навсегда. И у всех них мы можем учиться. Таков путь аргоси.

С тех пор как всего четыре года назад была опубликована первая книга – «Творец заклинаний», – я многое узнал о том, как рассказывать истории. Я учился этому у всех людей, с которыми разделил своё необычное путешествие, и я благодарен каждому из них.

Арта превис

Один из первых уроков, который усваивает аргоси, изучая искусство восприятия, заключается вот в чём: заметить то, чего не видят другие, далеко не так сложно, как приоткрыть завесу того, что мы вроде бы знаем, но не в состоянии распознать. Лучшие редакторы и друзья-авторы – не те, кто говорит вам, какой должна быть ваша история, а те, кто помогает вам оформить ваши же, находят нужные слова и вдохновляют на рассказ.

Эрик Торин, я никогда не написал бы первую книгу – «Творец заклинаний» – если бы, если б ты не помог мне сделать первые неловкие шаги.

Тильда Джонсон, Фелисити Александер и Морис Лайон: кому посчастливится иметь не одного, не двух, а трёх потрясающих редакторов серии?

Ким Таф и Питер Дарбишир: делиться друг с другом первыми черновиками изо дня в день в прошлом году – это было потрясающе.

Назия Хатум, спасибо, что обратила внимание на слишком жуткие места в этой книге, прежде чем я невольно обрушил их на читателей!

Арта локвит

В наши дни, при обсуждении художественной литературы, в большинстве случаев игнорируется язык повествования. Как будто персонажи, темы и сюжет каким-то образом существуют отдельно от слов, используемых для их воплощения. Но язык имеет большое значение для авторов и читателей. Поэтому я бесконечно благодарен замечательным людям, которые последние несколько лет, пока я писал эти восемь книг, помогали мне находить правильные и нужные слова.

Талия Бейкер, твои потрясающие правки неизменно доставляли мне радость.

Мелисса Хайдер, спасибо за корректуру, пусть даже я никогда не делаю орфографических ошибок.

Лорен Кэмпбелл, спасибо, что помогла мне с первым черновиком, и я направил текст в нужное русло.

Арта фортезе

Быть писателем – это величайшая работа в мире. Но также – одна из самых ненадёжных. С каждым днём вы замечаете всё больше способов попасть в беду, и слишком часто вам приходится спокойно принимать внезапные спады в своей карьере. В такие времена приходится трудиться на полную катушку.

Кристиан Кэмерон, Кристи Чариш, Николас Имс, Бен Галли, Крис Хамфриз, Эван Винтер и я периодически собираемся онлайн, чтобы поболтать о разных взлётах и падениях в наших писательских путешествиях. Эти разговоры помогают мне узнать больше нового, и я обретаю силы, чтобы пережить случайно налетевшую бурю.

Арта эрес

Искусство защиты аргоси заключается не в том, чтобы сражаться, а в том, чтобы побеждать в каждом бою. Я в этом плане ужасный человек – раздуваю конфликты, даже если в них нет никакой необходимости. К счастью, у меня есть отличные наставники арта эрес.

Хизер Адамс и Майк Брайан: как можно назвать агентов, которые продолжают периодически присматривать за вами, даже уйдя из бизнеса? Возможно, правильное слово – маэтри.

Джон Вудс из RCW Literary, когда в прошлом году ты стал моим агентом, я предупредил тебя, что моя карьера летит в мусорный бак. Ты каким-то образом сделал так, что этого до сих пор не произошло.

Арта туко

Стратегия – это сложный навык для изучения. Прокладывая путь через все зыбучие пески издательской индустрии, необходимо выяснить, как превратить рукопись в готовую книгу, соответствующую рынку, а также как доставить её на полки магазинов. Я благодарен ребятам из «Hot Key», которые сделали это возможным.

Ник Стерн, художественный редактор серии, проделал впечатляющую работу. Доминика Клементс, спасибо, что приглядывала за обложками на всех этапах и терпела мои бесконечные жалобы. Гэвин Риз, портрет Фериус на обложке захватывает дух.

Спасибо Энни Арнольд, что ассистировали при создании книг, Эмме Кид за техническое руководство, Наташе Ульман за помощь в этом руководстве, Марине Ставропулу за управление звуковыми операциями, «DataConnection» за набор текста и «Clays» за печать. Спасибо вам всем!

Кристин Атертон, я на самом деле плакал, слушая аудиокнигу. Ты подлинный голос Фериус Перфекс.

И разумеется, независимо от того, сколь хороша история и насколько красиво она упакована, требуется целая армия, чтобы успешно выпустить её в мир. Спасибо команде по рекламе и маркетингу – Эмме Квик, Изобель Тейлор и Молли Холт – за то, что они привлекли внимание к серии и вызвали энтузиазм читателей.

Как всегда, спасибо Элизе Бернс, Стейси Гамильтон, Кирстен Грант, Мэдди Хэнсон, Аманде Персиваль, Алану Сколлану, Джеффу Джеймисону, Дженни Харвуд, Робину Хаку, Винсенту Келлехеру и Софи Гамильтон, убедившим книжные магазины в том, что эти истории должны быть на их физических и виртуальных полках.

Одна из самых крутых вещей для писателя – это когда его работы переводятся на другие языки или используются в кино и на телевидении. Спасибо Рут Логан, Иларии Тараскони, Эми Смит и Марку Симонссону за правильные стратегические шаги по продвижению серии.

Арта сива

Искусство убеждения – одно из самых сложных, когда речь заходит о книгах. С появлением видеоигр, фильмов, телевидения и множества других вариантов развлечений просто чудо, что кто-то ещё берёт в руки роман.

Вообще говоря, на самом деле никакого чуда тут нет. Это происходит благодаря отчаянным книготорговцам и бесстрашным библиотекарям, рецензентам в блогах и на каналах YouTube, а также в печатных изданиях, которые тратят бесчисленные часы на защиту не только конкретных книг, но и самого жанра фэнтези. И спасибо читателям, которые находят время, чтобы рассказать своим друзьям и родственникам о значимых для них историях. Я благодарен всем вам.

Надеюсь, ничего страшного не случится, если я выражу отдельную благодарность Джейд Джедейраридс, видеоблогеру с YouTube, за её невероятную и повсеместную доброту со странниками-аргоси и вороватыми белкокошками.

Арта Валар

Среди всех талантов аргоси арта валар – тот, который Ферриус и Келлен используют чаще всего. Возможно, потому, что смелость делает возможным и всё остальное.

Я узнал один секрет об этом – самом своеобразном – искусстве аргоси. Вот он. Пробовать что-то новое – нечто действительно трудное, то, что может обернуться полной катастрофой – намного легче, когда кто-то не только верит в тебя, но и заставляет тебя самого верить в себя. По этой и по тысяче других причин мои мысли всегда возвращаются к великолепной, талантливой и красивой женщине – моей жене, Кристине де Кастелл.

Себастьян де Кастелл,

октябрь 2021, Ванкувер, Канада

Content

Себастьян де Кастелл
Алый Крик

Мальчик на песке

Арта эрес Защита

Глава 1 Танец

Арта локвит Красноречие

Глава 2 Беседа

Глава 3 Изучение языка

Глава 4 ИСТОРИЯ БИНТО

Арта туко Смекалка

Глава 5 Городок

Глава 6 Тинто-Рея

Глава 7 Вопрос

Глава 8 Две стрелы

Глава 9 Танец грома

Глава 10 Цена одиннадцати секунд

Глава 11 Погребальный костёр

Глава 12 Дурные слова

Арта превис Проницательность

Глава 13 Обучение

Глава 14 Шаги

Глава 15 Сторожка

Глава 16 Исповедальня

Глава 17 Матери-настоятельницы

Глава 18 Энна

Глава 19 Урок

Глава 20 Тишина

Глава 21 Локватиум

Арта сива Очарование

Глава 22 Секреты

Глава 23 Карниз

Глава 24 Алая змея

Глава 25 Выбор

Глава 26 Орда

Глава 27 Догадка

Глава 28 Противостояние

Глава 29 Спуск

Глава 30 Прикосновение

Глава 31 Яриша Фаль

Глава 32 Молчание

Глава 33 Часовщик

Глава 34 Первый знак

Глава 35 Вера

Глава 36 Энрахо

Арта фортезе Стойкость

Глава 37 Узлы

Глава 38 Храмовая дорога

Глава 39 Дисгармония

Глава 40 Засада

Глава 41 Вестник

Глава 42 Искривлённая тропа

Глава 43 Посвящение

Арта валар Бесшабашность

Глава 44 Вещи, которые мы отпускаем

Глава 45 Последний рубеж

Глава 46 Алые вирши

Глава 47 Неспешность

Глава 48 Сияющий город

Глава 49 Последний куплет

Глава 50 Идущая тропой полевой ромашки

Благодарности