Ребекка Роанхорс

Черное Солнце

Rebecca Roanhorse

BLACK SUN

Copyright © 2020 by Rebecca Roanhorse Saga Press, a Division of Simon & Schuster Inc., is the original publisher

Cover art © by John Picacio

© К. Янковская, перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Для того техасского дитя, что всегда мечтал об эпичном

ЖИТЕЛИ МЕРИДИАНА

· ГОРЫ ОБРЕГИ ·

Серапио – воплощение Бога-Ворона

Саайя – мать Серапио

Маркал – отец Серапио

Пааде – первый наставник Серапио

Иди – вторая наставница Серапио, дева-копейщица

Поваге – третий наставник Серапио, Нож

· Город Кьюкола ·

Ксиала – капитан, моряк, по происхождению – тик

Келло – старший помощник, моряк

Пату – кок, моряк

Луб – моряк

Бейт – моряк

Полок – моряк

Атан – моряк

Балам – торговый правитель

Пек – торговый правитель

· Город Това ·

Наблюдатели

Наранпа – Жрец Солнца, Орден Оракулов (гаваа)

Иктан – Жрец Ножей, Орден Ножей (тцийо)

Аба – Жрец Помощи, Орден Исцеления (сээги)

Хайсан – Жрец Записей, Орден Истории (тадисса)

Кьютуэ – бывший Жрец Солнца (умер)

Эче – Адепт, Орден Оракулов

Квайя – Адепт, Орден Исцеления

Дия – прислуга

Леайя – прислуга

Кланы, Созданные Небесами

Ятлиза – матрона, Черная Ворона

Око – сын Ятлизы, Черная Ворона

Иса – дочь Ятлизы, Черная Ворона

Чайя – капитан Щита, Черная Ворона

Маака – предводитель Одохаа, Черная Ворона

Ашк – грум, Черная Ворона

Фиэ – целитель, Черная Ворона

Кутца – гигантский Ворон

Бенунда – гигантский Ворон

Пайда – гигантский Ворон

Айайюэ – матрона, водомерка

Айше – водомерка

Заш – водомерка

Тиоде – водомерка

Паипаи – гигантская водомерка

Нуума – матрона, Беркут

Пейана – матрона, Крылатый Змей

Засушливые Земли (Без клана)

Денаочи – брат Наранпы

Акел – брат Наранпы

Джейма – отец Наранпы

Затайя – ведьма

Ибо ты заменитель, заместитель Тлок Нуака, Повелителя того, что вблизи и что вдали. Ты престол его (трон, с которого правит он), ты флейта его (уста, которыми он глаголит).

Он говорит в душе твоей, Он создает тебя своими устами, своим ртом, своими ушами… И создает он тебя своими клыками, своими когтями, Ибо ты его зверь, его пожиратель людей. Ибо ты судья, посланный им.

Флорентийский кодекс, книга 6, параграф 42

Глава 1

Горы Обреги

315 год Солнца

(за 10 лет до Конвергенции)

О Солнце! Обжигаешь ты столь жестоко!

Углями стала плоть в цвет оперенья,

Неужели ты забыло о милосердии?

Из Избранных стенаний Ночи Ножей

Сегодня он станет богом. Так сказала ему мать.

– Выпей, – сказала она, протянув ему высокую узкую чашу, наполненную светло-кремовой жидкостью. Принюхавшись, он почувствовал запах оранжевых цветов с медовой сердцевинкой, что цеплялись усиками за его окно. А еще он почувствовал землистую сладость колокольчиков, что мать выращивала в саду на заднем дворе – в том самом саду, где ему никогда не позволялось играть. И еще он знал: там было что-то, что он не мог почуять в этом напитке, что-то тайное, что-то, что явилось из сумки, которую она носила на шее, и отчего побелели кончики ее пальцев и его язык.

– Выпей сразу, Серапио, – повторила она, на миг прикоснувшись ладонью к его щеке. – Его лучше пить холодным. На этот раз я добавила больше сладости, так что тебе будет легче пить.

Он вспыхнул, смутившись из-за упоминания о том, как его вырвало в прошлый раз. Утром она тоже предупреждала, что зелье надо выпить залпом, но тогда он проявил нерешительность, просто отхлебнул – и его стошнило месивом молочного цвета. На этот раз он хотел доказать, что достоин большего, что он не какой-то трусливый мальчишка.

Дрожащими руками он схватил чашу и под пристальным взглядом матери поднес к губам. Напиток был мучительно холоден, но, как она и обещала, слаще утреннего.

– До дна, – упрекнула она, когда у него перехватило горло и он начал опускать чашу. – Иначе этого будет недостаточно, чтоб заглушить боль.

Чтобы осушить сосуд, ему пришлось запрокинуть голову. Желудок запротестовал, но мальчик смог с ним справиться. Десять секунд прошло, затем еще десять – и он победоносно вернул пустую чашу обратно.

– Мой смелый маленький божок. – Ее губы изогнулись в улыбке, и от этого он почувствовал себя счастливым.

Она поставила чашу на стол неподалеку, рядом с охапкой хлопчатых шнуров, которыми позже свяжет его. Он бросил короткий взгляд на шнуры, костяную иглу и нити из кишок. И это все было приготовлено для него.

Несмотря на холод, царивший в комнате, у него на лбу выступила испарина, от которой темные кудри прилипли к голове. Он был храбр – настолько, насколько может быть храбрым двенадцатилетний мальчишка, – но один только взгляд на иглу заставлял его желать, чтобы обезболивающее зелье подействовало как можно скорее.

Мать заметила его беспокойство и ободряюще похлопала по плечу:

– Твои предки гордятся тобой, сын мой. А теперь… улыбнись для меня.

Он подчинился, показав ей зубы. Она же взяла маленькую глиняную миску и обмакнула в нее палец – кончик окрасился в красный. Затем жестом велела приблизиться, и он наклонился к ней, позволяя втереть краску ему в зубы. Та была безвкусной, но ему вновь и вновь вспоминались насекомые, которых мать перетирала с ореховым молоком, когда делала краску. Одинокая капля, похожая на кровь, упала на колени женщине. Она нахмурилась и стерла ее ладонью.

На матери было простое узкое черное платье с длинным подолом, касающимся пола, и без рукавов, так что сильные коричневые руки оставались открытыми. Черные волосы длиной до пояса свободно рассыпались по спине, а на шее был воротник из иссиня-черных вороньих перьев, кончики которых были выкрашены в красный цвет – как и его зубы.

– Твой отец думает, что он может запретить мне носить эти одежды. – Она произнесла это спокойно, но мальчик услышал в ее голосе нотки боли, появившиеся от многих лишений и печалей. – Но он не понимает, что это путь моих предков, и до них – их предков. И он не может запретить женщине из рода Черной Вороны нарядиться в честь Бога-Ворона, особенно в столь святой день, как сегодня.

– Он просто боится, – обронил мальчик, и слова сорвались с его губ раньше, чем он подумал об этом: должно быть, зелье развязало ему язык, иначе он бы никогда не осмелился произнести это вслух.

Мать сморгнула, очевидно удивленная его откровением, а затем пожала плечами.

– Возможно, – согласилась она. – Обреги боятся многих вещей, которых они не понимают. А теперь стой спокойно, пока я не закончу.

Она работала споро, окрашивая его зубы в глубокий карминовый цвет, – до тех пор, пока не стало казаться, что его рот наполняет кровь. Она засмеялась – ее зубы были такими же. Отец прав, что так боится ее, вдруг подумал мальчик. Она выглядит свирепой, могущественной. Прислужницей бога.

– Как твоя спина? – поинтересовалась она, возвращая чашу с краской на стол.

– Отлично, – соврал он. Еще до рассвета она вырезала хааханы у него на спине: подняла его из постели, поднесла ему первую чашу обезболивающего зелья и сказала, что время пришло. Он покорно перевернулся на живот, и она начала.

Она использовала особый клинок – он подобного никогда не видел: тонкий, изысканный и очень острый – и при этом все время разговаривала с ним, рассказывая, что, если бы он был со своим кланом, любимые дяди или двоюродные братья постепенно, небольшими кусочками, в течение нескольких месяцев или даже лет, вырезали бы ему хааханы, но сейчас уже не осталось времени, и потому это сделает она, сегодня. Затем, вырезая изогнутые линии – намек на вороньи крылья – на его плечах и вниз по боковым мышцам, она рассказывала ему истории о великом Боге-Вороне. Боль обжигала так, словно он сунул руку в огонь, – возможно потому, что он не допил все зелье, но он перенес все, даже не всхлипнув.

Затем она заставила его сесть и вырезала вороний череп у основания его шеи, так что клюв вытянулся вниз по груди и казался кулоном, висевшим на шее. Боль от этого была в десять раз сильнее, чем от крыльев, но единственное, что удерживало его от крика, – страх, что она может случайно перерезать ему горло, если он слишком резко шевельнется. Он знал, что племя его матери резало свою плоть в знак непрекращающейся скорби по тому, что они потеряли, и был горд нести хааханы, но слезы сами бежали по щекам.

Закончив, она окинула свою работу критическим взглядом:

– Теперь, когда ты вернешься домой, они узнают тебя, даже если к тому моменту ты будешь слишком похож на обреги.

Эти слова задели его, особенно то, что она сказала это уже после того, как нанесла знаки. Он и так привык к замечаниям и насмешкам от других людей, оттого что выглядит не так, как они.

– Разве обреги плохие? – осмелился спросить он – зелье сделало его слишком дерзким. Разумеется, Обреги был единственным домом, который он знал. Он понимал, что его мать была здесь чужачкой: она прибыла из города под названием Това, что располагался далеко отсюда, и принадлежала к людям, которые называли себя Черными Воронами. Но его отец происходил из обреги и был их правителем. Это был дом, в котором жили его предки, земля его народа, возделываемая работниками. Мальчику даже дали имя, принадлежащее обреги. От отца он унаследовал вьющиеся волосы и более светлую кожу, а от матери – узкие глаза, большой рот и широкие щеки.

– Нет, сын, – упрекнула она, – эта жизнь, это место, – она обвела широким жестом, охватив разом и холодный камень стен, и богатые ковры, что висели на них, и снежные горы за ними, и весь народ обреги, – это все лишь для того, чтоб хранить тебя в безопасности до тех пор, пока ты вернешься в Тову.

Хранить от чего? Он хотел спросить об этом, но вместо этого произнес:

– И когда это произойдет?

Вздохнув, она опустила руки.

– Я не Наблюдатель из небесной башни, – покачала она головой. – Но, думаю, это произойдет скоро.

– Через месяц? Через год? – Он попытался подсказать правильный ответ. Произойдет скоро — могло означать что угодно.

– Про нас не забыли, – заверила она его, и ее лицо смягчилось. Она отвела назад непослушную прядь, что упала ему на лоб, и глаза ее были наполнены любовью, согревшей его с головы до ног. Мать могла пугать его отца, но для Серапио она была прекрасна.

Тени двигались по полу, и, когда послеполуденный свет изменился, она оглянулась – лицо раскраснелось от волнения.

– Время пришло. – Она встала, протянула ему руку. – Ты готов?

Он был уже слишком взрослым для того, чтоб держать ее за руку, как ребенок, но в то же время он слишком боялся того, что должно было произойти дальше, так что он коснулся своей ладонью ее и как можно сильнее сжал пальцы, ища у нее утешения, и она вывела его на каменную террассу, где ветры, предвещавшие окончание сезона, обожгли холодом его обнаженную кожу.

Открывающийся вид радовал взор. Отсюда была видна вся, пока что еще цепляющаяся за золото и багрянец поздней осени долина. За нею виднелись высокие зубчатые горы, на которых никогда не таял лед. Серапио провел здесь много дней, наблюдая, как ястребы кружат над деревней, расположенной на краю долины, и сбрасывал камешки с края обрыва, разглядывая, как они рассыпаются в пыль на скалистых утесах внизу. Здесь он предавался нежным воспоминаниям и хорошим мыслям.

– Так облачно, – взволнованно выдохнула мать, все еще держа его за руку, – но посмотри, как все изменилось, пока мы готовились. – Она просияла, показывая окровавленные зубы.

Она была права. Небо прояснилось, явив истерзанное солнце, скорчившееся, как тусклый водянистый шар, на вершине гор – а рядом с ним нависала тьма.

Глаза мальчика испуганно расширились. Мама говорила ему, что Бог-Ворон придет сегодня, но он и не предполагал, насколько кошмарен его облик.

– Посмотри на солнце, Серапио, – задыхаясь, сказала мать. – Мне нужно, чтобы ты посмотрел на солнце.

Он подчинился и со все растущим ужасом увидел, как то начало исчезать.

– Мама? – спросил он встревоженно, ненавидя себя за то, что его голос звучал высоко и испуганно.

– Не отворачивайся! – предупредила она.

Он этого не сделает. Он вытерпел ее нож и ее зелье, и скоро он вытерпит и иглу. Он сможет повелевать солнцем.

Но глаза его начали слезиться и щипать.

– Спокойно, – пробормотала она, сжимая его руку.

У него заболели глаза, но мать вцепилась ногтями в нежную кожу век, заставляя его держать глаза открытыми. Он вскрикнул, когда она задела его глазное яблоко, и инстинкт, что был сильнее страсти, заставил его отдернуться, но мать крепко прижала его к себе, и руки ее были как тиски, а пальцы вонзились ему в челюсть.

– Ты должен смотреть! – выкрикнула она. И он подчинился.

И Бог-Ворон пожрал солнце.

Мать отпустила его, когда остался лишь ореол дрожащего оранжевого огня вокруг темной дыры.

Серапио потер слезящиеся глаза, но она оттолкнула его руки.

– Ты был таким храбрым, – сказала она. – Теперь тебе нечего бояться.

При одной мысли о том, что должно произойти дальше, по его спине пополз холодок дикого страха. Мать же, казалось, ничего не заметила.

– А теперь поторопимся, – произнесла она, заводя его обратно в комнату. – Пока Бог-Ворон господствует над миром.

Мать заставила его сесть на стул с высокой спинкой. Ноги отяжелели, а голова стала легкой – вероятно, от выпитого зелья. Он очень боялся, но только и смог что тихо простонать.

Привязав его за щиколотки к ножкам стула, мать, не давая пошевелиться, принялась опутывать его шнурами, и там, где веревка касалась свежих ран от нанесенных хааханов, тело обжигало огнем.

– Не открывай глаза, – предупредила мать.

Он послушался и уже через мгновение почувствовал у самых ресниц прикосновение чего-то влажного, холодного и мертвящего кожу. Казалось, веки настолько отяжелели, что поднять их не получится уже никогда.

– Слушай меня внимательно, – сказала мать. – Человеческие глаза несовершенны и лгут. Ты должен научиться видеть мир не только ими.

– Но как?

– Ты научишься, и это поможет тебе. – Он почувствовал, как она сунула ему в карман кошель, похожий на тот, что сама носила на шее. Если бы он пошевелил пальцами, то запросто мог бы дотянуться до него, а сейчас только чувствовал, что внутри находится мелкий порошок. – Спрячь его и используй, только когда это понадобится.

– Как я узнаю, когда это понадобится? – обеспокоенно спросил он, опасаясь, что может ее подвести.

– Ты научишься, Серапио, – сказала она мягким и настойчивым голосом. – И когда это произойдет, ты должен будешь вернуться домой, в Тову. Там ты снова откроешь глаза и станешь богом. Понимаешь?

Он не до конца понял, но все равно сказал:

– Да, – а затем спросил: – Ты пойдешь со мной?..

Она всхлипнула, и этот звук напугал его сильнее, чем все остальное произошедшее сегодня.

– Мама?

– Тише, Серапио. Ты задаешь слишком много вопросов. Отныне тишина твой самый главный союзник.

Игла пронзила веко, но он как-то смутно осознавал это, чувствуя, как стежки закрывают его глаза, как проходит, натягиваясь, нить сквозь кожу. Только начавший затухать страх усилился, заставил задергаться на стуле – раны на спине горели огнем, но веревки держали крепко, а выпитое зелье ослабило все мышцы.

Резкий стук в дверь – и оба вздрогнули от неожиданности.

– Открой дверь! – рявкнул громкий голос, способный сотрясти стены. – Если ты прикоснешься к мальчику, клянусь, я оторву тебе голову!

Отец!

Мальчик хотел крикнуть ему, что с ним все в порядке. Что воля Бога-Ворона должна быть исполнена, что он сам хочет этого, что его мать никогда не причинит ему вреда!

Мать же вернулась к своей работе, не обращая внимания на угрозы отца.

– Уже почти закончили.

– Саайя, пожалуйста! – взмолился отец, и голос его дрогнул.

– Он плачет? – обеспокоенно спросил мальчик.

– Ш-ш-ш, – уголок его левого глаза натянулся, когда мать завязала последний узел.

Ее губы на мгновение прикоснулись ко лбу, и женщина нежно провела рукой по волосам сына.

– Ребенок в чужом месте, рожденный от чужого мужчины, – пробормотала она, и Серапио понял, что она говорит сама с собой. – Я сделала все, что требовалось. Даже это.

Он понимал, что последние слова означали все перенесенное сегодня. И у него впервые зародилась тень сомнения.

– Кто, мама? Кто просил тебя сделать это? – было еще так много того, что он не понимал, того, что она не сказала ему…

Она откашлялась, и он почувствовал, как шевельнулся воздух, когда она встала.

– Я должна идти, Серапио. Ты продолжишь свой путь, а мне же пришло время присоединиться к предкам.

– Не оставляй меня!

Она склонила голову и шепнула ему на ухо. Тайное имя. Его настоящее имя.

Он задрожал.

А затем она направилась прочь, звук ее шагов удалялся по направлению к открытой террассе. Она бежит. Бежит – куда?

Там была только террасса, за которой было лишь бесконечное небо.

И он знал, что она бежит, чтобы взлететь.

– Мама! – закричал он. – Нет!

Он попытался распахнуть глаза, но швы были крепки, а веки не открывались. Он хотел вцепиться ногтями себе в лицо, но веревки крепко держали его, а время тянулось слишком странно.

– Сынок! – взвыл отец. Что-то огромное ударило в дверь, дерево раскололось, и дверь обрушилась.

– Мама! – воскликнул Серапио. – Вернись!

Но его мольбы остались без ответа. Матери не было.

Глава 2

Город Кьюкола

325 год Солнца

(за 20 дней до Конвергенции)

Вне воды тик плавает в вине.

Поговорки тиков

Ранние продавцы фруктов прогуливались по улицам Кьюколы и криками призывали купить напитки. Голоса их разносились по узким улочкам и широким проспектам, мимо скромных, крытых соломой овальных домов простых жителей, прямо к крышам богатых многоэтажных каменных особняков торговых правителей. Эти крики петляли и среди стел, увенчанных головами ягуаров, что охраняли великие четырехгранные пирамиды, и по старой королевской площадке для игры в мяч – все еще пустынной в царившей вокруг предрассветной темноте. Эти крики заполнили гробницы и рыночные площади, церемониальные места и вылетали за пределы городских стен. До тех пор пока даже Ксиала, блаженно потерявшая сознание всего несколько мгновений назад, не услышала их.

– Кто-нибудь, пожалуйста, заткните их, – пробормотала она, прижимаясь щекой к холодному грязному полу, на котором спала. – У меня от них голова болит! – Подождав и убедившись, что никто ей не ответил, повторила просьбу, уже чуть громче.

Вместо ответа кто-то пнул ее под ребра. Не сильно, но достаточно для того, чтоб Ксиала, заворчав, приоткрыла глаз, чтоб рассмотреть того, кто осмелился на это.

– Заткнись, – скомандовала виновница ее пробуждения – худая женщина вдвое старше ее, с застывшей, подобно маске, левой половиной лица и зловещим шрамом на шее. – Ты шумишь сильнее, чем они.

– М-м-м… Нет, – протянула Ксиала, одарив незнакомку лучшим из своих взглядов, но к губам прилипла грязь. Пришлось вытереть рот рукавом, и лишь потом она хорошенько оглядела комнату, в которой находилась: темные мокрые стены и деревянная решетчатая дверь там, где должен быть выход. Слишком много женщин, от которых исходил запах немытого тела и перебродившего кактусового пива, распласталось на полу. Несколько счастливчиков прижимались друг к другу под изношенными хлопчатобумажными одеялами, скрываясь от холода. Кто-то тихонько плакал в темном углу.

– Проклятье, – вздохнув, сказала она. – Я снова в темнице.

Пнувшая ее тощая женщина хихикнула. У нее явно не хватало зубов: двух передних и одного нижнего. Ксиала задумалась – сгнили они или их продали. Судя по лицу, незнакомка вполне могла продать свои зубы.

– Это не дом торгового правителя, – ухмыльнулась женщина. – Это уж точно.

– Хвала младшим богам хотя бы за это, – ответила Ксиала – и, кстати, совершенно искренне. Торговых правителей она не любила, хотя сама, если честно, работала на одного из них и благодаря этому и оказалась здесь, хотя и не сразу. Если бы господин Пек не пытался обвести ее вокруг пальца, его бы не пришлось сбросить в океан. Причем она даже не задержалась, дабы посмотреть, спасся он или нет, предпочтя вместо этого уединиться в кантине на утесе – слишком убогой для того, чтоб кто-то вроде господина Пека мог часто ее посещать. Ненавидя его обман и свою невезучесть, она напилась.

Конечно, она бы напилась в любом случае, но никогда не помешает найти хорошее оправдание.

Чувствуя себя изможденной, она с трудом заставила себя сесть. Увы – слишком быстро, и голова закружилась. Вот она, плата за благие начинания! Ксиала сжала виски руками, мечтая, чтоб мир остановился. Кожа на костяшках пальцев болезненно заныла, и, бросив взгляд на правую руку, Ксиала обнаружила там свежие ссадины и припухлость. Кажется, она умудрилась с кем-то сцепиться, но даже за все какао в Кьюколе не вспомнила бы, с кем именно. Беззубая рассмеялась еще сильнее.

Встряхнув поврежденной рукой и старательно не обращая внимания на чересчур веселую сокамерницу, Ксиала встала и провела пальцами по одежде, оценивая, чего она лишилась. Кинжала – что не удивительно. Маленького кошелька – что тоже не столь уж странно. Но, по крайней мере, у нее все еще оставалась одежда и сандалии – а значит, она должна была быть благодарна хотя бы за это. Пару раз пьянка заканчивалась еще хуже.

Перешагивая через спящих на полу людей, она даже не пыталась извиниться за то, что пнула кого-то по спине или оттоптала кому-то руку. Тем более что большинство женщин спали или были пьяны до беспамятства, а потому попросту этого не заметили. Ксиала облизнула сухие, потрескавшиеся губы. Она бы и сама не отказалась сейчас выпить. Нет, сказала она себе. Разве мы не выяснили, что именно пьянство привело тебя сюда? Больше никакой выпивки. И никаких торговых правителей.

Мысль была, конечно, здравая, но при этом Ксиала понимала, что ни одной из этих клятв не суждено сбыться. В конце концов, она – моряк, а моряки выживают лишь благодаря торговым правителям и спиртному.

Ксиала добралась до решетчатой двери и неуверенно попыталась ее открыть. Увы, не получилось, так что она просунула лицо между прутьями и всмотрелась в темноту наступающего утра. Это был двор. Недостаток света скрадывал детали, превратив здание напротив в прямоугольный каменный блок, а открытое пространство между домами – в черную дыру. Справа и слева виднелись еще камеры, но сказать, был ли в них кто-то или нет, было невозможно. В общем, она была единственной, кто не спал. Ну, разве что кроме женщины, что смеялась над ней.

Голоса продавцов фруктами все еще были слышны, но сейчас они отдалились, стали намного тише. Вместо них слышался шелест ветра в пальмовых листьях и знакомые крики пробуждающихся в гнездах чачалаков[1]. В воздухе витал свежевыжатый запах папайи, долговязых ночных цереусов[2], а над всем этим – соленый аромат моря.

Море.

Одно лишь воспоминание о нем могло утешить. Когда она была в море, она была счастлива. Ведь тогда попросту не существовало стран, темниц, правителей и проблем, возникающих от них. Если она сможет вернуться на корабль, все будет так, как и должно быть.

Но сперва она должна выбраться отсюда.

– Стража! – закричала она, вглядываясь в темноту. Она никого не видела, но здесь должны были быть охранники. Она шлепнула ладонью по решетке, но та не поддалась. Она вновь закричала, но только птицы и ветер ответили ей. Нужно было что-то, чем можно было поднять шум, что-то, что могло привлечь внимание.

У нее не было ничего, кроме одежды, – черных расклешенных брюк, пошитых так, чтобы как можно сильнее напоминать юбку, которую подобало носить кьюколанским женщинам, и тканого полосатого уипила[3], туго завязанного на талии платком с бахромой, свисающим на одно бедро. Ничего такого, с помощью чего можно было бы поднять шум.

Задумчиво постучав ногой по земле, она закатила глаза, поражаясь собственной недогадливости. Затем сняла с левой ноги сандалию с кожаной подошвой и провела ею по решетке – звук получился вполне удовлетворительный.

– Стража! – вновь позвала она, на этот раз подкрепляя крик ударами кожаной подошвы по решетке.

За ее спиной послышались недовольные голоса, но она лишь повысила голос.

В конце концов от стены, через две двери, отделилась тень, и к пленнице с важным видом подошла, явно не торопясь, женщина в форме стражника. Ксиала сильнее стукнула сандалией по решетке, пытаясь заставить стражницу идти быстрее. В тусклом свете показалось лицо охранницы: от раздражения ее глаза стали маленькими, а рот – и того меньше. Вот она, сердито зарычав, оказалась в пределах досягаемости – и ее рука, рванувшись вперед, как змея, вырвала сандалию из руки Ксиалы.

– Что, по-твоему, ты делаешь?

– Привлекаю твое внимание, – вздернула подбородок Ксиала. – Я готова выйти.

Стражница усмехнулась:

– Ты никуда не пойдешь.

Ксиала нахмурилась:

– Что ты имеешь в виду? Я протрезвела и потому не доставлю никому проблем. Ты можешь выпустить меня.

Уродливая ухмылка растянула рот охранницы.

– Ты здесь до тех пор, пока тупиле не решат твою судьбу.

– Мою судьбу? – в голосе Ксиалы проскользнуло беспокойство. Ее воспоминания о прошедшей ночи были в лучшем случае туманны. Она предполагала, что ее подобрали на улице и бросили сюда отсыпаться после пьянки. Конечно, гордиться тут было нечем, но это было не в первый раз и, вполне возможно, не в последний. Но эта стражница намекала, что произошло что-то еще, что-то кроме публичного распития напитков и неудачно нанесенного удара. Может, Пек донес на нее? Она заглушила растущее беспокойство.

– Ты должна меня выпустить! – заявила она, решив, что сейчас самое время для бравады. – Меня ждет корабль.

Стражница разразилась лающим смехом.

– Корабль? Ты что, моряк? Нет, нет, капитан! Подожди, сам торговый правитель! Один из Дома Семи. – Она громко расхохоталась.

Ксиала вспыхнула. Пусть это и звучало нелепо, но правда часто бывает нелепой.

– Капитан. – Она постаралась, чтоб голос звучал безразлично. – И, если я не появлюсь в порту для выхода в море, мой господин будет раздосадован. И ты раскаешься в этом!

– Я думаю, я просто извинюсь. А до этого… – зажав обувь Ксиалы под мышкой, она направилась прочь.

– Эй, – рявкнула та, – верни мне мою сандалию!

– Верну, когда тупиле придут, – обронила охранница через плечо. – И смотри, потише там, или тебе заткнут рот силой.

Ксиала наблюдала за ней, пока та не растаяла в сумерках. Утренний холод пробирал до костей, но заметила она это только сейчас. Девушка скорчилась, пытаясь хоть как-то согреться, но это не помогло. Наконец она сдалась и, шаркая ногами, побрела через лабиринт, созданный телами спящих женщин, и только босая нога напоминала сейчас о ее бедах.

Наконец она нашла свободный пятачок у самой стены и уселась на пол, обвив руками колени и опустив голову: ничего не оставалось, кроме как ждать.

* * *

Ждать пришлось недолго.

Примерно через час за пределами камеры послышался какой-то шум и движение, и Ксиала подняла голову. Несколько спавших до этого женщин проснулись и заинтересованно направились к зарешеченной двери, намереваясь выяснить, что происходит. Что бы они там ни увидели, но это заставило их резко вернуться назад и рухнуть на пол, изображая, что они по-прежнему спят, – наверняка для того, чтобы скрыться от приближающегося. Ксиала же, напротив, вытянула шею, совершенно этого не опасаясь. Единственное, чего она боялась, – это не вернуться на корабль.

В поле зрения показался мужчина: средних лет, плотный и крепкий, черная окладистая борода обрамляла лицо с тяжелым подбородком и суровыми глазами, а пояс на незнакомце выдавал в нем тупиле, тюремного офицера. Желудок Ксиалы сжался – пришедший мало походил на милосердного человека.

Потом в поле зрения появился еще один человек. Статный мужчина, высокий, хорошо сложенный – не такой худой, как беззубая пленница, и не такой толстый, как тупиле. В черных длинных волосах, уложенных в высокий пучок, какой носит знать, виднелись седые пряди, а из одежды на нем была длинная, до колен, набедренная повязка и наброшенная на одно плечо и демонстрировавшая мускулистое и ухоженное тело накидка. На грубой ткани не было ни вышивки, ни украшений – в противовес нынешней моде. Это могло бы говорить о скромности и благочестии, но воротник из нефрита, драгоценности, сверкавшие в ушах и на запястьях, выдавали его тщеславие. Даже в этой отвратительной тюрьме он словно светился изнутри, излучая обаяние и уверенность. И, разумеется, богатство.

Наверняка торговый правитель, скорее всего, дитя знатного класса и, вполне возможно, один из Дома Семи.

Ксиала принципиально ненавидела таких.

Словно почувствовав ее внимание и ненависть, господин оборвал на полуслове тихий разговор с тупиле, встретился взглядом с пленницей и улыбнулся – усмешкой змеи, сладкой для того, кто не знает, что за нею прячутся острые клыки и яд.

– Это она, – торговый правитель кивнул в ее сторону.

В глубине души Ксиале хотелось спрятаться, стать незаметной, но еще сильней ей хотелось вырваться на свободу. И сделать это можно было с помощью этого господина.

Девушка выпрямилась, старательно отряхивая тюремную грязь с одежды и изо всех сил делая вид, что ей не место в темнице.

Тупиле нахмурился, одарив Ксиалу резким вглядом, и вновь повернулся к мужчине:

– Обвинения слишком серьезны, господин Балам. – В низком голосе звучало беспокойство. – Я не могу закрыть глаза на то, что она сделала. В конце концов, наши законы одинаковы для всех: и знатных, и простых людей.

– Разумеется, – ответил господин Балам. – И ты просто делаешь свою работу, но, возможно, я могу как-то сгладить ситуацию, – и он положил что-то в руку тупиле. Что-то, что Ксиала не разглядела, но сам мужчина поспешно зажал в кулаке.

Балам обратил весь блеск своего сияющего взора на тупиле:

– Я понимаю ваше замешательство, – молвил он, крепко сжимая ладони мужчины. – И она понесет наказание. Но она уже находится в услужении у меня, а потому не может быть обращена в рабство по приговору.

– За то, что она сделала, не отдают в рабство, господин, – выплюнул тупиле. – Это тяжкое преступление.

Ксиала подавилась. Мать Вода! Она ведь совсем не хотела убить Пека, сталкивая его в воду! Не ее вина, что он не умеет плавать.

– Пьянство, – продолжил тупиле. – Публичное распутство. Проникновение в чужой дом без разрешения. Обвинение в прелюбодеянии с жен…

О нет. Дело не в Пеке. Совсем не в Пеке.

Память начала возвращаться к ней. Воспоминания о прибытии в шумную кантину были вполне четкими. Она даже вспомнила свой первый стакан с выпивкой. И второй, с анисовым привкусом на языке.

А еще там была женщина.

Черные волосы с цветком.

Уипил, обнажавший плечи.

Они вместе смеялись, и танцевали, и… Все семь преисподен! Теперь она вспомнила. Они пришли в дом этой женщины, и все шло очень хорошо, пока не заявился ее муж. Ксиала смутно помнила, как врезала ему по лицу, – что, кстати, объясняло, откуда взялись ссадины на руке, – но сделала она это лишь потому, что он орал и не пускал ее к двери. Все остальное было в тумане. Должно быть, он приказал ее арестовать, и вот теперь она в темнице. И ей грозит смертная казнь.

Ей, пожалуй, стоило бы бояться тупиле и законов и неправедного суда, но страха не было. Она знала, как это делается в Кьюколе. Какой-то господин проявил к ней интерес, так что ее вытащат из темницы. Но зачем? Богатеи обычно не проявляют интереса к таким, как она, если им, конечно, что-нибудь не нужно.

Мужчины наконец договорились, тупиле приказал открыть дверь, и Ксиалу вывели наружу.

Она попыталась заговорить, но ее непрошеный спаситель, господин Балам, обратил взор на нее. Пристальный взгляд, глаза его расширились, и Ксиала дерзко вскинула подбородок. Его же взгляд упал на ее ноги.

– Где ее вторая сандалия? – спросил он.

Стражница, шаркая ногами и что-то невнятно пытаясь объяснить, поднесла ее обувь, и Ксиала с трудом сдержалась, чтоб не позлорадствовать.

Довольно скоро ее вывели со двора с тюремными камерами, и девушка вздохнула с облегчением. Она была свободна.

В голову закралась идея немедленно сбежать, но для этого надо было знать, где ты находишься, а район был совершенно незнакомым, хотя и абсолютно типичным для сельской местности. Аромат жарящихся яиц и маисовых лепешек витал в воздухе, и Ксиале показалось, что она все еще чувствует запах цитрусовых, выставленных на продажу, хотя ни одного из продавцов не было видно. В животе заурчало, тем более что она не могла припомнить, когда ела в последний раз, а потому была дико голодна. Впрочем, пока о голоде стоило забыть. Для того чтобы поесть, нужно сказать господину Баламу, чтобы он дал денег, а делать этого совсем не следовало. По крайней мере до того, как она узнает, что же он хочет.

– Кто?.. – начала было она.

– Ты заставила меня приехать в Кухаран, – прервал ее Балам. У него был приятный мелодичный голос, да и говорил он так легко, словно поддразнивал друга. – А я не люблю Кухаран.

– Кто вы? И что, будь оно проклято, такое Кухаран?

Он обвел рукою окрестности:

– Это Кухаран. Сейчас мы находимся недалеко от города, в маленькой фермерской общине. Ты не помнишь, как попала сюда? – Взгляд, которым ее одарили, точно зная, что ответ будет «нет», заставил ее покраснеть. – Тебе еще повезло, – продолжил он. – Не знаю, смог бы я подкупить городского чиновника так же легко, как деревенского. – Его губы изогнулись в улыбке. – Должно быть, она была очень красива.

Ксиала покраснела еще сильнее.

– Очень! – с вызовом выпалила она.

– Все, что мы делаем, мы делаем ради красивых женщин, – понимающе вздохнул он.

Ксиала прикусила язык. Она ни на секунду не поверила, что стоявший напротив нее мужчина мог совершить глупость ради красивой женщины. Или мужчины, если уж на то пошло. Для того чтобы поддаться такой мелочи, как зов плоти, господин Балам выглядел слишком сдержанным.

– Возможно, ты не знала, что здесь запрещен этот вид любви? – мягко поинтересовался он.

Ксиала сплюнула:

– В городе такого размера не должно быть столько чопорных придурков.

– Ах, но мы не в городе, – тяжело вздохнул он. – Но даже в городе надлежит… – Он не договорил, но Ксиала и так прекрасно знала, о чем он сейчас спросит. – Там, откуда ты родом, все по-другому? – невинно поинтересовался он. – Там, среди тиков?

– Где ваши люди? – Она попыталась сменить тему разговора. Это не его дело, откуда она пришла и кого любила.

Он склонил голову набок:

– Люди?

– Слуги. Паланкин. Я думала, что у таких господ, как вы, нет ног.

Он рассмеялся:

– Я предпочитаю ходить пешком, и Кухаран прекрасно подходит для утренней прогулки.

Это была ложь. Он пришел один, потому что не хотел, чтобы кто-нибудь знал, что он был здесь. Но почему? До сих пор было не ясно, почему он пришел за ней и вообще, как ее нашел?

– Вы до сих пор не сказали мне, кто вы.

– Меня зовут Балам. Господин Балам из Дома Семи. Торговый правитель Кьюколы, Покровитель моря Полумесяца, Белый Ягуар по Праву Рождения.

У всей знати были такие имена, и это значило для нее так же мало, как и все, что она слышала ранее.

– Это должно меня волновать?

– Ну, я надеялся, что это произведет на тебя впечатление, – сухо откликнулся он. – Это сэкономило бы нам немного времени. – Он вновь улыбнулся, а может, никогда и не прекращал. – В конце концов, я знаю, кто ты. – Он замолчал, чтобы встретиться с ней взглядом, дабы она поняла весь смысл его слов. – Точнее, что ты.

Разумеется, он знал. Раз уж проделал весь этот путь в ненавистное ему место – и все для того, чтобы вытащить ее из темницы. Определенно он должен был знать, кто она такая.

– И что вы хотите, повелитель… Кошек, так, кажется? – поинтересовалась она. – Богатеи не разговаривают со мной до тех пор, пока им что-нибудь не нужно от меня. И, уж разумеется, они не подкупают тупиле.

– Для начала, мне хватило бы уважения, – мягко сообщил он. – Но, похоже, это маловероятно.

– Разумеется. – Она решила сразу внести ясность. – Чтоб вы знали, я не торгую своими костями.

– Костями? – поразился Балам.

Она попыталась понять, не притворяется ли он удивленным. Балам сказал, что он знает, кто она, а значит, он знал, что она из тиков. Некоторые коллекционировали кости тиков как амулеты на удачу. Говорят, косточка из пальца подарит хорошую погоду или благоприятный ветер. А еще говорят: поймаете тика и вырежьте ему гортань – и это гарантирует вам хороший улов на глубоководье. Она коснулась отсутствующего сустава на мизинце левой руки – сама виновата в том, что потеряла его. Она слишком много выпила тогда и доверилась не тому мужчине – хорошенькому, с глазами цвета земли после весеннего дождя и руками, которые скользнули ей между ног и… ладно, уже не важно. После этого у нее на поясе появился кинжал, и этого было достаточно, чтоб отпугнуть всех искателей приключений. Кинжал, который она потеряла прошлой ночью: либо случайно оставила его где-то, либо его конфисковали в темнице. Что ж, возможно, это к лучшему. Она не любила кинжалы. Он был скорее для видимости, потому что если бы ей опять угрожала опасность потерять какую-то часть тела, то для того, чтоб выпутаться из проблем, она бы Спела. Если, конечно, была бы достаточно трезва для того, чтоб справиться с голосом. Люди могут быть обескуражены видом кинжала, но от мысли, что ты пытаешься зачаровать их Песнью, они становятся просто кровожадными.

– А, речь о глазах? – с вызовом спросила она. – Я видела, вы их разглядывали.

У некоторых тиков глаза были голубыми, как ярчайшие воды, у некоторых – серыми, как самые страшные шторма, но у некоторых, очень редко, глаза были как у нее: похожими на калейдоскоп драгоценных цветов, меняющихся, как солнечные брызги на мелководье. Человек в одном из портов, который она уже и не помнила, как-то сказал ей, что знать Товы коллекционирует глаза тиков – такие же, как у нее, – чтоб носить на пальцах, как украшения. Она без сожаления спела тому ублюдку Песнь, дабы погрузить его в сон.

В том, что вы не проснетесь вовремя, чтоб успеть утром на пристань, нет ничего страшного. Конечно, вы потеряете работу и утратите жалованье. Но это совсем небольшой ущерб. Хотя и заслуженный.

– Мне не нужны ни кости, ни глаза, – провогласил Балам с театральной дрожью в голосе. – У меня есть работа для вас, капитан. И, я слышал, вы в ней нуждаетесь.

– Господин Пек. То есть вот как вы нашли меня?

Он кивнул.

Разумеется, все правители общаются между собой. А это означало, что ее перспективы подзаработать уменьшались с каждым мгновением. Ведь она была не просто опасным тиком. Она была еще и тиком со сложным характером.

– Что за груз?

– Люди.

– Рабы? – Она покачала головой. Пусть она и была в отчаянии, но не настолько. – Я не перевожу людей.

– Не рабы. – Он скорчил гримасу, словно сама мысль об этом была ему противна, но она в это не поверила. Правители Кьюколы не чурались работорговли.

– Тогда кто?

Он погрозил ей пальцем:

– Спрашивать надо о том, куда.

Он, конечно, уклонился от ответа, но на этот раз она пропустила это мимо ушей:

– И куда же?

– В Тову.

Она никогда там не была, хотя и знала о ней. Да любой знал! Ее называли Жемчужиной Континента, Святым Городом и Городом тех, кто Создан Небесами. Это был город на утесе, расположенный высоко в горах, легендарное место рождения кланов, Созданных Небесами, дом Жреца Солнца и Наблюдателей, чьей обязанностью было хранить календарь и бороться против хаоса. Това была религиозным сердцем континента Меридиан, как Кьюкола была его торговой столицей, а Хукайя – военным центром.

Она представила карту Меридиана – земель, чье население сосредоточилось вдоль серповидного изгиба береговой линии, с Кьюколой в нижней точке изгиба полумесяца, с устьем реки Товаше, воротами в Тову, в верхней левой части этого серпа, и Хукайей – в самой верхней части полумесяца на параллели с севера на юг от Кьюколы. На континенте, конечно, были и другие города и поселения, но ни одно из них не было столь велико и могущественно, как три великих города, что окаймляли Полумесяц.

– Это долгий путь, – протянула она. – В конце года этот маршрут опасен. Море Полумесяца славится осенними штормами, которые называются Уничтожителями кораблей. Волны в три раза выше человеческого роста. Ветры, что воют в небесах. И дожди. Проливные дожди.

В Тову можно попасть по суше, но кратчайший путь был по Морю Полумесяца, а затем – вверх по реке на барже или пешком. Большинство кораблей уже стояли в доках на межсезонье или совершали короткие путешествия у самого побережья. Да даже ее злосчастная поездка с господином Пеком должна была стать последней в этом году.

– Ты должна прибыть туда через двадцать дней.

– Двадцать дней?! Нет, в это время года это невозможно. С учетом плохой погоды и плохих примет, можно доплыть за тридцать, но и то, если вы сможете найти капитана достаточно глупого для того, чтоб взять вас на борт.

– Но по сути – это возможно?

– Я же сказала – нет.

– Но если море будет спокойным, а погода будет вам благоволить, а мой глупый капитан будет достаточно храбр для того, чтобы выйти в открытое море, а не жаться к берегам?

Кости и красивые глаза – это, конечно, одно. Но ее сила заключалась совсем в другом, и теперь она понимала, почему правитель обратился именно к ней.

– Моя Песнь так не работает. Я не могу ничего сделать с погодой.

– Но ты можешь успокоить море, и, говорят, такие, как ты, не боятся открытой воды.

– Такие, как я?! – надменно поинтересовалась она, но господин Балам не обратил внимания на ее тон.

– Тики, разумеется.

Она подняла глаза к звездам. Какой смысл вновь и вновь повторять тому, кто не желает слушать?

– Ты должна прибыть туда за двадцать дней, – настойчиво повторил он. – Иначе наша сделка не состоится.

Они миновали городскую стену и теперь шли по Кьюколе. Эта часть города была Ксиале знакома. Они шли по широкой длинной улице, которая, как уже выяснила Ксиала, вела между жилищами Дома Семи, упираясь затем в доки и заканчиваясь рядом с морем.

– И что за сделку вы предлагаете?

– Корабль с забитым товаром трюмом и полным экипажем, – промолвил он, – при условии, что ты продолжаешь работать на меня. Я отдам тебе десять процентов от прибыли, которую получишь от морской торговли, и это сверх постоянного оклада и комнаты в одном из моих домов, где ты будешь жить, прибывая в Кьюколу. Однако, если ты покинешь меня до истечения срока нашего договора, корабль останется у меня. Плюс я заберу все, что ты заработала.

– И что за срок предполагается?

– Двенадцать лет.

Двенадцать лет.

Двенадцать лет – это очень большой срок для любого, кто живет на крючке у хозяина. С другой стороны, если обещанный корабль и груз действительно хороши, за это время можно скопить неплохие деньги и сойти на берег в тридцать девять лет, будучи весьма состоятельной. Плюс ей не придется вырывать клыками работу, пресмыкаться перед другими людьми или доказывать команде, что сама она стоит больше, чем глазные яблоки и мизинцы по отдельности.

– Откуда мне знать, что вы не такой же ублюдок, как Пек?

Он ухмыльнулся:

– О, я ублюдок. Но честный. Ты не пожалеешь, что согласилась на мое предложение.

– То есть я работаю на вас и по истечении двенадцати лет получаю целое состояние.

– То, что ты заработаешь, – согласился он.

– А если я уйду раньше?

– Просто ничего не получишь.

Она закусила пострескавшуюся нижнюю губу.

– А меня могут выгнать?

– Только за нарушение норм морали.

Она разразилась лающим смехом. Слабая, но при этом неподдельная улыбка тронула уголок его рта.

– Двадцать процентов, – вызывающе бросила она.

Он остановился, заставив ее замереть рядом. Улица была достаточно оживленной, так что пешеходам приходилось огибать их, как вода огибает остров, но никто не осмелился потребовать объяснения от господина из Дома Семи. Если ему вздумалось остановиться на улице и вести разговоры с обряженной в штаны женщиной, от которой слабо пахло спиртным и мочой, – это его право.

– Я думаю, капитан, – деловым тоном сообщил он, – сейчас вы были бы счастливы любой работе, что позволила бы вам уехать из Кьюколы. Чем дольше вы будете за ее пределами, тем скорее некоторые тупиле забудут о ваших тяжких преступлениях. Не думаю, что после того, что вы сделали с Пеком, вам будет легко наняться на другой корабль. Тем более что он был просто в ярости. Уже одно это способно привести вас в тюрьму – а ведь есть еще и куча других грешков.

– Пятнадцать.

– Двенадцать. Но если вы продолжите со мной спорить, будет восемь.

Он подождал ее ответа и, не услышав его, продолжил:

– Тогда мы договорились.

– Еще одно.

Его губы сжались в тонкую нить, и она поспешно выпалила:

– Ванна. Я воняю.

Он расслабился:

– Рядом с доками есть баня. Если поспешите, сможете туда попасть.

Неплохая идея, но можно было получить еще кое-что.

– И чистая одежда.

– Капитан, я похож на прачку?

Она окинула взглядом торговые палатки вокруг. Большинство одежды шьется на заказ, и обычно требуется неделя, чтоб ее доставили.

– Тогда я постираю свою одежду в бане, – сдалась она. Пусть высохнуть она и не успеет, но жизнь на корабле приучила ее к постоянно промокшей одежде.

– Ну а теперь расскажите, кого я должна отвезти в Тову?

– Мужчину из Обреги, – безмятежно сообщил он. – Слепого. Со шрамами. Какие-то религиозные раны, как я понимаю. Безвредного. – Последнее было произнесено настолько быстро, словно он пытался что-то скрыть от нее.

– Обычно, – осторожно начала Ксиала, – когда о ком-то говорят, что он безвредный, выясняется, что он злодей.

Балам резко повернулся к ней, и от внезапно появившегося напряжения, горевшего в его темных глазах, у девушки перехватило дыхание – да так, что она инстинктивно потянулась за своей Песнью, подобно тому как любая другая женщина потянулась бы за оружием. У нее больше не было кинжала на поясе, но даже если бы он был – Песнь бы сорвалась с ее уст первой.

Балам прищурился, меря ее изучающим взглядом. Как будто знал, что она вооружена. Как будто он одобрял это. Но уже через мгновение он отвернулся от нее и продолжил спускаться к докам.

– Будем надеяться, что ты ошибаешься, капитан, – бросил он через плечо. – Это будет лучше для нас обоих.

Глава 3

Город Това. Утроба Койота

325 год Солнца

(день Конвергенции)

Сим объявляется, что каждый из великих народов, что заключили договор, должны посылать со своих земель четырех детей двенадцати лет от роду, дабы они прислуживали жрецам Солнца в городе Това и пребывали в небесной башне не менее шестнадцати лет, по истечении которых они могут вернуться домой, если пожелают. За исключением того, когда дитя будет назначено главой Ордена, вследствие чего будет служить еще шестнадцать лет. За исключением того, когда дитя будет назначено жрецом Солнца и вследствие чего будет служить до смерти.

«О восполнении Наблюдателей»,

от подписания договора Хукайи и инвеституры

Жреца Солнца, 1 год Солнца

Хотя ведьма Затайя думала, что Наранпа умерла, та еще была жива. И пусть она не могла пошевелить конечностями или открыть глаза, и пусть вместо дыхания вырывался лишь легкий хрип, но она могла слышать и, что намного важнее, чувствовать все, что происходило вокруг нее.

Она чувствовала руки подмастерий – двух девчонок, которые изо всех сил напрягались, вытаскивая ее из реки. Она слышала, как Затайя приказала развести огонь, а затем она вдохнула дым, поднявшийся от костра. Она беззвучно закричала, когда горячая густая капля крови упала на ее обнаженную грудь, а затем Затайя приказала своим ученицам равномерно растереть кровь по неподвижно распростертому телу. Когда же ведьма накрывала ее одеялом, замерев лишь на миг, для того чтобы открыть ей рот и положить под язык соленый камень, Наранпа беззвучно заплакала.

Когда-то Наранпа была ребенком. Давным-давно, до того как присоединилась к жречеству, до того как научилась читать ход солнца и повелевать правительницами Созданными Небесами, она была попрошайкой из Утробы Койота, бедного района Товы. Часто, до того как улицы затапливали вечерние толпы аферистов, туристов и искателей удовольствий, прибывающих в Утробу, Наранпа присаживалась на самый западный край верхнего уровня этого района и вглядывалась в то ошеломляющее расстояние, что отделяло ее дом от более состоятельных кварталов. Глядя на город, она мечтала. О переплетении кружевных висячих мостов, что, как паутина, колеблются под нежными ветрами каньонов и позволяют свободно путешествовать по всем кварталам. О том, как она будет исследовать широкие дороги и величественные дома в четыре и пять этажей, сложенные из саманного кирпича, – и делать это она будет не как прислуга подобно матери, но как человек, который имеет на это право. И самое дерзкое, о чем она мечтала, – стать ученым в небесной башне в квартале Отса.

Ей тогда было всего десять, и судьба ее еще не была предрешена. Она еще не заучила, что она из бедняков, – а такие люди, как она, попадают в небесную башню только в качестве прислуги, а еще она не вызубрила, что, если ты был беден, люди продолжают тебя ненавидеть, даже если ты уже стал богат.

Она помнила летнюю ночь, когда она сидела со своей семьей вокруг кухонного очага, который они делили со своими соседями, и обсуждала, как ей хочется изучать звезды. В кварталах, Созданных Небесами, дети принимали пищу на больших общественных террассах, где еду готовили для сотен людей, но в Утробе люди разжигали небольшие земляные очаги прямо на улицах и жарили на них молотую маисовую муку или закапывали целые початки в горячий пепел, чтоб приготовить их за ночь.

Услышав ее слова, мать обменялась таинственным взглядом с отцом, и тот закивал.

– Это большая удача, что ты сегодня заговорила об изучении звезд, Нара, – сказала мать, повысив голос от восторга. – Я разговаривала с матроной, которой служу, и она сказала, что помнит тебя, помнит, какая ты умная и как хорошо ты учишься, и она согласилась поручиться за тебя в небесной башне.

Наранпа почувствовала, как у нее закружилась голова.

– Я стану ученым – жрецом? – Она знала, что в башне можно изучать и другие науки – целительство, письмо, историю или даже искусство смерти, но все, о чем она мечтала, – это изучать солнце, луну и движение звезд.

Отец рассмеялся:

– О нет, малышка. Они не возьмут тебя учиться. Ты отправишься работать и будешь прислуживать жрецам. Помогать готовить им пищу, стирать их облачение, мыть полы.

У нее в животе что-то оборвалось от разочарования.

– Но… – мать подарила отцу долгий взгляд. – Возможно, если ты будешь внимательно слушать, то чему-то научишься. Благодаря наблюдательности прислуга может многому научиться, если будет вести себя тихо.

– Тогда я буду тише воды! – торжественно поклялась она. – И многому научусь.

– Это нечестно! – запротестовал ее младший брат Денаочи. – Почему идет она, а не я?

– Кто захочет быть жрецом, если можно стать одним из Созданных Небесами? – спросил второй ее брат, Акел.

Наранпа закусила губу. Это действительно было бы захватывающе. Водомерки были ее любимым кланом, и ее мать служила именно его матроне. Водомерки правили недоступным для выходцев из Утробы районом Титиди. Наранпа видела изогнутые края его утесов, когда вглядывалась через разделявший их узкий каньон: видела огромные небесно-голубые знамена, каскадом спускавшиеся по стенам глинобитных зданий, покрытых стекающими вниз зелеными лозами и красочными побегами цветов клеродендрума. А здесь она даже не видела деревьев. Деревья! В Утробе не было деревьев. Титиди был садом из невероятной зелени и растений, с водопадом, который, прежде чем воссоединиться с рекой, делившей Тову пополам, бежал через город, подобно живой улице. Когда мать рассказывала об этом, Наранпа представляла Титиди как что-то сказочное, как место, о котором можно только слышать, но в которое ты никогда не попадешь. Но теперь…

– А какой клан выбрал бы ты, Акел? – поинтересовалась она.

– Почему все хотят быть кем угодно, кроме Беркута? – перебил ее Денаочи. – Все знают, что они самые могущественные из четырех кланов.

– Если мы отправимся на войну – нет, – возразил Акел.

– Ты хочешь, когда мы отправимся на войну, ехать на спине водяного насекомого? – Он вздернул острый подбородок. – Я же буду ехать на орле и гадить на тебя сверху!

– Я буду не Водомеркой, а Крылатым Змеем!

– Да какая разница!

Акел кинулся на младшего брата, но Денаочи легко уклонился от его слабого удара.

– Что это за разговоры о войне? – В голосе отца послышался сильный гнев. – Това ни с кем не воюет. С тех пор как жрецы объединили нас, мы живем в мире уже триста лет.

– Это Акел хочет драться. Я же хочу править! – Лицо Денаочи было столь самодовольным, что Наранпа могла только рассмеяться.

– Мальчишки не правят в Тове, – возразил Акел. – К тому же все, чем ты когда-нибудь будешь править, – это куча мусора. Ты и твои сраные птицы. А я отправлюсь в военное училище в Хукайе вместе с другой молодежью, и меня научат там сражаться.

– Хватит! – проворчал отец. – Вы оба не понимаете, о чем говорите. Неужели я вырастил таких дураков? Мечтаете стать правителями и воинами? Вам повезет, если найдете работу в шахтах или на полях на востоке, – фыркнул он. – Военный колледж не для таких, как ты, Акел. Если начнется война, ты станешь кормом для скота или, что еще хуже, жертвой на чужом алтаре в той стране, куда Жрец Солнца не принес света истины. А ты, Очи… – Он перевел взгляд на младшего сына. – Акел прав. Если ты где и будешь править, так это прямо здесь, в Утробе, а здесь можно править только мусором.

– Джейма, – упрекнула мужа мать, – они всего лишь дети.

– Они уже слишком взрослые для таких глупостей. – Он по очереди окинул взглядом детей. – Запомните хорошенько. Вы не молодежь из Созданных Небесами и никогда ею не станете. Выбросьте эти мысли из головы, или будете страдать всю оставшуюся жизнь.

После жестких слов отца в маленькой семье воцарилась тишина. Мать ничего не сказала, но Наранпа ясно видела, как та неодобрительно сжала зубы, да и выражение глаз было соответствующим.

– Когда я отправлюсь в небесную башню в Отсе, я приглашу вас всех навестить меня, – пытаясь поднять всем настроение, предложила Наранпа. – И ты сможешь прокатиться на беркуте, Очи. А ты – на крылатом змее, Акел. Но не на войну, а просто так!

– Я сказал, хватит болтать глупости, – проворчал отец – скорее устало, чем сердито. – Ты тоже, Нара. Хватит.

Разумеется, она так и не сдержала данное братьям обещание. Не только потому, что наездники огромных зверей, что принадлежали кланам, Созданным Небесами, считались элитой даже среди молодежи, и не только потому, что их специально выбирали из кланов и долго обучали, прежде чем позволяли взнуздать зверя, но еще и потому, что к тому времени Наранпа покинула свой дом и перебралась в Отсу не для того, чтобы стать просто прислугой – хотя и ею она побывала, – и не для того, чтоб стать просто адептом, хотя и им она успела стать, но для того, чтоб стать Жрецом Солнца – что было великой честью… Но еще потому, что к тому времени ее старший брат утратил жизнь, а младший – душу. Она до конца не знала, что стало с ее родителями, но думала, что они тоже умерли. И никогда не возвращалась для того, чтоб узнать, так ли это.

Потому что отец был прав. Прав в том, что, как бы она ни любила город, город не полюбил ее в ответ. Ему было мало пользы от девчонки-нищенки из Утробы, чуть-чуть больше – от умной прислуги, привлекшей внимание стареющего и эксцентричного Жреца Солнца, еще чуть больше – от невероятного адепта с поразительной способностью читать звезды, затмившего всех соучеников из Ордена, и в конце концов он просто воспользовался идеалистичным юным Жрецом Солнца, которая думала, что может изменить свой любимый город, и вместо этого лишь нажила врагов.

Снова и снова Това вынуждала ее зарабатывать уважение, и она делала это постоянно. Она успокаивала себя тем, что поступает так не ради славы или власти, а по самой худшей из причин.

Из-за веры. Веры в то место, которое она называла своим домом.

Но, лежа под одеялом, которым укрыла ее ведьма, думала она, измученная воспоминаниями о детстве и глупых фантазиях, с засыхающей кровью на коже и с солью, что жгла ей рот, вера не спасет меня сейчас.

Глава 4

Город Това

325 год Солнца

(за 20 дней до Конвергенции)

Сим объявляется, что все дороги как на Земле, так и в Небе сходятся у Небесной Башни в Тове. Сим объявляется священной обязанностью Наблюдателей Башни поддерживать Баланс между тем, что над нами, и тем, что под нами. Это они, те, кто будет изучать закономерности Солнца и Луны и пророчествовать в соответствии с ними; кто будет следить за тем, чтобы шел Дождь и рос Маис; кто поднимет Разум, Науку и будет трудиться, дабы низвергнуть кровожадных богов древности. Если они не исполнят свою Задачу, все знают, что Война может начаться снова и люди будут страдать. Но больше всего пострадают Наблюдатели, ибо они погибнут первыми.

Об ответственности Наблюдателей,

от подписания договора Хукайи и введения

в должность Жреца Солнца, 1 год Солнца

Наранпа заставила жрецов собраться у подножия моста в Одо на рассвете, и этому никто не был рад. Она слышала совершенно непристойное для таких людей ворчание, проклятья и сквернословие. Кто-то жаловался, что остался без горячего завтрака, а разве кто-то может пройти через весь город без горячего завтрака? Наранпе очень хотелось избить жалобщиков. Или хотя бы накричать, чтобы они взяли себя в руки. Предполагалось, что завтра начнется Закрытие – двадцать дней поста и покаяния для того, чтобы подготовить дорогу для возвращения солнца в день летнего сонцестояния. Как эти адепты думают пережить Закрытие, если они скулят уже от того, что у них нет горячего завтрака.

– Будет удивительно, если, слыша эти жалобы, солнце вообще пожелает вернуться, – буркнула она себе под нос, достаточно громко для того, чтоб ее услышали лишь те, кто стоял рядом.

Честно говоря, утро выдалось очень холодным – верный знак того, что до зимнего солнцестояния осталось всего несколько дней. Жрецы и адепты надели меховые плащи и шерстяные краги в дополнение к своему жреческому облачению и даже сандалии заменили ботинками из выделанной кожи. И, несмотря на это, Наранпа не сомневалась, что к концу дня все полностью замерзнут подобно сосулькам, что свисали с крыши небесной башни.

Но это ведь не повод, чтобы жаловаться. В страдании было благородство, укрепляющее характер. Ну, или, по крайней мере, Наранпа на это надеялась и предполагала, что довольно скоро они это выяснят.

– Это шествие – хорошая идея, – добродушно протянул Хайсан, догоняя Наранпу, находившуюся во главе собравшейся группы. – Будем надеяться, что получится хорошее зрелище для Созданных Небесами в день Закрытия.

– Твоя маска, Хайсан, – напомнила Наранпа старому жрецу.

Он, по крайней мере, пытался. Хайсан был та дисса – главой ордена записи истории, – а потому хоть он и был ученым и исследователем, но при этом часто забывал о практических вещах.

– Ох. – Хайсан похлопал по карманам мантии, с каждым мгновением все сильней расстраиваясь. Наконец он сунул руку под большую медвежью шкуру, которую носил на плечах, и извлек черную маску, лоб и щеки которой покрывали крошечные булавки звезд.

Наранпа бросила короткий взгляд на двух других спутников – жрецов. Аба – сээги и глава Ордена Целителей и Иктан – тцийо, Нож и глава этого ордена. Оба были в масках и ждали: Аба – в белой мантии и соответствующем платье и мехах, и Иктан – в полностью красной маске и длинной юбке цвета заходящего солнца и свежепролитой крови.

Наранпа же была гаваа, главой Ордена Оракулов. Ее маска была солнечной – такой же ярко-желтой, как и подпоясанное платье, которое она носила под накинутым этим утром плащом, подбитым мехом. Маска представляла собой мозаику из длинных тонких золотых полосок, дополненную тонкими клинками из кованого металла, расходящимися во все стороны, как солнечный свет. Она всегда носила маску с честью, но сегодня к ней примешивался еще и страх.

– Я все еще не понимаю, почему мы должны это делать, – прошептала Аба, наклонившись к Иктану, но Наранпа все равно ее услышала. Аба была молодой, самой молодой из них четырех. Она стала главой своего ордена, когда ее учитель внезапно умер прошлой весной. Наранпа заняла свой пост через несколько месяцев после нее по той же причине, но она, по крайней мере, была на пятнадцать лет старше девушки, что означало как минимум на дюжину лет больше опыта, несмотря на то что Аба получила статус раньше ее.

– Для того чтобы показать городу, что жрецы все еще здесь, – сказала Наранпа, все еще глядя вперед. Она не обернулась, чтобы посмотреть, да и не могла бы сказать определенно из-за маски, но она была уверена, что Аба бросала убийственные взгляды ей в спину.

– Они и так знают, что мы здесь, – с ноткой раздражения откликнулась молодая женщина. – Они ведь платят десятину, не так ли? Делают подношения по праздникам? Присылают детей со всего Меридиана, чтобы те готовились стать жрецами?

– И они возмущены этим. – Теперь она повернулась к спутникам. – Я хочу показать им, что мы не какие-то там сморщенные кающиеся старички в башне, а живая, дышащая часть этого города. Что мы доступны. Что нам не все равно.

– Ох, – встревожился Хайсан. – Разве это разумно? Я имею в виду, это слишком радикально, Наранпа. Жрецы никогда не выставляли себя напоказ перед городом. Это к нам приходят, а не наоборот. Честно говоря, все и так идет хорошо.

– Ты только что сказал, что это была хорошая идея, Хайсан, – мягко напомнила ему Наранпа.

– О да. Ну, утреннее шествие. В остальном я не уверен.

– А я уверена, – сказала Аба, стуча зубами, – и я скажу: зачем менять то, что и так работает.

Но оно не работает! Наранпе хотелось возразить. В самом деле, почему, несмотря на требования договора, у дверей башни появляется все меньше и меньше адептов? Почему звучит все меньше и меньше просьб нарисовать звездные карты рождений, смертей и свадеб? Почему ходят слухи о неофициальной магии в нижних кварталах города? Почему растут культы старых богов, которые никак не получается искоренить? Почему это выглядит, как будто элите из Сотворенных Небесами больше нет дела до жрецов и даже проявление их уважения выглядит случайным и каким-то эгоистичным?

– Мы проголосовали за это, Аба, – обронила она. – И ты согласилась.

Молодая женщина фыркнула:

– Это было несколько недель назад, я не думала, что будет так холодно. – Несмотря на то что маска скрывала ее лицо, она хитрым движением склонила голову к Наранпе. – Если честно, я согласилась только из прихоти, Нара. Точнее, сделала поблажку для тебя. Я всегда считала это шествие ужасной идеей.

– Разумеется, – ровно ответила Наранпа, не клюнув на приманку сээги. – Но сейчас уже поздно отстутпать. Уже слышится барабанный бой и виден дым.

Аба пробормотала что-то недоброе, что Наранпа уже не разобрала, а потом и вовсе пропустила мимо ушей. Она все равно победила, что бы там ни говорила Аба, и потому позволила себе насладиться победой. Сплотить ордены жрецов, чтоб они прошли через весь город, было нелегко, так что она была полна решимости наслаждаться этим, пока была такая возможность.

Барабанщица, наряженная в бледно-голубое одеяние цвета утреннего неба, задавая ритм, шагнула вперед. Стоявший рядом с ней мужчина, в таком же синем одеянии, зажег кедровую ветвь, позволяя сладкому дыму подняться вверх. И Наранпа вздохнула с облегчением, когда шествие потянулось за ними.

Четыре жреца шли в ряд за барабанщицей и ее спутником, сопровождаемые своими адептами, вышагивающими в линию по одному, подобно хвосту падающей звезды – по сорок восемь за каждым.

Пока они шли по мосту над Одо, Наранпа с восхищением осматривала любимый ею город. Това на рассвете всегда был великолепным зрелищем. Отвесные скалы скрывались в тумане, знаменитые плетеные мосты покрывал иней, а лучи восходящего солнца делали все блестящим, неземным и потусторонним. Она знала, что позади нее находилась вечно неусыпная небесная башня, чьи шесть этажей росли из небольшого, стоящего наособицу холма, отделенного от остального города мостами. Именно там и жили жрецы, адепты и небольшое количество совместно проживающей прислуги. Также там находилась библиотека карт и свитков, террасса, где они все вместе принимали пищу, и на крыше – большая круглая обсерватория, открытая ночному небу.

Дом, – подумала она. Дом, который она любила, даже не будучи уверенной, что принадлежит ему. Но эту неуверенность порождала Утроба, и именно она заставляла Наранпу чувствовать себя недостойной, вновь и вновь требуя повторять про себя, что она – единственный на людской памяти Жрец Солнца, пришедший не из клана Созданного Небесами. Ведь несмотря на то, что башня была открыта для любого дитя, что пришло из Земель Договора, главами Орденов традиционно становились люди из Созданных Небесами Кланов Товы.

Кьютуэ, ее учитель, сделал Наранпу своей преемницей после долгих споров, но, поскольку писаного правила, запрещавшего это, не было, ее допустили, хотя так и не полюбили.

При таких обстоятельствах было бы правильным не высовываться, следовать традициям до конца и прожить в должности с комфортом. Но она не верила, что жрецы будут достойны ее невнимания.

Кьютуэ был доволен тем, что должность стала скорее церемониальной, чем управленческой, и сила, которой некогда обладало это звание, давно перешло к другим Орденам. Но ни один из них, к сожалению, не волновала жизнь за пределами башни. Еще будучи адептом, Наранпа видела, что жрецы с каждым годом все больше отдаляются от города, и это было печальной судьбой для тех, кто некогда был великой силой, объединившей весь континент. И уж она-то не будет бесстрастно наблюдать, как ее любимое жречество разрушится.

На миг оглянувшись на дорогу, она внезапно поймала взгляд адепта, мертвой хваткой вцепившегося в перила моста. Вместо того чтобы двигаться в такт колебаниям моста, адепт, сомкнув колени, пытался бороться с ним.

Этот тоже заболеет по собственной вине, подумала Наранпа.

– Веди вперед, – шепнула она Хайсану, замедляя шаг, чтобы пропустить других жрецов.

– Куда ты? – встревожился он.

– Я сейчас. – Она пропустила старика вперед, и тот сдался. Старый добрый Хайсан. По крайней мере, она всегда могла положиться на то, что он выполнит приказ. Аба наблюдала за ней, без сомнения, с любопытством. А Иктан не обратил на произошедшее никакого внимания, но она знала, что его глаза следят за ней. Она же пошла в ногу с пораженно уставившимся на нее адептом.

– Ж-жрец С-с-с-солнца? – У адепта застучали зубы, лицо залила бледность, а по вискам, несмотря на холод, побежала тонкая струйка пота.

– Мосты крепкие, – успокаивающе сказала Наранпа. – Мы не упадем.

– О да. Я з-знаю. Строители Товы – лучшие в мире. Н-но… Так много людей идут одновременно, – короткий взгляд назад. – Разумно ли это, идти вместе? Я имею в виду, даже великие вещи могут ломаться.

– Этот мост никогда не упадет, – заверила Наранпа, разглядывая адепта. Она понятия не имела, так ли это, но сейчас было не время придираться к словам. Судя по вьющимся волосам и широко расставленным глазам, адепт был родом с южной части континента, но люди часто перемещались из одной части страны в другую, женились, как им того хотелось. Лучше всего было, конечно, не допускать этого, особенно если учесть, что у адептов могло хватить смелости подвергнуть сомнению неизменность структур Товы.

– Откуда ты? – спросила Наранпа.

– Приношу глубочайшие извинения, Жрец Солнца. Я из маленькой деревушки, о которой вы и не слышали. Она находится на юге отсюда, на берегу притока реки Товагеш, который мы за его изгибы называем Маленьким Седуу – маленьким старичком. – Лицо адепта залила краска от смущения за эту провинциальность. – Я намереваюсь изучить целительство и вернуться домой.

– Как тебя зовут?

– Квайя.

– Это похвально, Квайя. Не каждому суждено остаться навсегда в башне. Ты знаешь, что Седуу звучит в Тове как Седох?

– Да, Жрец Солнца. Мы не настолько отличаемся, хотя… – Короткая заминка и вслед за этим поспешное: – Я никогда не пойму, как вы, тованцы, здесь живете. Мой дом находится на равнине, и мне кажется, строить там намного практичнее. Внизу – прекрасная река. – Взгляда под ноги уже не требовалось. – Почему бы не построить город там?

– Когда-то так и было, по крайней мере, по рассказам историков. Эти старинные постройки до сих пор используются в квартале Титиди. – И в Утробе, но этого упоминать она не стала. – Но наши предки, я полагаю, начали строить среди скал, чтоб защититься от ваших, – обронила Наранпа с терпеливой улыбкой. – Они были фермерами, и южане на равнине нападали на них. Кроме того, мы желали быть ближе к небесам. – Она обвела рукой окружающий пейзаж.

Короткий испуганный вздох сорвался с губ адепта.

– Мне так жаль. Я по поводу нападений.

– Уверяю тебя, все забыто. – Но даже когда она говорила это, перед глазами все стояли воспоминания о том, как отец проклинал жителей равнин, называя их ворами и варварами. Даже в объединенном городе старые предрассудки умирали очень медленно.

На лице адепта светилось сомнение.

– Не забывай, что в небесной башне наши взоры обращены к небу. Наш долг изучить узоры на небе так, чтобы их можно было повторить на земле.

– Но вы говорите об ордене гаваа, а я из сээги.

– Разве целители не смотрят на небеса, чтоб разгадать недуги своих пациентов?

– Да, конечно. – Согласие было очень поспешным. – Я просто…

Их ноги ступили на землю Одо, и мост неподвижно замер. С губ Квайи сорвался взволнованный вздох. Наранпа сочувствующе похлопала адепта по руке, получив в ответ облегченный кивок.

– Сегодня осталось пройти пять мостов. – Она надеялась, что адепт выдержит.

– Все в порядке? – обеспокоенно спросил Хайсан, когда она присоединилась к идущим впереди шествия жрецам. Наранпа знала, как сильно он ненавидит любые отступления от сложившегося порядка.

– Разумеется, – заверила она его. – Просто одному адепту надо было отвлечься.

Хайсан нахмурился и оглянулся на хвост процессии.

– Это адепт Абы. Пусть бы она его и утешала.

– Все в порядке, Хайсан. Орден раздает нам обязанности, а не командует нашими сердцами. Я видела, что адепту нужна помощь, вот и все.

– Но…

– Довольно. Я буду утешать тех, кого захочу. А теперь будь внимателен. Мы приближаемся к самому Одо.

Одо был унылым и зловещим местом. Будучи старейшим из Созданных Небесами кварталов Товы, одновременно он был домом клана Черных Ворон. Те были одними из первых, кто поселился в городе в облаках, но время их господства давно прошло. Теперь уже другие кланы удерживали большую часть власти в городе, а Одо отныне просто терпели или жалели. Их существование было уроком для любого, пожелавшего бросить вызов Наблюдателям, и того, кто станет его последователем. Одо сливался с городом, но не был его частью. Одо терпели, но не любили, и Наранпа как никто другой понимала это.

Мост привел их гораздо ниже главного входа, так что для того, чтобы добраться до основного района, пришлось подняться по старой и истертой каменной лестнице. Шествие поднялось к вершине, и перед ним предстал дом Черных Ворон. Этот квартал славился мягкими вулканическими породами, из которых и строили дома. Когда Черные Вороны впервые поселились здесь, дома вырезались прямо в высоких скалах, и, пока они шли по главной дороге, Наранпа то и дело замечала древние строения, прячущиеся в боковых переулках или скрывающиеся между более новыми постройками. Многие дома были возведены из неровных кирпичей, добытых и изготовленных из такой же вулканической породы, только привезенной из-за пределов Товы. Сами же дома сейчас были отделаны деревом, либо обгоревшим, чтобы соответствовать черным кирпичам, либо – на богатых домах и фронтонах магазинов – окрашенным в багрово-красные тона. А еще все было украшено вороньим мотивом – особым вороньим черепом, что был выткан на знаменах, висевших на стенах, и вырезан на перемычках над дверями.

Толпы людей высыпали на улицы и замерли у своих черных домов, чтобы посмотреть на невиданную процессию. Большинство жителей было одето в традиционную тованскую одежду. Тканые юбки у мужчин и женщин или, только у мужчин, длинные набедренные повязки, свисавше до икр, носимые с крагами зимой или без них – в теплую погоду. Многие, особенно наиболее состоятельные люди клана, носили обозначавшие их ранг пояса. У большинства они были сплетены из шнура, у некоторых – сделаны из кожи и меха, расшитого бисером, и лишь у матроны и прочих членов Великого Дома фартуки и плащи были созданы из черных перьев или шкур черного ягуара, выдубленных и отполированных для красоты. Ветер пробирал до костей, так что на многих были меховые накидки или шкуры. Иные же решили бросить вызов холоду, чтобы явить тела с вырезанными на них хааханами, наносимыми кланом Вороны на кожу.

– Черные здания и черные взгляды, – пробормотал Хайсан себе под нос, так что это услышали лишь четыре жреца. – Такое начало дня не сулит ничего хорошего.

– Разумеется сулит! – так же тихо поправила его Наранпа. – Разве наши предки не учили, что все существует в двойственности, ученый? Земля и небо, лето и зима? А среди кланов – блеск Беркута должен уравновешиваться тенью Черной Вороны. Как огонь Крылатого Змея противостоит Водомерке.

– Это правда, – смиренно вздохнул он. – И все же Одо весьма беспокоит меня.

– Они нам не рады, – пробормотала Аба.

Разумеется, она была права. Они оба были правы.

– Почему это тебя удивляет? – спросила Наранпа. – Они винят нас в Ночи Ножей. И эту рану мы тоже должны залечить.

– Не собираюсь я ничего залечивать! – запротестовала Аба. – Меня и в живых-то тогда не было, так что я не могу отвечать за Ночь Ножей. Не знаю я, почему они меня ненавидят.

– Никого из нас не было, – согласилась Наранпа. – Кроме Хайсана, но он тогда был еще дитя. Но, живыми или нет, мы несем это бремя.

И все мы пожинаем плоды, подумала она, но решила, что лучше не произносить вслух что-то столь сомнительное.

В то время жрецы считали, что Ночь Ножей – жестокий разгром ереси, поднимающей голову в Одо, – необходима. Призыв к Ночи Ножей был сделан предшественником Кьютуэ, и, как думала Наранпа, по этой причине Кьютуэ и сделал все возможное, чтобы разделить власть с другими орденами. Конечно, сам он не говорил этого Наранпе, но об этом можно было догадаться. Пережитое в молодости преследовало его. Сотни погибли от рук тцийо. Черные Вороны были жителями Товы, членами одного из священных Созданных Небесами кланов Товы. И все же в них видели врагов жречества и убивали без жалости. Ночь Ножей была раной, что мучила город, раной в самом его сердце, и она изменила Тову, так что это до сих пор отзывалось в ней.

Но ужасная правда заключалась еще и в том, что жестокость произвела разрушительный эффект. Она посрамила Черных Ворон, отбросив клан на несколько поколений назад и заставив их подпольно поклоняться старому богу. По крайней мере, до недавнего времени, когда вновь поползли слухи о возрождении культа.

– О, наконец-то! Приближаемся к Великому Дому! – сказал Хайсан, когда они вышли на широкую аллею, расходившуюся на юге в разные стороны. – Посмотрим, встречает ли нас матрона клана.

Первая проверка, – подумала Наранпа. – Если Черные Вороны не выйдут поприветствовать наше шествие, это будет страшное унижение и верный знак того, что на самом деле мы враги.

Но, к великому облегчению Наранпы, матрона Черных Ворон, ожидая их, вышла навстречу.

Ятлиза была высокой и болезненно худой. На ней было длинное облегающее платье из шкуры пантеры, блестящая накидка из вороньих перьев изыскано спадала с плеч на землю, шею же обхватывал обрамляющий величественное лицо воротник из перьев редкого красного ары. Волосы были распущены по спине и украшены кусочками слюды, что ловили утренний свет, и на мгновение Наранпа почувствовала, как у нее в душе вновь зашевелился старый страх перед теми, кто родился в Созданных Небесами кланах. Как ты вообще можешь смотреть на такую женщину, как эта, и не думать, что она лучше тебя, что она пришла из другого мира, что она сама была звездой, сошедшей с небес?

Но ты была избрана! – напомнила себе Наранпа. Пусть кланы, Созданные Небесами, и состоят из властителей мира, но Кьютуэ поверил, что ты – будущее Наблюдателей. Без тебя не будет мира, и владения всех правительниц падут. Не забывай об этом.

Но помнить это было очень тяжело, даже болезненно. Она почти чувствовала, как осуждают ее другие жрецы. Тревога Хайсана за то, что она нарушает сложившийся порядок вещей, едва скрываемое презрение Абы, а Иктан… ну, Иктан – ее друг и никогда не осудит ее, но иногда она задавалась вопросом, не думает ли Иктан, что Наранпа не в себе, – пусть он и не говорит об этом.

После обмена несколькими заученными словами приветствий и восхвалений, с которыми, как показалось Наранпе, она справилась довольно хорошо, процессия снова двинулась в путь, направляясь в следующий квартал. Они нетерпеливо пересекли короткий мост, ведущий в Кун, и оставили за спиной черные здания и черные взгляды Одо.

Солнце к тому времени поднялось уже высоко, утренний мороз почти рассеялся, и утро стало хоть и свежим, но уже не особо противным. Словно почувствовав, что их западные соседи не оказали жреческому шествию восторженного приема, квартал Кун и клан Крылатого Змея приготовились к встрече всерьез. Едва шествие ступило на землю, в собравшейся толпе послышались хвалебные возгласы. Хайсан одобрительно хмыкнул, а Аба довольно засмеялась. Наранпа же почувствовала прилив признательности и ответила своим спутникам благодарным кивком. Возможно, теперь они не будут считать ее идею настолько уж глупой.

Она повернулась к Иктану, но он молчал под своей маской. Горожане радостно выкрикивали восхваления жрецам, размахивая зелеными лентами или танцуя под выстукиваемые барабанщицей, возглавляющей их процессию, ритмы, – так, что маленькие колокольчики звенели у них на коленях. После похоронного марша Одо это был настоящий праздник.

– Это излишне, – прошептал шагающий рядом Иктан. Наранпа вздрогнула. Он редко разговаривал на публике.

– Что? – спросила она, перекрикивая шум пения и приветствий.

– Закрытие – торжественный день, а не день празднований. Пусть Черные Вороны и вели себя немного угрюмо, но их поведение было более приличным, чем это. Что они вообще творят?

Она пожала плечами, раздраженная его словами.

– Возможно, они просто рады видеть нас и благодарны нам за нашу службу.

– И что же это за служба, Нара?

– Разве Кьютуэ не родился Крылатым Змеем до того, как присоединиться к небесной башне? – Для нее это было доказательством их общей истории, но едва эти слова сорвались с губ, как она поняла, что Иктан воспринял это плохо.

– Мы предназначены оставить в стороне всякое родство, едва войдем в двери небесной башни, – мрачным голосом сказал он. – Мы не должны оказывать поддержку нашим родовым кланам, а они не должны помнить нас. Иначе мы станем открытыми для подкупа. Но существует же наш долг перед небесами, не так ли? Они, в отличие от людей, постоянны. Незыблемы. – На последнем слове в голосе явно прозвучал сарказм.

– Не сейчас, Иктан. Пожалуйста. – Она уже свыклась с его цинизмом, но сегоднящний день должен был стать триумфальным. Могла же она хотя бы чуть-чуть получить удовольствие?

Она отвернулась от него и вновь обратила взор к толпе, намереваясь насладиться триумфом, но какая-то часть радости от встречи с приветствующим ее кланом исчезла, и к ней вновь вернулись старые тревоги.

Матрона Крылатых Змеев, Пейана, спустилась из Великого Дома, чтобы поприветствовать их на дороге. Она была столь же элегантна, как и Ятлиза, но от Пейаны исходили какие-то эманации, какая-то живость, которой не хватало Матроне Черных Ворон. В честь торжества на встречающей было надето платье из переливающейся чешуи крылатого змея, которое при ходьбе колыхалось, как собственная кожа, а на плечах у нее была мантия из ярко-зеленых и синих перьев, прошитых красными и желтыми нитями. Волосы же были уложены в два рога на макушке, а от ушей зеленым пламенем стекали нефритовые серьги.

После обмена церемониальными приветствиями шествие вскоре покинуло Кун, и вскоре у их ног был мост, ведущий к Солнечной Скале.

– Разве мы не пройдем через весь квартал? – спросила Аба.

– Кун – самый большой квартал Товы и простирается вниз по склонам скал, – ответил Хайсан, прежде чем Наранпа успела хоть слово сказать. – Попытаемся пройти его полностью – и это займет весь день! Если же мы пересечем реку здесь, то попадем в северную часть города в Восточных кварталах, где расположены лишь фермы. Там, конечно, нет необходимости проходить шествием, да и единственный путь в кварталы Созданные Небом, будет лежать через Утробу. – Он театрально содрогнулся.

– Мы переправимся через Товаше в Титиди через Солнечную Скалу, – добавила Наранпа. – Тогда мы пройдемся по Титиди и Тсаю и сможем вернуться в Отсу до заката. – Выпад Хайсана она старательно пропустила мимо ушей.

Солнечная Скала представляла собой плато на высоте двести футов[4], расположенное отдельно, в центре города. У ее склонов мчала воды река Товаше – дарующая жизнь артерия Товы. Ни один из кланов не правил на этой скале, и люди появлялись здесь лишь в церемониальные дни и в дни сбора Совета Ораторов.

Хоть переправа по этому мосту и была самой долгой, но прошла она без происшествий. Наранпа беспокоилась, как себя чувствует адепт из южных низин, но спрашивать об этом не стала. Долгий день начинал ее утомлять, и ей хотелось отдохнуть. Возможно, если бы Аба не смотрела столь осуждающе, она бы даже рискнула снять обувь и растереть ноги.

После великолепия Одо и Куна Солнечная Скала казалась пустынной и заброшенной. В двадцати шагах от моста поверхность земли была срезана, обнажая огромную круглую площадку. Чем-то она напоминала круглые жилища Великих Домов, принадлежащих кланам, но, в отличие от них, была открыта звездам подобно обсерватории на крыше небесной башни. По крутым ступеням, ведущим вниз, выстроились скамейки, и, когда шествие двигалось мимо восточного входа, Наранпа приказала остановиться.

Она услышала, как за ее спиной облегченно вздохнули адепты. В амфитеатр она шагнула первой, а остальные последовали за ней, располагаясь на скамьях и требуя воды у прислуги.

Следовавшая за шествием прислуга поднесла корзины, полные маисовых лепешек, оленины и фляг с водой, и принялась раздавать еду. Наранпа заметила, как женщина с барабаном, возглавлявшая шествие, размяла руки, прежде чем принять воду у девушки в коричневом одеянии прислуги.

Еще один одетый в коричневое слуга подошел к Наранпе, она рассеянно полезла в предложенную им корзину и совершенно не заметила, как он выхватил из рукава нож. И заметила блеск обсидианового клинка, лишь когда тот рванулся к ее груди. Она закричала, но было слишком поздно.

Внезапно кто-то дернул ее назад, она упала с каменной скамьи, ударившись головой о лавку позади себя, да так, что сотрясение прошло по всему телу. Зрение затуманилось, она инстинктивно замолотила руками, пытаясь отбиться от того, что, или кто, как она была уверена, пытается ударить ее. Но руки ее попадали только по воздуху, и к тому времени, как она достаточно успокоилась, чтобы разглядеть, что происходит, она поняла, что именно Иктан и оттащил ее назад.

И он занял ее место.

И нож его уже торчал в горле обряженного в коричневое слуги.

Наранпа только и могла, что хватать ртом воздух.

А потом кто-то закричал. Кто-то из адептов.

Наранпа с трудом встала, и к ней тут же протянулось множество рук, чтобы помочь, – как раз в тот момент, когда Иктан позволил телу несостоявшегося убийцы упасть на землю.

– Обыскать их, – лаконично приказал тцийо, и Наранпе потребовалось некоторое время для того, чтоб понять, что он обращается к двум адептам своего ордена. Перепуганная прислуга пороняла корзины и, пытаясь доказать свою невиновность, вскинула руки, пока будущие тцийо сновали вокруг них, по-деловому осматривая корзины и разыскивая оставшееся оружие.

– Небеса и звезды, – выдохнула Аба, хватая Наранпу за руку. – Ты в порядке?

Наранпа вцепилась в свою маску, срывая ее. Пусть делать это на людях было не принято, но ей не хватало воздуха, да и видеть ее сейчас могли только ее люди. Нет. Не только ее. Кто-то проник к ним и пытался ее убить.

– Кто это был?! – выпалила она, подходя к Иктану и лежащему рядом с ним мертвецу.

– Не стоило сразу убивать его, – пробормотал, приблизившись, Хайсан. – Теперь мы не сможем его об этом спросить.

– А также почему он это сделал! – на одном дыхании выпалила Аба из-за плеча Наранпы.

Наранпа оглянулась на девушку. Она тоже сняла маску, лицо ее раскраснелось от волнения, и Наранпа с трудом сдержалась, чтоб не дать ей пощечину. Аба слишком молода, напомнила она себе. И глупа, несмотря на то что пришла к власти.

– Нет необходимости спрашивать об этом, – тихим и размеренным голосом обронил Иктан. Он только что убил человека, только что спас ей жизнь, но уже был настолько спокоен, словно вышел на неторопливую прогулку.

Наклонившись, тцийо сорвал одежду с убийцы, обнажив его шею и грудь.

Наранпа судорожно вздохнула.

На теле виднелся вырезанный и окрашенный красным знак, который они уже видели этим утром на знаменах и над дверями – череп Черной Вороны.

Глава 5

Город Това

325 год Солнца

(20 дней до Конвергенции)

«Ищи шаблон во всем».

Наставление Жреца Солнца

Дальнейшее шествие по городу прошло как в тумане. Празднования в Титиди были размеренными, а горожане носили синие одеяния, да и в Тсае все было таким же, только золотым и связанным с беркутами, а не насекомыми. Наранпе это все было безразлично. Предполагалось, что нынешний день станет днем почитания жрецов, подтверждением их значения и силы. Ее силы! А еще он должен был стать началом возвращения Жреца Солнца на видное место. Но сейчас Наранпа чувствовала, как бешено бьется сердце, каждый шорох заставлял ее подпрыгивать, а глаза все выискивали в толпе возможного убийцу.

Иктан остался на Солнечной Скале вместе с адептом тцийо, чтоб осмотреть место нападения. Другой тцийо надел вместо него красную маску и продолжил его путь.

– Разумно ли это? – спросил Хайсан, едва только Иктан предложил это. – Традиции требуют от нас…

– Не быть убитыми в собственном городе? – насмешливо поинтересовался он.

Это заставило ученого замолчать, но Наранпа все равно отвела друга в сторону, чтоб поговорить наедине.

– Что ты думаешь об этом? – спросила она его.

– Думаю, тебе надо быть осторожней и воздержаться от суждений.

Она нахмурилась:

– Что ты имеешь в виду?

– Ничего, кроме того, что я сказал. Позволь мне и моим людям делать свою работу, и я приду к тебе в комнату до восхода полной луны и расскажу, что мне удалось узнать.

– Иктан… – Она колебалась, чувствовала себя ошеломленной, словно потеряла равновесие. Наранпа знала, что ее реформы были непопулярны среди традиционалистов, а Черные Вороны не любили небесную башню, но убийство? Она как-то даже не задумывалась об этом.

Наранпа заставила себя глубоко вздохнуть. Она не будет бояться, она просто будет осторожной.

– Ты думаешь, если я продолжу шествие, все будет в порядке?

Иктан склонил набок голову, меряя ее взглядом. Темные глаза впились в нее, а взгляд стал настолько собственническим, что она смутилась.

– Да.

Она расправила плечи:

– Хорошо. Тогда я продолжу.

И она выполнила обещание. Но когда на горизонте показался последний мост, мост, сверкающий на закате, а не на рассвете, мост, ведущий домой, в Отсу, ей хотелось плакать. Она была благодарна своей маске, даже счастлива, что та скрывала ее лицо, а заодно и прятала проступившее на нем выражение испуга.

Традиции требовали, чтобы, когда начиналось Закрытие, двери в небесную башню были символически заперты на закате, – и это было подтверждение тому, что жрецы остаются изолированными до самого солнцестояния. Наранпа же никогда не была так рада услышать грохот закрывающихся тяжелых деревянных дверей. На целых двадцать дней они будут отрезаны от внешнего мира, и ее предполагаемые убийцы останутся снаружи.

– Это был насыщенный день! – провозгласил Хайсан за ее спиной, и она так сильно вздрогнула, что чуть не упала. О небеса, ей надо успокоиться! – Мы ведь соберемся на Конклав, чтобы обсудить протокол Закрытия, когда луна будет в зените?

Она оглядела рассыпавшуюся по первому этажу толпу:

– Разумеется. А пока я предлагаю всем отдохнуть, чтобы мы могли с новыми силами явиться на Конклав.

Хайсан закивал, бормоча:

– Да, да. – И оставшиеся люди постепенно начали расходиться, разбредаясь по своим комнатам или собираясь вкусить последний ужин на террассе, прежде чем начнется пост Закрытия. Наранпа заставила их всех поклясться, что никто не обмолвится о том, что произошло на Солнечной Скале, но при этом не сомневалась, что сплетни все-таки расползутся.

Она остановила проходившую мимо прислугу и приказала принести ей в комнату столь любимого крепкого темного чая. Конечно, пока была такая возможность, нужно было еще и перекусить, но у нее не было аппетита.

Когда прислуга ушла, Наранпа поднялась на четвертый этаж в свою комнату. Ей и в голову не пришло приказать, чтобы перед тем, как она войдет, спальню проверили на предмет незваных гостей, и внезапно она поняла, что не хочет заходить внутрь. Здравомыслие, конечно, подсказывало ей, что никто не посмеет нарушить границы небесной башни, а потому она здесь в безопасности.

И все же…

Нет, она не будет трусить! Она распахнула дверь, смело вошла в комнату и чуть не упала в обморок.

Иктан расслабленно, как кошка, сидел на лавке у ее кровати.

– Эффектно! – пробормотал он.

– О Небеса! – Она прижала руку к груди. – Небеса! – повторила она снова. – У меня чуть сердце не разорвалось от страха, Иктан! Не делай так больше!

Он пожал плечами, явно не раскаиваясь.

– Ты молода и вполне здорова. Думаю, твое сердце способно выдержать это.

– Ты не знаешь, на что способно мое сердце, – съязвила она, раздраженная его пренебрежительным отношением. И тут же пожалела об этом.

Иктан заломил бровь:

– Я не это имел в виду, – вздохнул он, – но, увы, это правда.

Еще будучи адептами, они стали любовниками, что было совсем не редкостью среди жрецов, – многие попадали в башню, пребывая в муках полового созревания. Но их роман был романом двух неуклюжих подростков, исследующих тела друг друга и понятия не имеющих, что делать. Когда Иктана возвели в сан жреца Клинков, Наранпа по собственной инициативе оборвала эту связь. Иктан легко воспринял ее отказ, запросто подчинившись ее желаниям, и никогда не показывал, что он чувствовал. И, что удивительно, они остались друзьями. Она испытывала нежность к нему раньше, будет и впредь, но при этом она вполне осознавала, что он всегда будет убийцей с соответствующими эмоциональными склонностями, и это ее беспокоило.

– Расскажи, что ты обнаружил?

Иктан только открыл рот, когда в дверь постучали.

Он соскользнул с лавки, в руке мгновенно, так что даже глазом не уследишь, блеснул нож.

– Нет, подожди! – Она вскинула руку. – Я попросила чаю. Это просто прислуга.

– Разве до этого не прислуга пыталась тебя убить?

Она, расширив глаза, запнулась.

– Но то была не настоящая прислуга, – запротестовала она. Все это время ей казалось, что враг смог проникнуть к ним во время шествия по Одо. Ей и в голову не приходило, что, возможно, убийца все это время скрывался в башне. – Думаешь, он все это время был среди нас?

Снова вежливый стук, и Иктан открыл дверь, плавно спрятав нож в рукаве. В комнату вошла, поставив поднос на стол, уже знакомая Наранпе девушка. Запах яупона[5] поплыл по воздуху.

– Спасибо, Дия, – обронила Наранпа, и та вежливо поклонилась ей перед уходом, не подозревая, что Иктан был готов в любой момент вонзить клинок ей в горло.

Наранпа потерла лоб, чувствуя, сколь тяжел сегодняшний день. Иктан же наполнил чашу чаем и, протянув руку, предложил ей, столь же быстро и плавно, как до этого обнажил нож.

Это было так похоже на него: столь удивительный акт заботы сразу после смертельной опасности, так что она могла только принять это и быть благодарной за его присутствие.

Иктан вернулся на скамью.

– Слуга на скале не был одним из наших, – сообщил он, как будто его никогда и не прерывали. – И он определенно казался Черной Вороной…

– Я слышу в твоем голосе сомнение. – Она отхлебнула чаю. – Кто еще может столь сильно желать смерти Жреца Солнца, кроме Ворон? Может, другие кланы? Или, может, прогрессисты, которые предпочитают ослабленного Жреца Солнца, или традиционалисты, которые считают меня популистским благодетелем, а может, кто-то другой, кого я не принимаю во внимание? Чужой город, раздраженный авторитетом Наблюдателей? Скажи мне, кто мои враги, Иктан, чтобы я, по крайней мере, знала, кто вонзит нож мне в спину. – Она сказала это небрежно, но, когда Наранпа поставила чашку, руки ее дрожали.

– Может, у тебя много врагов, Нара. Может, всего один. Я еще не знаю.

Он был прав. А она забегала вперед.

– Что тебе удалось узнать?

– Хааханы на груди убийцы были свежими. Черные Вороны режут их в подростковом возрасте или чуть позже. Да и режут их повсюду. Руки, спина…

– Я знаю. – Она вспомнила замысловатые узоры, которые видела сегодня на коже Ятлизы. – Они делают это в знак скорби по погибшим в Ночь Ножей, в знак того, что никогда это не забудут. – Это раздражало ее, раздражало Наблюдателей вообще и тцийо в частности, но что они могли с этим поделать? После зверств, что творили жрецы, наименьшее, что они могли теперь делать, это терпеть скорбь Ворон.

– Этому человеку было около двадцати пяти, плюс или минус, а хааханы были вырезаны всего несколько месяцев назад. И он был всего один.

– То есть он – новообращенный в веру Бога-Ворона, пришедший откуда-то еще?

– Возможно.

– Значит, слухи правдивы. Культисты вновь поднимают голову.

Жрецы знали, что в очагах фанатизма продолжает существовать культ древнего бога Черных Ворон, но большинство считало, что культисты ждали возрождения своего бога, и пока это еще не наступило, они скорее раздражали, чем несли какую-то опасность.

Иктан хмыкнул:

– Я следил за культистами. И они лишь встречаются, молятся мертвому богу и иногда подкармливают голодающих сирот. Они не представляют угрозы.

– Ты говоришь это, когда на твоих рукавах все еще кровь убийцы?

Он поднял руку. Манжета красной мантии окрасилась в более темные тона и стала колом. Он пожал плечами, совершенно не впечатлившись увиденным.

– Я все еще думаю, что он может быть послан кем-то, кто хочет убедить нас, что он был из Черных Ворон. Если бы задуманное удалось, шума было бы достаточно для того, чтобы никто не поверил, что культисты невиновны.

Наранпа закрыла глаза. Если Иктан думает, что это может быть уловкой, над этим стоит поразмыслить. Не то что она была наивна… Хотя, возможно, и наивна. В отличие от Иктана, она не была настолько долго во главе ордена, чтобы достичь вершин его цинизма.

– Кьютуэ, конечно, оставил дела в беспорядке, – пробормотала она. Жрец Солнца ослаблен, культисты поднимают голову, ордены спорят меж собой. Но он не мог предвидеть этого.

– Нара…

– Да? – откликнулась она, по-прежнему не открывая глаз и склонив голову на грудь.

– Были и другие. – Это было тихое признание, но и оно вывело ее из равновесия. Широко распахнув глаза, она вскинула голову, а пульс участился так, словно опасность уже поджидала ее в комнате.

– Во всяком случае, еще один. Я позаботился о нем.

– Ты… – Она скрестила руки на груди, чувствуя, как внутри закипает гнев. – И ты не сказал мне?

– И надеялся, мне не придется это делать.

– Иктан. – Она изо всех сил старалась сохранять спокойствие, но нервы уже сдавали. – Черная Ворона?

Тишина.

– И ты, зная это, позволил мне пройти по Одо?

– Если бы я думал, что это опасно, я бы…

– Но это опасно! – Она заставила себя сделать глубокий вздох.

– Я так не думал.

– А сейчас?

Иктан пожал плечами, едва заметно приподняв одно плечо, но это было самое сильное проявление эмоций, которое она только у него видела. Возможно, Иктан и не признался бы ей, но сегодняшняя попытка убийства потрясла его.

Когда Наранпа заговорила – спокойно, неторопливо, в голосе ее звучало недовольство:

– Я понимаю, другие думают, что я должна быть просто подставным лицом, но я не полагала, что ты думаешь так же. Я не дитя, от которого можно иметь секреты. И мне особенно нужно, чтобы ты, тцийо, верил в меня.

Он ничего не ответил, и его лицо, его проклятое любимое лицо осталось бесстрастным.

– Уходи, – утомленно шепнула она.

– Ты нуждаешься во мне.

– Разумеется, – вздохнула она, раздраженная и тем, что он заставил ее признать это вслух, и прежде всего тем, что это была правда. – Но сейчас мне нужно подумать. И поспать. Я не спала тридцать шесть часов, а в полнолуние состоится Конклав. Как я смогу убедить Наблюдателей воспринимать меня всерьез, если я должна убеждать еще и тебя?

Иктан встал со скамьи и направился к двери. Остановился, положив руку на раму:

– Позволь мне позаботиться и об этом, Наранпа. Это вопрос не убеждения, а долга. Моего, а не твоего.

Она хотела согласиться, но не могла. Он всегда помогал ей чувствовать себя в безопасности, но всегда есть тонкая грань между защитой и опекой, а то, что от нее что-то скрывали, заставляло ее чувствовать себя слабой. И была еще одна вещь, которую ей надо было знать.

– Ты не сказал мне потому, что мы… мы раньше… ты не веришь в мои способности?

Он в замешательстве склонил голову набок: на лбу появились крошечные морщинки.

– Ты не сделала ничего такого, что заставило бы меня сомневаться в твоих способностях.

– Да, но… – Она в отчаянии прижала руку к горлу. Что ж, возможно, он и не думал о ней плохо лишь потому, что они когда-то были близки, но по той или иной причине он определенно считал ее ребенком. А может, она была к нему несправедлива, позволяя неуверенности управлять собой.

– Кто-нибудь знает о первой попытке?

– Только мои адепты.

– То есть они знали, а я нет?

– Как я уже говорил…

Она вскинула руку:

– Нет, Иктан. Когда ты скрываешь что-то от меня, это подрывает мой авторитет, а я, несмотря на то что Кьютуэ не учил меня этому, пытаюсь его утвердить, понимаешь?

– Разумеется, – буркнул он. – Что-нибудь еще? – Он говорил спокойно, но Наранпа почувствовала его раздражение.

– Нет. – Она устало провела рукой по лицу, а затем, указывая на дверь, махнула своему бывшему любовнику и нынешнему Ножу. – Только не предпринимай ничего больше, не посоветовавшись со мной. Можешь пообещать мне это? И тогда увидимся на Конклаве.

– Уж его-то я не пропущу, даже за все звезды на небе, – обронил он, и она ясно услышала в его голосе презрение. – Честно.

Глава 6

Город Кьюкола

325 год солнца

(за 20 дней до Конвергенции)

Моряки Кьюколы лучшие в Меридиане, а значит, и во всем известном мире. Во время своих путешествий я плавал на доброй дюжине кораблей по морю Полумесяца и никогда не сомневался в силе, выносливости или смекалке капитана. Именно благодаря их труду Кьюкола постоянно славится силой и богатством и собирает все сокровища этого мира в своих сундуках. Матросы Кьюколы действительно ее самое большое достояние.

Отчет по заказу Семи Торговых Правителей Кьюколы,

составленный Ютиком,

путешественником из Бараха

Все начиналось так хорошо.

Балам провел ее через город, вниз к докам, к той самой обещанной им бане. Ксиала хотела задержаться в парной, но он настаивал, что время не терпит, так что она соскребла грязь с кожи, вымыла длинные волосы с юккой и молотой лавандой, прополоскала одежду и выбила из нее влагу о нагретые камни и решила, что этого достаточно. По крайней мере, теперь от нее не воняло ночью, проведенной в тюрьме.

Доки тянулись между болотами и заливами, уходящими в море. Проложенные на сваях тростниковые тропинки тянулись подобно мостам над все более глубокими водами, где расположились привязанные к широким деревянным причалам длинные плоскодонные каноэ, способные вместить двадцать человек или более. Судовые команды вытаскивали на берег связки красно-голубых перьев кетцаля, кадки с густым коричневым медом и горы соли и бирюзы – последние товары в этом году. В воздухе звенел смех и перекрикивания моряков, и Ксиала впервые за этот день расслабилась. Родное место, родные люди. Даже среди таких же, как она, тиков она не чувствовала себя дома. Торговля, работа и запах океана. Вот что было ей близко.

Они приблизились к особенно достойному кораблю. Каноэ шагов примерно сто пятьдесят в длину и двадцать в ширину, с расположенным в центре пологим тростиниковым навесом, способным защитить экипаж и груз от солнца и ветров открытого моря. Человеческие фигуры сновали по кораблю, закрепляя товары и готовя судно к отплытию. Опыт и зрение тика позволили ей подсчитать количество весел на борту корабля и, исходя из этого, подсчитать размер команды. По меньшей мере двадцать, но корабль мог вместить до пятидесяти. Она усмехнулась. Большой корабль! Она уже прикинула прибыль, которую получит после поездки в Тову. С таким кораблем можно перевезти столько товара вдоль всего побережья, что за двеннадцать лет можно стать сказочно богатой.

Затем она увидела команду, и все полетело в бездну.

– Это люди Пека, – прошептала она Баламу, разглядев наконец моряков. Ну, может, не все, но по крайней мере пятеро или шестеро из двеннадцати были ей знакомы – именно с ними она в последний раз ездила на побережье.

Балам улыбнулся так же, как улыбался все утро.

– Они так же, как и ты, недавно остались без работы. Кроме того, это единственная команда, которую я смог найти за столь короткий срок. Мне пришлось щедро заплатить за их услуги, но они вполне компетентны и, как ты и сама знаешь, опытны. Им известен путь в Тову…

– …вдоль береговой линии, – оборвала она его. – Я думала, мы говорили о плавании через открытое море.

– Так и есть.

– Им это не понравится. – Она указала подбородком на невысокого коренастого мужчину в белой рабочей юбке. – Видишь того? Это Келло. Я не доверяю ни ему, ни любому, за кого он поручится, – она бессознательно провела большим пальцем по отрезанному суставу мизинца.

Не то что она боялась, что эти люди могут причинить ей вред, будут охотиться за ее костями или устроят что-нибудь подобное. В конце концов, всего несколько дней назад она уже плавала с ними, и у нее не было никаких проблем. Ровно до того дня, как Пек явился в доки, обвиняя ее в том, что она специально повредила груз. Она пыталась объяснить, что ее вины в том, что перья кетцаля полиняли, мед испортился, а соль промокла, нет. На корабле просто была течь, но все корабли рано или поздно протекают, а она не заметила этого вовремя, а потому не смогла спасти груз. С другой стороны, она почти не сомневалась, что кто-то из команды приложил к этому руку. В Уэче она приняла на борт нового человека, приятеля Келло. Тот, конечно, за него поручился, но стоило новичку увидеть ее глаза – он сделал знак, отгоняющий сглаз. Тогда она не обратила на это внимания, думая, что Келло не допустит никаких проблем на корабле. Тем более что в глубине души она верила, что люди могут держать в узде свои предубеждения и просто выполнять работу.

Она ошиблась.

Она не замечала этого до тех пор, пока Пек не поднялся на борт проверить груз и не обнаружил, что тот поврежден. Она могла бы придумать какие-то оправдания, сказать, что во всем виноват новичок, вызвать его, чтоб он мог оправдаться по поводу учиненного им саботажа. Но у нее не было даже времени, чтоб сообразить, что это можно сделать. Пек уже принял решение. Ему достаточно было посмотреть ей в лицо – на ее глаза, если говорить точнее, – и он сразу назвал ее тиковой сучкой-полукровкой. Мол, сама все испортила, да еще и замышляла что-то нехорошее.

– Зачем мне портить мой собственный груз? – скептически спросила она.

– Почему тики вообще что-то делают? – обронил он в ответ. – Если получеловек, значит, на вторую половину зверь. И кто знает, почему звери вроде тебя поступают так, а не иначе? Из-за озлобленности? Порока? Зависти?

– Зависти? – громко и с удовольствием рассмеялась она, позволив всем своим лицом показать, что она думает о такой мелочи, как господин Пек. Сейчас, оглядываясь назад, она могла сказать, что, возможно, так поступать не стоило. Он ударил ее наотмашь, костяшки пальцев скользнули по щеке, и тогда она показала ему, на что на самом деле способна тикова сучка-полукровка.

Он вынырнул в двадцати футах от пристани, отплевываясь и зовя на помощь, и, едва отдышавшись, потребовал, чтоб ее арестовали. Она швырнула еще одну волну ему в лицо, прямо в пасть, просто чтоб заставить его заткнуться. Но убийцей она не была, а потому позволила волнам вынести его на мелководье. После этого она оставила свой корабль, свой груз и свое так и не полученное жалованье, для того чтобы найти кантину, прекрасную женщину в ней и в итоге тюремную камеру.

А потом и господина Балама. И все, что увидела сейчас.

Балам коротким жестом подозвал Келло – невысокого мужчину, ростом примерно с Ксиалу, но вдвое шире ее. Мускулы змеями извивались на его натруженных руках, черные волосы были завязаны в высокий узел на затылке, а широкий лоб охватывала белая тканевая повязка. Келло бросил веревку, которую сматывал, и неуклюже перешагнул через нее, вытирая пот со лба и казавшихся вечно грустными глаз. Мужчина всегда казался Ксиале печальным, как будто жизнь не оправдала его ожиданий и он оплакивал ее несправедливость. Может, сам Келло и не портил груз, но сделал это его человек, а значит, и сам старпом частично нес за это ответственость.

– Мой хорошо оплачиваемый друг, – сказал Балам первому помощнику, – ты ведь знаешь нашего капитана? И с этим не будет никаких проблем, не так ли?

Щенячьи глаза Келло оббежали ее, и мужчина пожал плечами:

– Она хороший капитан для…

Ксиала фыркнула и скрестила руки на груди.

– Для женщины? Для тика? – подсказала она. – Договаривай, Келло.

Он бросил на нее короткий взгляд, а затем опустил глаза.

– Старики говорят, женщинам не место на корабле. Они холодны и потому притягивают шторма. Но ведь ты не женщина, не так ли? Может, женского пола, но не женщина.

– Мать Вода! Так вот о чем вы шепчетесь за моей спиной? Что я даже не человек?! – сжав кулаки, она потянулась за своей Песнью, что пришла к ней темным завитком, поднимающимся из глубин водоворотов, и застыла, готовая сорваться с языка. И пусть сейчас использование Песни только подтвердило бы его слова, ей было все равно.

– Тихо-тихо! – встревоженно обронил Балам, глядя ей прямо в глаза. – Не нужно этого.

Она бросила на него короткий взгляд, вновь удивившись тому, что он, кажется, чувствовал, когда она призывает магию. Он же одарил ее новой улыбкой. Господин Балам был явно не тем, кем казался. Может, колдуном, может, прорицателем, она до конца не была уверена, кем именно, но он явно был весьма чувствителен к магии.

В отличие от Келло, который ничего не чувствовал и совершенно не знал, что сейчас он был как никогда близок к тому, чтобы стать мишенью для ее гнева.

– Это не оскорбление, – старпом равнодушно пожал плечами. – Я просто говорю то, что есть. Я ходил с тобой в море раньше, не так ли? Может, для моря женщина-рыба лучше, чем человеческая женщина. Не принимай это близко к сердцу.

– Ах, вот оно что! – просиял Балам. – Это не оскобление! Это комплимент… в своем роде… Итак…

– Но твой друг?.. – Она забыла его имя, решив для себя называть его Уэча, по имени города, откуда он был родом. – Он испортил корабль Пека, и ты знаешь это. Это стоило мне жалованья и репутации.

– Ах, – Келло вздохнул. – Он действительно нехороший человек. И мне это тоже стоило жалованья. И было на моей совести. Так что мы о нем позаботились.

Ксиала совсем не ожидала, что он признает вину, но этого было достаточно, чтоб побороть гнев, так что она позволила Песни скользнуть обратно в глотку, но все же держала ее поблизости, на всякий случай.

– Ну вот и все! – Балам весело хлопнул в ладоши. – Потерянное жалованье компенсируется новым приключением, так что это путешествие может продолжаться, как мы и запланировали.

– А может, и нет. – Келло чуть повысил бесцветный голос. – Похоже, у нас гости. – Он указал подбородком в сторону доков, куда-то за спину Ксиалы.

Она и Балам оглянулись. К ним шагал совершенно взбешенный господин Пек в сопровождении дюжины солдат с щитами и копьями, а рядом с ним бежал, заламывая руки, тупиле из тюрьмы. На Пеке была набедренная повязка и юбка с плащом, накинутым на одно плечо, – таким же, как у Балама, – но алые юбка и плащ Пека были украшены замысловатыми золотыми кругами, а по кайме шли зазубрины. На голове у мужчины был сделанный из редко расположенных красных и желтых перьев головной убор – из тех, что низко сидят на лбу и закрывают уши. Драгоценные камни сверкали на его руках, шее и даже лодыжках. Это была настолько показушная демонстрация богатства, что Ксиала лишний раз задумалась, что так он скрывал какой-то недостаток.

– Семь преисподен! – пробормотал Балам, и это было первое ругательство, которое Ксиала услышала из его изящных уст. – Должно быть, он следил за мной до Кухарана. – Он усмехнулся, словно это забавляло его. – Хитрый пес. – Он вновь повернулся к Ксиале и Келло: – Предлагаю вам немедленно подняться на корабль и быть готовыми к отплытию. И главное – быстро.

Келло резко закивал и поспешил обратно к экипажу, выкрикивая команды.

– А вы? – спросила Ксиала.

Балам приподнял холеную бровь и одарил ее подозрительным взглядом.

– Я? Ты беспокоишься обо мне?

– Только о том, чтоб вы остались живы достаточно долго для того, чтобы мне заплатить.

Его лицо расслабилось, как будто ее беспокойство доставляло ему неудобство, а ответ возвращал все на свои места.

– Твоя жизнь гораздо более хрупка, чем моя, Ксиала из тиков. Я могу справиться с Пеком.

Она было запротестовала, что Пек, мол, явился с вооруженными людьми и с этим-то Балам точно не справится, особенно если учесть взятку, заплаченную ранее тупиле, но вдруг вспомнила то странное ощущение, что ее новый хозяин был совсем не тем, кем казался. Пек был слишком пошл и не мог сравниться с Баламом, даже учитывая тупиле и ту небольшую домашнюю армию, что следовала за ним по пятам.

– В любом случае, удачи, – пробормотала она и, так и не дождавшись ответа Балама, поднялась по доске, соединявшей причал с кораблем, и спрыгнула в каноэ, выдолбленное из целого ствола дерева.

– Забери и это тоже, – крикнул Балам через плечо, указывая на сходни. – Если Пек и его люди решат последовать за тобой, пусть отправляются вплавь.

Она подчинилась, потянув доску на корабль.

– А теперь, – Балам расправил статные плечи, – доставь этого обреги в Тову, капитан Ксиала. Я полагаюсь на тебя. Это мое старое обязательство, обещание, которое должно быть выполнено, и я надеюсь, что ты выполнишь мое поручение.

– А товар? – Она оглянулась на запасы, уже уложенные под тростниковым навесом в центре корабля. – Соль и перья? Какао-бобы и нефрит?

– Сможешь – сделаешь меня богатым, но обреги меня беспокоит намного больше.

– Почему? – спросила она, но Балам уже шагал прочь, направляясь навстречу Пеку, не дожидаясь, пока тот выйдет на пирс.

Если бы не хранила Песнь в горле, она бы не почувствовала, что за ней наблюдает птица, но это существо было слишком прозорливым, слишком сосредоточенным, а значит, совершенно неестественным. Ксиала резко свистнула, и Песнь заскользила в ее дыхании, создавая звуки слишком высокие для того, чтобы их могли услышать люди, посылая их пред собой.

И вместо этого ей пришло видение. Лицо. Улыбающийся молодой человек. Зубы окрашены красным, птичий череп вырезан на коже у основания шеи. Красивое лицо окружено вьющимися волосами цвета воронова крыла. На его глазах была повязка, но внезапно он поднял голову, как будто мог видеть ее. А потом – исчез.

Странно. Видения никогда не были ее даром, и она не знала никого похожего на этого человека. Но подумает она об этом завтра. Сейчас у нее были другие насущные проблемы.

От криков Келло экипаж уже пришел в движение, и сейчас члены команды занимали свои места – по десять на каждый борт, поднимая весла, – сам же Келло занял место на носу, дозорным, смотрящим вперед. Она прошла по середине корабля между рядами мужчин, поднявших весла, мимо крытой тростником каюты в центре – и там, где она проходила, все разговоры стихали. Она чувствовала на себе взгляды, слышала шепот «капитан!» и понимала, что у нее уже сложилась определенная репутация среди моряков и все было не так уж плохо. К тому времени, как она, положив ладони на румпель, заняла свое место на корме корабля, на губах ее плясала улыбка.

Бросив последний взгляд на берег, Ксиала заметила Пека. Побагровев от ярости, тот топал ногами и кричал что-то уже неразличимое. Но Балам распростер руки в стороны и преградил Пеку и его людям дорогу к пирсу. И это было главное.

– Вниз! – крикнула она, и все как один погрузили весла в воду. – На счет «два» – вверх!

– Выводим! – крикнул Келло со своего места, и каноэ тронулось в путь. – Раз. Два. Раз. Два.

Мужчины эхом повторяли его слова.

– Раз.

– Два.

И снова.

– Хорошо и стабильно, – обронила она.

С земли раздались возмущенные крики, но она пропустила их мимо ушей. Они уже плыли вперед, и столь сильны были гребцы, что корабль двигался легко и изящно, – и по мере того как судно отдалялось от Кьюколы, таяли и ее тревоги. Когда они отдалятся от берега, ей еще надо будет представиться команде и поделиться новостью, что, как только она проложит курс на карте, им придется плыть через открытое море. Но в целом, для утра, начавшегося в тюрьме, день заканчивался весьма неплохо.

На лицо брызнула соленая вода с весел, и она рассмеялась громко и дерзко. Может, быть тиком не так уж и плохо.

Глава 7

Город Кьюкола

325 год Солнца

(за 20 дней до Конвергенции)

Вороны, собирающиеся вокруг Великого Дома, способны к сотрудничеству и честной игре. Я заметила, что для того, чтобы достичь своей цели, они могут работать со своими соплеменниками и даже с непохожими на них существами. Но будь осторожен! Ворон – обманщик и всегда постарается взять большую часть награды, если будет считать, что это возможно.

Из наблюдений за воронами Саайи в тринадцать лет

Серапио прибыл в гавань Кьюколы еще до восхода солнца. Господин Балам настоял на том, что на корабль надо прибыть как можно раньше, поэтому они встали до рассвета, позавтракали незнакомой пищей и направились на пристань.

Серапио не возражал. Только что приехав из Обреги, он пробыл в Кьюколе всего два дня, но до этого он ждал корабля в Тову целых десять лет, и у него не было ни малейшего желания задерживаться в чужом городе, что под слоем черного благоухающего копала[6] пах кровью, горячим камнем, потом рабочих и кислыми амбициями.

Если честно, путешествие началось, еще когда он ослеп – в тот же день, когда погибла мать. И то и другое произошло под проглоченным солнцем, и завершится путешествие под такими же небесами через короткие двадцать дней – или через долгие десять лет и неисчислимые мили от того места, где все началось в Обреги.

Десять лет в Обреги без матери были непросты. Многие прошли под сенью легкого пренебрежения отца, а иные же стали наполненными преднамеренной жестокостью наставников. После смерти матери он уже не знал любви.

Но у него было кое-что, чего не хватало иным. Кое-что, что он охотно бы обменял на любовь, если бы ему предложили. У него была цель.

– Человек с предначертанной судьбой – это человек без страха, – часто шептал он.

То же самое он сказал и господину Баламу. Когда пилигримы, доставившие Серапио из Обреги в Кьюколу, оставили его у порога Балама, тот выспросил у юноши о прошлом, его наставниках и, конечно, его матери. Серапио рассказал ему лишь то, что считал важным, а об остальном умолчал. Баламу не стоило знать об ужасах его детства или о том, что Серапио пережил для достижения цели. В конце концов, удовлетворение чужого любопытства не стоит твоей боли. Особенно если та сильна. Впрочем, думать только об этом Серапио не собирался. Через двадцать дней вся жестокость, перенесенная в детстве, не будет иметь значения.

Но сперва ему нужно было добраться до Товы.

Через час после того, как Балам доставил его на корабль, Серапио услышал, как прибыла команда. Они подготавливали судно к дороге все утро. Тяжело топая и громко крича, они таскали большие вещи по деревянной палубе и проверяли корпус корабля. Один раз он услышал, как матрос с густым незнакомым акцентом спросил другого о «жреце в каюте», но его напарник посоветовал ему заткнуться и сказал, что это «Дело Балама, а не наше». Серапио решил, что это его назвали жрецом в каюте, и нахмурился, поскольку он – не жрец. В остальном же утро было приятным. Никто его не беспокоил, и юноша решил, что ему даже нравится компания этих людей. Предыдущими спутниками были пилигримы, давшие обет молчания.

Ближе к полудню кроме болтовни матросов, готовящихся к пути, послышалось что-то новое. В доках произошла какая-то ссора на повышенных тонах. И в одном из голосов он опознал господина Балама.

Встревожившись, Серапио снял с шеи небольшой кожаный кошель и открыл его. Облизав подушечку указательного пальца, окунул его вовнутрь. Звездная пыль подобно осколкам света прилипла к влажной коже, окрашивая ее в тонкий блеск серебряной пыли. Прижав палец к языку, он облизал его. На вкус тот был слегка горьковатым, острым и едким.

Эффект снадобья был почти мгновенным. Темный свет влился в тело, промчался по кровотоку и распахнул разум Серапио подобно тому, как распускающийся по ночам цветок открывается под луной. Он пустил разум наружу и нашел готового принять его хозяина. Ворон взлетел с дерева и поднялся ввысь, позволяя Серапио видеть все вокруг.

Внизу, в доке, расположился его корабль с командой. Они закончили работу и сейчас, высматривая что-то на пирсе, стояли лицом к суше, опираясь на поднятые вертикально весла или сидя на краю ограждения, как будто наблюдая за игрой.

Серапио убедил птицу лететь дальше.

На пристани спорили люди, среди которых был и Балам. Остальных он не знал. У одного – толстого и вспотевшего, несмотря на прохладную погоду, вокруг пояса был туго обмотан должностной кушак. Второй – с обнаженной грудью и множеством драгоценностей, с хвостом седых волос, выглядывающих из-под похожего на коробку головного убора – в целом был невзрачен, и лишь одежда выдавала в нем богатого человека.

Ворон повернулся к лодке. И Серапио увидел ее.

Она была поразительна – с волосами цвета спелой сливы, волнами спускающимися до талии. Кожа – коричневая и гладкая, лицо – широкое и привлекательное, но губы ее – сжаты от ярости в тонкую нить. А еще что-то готово было выплеснуться из ее тела, что-то пульсировавшее энергией, болью и ожиданием. Это было настолько реальным, настолько живым, что он почти слышал ее. Песнь, подобную эху, пойманному в ракушку, которую один из его наставников привез из путешествия по побережью. Или похожую на мерцающую после летнего дождя радугу, блестящую между холмами долины, где он вырос.

Он послал парящего в небе посланника ближе к ней, пытаясь из любопытства узнать больше. Женщина, вскинув голову, повернулась, чтоб посмотреть на ворона. Серапио заметил блеск ее глаз. Белая склера, а радужка – водоворот цветов, будто разные краски перемешали в горшке. Тик, успел подумать он. Как в детских сказках.

А потом она резко свистнула.

Его ворона подтянулась на звук, закричав громко и протестующе. Взмах черных крыльев, удивленный крик – и Серапио изгнали из его посланника. Юноша откинулся на стул, задыхаясь, прижал руку к уху – и почувствовал влагу. Осторожно промокнув ее, попробовал на вкус кончиком языка. Кровь. Каким-то образом она не только смогла изгнать его из ворона, но и проследила за ним и заставила истекать кровью.

Он засмеялся, задыхаясь от удивления. Он никогда не встречал ничего подобного.

Он заставил себя дышать медленнее, но его мозг все еще пылал от случившегося. Как она сделала это? Изгнала из его собственного создания? Нужно обязательно это узнать, хотя бы для того, чтобы не допустить снова.

Он протер лицо краем черной мантии и поправил повязку, что прикрывала плотно сшитые веки.

Новые крики, но на этот раз все было в порядке, и люди вытаскивали канаты на борт, пока весла мерно опускались в воду. Они плыли вперед. Звездная пыль все еще оставалась в его венах, и он подумал, что надо бы найти другую ворону, с помощью которой можно было бы посмотреть на огромный корабль, покидающий Кьюколу, чтобы увидеть, куда они движутся, но решил пока не делать этого. В ближайшие дни будет еще много времени, чтобы смотреть на море и знакомиться с командой.

И капитаном.

Глава 8

Горы Обреги

Год 317 Солнца

(за 8 лет до Конвергенции)

Говорят, вороны запоминают лица людей, которые причиняют им боль, и никогда не забывают их. Они до самой смерти будут хранить обиду на своего мучителя и передадут ненависть детям. Так они выживают.

Из наблюдения за воронами Саайи в тринадцать лет

Окруженный воронами мальчик, скрестив ноги, сидел на террассе из дикого камня. Вокруг него было не меньше дюжины огромных черных птиц, кричащих, что-то клюющих и поворачивающих голову то вправо, то влево. Одна уселась на костлявое колено, другая – на угловатое плечико. Трое боролись за место на его протянутой руке, поедая объедки со сложенной чашечкой ладони.

Он шептался с ними, рассказывая о своем одиночестве, произнося извинения за то, как мало еды он может им предложить, а заодно признаваясь в постоянно грызущем его голоде и мягко расспрашивая об огромном мире за пределами этой комнаты и о том, как он выглядит. Вороны отвечали ему, рассказывая, как снег становился все глубже на близлежащих горах, как холодные ветра шумят в их гнездах и как солнце слабеет, а ночи удлиняются.

Он протянул свободную руку, и большая широкогрудая ворона с зазубренным клювом и блестящими перьями уронила на ладонь мальчику что-то сверкнувшее в утренних лучах. Мальчик провел по предмету большим пальцем, изучая его размер и очертания, а затем взвесил несколько раз в руке и улыбнулся. Обрадованный подарком, он положил его к небольшой кучке сокровищ, собранных за утро.

– Он всегда так себя ведет? – спросил голос за спиной.

Мальчик застыл. Заговорил незнакомец. Гости редко бывали у него. Точнее, за исключением еженедельных визитов отца, его посещали только слуги и охранник, который стоял за дверью.

– Да, – ответил второй голос.

Мальчик напрягся, раздувая ноздри. Этот голос был ему знаком.

– Он предпочитает сидеть снаружи, с птицами, – продолжил второй голос, и в нем появилась какая-то горечь. – Я думал запретить это после…

– Нет, не надо, – быстро ответил незнакомец, – я сейчас поговорю с ним. Наедине.

– Я не могу оставить вас наедине… с мальчиком.

С мальчиком. Не с моим сыном. Кулак Серапио сжался. В нем боролись гнев и стыд. Отец постоянно оставлял его одного. Так почему это должно волновать его сейчас?

– Господин Маркал, – терпеливо произнес незнакомец, – я пришел, чтобы помочь вашему сыну. – Вы не верите?

– Я не боюсь, что вы навредите ему, – ответил отец, понизив голос до шепота, стараясь, чтоб его не услышал Серапио. – Я боюсь, он навредит вам. Он… Ненормальный.

– Он ребенок.

– Ему четырнадцать. Он не так уж юн. И, наверное, вы не понимате. Проблема не только в том, что он потерял зрение.

– Я понимаю более чем достаточно. А теперь дайте мне поработать.

Его отец заколебался, а потом сказал:

– Я оставлю стражу за дверью. Позовите их, если вам что-то понадобится. После того как я исполню свои обязанности, я вернусь, чтобы проверить вас.

– В этом нет необходимости.

– Ну, если вы уверены…

– Вполне.

А потом послышались шаги, такие торопливые, словно отец только этого и ждал. А незнакомец остался с ним наедине.

– Здравствуй, Серапио.

Ворона клюнула его в руку. Он порылся в кармане и вытащил еще горсть объедков. Птица счастливо закричала, но к ней тут же присоединились ее сородичи, и еда тут же пропала.

– Кто вы? – спросил мальчик.

– Я здесь, чтобы помочь тебе.

– Не думаю, что вы можете мне помочь.

Мужчина недобро хмыкнул. Кажется, сейчас он стоял в ведущем на террассу дверном проеме, прислонившись к раме. Гость заставил Серапио нервничать, отчего птицы засуетились и захлопали крыльями.

– Ты еще один целитель? – спросил Серапио. – Один из тех, кто приходит тыкать и щупать мои глаза?

– О, я пришел не для того, чтобы снова помочь тебе видеть, – ответил мужчина. – Я подозреваю, что это было бы пустой тратой времени, так что тебе придется расстаться с этой надеждой, мальчик.

Серапио удивленно поднял голову. Раньше ему никто никогда этого не говорил. А сейчас ему так прямо сказали о его судьбе, хотя обычно звучали лишь банальности да фальшивые утешения, неизбежно заканчивающиеся недоверчивым шепотом о том, что мать «погубила» его, и о том, каким монстром она была.

– У меня нет ложных надежд, – тихо запротестовал он.

– Конечно есть, – терпеливо ответил мужчина. – Жизнь – череда ложных надежд. И, пока мы не обучимся хорошенько, у нас у всех будут неуместные надежды. И я научился.

– И что вы хотите?

– Я здесь, чтобы подготовить тебя к твоей судьбе.

– Я уже знаю свою судьбу. – Он вытащил из кармана еще корма, и ворон с зазубренным клювом сел ему на ладонь. То, что это был именно он, было ясно по весу и по особому, голодному карканью.

Незнакомец молчал, и Серапио понял, что он, должно быть, обдумывает, что сказать.

– И в чем же она?

– Мне суждено возродиться вороном.

– А затем?

Никто никогда не спрашивал «а затем?». Они просто считали его душевнобольным, думали, что его голова полна причудливых желаний о полетах или о побеге от увечий.

– Они говорят со мной, ты ведь знаешь, – сказал мальчик.

– Неудивительно. Они узнают одного из них. И что они говорят тебе?

– Всякую воронью чушь. О веселье на охотничьх угодьях и о радости полета. А еще о семье и потерянных вещах.

– О последнем ты определенно должен знать, – в голосе впервые проскользнули нотки симпатии.

Он кивнул.

– Что они еще тебе говорят?

– Что я один из них. Так же как их великий предок. Я проглотил тень солнца. Иногда они называют меня Праотцом Вороном, хотя я не так уж стар.

– Предок, а?

Он пожал узловатым плечом, словно сомневаясь.

– Как они еще называют тебя, Серапио?

– Несущим Ночь, когда мне холодно. Или Пожирателем Солнца, когда я зол. Они говорят, что мое тело холодно, а моя злоба горяча.

– Всему этому тебя научили вороны? – Он казался удивленным, словно не ожидал этого.

– Они мои друзья. Я заслужил их доверие.

– А как твоя мать называла тебя?

Серапио резко повернулся к незнакомцу:

– Тебя послала моя мать?

– Твоя мать мертва. – Голос незнакомца был ровен и деловит, он просто констатировал факт. – Но да, в некотором роде она послала меня. Договорилась, чтобы я и еще двое пришли, если ее работа увенчается успехом.

– Ты имеешь в виду меня, – сказал Серапио. – Я работа моей матери.

– Что она говорила тебе?

– Что я буду богом.

Незнакомец молчал так долго, что Серапио подумал, что он незаметно ушел.

– Ты странный, – наконец сказал он. – Пойдем, я покажу тебе кое-что.

Серапио услышал, как мужчина вышел из комнаты. Он думал не обращать внимания на его приказ, но любопытство взяло верх. Шепотом попрощавшись с друзьями, он, отряхнув руки и штаны, встал и направился к скамье, которая, как он знал, находилась прямо за дверью, и сел на нее.

– На, возьми это. – К колену что-то прижалось, и Серапио подчинился, придавив ладонью толстый необработанный кусок коры, длиной и шириной с его руку.

– Ветка дерева?

– А теперь это.

Колена вновь что-то коснулось. Новый предмет состоял из рукояти и широкого лезвия – тупого по всей длине и заостряющегося на конце.

– Нож?

– Резец. Я буду учить тебя вырезать.

– Зачем?

– Это просто инструмент. Средство достижения цели. Когда ты в последний раз использовал руки?

– Недавно. Чтобы поднять эту ветку и резец.

По щеке хлестнул резкий удар. Мальчик вскрикнул, упал на пол. Вороны снаружи закаркали. Он поднес дрожащую руку к лицу. И понял, что оно перемазано кровью, там, где прикосновение неизвестного оружия вырвало тонкий кусок кожи. Воздух обжигал рану. В нем вскипела горячая ярость. Он открыл рот, чтоб позвать своих ворон…

– Науськай их на меня, и им тоже достанется. Я не хочу причинять боль им или тебе, Серапио, но ты будешь уважать меня, ясно?

Серапио захлопнул рот. Одно дело, когда бьют его, но рисковать своими друзьями он не хотел.

– Начнем снова, – приказал мужчина. – Дерево и резец.

С трудом сдерживая слезы и стараясь не обращать внимания на кровоточащую щеку, Серапио взвесил грубый кусок дерева в одной руке и резец в другой. На миг закралась мысль бросить их в мужчину. А что потом? Куда бы он мог побежать, чтобы избегнуть еще одного удара? И птицы. Мужчина мог причинить боль птицам.

– Прекращай себя жалеть, – скомандовал незнакомец. – Ты воняешь жалостью к себе. Делай, что я говорю, и мы прекрасно поладим. Бить я тебя буду, только когда это понадобится. В конце концов, я вполне рассудителен.

Серапио не ответил.

Быстрые шаги, и Серапио понял, что сейчас будет еще один удар. Он отшатнулся, но чужая рука вцепилась ему в волосы и поставила на колени.

– Ты говоришь о своей судьбе. Но ты не желаешь страдать, чтоб достичь ее. Ты не доберешься до Товы, если будешь бояться, Серапио. Я сделаю твой разум сильным, если ты мне позволишь, научу тебя терпеть боль. Или ты желаешь остаться на этой террассе и гнить вместе со своими хранителями? – Он с силой встряхнул его, отчего голова Серапио колыхнулась взад и вперед, как тростинка на ветру.

– Я буду страдать! – громко и испуганно закричал мальчик.

Мужчина отпустил его, Серапио рухнул вперед и понял, что стоит на четвереньках, тяжело дыша и все еще сжимая брусок и резец в руках.

Он слышал, как мужчина пересек комнату и сел на дальнюю скамью. Голос доносился издали:

– Опиши мне это дерево. Скажи, что ты чувствуешь.

Серапио сделал глубокий вздох, чтобы успокоиться. Заставил себя сесть и принялся крутить деревяшку между пальцами и ладонью.

– Я чувствую необработанный материал, – рискнул он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Что еще, – мужчина словно уговаривал его. – Сконцентрируйся. Используй пальцы и разум.

– Необработанный, – повторил Серапио, а потом: – Изъеденный. Зазубренный здесь, по левой стороне, и узловатый чуть ниже моего большого пальца. – Он провел кончиком большого пальца по узлу.

– Уже лучше, – согласился мужчина. – А теперь почувствуй создание, что живет внутри дерева. Оно здесь, прячется, ждет, когда ты выпустишь его наружу. – Шорох одежды, когда мужчина наклонился к нему. – Ты можешь это сделать, Серапио? Можешь найти создание внутри дерева?

– Да, – представив ворона, он провел резцом по бороздке, которую до этого наметил ногтем. Маленькая голова, большой клюв, изгибающаяся грудь и оперенные крылья. Он вонзил резец в дерево, но тот соскользнул, вонзившись вместо этого под ноготь. Закричав от боли, он отдернул руку и сунул палец в рот.

– Заставь боль стать твоим другом, Серапио, – настаивал мужчина. – Научись ее ценить так, как мог бы ценить любовницу. Пусть она станет тем, что жаждешь больше всего.

Серапио понятия не имел, чем занимаются любовники, но он достаточно часто слышал, как слуги трахаются в соседней комнате. Он точно не хотел иметь ничего общего со страданиями и болью. Неужели этот мужчина пришел, чтобы научить его именно этому? Он этого не хотел, но если это означало, что он станет тем, кем желала видеть его мать, он вытерпит это.

– А теперь, – сказал наставник, – расскажи мне опять об этой деревяшке. Только используй для этого другие слова.

Серапио подчинился.

Время шло. С заходом солнца становилось все холоднее, и пришли слуги, чтобы зажечь настенные светильники и предложить еду. Сам мужчина поел, Серапио же было приказано продолжить работу, поскольку он еще не заслужил ужина.

И лишь когда ночные слуги пришли приготовить Серапио постель, мужчина сказал:

– Пришло время мне уходить.

– Ты вернешься? – спросил Серапио, понятия не имея, хочет ли он, чтобы мужчина остался или чтобы ушел навсегда.

– Да, обещаю. – Он положил руку на плечо Серапио и сжал ладонь так сильно, что, казалось, тонкие кости сдвинулись под рубашкой. – В следующий раз, когда я приду, ты сможешь называть меня Пааде. Мы будем друзьями.

Серапио инстинктивно понял, что это ложь. Пааде не любил его. Он не был уверен почему, но знал это столь же хорошо, как и свое имя. Пускай Пааде и был здесь для того, чтобы выполнить обещание, данное его матери много лет назад, пускай он был здесь, чтобы научить его боли, дабы он мог исполнить свое предназначение, но они никогда не будут друзьями.

После того как наставник ушел, Серапио долго держал руку у щеки, размышляя. Кровь засохла тонкой, легко отслаивающейся, стоило только потянуть ее, дорожкой.

Боль напугала его, но он уже начал прощать ее, делать своим другом, как и говорил Пааде.

Над своей первой статуэткой он работал до глубокой ночи, да так и заснул, сгорбившись на скамейке. В руке была зажата заготовка вороны. Не до конца сформированная, только набросок того, чем она должна была стать, но начало все же было положено.

Глава 9

Город Това

325 год Солнца

(19 дней до Конвергенции)

Мои наблюдения за жречеством Наблюдателей показывают, что сейчас оно лишь подобие того, кем было раньше. Ирония века заключается в том, что научные достижения, с помощью которых Наблюдатели когда-то вынудили толпы людей прекратить поклонение старым богам, теперь стали настолько обыденными, что устарели. Никто не отрицает, что когда-то жречество занимало главенствующее положение в Меридиане и три века хранило мир, но я подозреваю, что сейчас их сила проистекает только из традиции и ностальгии. Они заявляют, что читают небо, но их работа кажется в основном сувениром для высшего класса. Они дают прогнозы на дождь, но разве проницательный фермер не способен сам почувствовать, что таит почва? Для того чтобы предсказать будущее, проницательные глаза могли бы обратиться к торговым городам моря Полумесяца. Должны ли города продолжить платить десятину Жрецу Солнца – тема, заслуживающая обсуждения семью правителями.

Отчет по заказу Семи Торговых правителей

Кьюколы, составленный Ютиком,

путешественником из Бараха

Конклав продолжался уже второй час, когда Наранпа заметила, как Иктан пробрался к восточной двери – обойдя круглую комнату сзади, пройдя за спинами целителей, чтобы присоединиться к посвященным тцийо на южной стороне круга, и проскользнув на пустое место на каменной скамье, тихий и незаметный, как тень в темноте.

Наранпа этого бы и не заметила, если бы не знала, куда смотреть, и не осознала на двадцатой минуте монотонной лекции Хайсана, касающейся правил поведения на Закрытии, что человек, сидящий на месте Иктана, носивший его красную маску и закутанный с головы до ног в бесформенную алую мантию, не был Иктаном.

Самозванец, подумала она, – такой же, как завершал за него шествие. И сидел самозванец так же тихо и неподвижно, как это всегда делал Иктан, так что если бы ему не пришлось заговорить, что Иктан делал очень редко, никто бы и не догадался. Эта мысль заставила ее задуматься, а как часто Иктан практиковал этот обман и как часто он вводил всех в заблужедение относительно своего присутствия в комнате?

Она смотрела на Иктана, настоящего Иктана, смешавшегося с присутствующими адептами, покорно сидящего за спиной фальшивого жреца.

– И потому мы встретимся в день солнцестояния, чтоб закончить наше Закрытие, – сказал Хайсан, – в сумерках на Солнечной Скале. И в этом году солнцестояние будет отмечено редчайшим небесным событием. Когда год будет разделен на старый и новый, земля, солнце и луна выстроятся в Конвергенции, прямо над нашими головами, так что мы станем свидетелями последовательного сдвижения от Порядка к Хаосу и обратно. И так, как это будет на небесах, так это будет и в Тове. Мы станем свидетелями прохождения цикла восхождения зла во тьме с последующим поражением, понесенным от доброты и света, когда возобладает солнце.

Это была волнующая речь, и жрецы и адепты затопали ногами, вежливо соглашаясь.

Где он был, задумалась она. Она специально ему сказала, чтоб он не делал ничего, не сообщив предварительно ей, но она была уверена, что Иктан истолкует ее слова так, как будет ему удобно.

– Жрец Солнца, вы могли бы обратиться к Конклаву.

Ну, может, это слишком мелочно. Может, он проводил расследование. Шел по следу или что-то в этом роде. Разве не так поступают люди, когда случается преступление? Или, по крайней мере, покушение на преступление.

– Жрец Солнца?

Вернее будет сказать – покушение на убийство. Это ведь не просто преступление.

– Наранпа!

Она сморгнула. Все уставились на нее. Все три жреца (точнее, два жреца и самозванец, прикидывающийся Иктаном), адепты и даже прислуга, что замерла в ожидании у стен круглой комнаты.

Она прочистила горло, отчаянно пытаясь сообразить, о чем говорил Хайсан, но в голову ничего не приходило.

– Приношу свои извинения, – сказала она. – Вы можете повторить?

Лицо Хайсана вытянулось:

– Какую часть?

– Э… Последнюю.

Хайсан, явно растроившись, покраснел:

– Я п-полагаю, я мог бы начать с…

– Нара, тебе нехорошо? – наклонясь вперед, спросила Аба.

Она сидела на западной стороне круга, прямо напротив нее, и на ее милом лице отражалось беспокойство.

Наранпу рассердило, что Аба назвала ее уменьшительно, тем более что раньше она не замечала, чтобы девушка называла ее так, и никто не давал ей разрешения так называть Наранпу.

– Я… – Она запнулась. На миг мелькнула мысль, что на беспокойство Абы стоило ответить высокомерно, заявить, что та не вправе обращаться столь фамильярно, но решила, что это не в ее стиле. Нельзя, критикуя, стать лидером. Наранпа встала. – Действительно, спасибо за твой вопрос, Аба. Теперь, когда ты об этом упомянула, я хотела бы кое-что обсудить с Конклавом. Как большинство из вас знает, сегодня произошло покушение на мою жизнь.

Она резко замолчала. Ни единого вздоха удивления. Что ж, колесо слухов действительно вращалось.

– Неудавшийся убийца нес на себе отметины одного из кланов Созданных Небесами.

И снова никакой реакции от собравшихся – они явно знали, о каком клане она говорит, так что Наранпа решила продолжить:

– Это произошло потому, что для многих мы стали безликими бюрократами, а не слугами народа. Мы исполняем свой долг, наносим звезды на бумагу, но мы кроме того призваны сделать наш мир лучшим отражением небес. Порядок – из хаоса, добро, – она посмотрела на Хайсана, в конце концов вспомнив его слова, – добро из зла. Но это достигается не молитвами. Это достигается на практике. Это хорошо и прекрасно, что мы закрываемся для того, чтобы подготовить возвращение солнца, но как же служение людям? Целители, доступные не только Созданным Небесами, но и остальным? Знания неба, распространенные между простыми горожанами…

– Для всего этого существуют гражданские институты, – сказал Хайсан. – Долг Созданных Небесами заключается в том…

– Но ведь он может быть и нашим? Почему мы столько уступаем Созданным Небесами?

– Мы не вмешиваемся в мировую политику.

– Я говорю не о вмешательстве. – Она разочарованно сжала кулаки. И почему она не может найти нужных слов, когда это так необходимо?

– Тогда о чем? – спросила Аба.

– Я просто хочу…

Я хочу, чтоб мы остались нужными.

– Нара… – Аба встала, и все внимание обратилось к ней.

Наранпа вздрогнула от этого проклятого прозвища. Может, она специально так к ней обратилась? А ведь она могла.

– Вполне понятно, что ты потрясена событиями сегоднящнего дня, – продолжила целительница. – Это было ужасно! Даже я потрясена, хотя это случилось не со мной. – Она на миг замолчала, покраснев от ужасных воспоминаний, хотя, как она и сказала, это все случилось не с ней. – Так что, если тебе нужно отдохнуть, мы, разумеется, можем продолжить Конклав без тебя. Может, кто-то из адептов может тебя заменить? Например, Эче?

Наранпа мельком глянула на адепта по имени Эче, который сидел справа от нее. Он был ее любимым учеником – красивым, пусть иногда и малость пустоватым, но в то же время его звездные карты всегда были удивительно точны. Она склонялась к тому, чтоб назвать его своим официальным преемником, – это был очевидный выбор. При том что недавно он опоздал на урок, а на прошлой неделе поставил под сомнение ее прогноз погоды. Ничего серьезного, но тогда это ее удивило. Теперь же, увидев, как он улыбался Абе, а затем и вовсе оглянулся на Наранпу, как будто ожидая, что она согласится на предложение сээги, все недавние изменения в его поведении стали понятны.

Аба трахалась с ним. Наранпа видела это так же ясно, словно это было освещено луной. Конечно, в этом не было ничего странного, но только не когда это слишком сильно влияет на происходящее.

– В этом нет необходмости, – решительно заявила она. – Я способна продолжить Конклав. Я просто хотела бы, чтобы собравшиеся рассмотрели мое…

– Но Нара, – перебила ее Аба, – мне кажется, это нападение на тебя, стоит признать, может быть компрометирующим.

Наранпа вскинула брови:

– Что?

– Разговоры, которые ты ведешь, о реформах, людях и разрушении наших древних и священных традиций? Вполне возможно, что тебя пытаются убить именно из-за них. А если это так, может, тебе стоит отказаться от своего звания? Для твоей же безопасности.

Наранпа потрясенно сморгнула. Аба только что предложила ей отречься? Передать звание Жреца Солнца кому-то другому для ее же собственной безопасности? Но Жрец Солнца служит до смерти. Добровольно отказаться от своего звания? Этого никогда не будет.

– Мне бы не хотелось этого признавать, – заявил Хайсан со своего места на севере, – но Аба, возможно, в чем-то права.

Наранпа бросила пораженный взгляд на старика:

– Ты думаешь, я заслужила смерти за свои реформы?

– Небеса, нет! Я хотел сказать…

– А как насчет твоих сомнительных связей с Утробой Койота? – мягко поинтересовалась Аба.

Наранпа повернулась к женщине, ее шок перерос в панику. Две мысли бились у нее в голове. Что она творит? И как Аба узнала?

– Я не понимаю, о чем ты.

– Извини, Нара. – На лице Абы появилась искренняя симпатия. – Не хочу касаться твоих неприятных воспоминаний или напоминать тебе о сложных временах, но твой брат? Тот, который еще жив? Разве он не преступник из Утробы Койота? И разве второй твой брат не убит? Я не задумывалась об этом раньше, но разве не может быть так, что то, что произошло сегодня… и раньше… связано с твоей семьей?

Аба знала о предыдущей попытке убийства? Получается, у нее были шпионы и в рядах адептов тцийо? И теперь она открыто говорит об этом на Конклаве. Иктан ответит за это.

– Оба мои брата мертвы, – безразлично сказала Наранпа, стараясь, чтобы голос не выдал ее эмоций. Она никак не могла справиться с дрожащими руками, так что скрестила их на груди и спрятала в рукава мантии.

– Ну, мы знаем, что это неправда, – парировала Аба, подпустив в голос ледяных ноток.

– Для меня это правда. – Ее голос был холоден, хотя ярость была готова вырваться наружу, уничтожив маску спокойствия. Поднимать вопрос о ее семье? Об Утробе? Она отреклась от всего этого. Прошлое в прошлом. Семейные связи забыты ради божественных, как справедливо напомнил Иктан только вчера.

– Ох, возможно, мы отклонились от обсуждаемой темы, – вмешался успокаивающий голос Хайсана.

Наранпа кипела от злости. О, они зашли слишком далеко только теперь?

– Я не думаю… – начала она.

– В этом кругу мы можем говорить свободно, не так ли? – Аба повысила голос. – Здесь мы все родичи, и никто из нас не преступник.

– Отвали, Аба! – огрызнулась она.

– Наранпа! – резко возмутился Хайсан.

Наранпа с трудом сдержала крик. Умом она понимала, что Аба пытается вовлечь ее в бой, она видела это столь же ясно, как летнее солнце. Она знала, что Аба, несмотря на всю ее молодость, принадлежала к лагерю традиционалистов, но это открытое нападение было за гранью приличия.

И хуже всего то, что Наранпа каким-то образом позволила девятнадцатилетней девушке перехитрить ее. И это обжигало сильней всего.

Она посмотрела через весь круг на Иктана. Настоящего Иктана, стоящего во втором ряду за самозванцем. Скажи что-нибудь! – сердито подумала она. Но разве она не просила его не вмешиваться, позволить ей самой сражаться в ее битвах? И если он сейчас заговорит, все поймут, что он обманывал их. Нет, она была сама по себе. Так что прежде чем спасти себя из пропасти, предстояло вернуть свое достоинство.

– Мои искренние извинения, – она склонила голову к Абе. – Похоже, сегоднящние события действительно выбили меня из колеи. Хайсан, если сегодня ночью ты сказал все, что нужно, давайте завершим наше собрание и завтра встретимся снова, чтобы продолжить.

Суматоха у западной двери привлекла их внимание. Повернулись все, даже Аба, которой пришлось вытянуть шею, чтоб увидеть.

Прислуга. Тяжело дышит и вся в поту, как будто пришлось взбежать по лестнице.

– В чем дело? – рявкнула Наранпа: несмотря на то, что сейчас она изо всех сил показывала, как она спокойна, ее самообладание было хорошо потрепано. – Почему ты беспокоишь Конклав?

– Мои извинения, Жрец Солнца, – задыхаясь, сказала девочка. – Но у меня новости. Трагические новости. Матрона Воронов, матрона Ятлиза!

– Да? – Наранпа вспомнила виденную днем раньше обряженную в черное платье худую женщину – пусть и мрачную, но полную достоинства. – Что с ней?

Прислуга колебалась.

– Говори, дитя, – подтолкнула ее Наранпа.

– Приношу извинения за дурные вести, – сказала она. – Но Ятлиза Черная Ворона мертва.

Глава 10

Город Това

325 год Солнца

(19 дней до Конвергенции)

Так же как Кьюкола ценит священную силу семи, так и тованцы почитают число четыре. Это видно и по количеству Созданных Небесами кланов, которых четыре, и по жреческим орденам Наблюдателей, которых также четыре. Ордена Наблюдателей – лекари, убийцы, историки и оракулы, при этом самое высокое место в иерархии удерживает оракул. Я слышал, что оракулу запрещено предсказывать собственную судьбу, но это кажется маловероятным. Какая польза от силы читать небеса, если ты не можешь повернуть это себе на пользу?

Отчет по заказу Семи Торговых правителей Кьюколы,

составленный Ютиком, путешественником из Бараха

По толпе прокатился потрясенный шепот, и даже Аба выглядела потрясенной. Матрона убита? Конечно нет, и в этот же день произошло покушение на жизнь Жреца Солнца? Это не могло быть простым совпадением.

Но Наранпа прежде всего подумала об огромной ноющей дыре в сердце Черных Ворон. Матрона мертва, а значит, одно из четырех мест гражданского руководства свободно. За этим несомненно последуют беспорядки. Культисты ухватятся за смерть Матроны, как за признак чего-то гнусного, и, скорее всего, обвинят во всем башню. Остальные Созданные Небесами кланы должны действовать, и они должны действовать быстро, – для того чтобы заверить людей, что все будет продолжаться как обычно, а тот, кто сделал это, будет привлечен к ответственности.

И жречество должно посодействовать этому.

– Адепты свободны. – Наранпа перехватила контроль над собранием. – Жрецы, вы останьтесь. И ты тоже, – обратилась она к прислуге, принесшей весть.

Это заняло всего мгновение, но адепты подчинились, поспешив прочь из залы и недоверчиво переговариваясь громкими голосами. Хайсан приблизился к Жрецу Солнца вместе с Абой, которая, на удивление, не стала спорить, что Наранпа взяла Конклав под контроль. Иктан же, успевший за время ухода всех адептов забрать свою маску, сейчас держал ее в руках, как будто это он носил ее несколько мгновений назад, тоже подошел к ним.

– Как она была убита? – спросила Наранпа у прислуги.

– У-убита?

– Да. Кто убил ее? Это известно?

– Н-нет, Жрец Солнца, я имею в виду… нет… Ее никто не убивал.

Наранпа ошеломленно уставилась на нее:

– Извини, что?

– Посланник от Черных Ворон сообщил, что она была найдена мертвой в своей постели. Никто не говорил, что ее убили.

Наранпа сделала глубокий громкий вздох, ей казалось, что часть ее духа улетучилась вместе с дыханием. Чувствовала ли она облегчение от того, что в городе не гулял на свободе еще один убийца? Или это было разочарование, что в то мгновение, когда она была уверена в убийстве Ятлизы, она могла бы убедить других жрецов, что Аба и ее непристойные намеки на семью Наранпы были совершенно неуместны? И то и другое, поняла она.

– Расскажи нам все, что известно, – приказал прислуге Иктан. – С самого начала.

Девушка, явно нервничая, шумно сглотнула и, заикаясь, начала свой рассказ.

Наранпа слушала вполуха. Она понимала, что должна быть внимательной, но на самом деле, если женщина умерла во сне в постели, то какой в этом смысл? Город будет скорбеть, и она, Жрец Солнца, должна будет возглавить эту скорбь. Одни только похороны потребуют несколько дней на подготовку и составление звездной карты для умершей, но Хайсан найдет правильные слова, чтоб спеть ей хвалу, и для Эче, ее протеже, который крайне хотел руководить, ну, для него найдется много работы.

Девушка тихо вслипнула, и Аба, сочувственно кивнув, обняла ее, провожая к двери.

Вернувшись, Аба, заламывая руки и выглядя совершенно искренней, спросила:

– Что нам делать?

– Мы готовимся к похоронам, – ответила Наранпа.

– Но Закрытие… – начал былоХайсан.

– О, да пусть катится это Закрытие, – раздраженно откликнулся Иктан. – Будем умерщвлять себя ради умершей женщины или ради солнца, какая разница?

– Это богохульство! – выпалил Хайсан.

– Ну да. И что дальше?

– Достаточно! – воскликнула Наранпа. – Оба вы! – Она глубоко вздохнула. – Мы должны работать вместе! – Она оглядела неплотный круг, образованный ими, и, когда ни один не возразил, продолжила: – Как и положено, через четыре дня мы начнем государственные похороны. Просто должно быть сделано исключение из правил, которые регулируют поведение жречества во время Закрытия.

– А как насчет управления Черными Воронами? – тихо спросила Аба. – Кто удержит их от беспорядков?

– Разве у нее нет дочери? – поинтересовался Иктан.

– Сын и дочь, – согласился Хайсан. – Дочь здесь, в Великом Доме в Куне, и сын – насколько я понимаю – на трехлетних тренировках в Хукайе, готовится стать ее Щитом.

– В военном колледже? – с любопытством уточнила Наранпа. – Он тоже звериный наездник?

– Да, я полагаю.

Значит, воин. Хотя последние сто лет было бы неправильно называть школу в Хукайе военным колледжем. Там все еще учили стратегии и рукопашному бою, но уже целый век молодежь не обучали повелевать армиями. По договору Хукайи, Созданные Небесами должны были отправлять небольшое количество молодежи обучаться в военном колледже способам ведения военных действий, но по большей части обучение считалось церемониальным, поскольку с тех пор, как более трех сотен лет назад был подписан договор, кланы не вели войн. Направленная в Хукайю молодежь использовала навыки, чтобы стать вооруженными сопровождающими и телохранителями, называемыми Щитами для могущественных матрон в каждом из кланов. Скорее защитниками, чем солдатами, но от этого не менее грозными.

– Тебе придется помазать дочь, Нара, – сказал Иктан. – Мы можем организовать церемонию сразу после похорон.

– Неблагоприятное время, – посетовал Хайсан. – Твое неуважение к традициям, Наранпа, уже вызывает споры. Инвеститура матроны, проведенная в дни до солнцестояния, пока мы находимся на Закрытии, не будет пользоваться популярностью.

Она потерла рукой лоб. Инвеститура новой матроны – одна из старейших обязанностей Жреца Солнца.

– И что ты предагаешь?

– Подождать до окончания солнцестояния, – настаивал Хайсан.

– И оставить место матроны пустым? – запротестовала Аба. – Черных Ворон без руководителя? Совет Ораторов без необходимой четверки?

– Только на короткое время.

– Двадцать дней! – возразила Аба. – Этого времени достаточно, чтобы определенные фракции набрали силу, пока Совет Ораторов стреножен.

– Девятнадцать, – бессмысленно поправил ее Иктан. – Скоро взойдет солнце.

– Даже если бы я подождала, чтоб помазать новую матрону, – сказала Наранпа, – мы не можем предугадать, что это будет именно ее дочь. Ныне живущие члены Совета захотят высказать свое мнение.

– И небеса должны будут благословить ее, – добавил Хайсан.

– Мы не можем заставить небеса благословлять тех, кого нам удобно, – фыркнул Иктан.

Хайсан судорожно вздохнул:

– Достаточно твоей ереси, тцийо. Умолкни или уйди.

– Я сейчас скажу, кто уйдет, – прорычала Наранпа. – И никто из вас не будет этим счастливчиком. Но в самом деле, Иктан, хватит его провоцировать.

– Я просто выступаю за то, чтобы жречество принимало более непосредственное участие в принятии решений по руководству городом. Разве ты не об этом говорила, Нара? О более практичном подходе?

– Не таком. Наше мнение не имеет значения. Мы интерпретируем звезды…

– По нашему мнению. Это то же самое.

– Не то же.

– А что, если Совет Ораторов предложит править кому-то другому, а не дочери Ятлизы, а? Что тогда? Ты посмотришь на свои звездные карты и бросишь им вызов?

Это заставило ее замолчать. Ей и так приходилось идти по тонкому льду при общении с традиционалистами. Осмелится ли она противоречить им столь открыто? Она открыла рот, собираясь ответить, но в голову ничего не пришло.

– Пример Иктана слишком сложен, – пренебрежительно обронил Хайсан. – Совет Ораторов никогда не выдвинет человека, которого не одобрят Черные Вороны. Зачем им это?

– А если они это сделают? – возразил Иктан.

– Они не сделают!

Они продолжили препираться: Иктан был в необычайно воинственном настроении, а Хайсан проглотил предложенную наживку.

Наранпа потерла виски пальцами и покосилась на уже начавшее бледнеть ночное небо. Ей нужно будет встретиться с живыми матронами кланов, чтоб сообщить о похоронных обязательствах и предложить им идею Иктана – что стоит позволить дочери Ятлизы немедленно стать преемницей ее матери. Это казалось действительно разумным. И после Закрытия и солнцестояния, когда солнце вернется и время станет более благоприятным, если Совет Ораторов захочет, чтобы кто-то другой правил Черными Воронами, они смогут все обсудить.

– Хайсан, – сказала она, обрывая его на полуслове, – ты можешь поработать с Эче, чтоб начать подготовку к похоронам? Какие песни петь при надгробной речи? Определиться с порядком церемонии?

Он сморгнул, удивленный ее приказаниями:

– Могу.

– Отлично. Я собираюсь созвать заседание Совета Ораторов.

– На Солнечной Скале? – спросил Иктан.

Это было вполне обычное место встреч, но возвращение туда, где должно было произойти ее убийство, совершенно не прельщало. И сейчас существовало идеальное оправдание.

– Нет. Скажи им, пусть придут сюда. Мы, в отличие от них, все еще на Закрытии, так что они смогут прийти к нам.

– Я пойду с тобой, – предложила Аба.

– Нет. – На этот раз Наранпа ждала, что ей это предложат, так что у нее был подходящий ответ. – После такого трудного дня горожанам Товы потребуется твое исцеление. Я хочу, чтобы ты и твои адепты были доступны каждому на Солнечной Скале и могли принять их.

– Что? – Глаза Абы смешно расширились от удивления.

– Ты слышала, что я сказала. Иди служи, Аба. Иди к людям. Успокой наш город в сложную минуту.

Аба скрестила руки на груди, подобно истеричному ребенку.

– Не будь смешной.

Наранпа подняла бровь.

– Разве смешно заботиться о людях? Разве не ты только что говорила, что кто-то должен утешить Черных Ворон?

Аба открыла рот, чтобы возразить, и столь же быстро закрыла его. Наранпа спрятала улыбку.

– Отлично, – огрызнулась Жрец Помощи.

– Я пойду с тобой, чтобы встретиться с матронами кланов, – сказал Иктан.

Наранпа помотала головой:

– Нет.

Произносить это было больно. Ей безумно хотелось, чтоб Иктан сопровождал ее. Когда он был рядом, это было настоящим утешением, а присутствие тцийо безусловно напомнило бы кланам, что Жрец Солнца больше, чем номинальный руководитель. Она была уверена, что убийца пришел из рядов культистов Черных Ворон, но обвинять кого-то прямо она не была готова. Особенно если учесть, что их матрона недавно умерла. Вся встреча должна была касаться лишь похорон и преемственности, а не покушений на ее жизнь. Тем не менее, возможно, удастся обсудить и то и другое.

Она крепко зажмурилась. Неужели она упрямится без причины? Она доверяла Иктану. Конечно, доверяла. Но она не хотела, чтобы казалось, что она настолько сильно зависит от него. Она должна была сделать это сама, возможно для того, чтобы доказать себе, на что способна.

– Я обращусь к матронам наедине, – она оглядела окружающих. – Вы знаете свои задачи. Выполняйте их.

* * *

Иктан догнал ее, когда она почти дошла до своих комнат. Только что она была одна, и вот он здесь.

– У тебя хорошо получилось.

– Я все гадала, когда ты появишься. – Она даже не замедлила шага. – Удивительно, что меня так долго никто не сопровождал.

– Но тебя сопровождали. Я поручил одному из моих тцийо наблюдать за тобой.

Она пошутила, но правда одновременно и радовала, и злила.

Она не была неблагодарной, но если она не в безопасности в своем собственном доме…

– Но ты все еще не доверяешь Абе.

– Признаюсь, я удивлена, что она согласилась служить народу.

– Как и я, – признался Иктан. – Но раз она так легко уступила, то, вероятно, нашла в этом какую-то личную выгоду.

Она остановилась, повернувшись к Иктану.

– Как ты думаешь, откуда она узнала про Очи? – Она все еще была поражена тем, что девушка заговорила о ее брате. Как она вообще узнала, что он жив? Наранпа всем говорила, что он умер, да и сама относилась к нему так, словно он погиб. Единственный, кто знал, что у нее был брат, который не только был очень даже жив, но еще и возглавлял успешный преступный синдикат в Утробе, сейчас стоял напротив нее.

– Тому, кто действительно хочет его найти, сделать это не так уж и трудно, – пренебрежительно откликнулся Иктан. Он продолжил идти по коридору, и она неохотно последовала за ним.

Дойдя до своих комнат, Наранпа остановилась, прислонившись к двери.

– Разве это не странно? То, что она знает о его существовании?

Она не верила, что Иктан мог сказать Абе об Очи, но она также не верила и в то, что ее связи с Утробой и последним живым родственником будет так легко раскрыть, как предположил Иктан. Наранпа очень кропотливо уничтожала свое прошлое. Возможно, кто-то действительно пытается его воскресить, и тогда первые подозрения Иктана, что нападения на ее жизнь не имеют никакого отношения к Черным Воронам, совершенно не беспочвенны.

Но сегодня она шла по улицам Одо, чувствовала исходящую от этих людей угрозу, что была направлена против всего жречества. Почувствовав это, видя это и зная, что попытка кого-то, носящего хааханы, убить ее была уже второй, было трудно утверждать о связи нападавших с Утробой. По ее опыту, очень часто простой ответ был самым правильным.

– О чем ты думаешь, Нара?

Она рассеянно провела рукой по волосам, накрутив пальцами пряди, выбившиеся из скрученных пучков.

– Она превзошла меня сегодня на Конклаве. Выставила меня дурой.

– Все не так плохо. Ты оправилась.

– Ее следует осудить за то, что она так говорила со мной, однако, если я привлеку к этому внимание, это будет выглядеть мелочно. Это может быть мелочным.

– Тогда придумай что-нибудь другое.

Ее досада сменилась тревогой.

– Не думаю, что мне нравится, как это звучит.

Конечно, Аба – головная боль, но при этом она все еще являлась членом жречества и все еще была святой.

– Иктан, пожалуйства, скажи мне, что ты не имеешь в виду…

Его взгляд стал зловещим:

– Несмотря на твою уверенность в том, что я какой-то монстр, Нара, я не решаю все свои проблемы убийством.

– Хорошо, хорошо, – отмахнулась она от его возмущения, – я приношу извинения. Что ты предлагаешь мне…

Она оборвала речь на полуслове, заметив кое-что еще. Царапина на шее у Иктана. Низко, под самым воротником. Яркая, свежая – и при этом явно отсутствовавшая до Конклава.

– Что с твоей шеей? – спросила она.

Он склонил голову, успешно скрывая царапину.

– Ничего.

– Видно, что она болит. Ты ее промыл? У меня в комнате есть вода и кора ивы. – Она выпрямилась. – Возможно, тебе следует…

– Я сказал, ничего, Нара. Мы договорим, и я ее обработаю.

У нее в голове зародились подозрения.

– Где ты был во время Конклава? Я видела, ты пришел позже.

Он обратил на нее взгляд темных глаз. Его взгляд всегда был таким непосредственным, таким глубоким, заставлявшим ее дрожать.

– Нет.

Она вздрогнула. Несмотря на случайные ссоры, раньше они никогда не отгораживались друг от друга, как сейчас.

– Какие у тебя могут быть дела, если я сказала не предпринимать ничего до тех пор, пока я…

– Это тебя не касается, Нара. – И жар, который звучал в его голосе, хитрое ударение на слово тебя, прояснили все, что он хотел сказать.

Она резко вдохнула, не веря своим ушам. У Иктана были любовники. Разумеется, у него были любовники. Он был умным, чувственным, красивым и опасным. Какой человек не пришел бы в трепет от его внимания?! Но он всегда был достаточно осторожным, чтобы не попрекать ее этим. И, уж конечно, не появляться с любовными отметинами на шее перед всем миром. Терпкий укол ревности пронзил ее, и ей это не понравилось.

– Я понимаю, когда так поступает Эче. Но ты? Идти на поводу у своих гениталий? Я думала, ты умнее.

Это был удар ниже пояса, преднамеренно жестокий, и она пожалела о своих словах, едва они сорвались с ее губ.

Иктан ничего не сказал, лишь уставился вместо этого куда-то ей за плечо, не встречаясь с ней взглядом, но и не отворачиваясь.

И она поняла, что разговор окончен.

Расстроившись, она толкнула плечом дверь спальни. Но до того как та полностью отворилась, Иктан проскользнул внутрь. Она последовала за ним, наблюдая, как он проверяет углы, уборную, нишу, где она вешала свои мантии. Он даже запустил руку под постельные принадлежности, проверяя неизвестно даже что. Даже когда Иктан был зол на нее, как сейчас, он бы не оставил ее в опасности. Только когда он убедился, что никто не подстерегает ее, готовясь убить, он вернулся к двери.

Он собирался уйти не попрощавшись, и, прежде чем она смогла себя остановить, окликнула его:

– Иктан.

Уже на полпути к выходу из комнаты он остановился.

Она хотела попросить его остаться, разделить с ней постель, хотя бы на несколько часов, чтобы она знала, что она не одинока. И еще чтобы заявить свои права на того, на кого, как она понимала, у нее больше не было прав. Наранпа не имела права спрашивать о таких вещах, но ей отчаянно этого хотелось. Она так долго была сильной, а теперь, после событий всего этого дня, хотела быть слабой, хотя бы на мгновение. Но она не могла позволить себе даже это. Так что Наранпа ограничилась коротким:

– Спокойной ночи.

– Уже почти рассвело, Наранпа.

– Конечно, – поправилась она.

– Я оставил тцийо за твоей дверью. Возьмешь их на встречу. Я прошу о такой малости. Ради твоей безопасности, Жрец Солнца.

Не ради любви, с горечью подумала она. Даже не ради дружбы. А потому, что это – твой долг, Жрец Ножей.

– Да, конечно.

Казалось глупым спорить из-за такой мелочи, и она поняла, что хочет, чтобы он ушел.

А когда он ушел, она поняла, что хочет, чтобы он вернулся.

Глава 11

Море Полумесяца

325 год Солнца

(20 дней до Конвергенции)

Только глупый тик разговаривает, когда может Петь.

Поговорки тиков

Они резво плыли вдоль берега уже более шести часов, когда Ксиала приказала Келло поднять весла и вести корабль к берегу.

– Недалеко отсюда есть коралловый риф, – сказала она. – Слышал о нем?

– Потерянный Мотылек. Да, конечно.

– Мы причалим там поужинать. Дадим экипажу переночевать на берегу, пока есть такая возможность.

– Пока есть такая возможность? – в голосе Келло звучало удивление. – Господин Балам сказал, что мы направляемся в Тову. Дорога идет вдоль берега.

Ей стоило отругать себя за промах, но пришло время сообщить команде о том, что она задумала выйти в открытое море.

– И передай всей команде, Келло, – сказала она, не отвечая на его вопрос, – чтобы никто не остался на судне. Мне нужно поговорить с командой. – Она уже начала уходить и внезапно остановилась: – Кто отвечает за камбуз?

– Пату. Ты его знаешь.

– Знаю, – подтвердила она.

Пату был ужасным моряком – быстро устававшим, предрасположенным к морской болезни, но при этом он был великолепным коком с прекрасным нюхом на хорошую рыбу. Нюхом, который мог соперничать со способностями Ксиалы, при том, что сам он не был тиком. А однажды он приготовил такое блюдо из кусочков арбуза, папайи и свежих яиц морской птицы, о котором Ксиала вспоминала по меньшей мере неделю. Но он и пользовался огромным спросом. Каждый экипаж хотел, чтобы Пату присоединился к ним.

– Как ты убедил его отплыть с нами?

– Не я. Господин Балам.

Похоже, господин Кот мог купить все, что угодно. Впрочем, на этот раз она не жаловалась.

Оставив Келло раздавать команды экипажу, она отправилась на поиски Пату. Корабль был большим, самым большим из тех, которыми она управляла, но все же достаточно маленьким для того, чтобы она легко нашла Пату, с несчастным видом скорчившегося под соломенной крышей.

– У меня перерыв, – защищаясь, сказал он, когда она приблизилась. Если Келло всегда выглядел немного разочарованным тем, какую руку ему протянула судьба, то Пату казался совершенно оскорбленным. Сутулый и круглолицый, с челкой, ровно обрезанной у лица, со слишком большими глазами и слишком слабым подбородком, он был одет в такую же белую юбку и сандалии, как и другие мужчины, но сейчас на плечах у него также было наброшено толстое грубое одеяло, словно ему было холодно.

– Пату, – поприветствовала она его, – рада видеть тебя.

Он несчастно кивнул.

– Морская болень?

Он помотал головой:

– Прибыл на корабле из Хулуука прошлой ночью. Все путешествие шел дождь. Проклятье, мы чуть не утонули – не могли вычерпывать воду быстро. – Он закашлялся и выплюнул мокроту в руку. – Но об этом, – он указал на себя, туго завернутого в одеяло, – нечего беспокоиться. У меня просто озноб.

Ксиала нахмурилась. Ей совсем не нравилась мысль, что на корабле будет больной – хороший он там кок или нет. Болезнь знает, как взять верх, а посреди моря не было никакого спасения от кашля, который проникал в легкие и не давал есть.

– Келло согласился на то, что я буду на корабле, – поспешно выпалил Пату, заметив ее неодобрительный взгляд. – Это просто кашель от дождя. Клянусь пучиной, я бы не стал брать заказ, если бы все было намного хуже. Мне не надо платить за это.

Она немного расслабилась. Вероятно, он прав.

– Мы причалим к берегу меньше чем через час. Я видела хорошую песчаную отмель по дороге отсюда.

Пату наклонился, чтоб посмотреть на береговую линию за ее плечом, бросив короткий взгляд.

– Потерянный Мотылек. Да, я знаю о нем. Причаливал там с другим экипажем по дороге из Сутала. Хороший песок. Коряги, чтоб развести огонь. Свежая вода на другом краю рифа.

– Правильно. Сможешь тогда приготовить нам еду? Я хочу, чтобы сегодня ночью команда была сыта.

– Господин Балам обеспечил нас едой, но я ничего не выбирал сам, – угрюмо буркнул он. – Сказал, мы должны отплыть сегодня и потому нет времени ходить по рынку. – Он на миг прервался, зайдясь во влажном кашле, так что Ксиале пришлось терпеливо ждать. – Но мне дали опись. Думаю, там только маис. В самый раз для холодной каши утром. Может, еще лепешки на ужин с соленой рыбешкой. Стандартная диета.

Вытащив из сумки на поясе лист лубяной бумаги, он развернул его. Кто-то хорошо исписал его чернилами, картинками и линиями с засечками под каждой. Ксиала не могла читать рисуночное письмо кьюколанцев, так что ей пришлось ждать, пока Пату скажет, что там написано.

Мужчина испустил вздох:

– Итак, маис. – Он одарил ее взглядом, в котором не было ни тени удивления. – В зернах для лепешек и каши, конечно. Но к ним еще и фрукты. Папайя, дыня и лайм. Соленая рыба. Может, больше одного вида. – Он выпрямился, широко открытые глаза стали еще шире. – Дичь, вымоченная в уксусе. Мускусная свинья, сушеная и приготовленная. Мангровые устрицы. – Он улыбнулся. – Начинаю верить, что господин Балам выделил нам продукты из своих личных лавок.

Ксиала похлопала осчастливленного Пату по плечу.

– Тогда отлично. Приготовь нам еду. Пир. Ну, может, не слишком плотный, но из еды, что не может долго храниться. Фрукты и устрицы, да? Может, там указано и чуть-чуть бальше?

Пату усмехнулся:

– Намного лучше. Здесь есть ящик кстабентуна.

Напиток из аниса и меда, которого она напилась перед тем, как попасть в тюрьму. В душе ей отчаянно хотелось напиться, но при этом она как капитан понимала, что будет лучше.

– Ах, давай обойдемся. В конце концов, это только первый день.

– Да, конечно, – явно посвежевший мужчина встал. – Я лучше начну прямо сейчас – Келло почти подвел нас к берегу.

Хотя Ксиала – по покачиванию каноэ под ногами, по ощущению зыби, которое менялось по мере того как начиналось мелководье, и так могла сказать, что они приближались к суше, объясняться она не стала. Лишь оглянулась, хотя ей это и не требовалось, кивнула в знак согласия и направилась к своему месту около руля.

По дороге она остановилась перед дверью, ведущей в единственное закрытое помещение на корабле. Большая часть груза была спрятана в деревянные ящики или завернута в полотнища из растительного волокна и сложена под соломенной тростниковой крышей, но на корабле была еще маленькая комнатка, площадью не более десяти шагов, – достаточно большая для скамьи, кровати и, возможно, стола писца. Обычно такие помещения использовались для капитанской каюты или для груза слишком ценного, чтобы храниться на открытом воздухе. В этом путешествии ценным грузом был человек. Мужчина, который не показывался на глаза все те шесть с лишним часов, которые они провели в пути.

Ксиалу это, конечно, удивляло. Господин Балам сказал, что мужчина слеп и весь в шрамах. Какой-то религиозный отшельник. Старый и морщинистый монах из какого-то тайного ордена Обреги волновал ее меньше всего.

Она неизбежно не ладила с религиозными людьми, всегда настолько сурово относящимися к молитвам и морали, что чувствовали необходимость навязывать их другим. Чем больше она думала о старом сморщенном обреги, который, без сомнения, был готов заставить ее подчиниться своим богам, тем сильнее она раздражалась. Она уже разозлилась до того, что была готова выбросить его за борт, обещала она там что-то Баламу или нет.

Прекрати, приказала она себе. Он здесь не для того, чтоб судить тебя. Он твой гость. И твоя работа – доставить его в Тову.

И она выполнит ее, хотя, если честно, ей было очень любопытно. За время своих путешествий она встречала не так уж много обреги. Их страна находилась глубоко в высоких южных горах, моряки родом из нее были редки, а сама страна нечасто участвовала в морской торговле. Так что, несмотря на то, что она встречалась с людьми из дюжин городов и мест континента Меридиан, обреги оставались для нее окруженной сушей загадкой.

Она решила, что представится сама, позаботится о том, чтоб ему было комфортно, и будет вести себя профессионально и вежливо. В конце концов, это был ее долг.

Она уже протянула руку, чтобы открыть дверь, но в этот момент раздался крик Келло, и она почувствовала, как корпус легко ткнулся в мягкий песок.

Они прибыли на сушу.

Ксиала вздохнула и опустила руку. Обреги придется подождать.

* * *

Корабль она покинула последней. Келло уже привел обе дюжины человек команды на песчаную отмель – широкую пологую бухту, находившуяся на расстоянии примерно полукорпуса корабля от берега материка, которая была примерно равна одной восьмой мили в длину и пятнадцать шагов в ширину. Здесь было достаточно мелко для того, чтобы идти по грудь в воде во время отлива, и в то же время было довольно легко плыть во время прилива. Со стороны же океана было отличное место, чтобы бросить якорь – дно там резко понижалось и можно было легко вернуть каноэ на глубоководье, – так что там даже не требовалось причала.

Пату был занят. Команда уже сидела на земле, вокруг одеял, уставленных разнообразной едой, которую предоставил расщедрившийся господин Балам. Маисовые лепешки с кусочками тыквы, приготовленные Пату на разведенном в яме костре, соседствовали с раскрытыми устрицами, посыпанными протертым авокадо и семенами перца, а в центре стояла тарелка, доверху наполненная рыбой, чьи тусклые глаза и оранжевые чешуйки мерцали в отблесках огня.

Кто-то выбил крышку глиняной бочки с бальше, и по кругу уже передавалась вычищеная от моллюска чашеобразная раковина, наполненная молочным алкогольным напитком. Взрывы хохота и тихие мирные разговоры наполняли воздух – голоса команды, которая тяжело отработала под палящим солнцем и теперь была вознаграждена за это. Впереди их еще ждали тяжелые дни, но сейчас, в холодной темноте, перед огнем и запасом еды, достойным лорда-торговца, все было именно так, как и должно быть.

– Капитан! – Голос окликнул ее, едва ноги коснулись песка. – Присоединяйся к нам!

Команда разразилась одобрительными возгласами. Ксиала скинула сандалии, зарывшись пальцами во все еще теплый песок. Кто-то передал ей раковину, наполненную бальше. Она приняла ее и осушила одним долгим глотком. Новые одобрительные возгласы и смех распороли тьму, и кто-то выкрикнул:

– Тик!

Она ухмыльнулась в ответ и отвесила легкий поклон, вызвавший новую вспышку смеха. С некоторыми из этих мужчин она в прошлом напивалась вдрызг.

Вернув раковину предыдущему владельцу, она, поджав под себя ноги, опустилась перед заставленным едой одеялом. Пату предложил ей устрицу и черный клинок – короткий, не больше ее искалеченного мизинца. Вытащив мясо предложенным ножом, Ксиала проглотила его и почувствовала, как перец приятно обжег рот. Потом тем же клинком она разделала рыбу, быстрым и практичным разрезом обнажив позвоночник, а затем, выкинув кишки, вонзила пальцы в плоть, отделив ее от тонких костей. Это было восхитительно.

Вокруг нее легко текли разговоры – о прошедшем дне и о том, как далеко они уплыли, и что для сезона штормов сейчас хорошая погода, и что это потому, что капитан – тик и они, как известно, удачливы. И все это время она ела, улыбалась и все думала о том, что же она скажет, когда все набьют брюхо и бальше закончится. Исчезнет ли это глубинное родство? Уйдет ли доброжелательность, словно и не было ее? А что будет, когда поднимутся волны и начнутся ливни – а это несомненно произойдет до того, как они достигнут Товы? Они по-прежнему будут считать, что она приносит удачу? Или она станет их проклятьем, плохим предзнаменованием?

Она еще немного помолчала, наслаждаясь тем сладостным моментом, когда солнце скрывается за горизонтом и луна восходит на его место. А потом еще немного помолчала, пока один из членов команды по имени Луб потчевал всех историей о плывущем ягуаре, который преследовал его через реку и загнал на дерево, пока его не спасли. В качестве доказательства мужчина повернулся спиной, показывая шрам там, где когти вырвали кусок из его плоти.

– Мой домашний кот делал и похуже, – ухмыльнулся другой моряк, Бейт.

– Проклятье, да твоя жена поступала со мной и того хуже! – обронила Ксиала, и Луб засмеялся первым.

– Жена Луба родом из Товы, – сказал Келло, – оттуда, куда мы направляемся. Может, ты сможешь привезити ей что-то с родины.

– Ты имеешь в виду Луба или капитана? – спросил Бейт.

Новый хриплый хохот – и Ксиала присоединилась к ним. Жестом попросила кого-нибудь передать ей раковину с бальше и вновь сделала большой глоток. Теперь она была готова.

Она встала, дожидаясь, пока все обратят на нее внимание.

– Давайте поговорим о Тове, – сказала она. Коряги, которые Пату кинул в огонь, чуть сдвинулись, раскидав по легкому ветру мелкие оранжевые искры, и костер вспыхнул ярче. В воздухе пахло океаном и приправами, а позади плескались в мерном ритме волны. Ксиала прочистила горло и заговорила, изо всех сил стараясь встретиться глазами с каждым.

– Господин Балам нанял всех нас, дал нам поручение на эту поездку. И хорошо нам заплатил. – Она указала на остатки пиршества. – Какао и едой.

Раздались радостные возгласы:

– За господина Балама!

– За господина Балама! – поддержали остальные.

– За господина Балама, – согласилась Ксиала, – который поручил нам сложную миссию. Сложную, но выполнимую.

Большинство поддержало ее слова радостными возгласами. Конечно, все знали, что начинается сезон штормов и их ждут проблемы, но более опытные моряки поняли, что она ведет к чему-то, и обменялись беспокойными взглядами, не уверенные, что им понравится, что будет дальше.

– Мы отправляемся в Тову, – сказала она, – но Балам хочет, чтоб мы были там через двадцать дней. Если считать от восхода солнца – девятнадать.

На миг повисла пораженная тишина, а затем послышались протестующие возгласы.

– Это слишком далеко! – закричал кто-то. – Путь займет тридцать дней, а то и больше, если море будет неспокойным или начнется шторм и мы будем вынужены переждать его на суше.

– Я сказала ему об этом, – сообщила она.

Луб нахмурился.

– Единственный способ успеть за девятнадцать дней – это плыть через открытое море и грести в две смены.

Послышались стоны.

– У нас недостаточно экипажа, чтоб грести в две смены, – выкрикнул Бейт. – За сегодня мы и так отмахали двойную норму, и у меня болит спина.

– И плечи, – добавил кто-то.

– Людям будет сложно поднажать, чтобы двадцать дней продолжать в том же духе, – согласился Келло.

– Но это можно сделать, – сказала она, обращаясь ко всем. – Я сказала Баламу, что с такими людьми, с такой командой я справлюсь.

Экипаж замолчал, не зная, как воспринять ее слова. Они вроде и оценили комплимент, но им совсем не нравилось, что под этим подразумевалось.

– И я буду с вами, – добавила она. – Я буду с вами, чтобы успокоить воду и убедиться, что вам повезет.

Ее намек был очевиден, и они сидели, пытаясь сообразить, не обещает ли она всю дорогу сохранять море дружелюбным. Что было глупостью, даже ложью, хотя они этого и не знали. У нее была Песнь и сила тика, чтоб успокоить или взволновать море, но она не смогла бы сделать многого, если бы ударила волна-убийца. Но что она еще могла сказать, чтобы убедить их? Попробуй скажи еще что-нибудь, и ее команда будет потеряна.

Некоторое время слышалось тихое бурчание, и Келло поднял руку.

– Говори, – сказала она.

– Я буду говорить от имени всего экипажа, – заявил он.

Никто с ним не спорил, и Ксиала сказала:

– Договорились.

Он встал, потирая подбородок. Две дюжины пар глаз повернулись к нему в ожидании. Ксиала затаила дыхание. Казалось, Келло на самом деле раскаивался в предательстве Уэчи, но он также признал, что считает ее наполовину рыбой. Теперь она понимала, что его предрассудки могут сыграть ей на пользу.

– Я уже раньше плавал в открытом море. – Его слова звучали медленно и размеренно. – Но не в это время года. В это время года осторожные люди остаются в порту и копят жир.

– Полок всегда жирный! – выкрикнул кто-то, и тут же получил толчок локтем от человека, сидевшего рядом, видимо Полока.

– Но мы лучше осторожных людей, – сказал Келло, игнорируя поддразнивание. – Мы храбрые, и я говорю «мы справимся» не только потому, что Балам хорошо заплатил нам, но и ради приключений.

– А я бы хотел остаться в живых, чтоб насладиться своими богатствами, – раздался голос издалека, от самого костра, – и я не смогу этого сделать, если волна-убийца настигнет нас и отправит на корм рыбам.

– Вы слышали капитана, – сказал Луб. – Она отошлет шторм прочь.

– Спокойное плавание через море Полумесяца. Хорошая история, чтоб рассказывать, – протянул Полок с ноткой благоговения в голосе.

– Наш капитан способна на это, – согласился Келло, и Ксиала даже сморгнула от удивления.

– Мы станем легендами! – Это сказал Бейт.

Ксиала выдохнула, но плечи оставались напряженными, поскольку она до последнего боялась, что все рухнет, так что она даже спрятала руки за спину, чтобы скрыть, как они дрожат. Поддержка Келло была неожиданной для нее, но в то же время приятной, и то, что другие люди быстро приняли его сторону, было и хорошо, и плохо. Хорошо – поскольку это пошло ей на пользу, но ей было интересно, что будет, если у нее и Келло начнутся разногласия. Чью сторону примет команда? По ее все еще напряженным плечам прокатилась дрожь дурного предчувствия. Оставалось только надеяться, что узнать этого никогда не придется.

– Тик! – выкрикнул Луб. – Тик! Тик!

Кто-то подхватил его крик. Затем присоединились и Келло, и Полок, и Пату, и Бейт, а потом уже и все скандировали:

– Тик! Тик! Тик! – как будто ее происхождение было талисманом, способным позволить всем остаться в живых. От ужаса, что она сама виновата в том, что подтвердила их суеверия, у нее скрутило живот. Какая-то часть ее сожалела об этом, но другая часть ликовала от их пусть и ненадежного признания.

– Переход будет трудным, но моя Песнь доставит нас в безопасности, и, как сказал Келло, мы можем увидеть чудеса. – Она посмотрела на Бейта. – Стать легендами.

– От устья к истоку, прямо через реку Товаше за девятнадцать дней! – поразился Луб.

– Шестнадцать, – поправила его Ксиала. – Три дня вверх по реке, так что у нас всего шестнадцать дней, чтобы добраться до устья.

Ошеломленная тишина, и на мгновение ей показалось, что все пропало, но в этот миг Бейт заорал:

– Все преисподние! Мы пройдем их за десять!

– Девять!

– Семь!

– Мы будем там завтра к ужину!

А затем они смеялись и снова передавали дальше по кругу.

Ксиала жестом подозвала Келло, он подошел к ней с настороженностью, светившейся в жалостных глазах.

– Моя благодарность, Келло.

Он пожал плечами:

– Я думаю, этого достаточно. И мне нужна плата. – Он опустил глаза. – И ведь то, что я сказал, не ложь? Ты доставишь нас туда, тик?

Она ощетинилась от того, как он назвал ее, но все же кивнула: теперь поможет только самоуверенность.

– Убедись, что бальше высохнет за ближайшие полчаса, независимо от того, опустеет бочка или нет. Завтра будет долгий день, и мне нужно, чтоб они были выносливы. Недалеко на материке есть чултун[7] со свежей водой.

– Я знаю, – сказал Келло.

– Пошли двух наиболее трезвых людей наполнить как можно больше кувшинов.

– А дерево для костра? Здесь мало что можно собрать.

– Обойдемся без дерева. На открытой воде будем есть холодное и жечь смолу.

– Есть.

– Я переночую сегодня на корабле. Ты останешься здесь с командой – насладись землей, пока она у тебя под ногами.

Несколько дополнительных часов на суше мало заботили ее, но в том, что она оставалась на корабле, была и практическая цель. Питье и совместная еда хороши для того, чтобы показать, кто лидер, но она по-прежнему была женщиной – и единственной женщиной на две дюжины мужчин. В душе она была гедонисткой, никогда не стеснялась любить мужчин, женщин или кого-то другого пола, но она предпочитала отгородить себя от команды. У нее было правило не смешивать работу с удовольствием, и оно хорошо помогало. Лучше всего спать на корабле, чтобы избежать даже намека на доступность. Опять же, ей нравилось мягкое покачивание волн под головой. Конечно, в ее отсутствие Келло мог укрепить связь с командой, но с этим ничего нельзя было поделать. Оставалось только довериться первому помощнику.

– Хорошо. Тогда встанем завтра до рассвета и… Келло?

Даже в свете костра было видно, как побледнело лицо первого помощника, а глаза расширились и уставились на что-то за ее плечом. Все ее чувства завопили об опасности. Голоса экипажа стихли, и она повернулась, чтобы посмотреть, что стоит между ней и кораблем.

Глава 12

Море Полумесяца

325 год Солнца

(20 дней до Конвергенции)

Вороны очень общительные существа. Они образуют семьи, состоящие из матерей, отцов и даже братьев с сестрами. Я видела одинокую ворону, но даже одиночки могут собираться с другими, чтобы поискать пищу или отогнать хищника. Однажды я видела, как ворона подружилась с котенком и защищала его ценой собственной жизни.

Из наблюдений за воронами Саайи

в тринадцать лет

Отдаленные голоса и смех взывали к нему. В течение всего дня члены экипажа были его постоянными спутниками, размеренный подсчет ритмичных взмахов весла был его медитацией, похабные песни, которые они пели, чтобы сохранить ритм, пока корабль резал волны, – его развлечением. Все вместе – это было приятным способом провести время, чем-то новым и необычным.

Он привык проводить большую часть времени в одиночестве, но оно не манило его, у него не было выбора, присоединиться ли к другим или жить так. И когда он услышал, как они скандируют: «Тик! Тик!», любопытство взяло верх.

Он думал позвать ворон и заставить их рассказать ему, что происходит, но на самом деле полученный из вторых рук опыт уже не удовлетворял его. Он хотел знать, что было за пределами этой маленькой комнаты – придать внешний вид, размер, облик голосам моряков, океану, острову и особенно женщине-тику, капитану.

Он встал и разгладил складки на мантии. Он не снимал обуви или одежды, сохранив полоску из черной ткани, что он носил повязанной на глаза. Разумеется, она ему была не нужна. Десять лет назад его мать зашила ему веки нитками из кишок, и теперь они уже давно срослись, как зашитая рана, но когда у него были завязаны глаза, это, казалось, успокаивало окружающих, так что он предпочитал носить повязку ради них.

Даже с тканью на глазах он кое-что все еще видел. Немного в обычном смысле, ведь свет не проникал сквозь веки, но у него были и другие чувства: осязание, вкус и обоняние, отточенные благодаря наставникам до впечатляющих результатов. Это была не магия, а бесчисленные часы тренировки. По движению воздуха он мог отгадать, где находится человек. Слыша чужое дыхание – легко определить, было ли оно ровным, когда собеседник спокоен, или коротким и отрывистым, когда он лжет. Запомнить мириады запахов тела и дождя, и жары, и то, что они говорили о человеке, о погоде, и о времени суток.

И конечно, у него были птицы, которые позволяли ему одалживать их глаза, когда он принимал звездную пыль.

И еще у него было кое-что еще. Бог-Ворон.

Но ничто из этого не замещало того, что он жаждал больше всего.

Человеческую компанию.

Их веселье. Их простые товарищеские отношения. Рядом с ним никому не было легко, хотя он очень бы хотел, чтоб было, но у него были лишь наставники и никогда не было никого, кто походил бы на друзей, кроме его ворон. И поэтому он повязал ткань на глаза ради других. И, прежде чем выйти из комнаты, натянул капюшон в качестве дополнительной предосторожности.

Он двигался бесшумно. Единственным звуком был тихий скрип каноэ на мягких волнах. Он поражался, что люди могут построить подобный корабль и заставить его выдержать силу моря. Казалось, это только дерево, смола и дикая вера. Но он был человеком, который знал, что такое дикая вера, так что, возможно, это было не так уж и странно.

Ему понадобилось время на поиски доски, которую команда оставила, чтобы перебраться на берег, но как только он нашел ее на ощупь и вспомнил, где она была, когда он поднимался на борт, он прошел по ней довольно легко.

Песок под его ногами был плотным и твердым. Он поднялся по небольшому холму, направляясь на шум голосов, прислушиваясь, чему может научить его новое окружение. Сперва раздался плеск воды о землю – звук, отличающийся от грохота волн в гавани, и отрывистый плеск маленьких волн о каноэ. Затем общий шум экипажа распался на мелодию акцентов и тонов. Он мог определить личность, настроение, иногда происхождение, хотя в свое время, в Обреги, ему бы хотелось слышать больше иностранной речи, чтобы лучше представить на карте, где они живут.

Голоса и сами по себе звучали тихо – некоторые оживленные, но большинство потускневшие от усталости и выпивки, – но еще и сами говорившие находились не наравне с ним. Казалось, моряки были у подножия холма или ближе к земле.

Он представил команду, рассевшуюся прямо на земле у подножия холма, ниже его. Бриз танцевал под ночным небом, неся запах специй, масла и того, что, как он недавно узнал, называлось рыбой. Еще слышался слегка кисловатый запашок, который, как он догадался, исходил от напитка, который пили люди. Тени плясали на краю зрения, подсказывая, что поблизости должен быть небольшой костер, подкрепляя догадку запахом дыма.

К разговору присоединился еще один голос, женский. Авторитетный, привыкший руководить людьми. Это, должно быть, капитан. Ее голос донесся к нему с бризом, как будто она стояла спиной к нему. И там был первый помощник, которого, как он знал, звали Келло – его характерные интонации было легко узнать.

Прислушиваясь и наслаждаясь открывающейся перед ним сценой, он простоял недолго – внезапно упала тишина, и он понял, что они увидели его.

– Бикс гала́ии, – сказал он, пытаясь использовать свое ограниченное знание кьюколанского и поприветствовать их. Надеясь убедить их в своих добрых намерениях, он улыбнулся, но это лишь заставило ближайшую темную фигуру вздрогнуть. Ах да, его зубы. Он совсем забыл.

Он закрыл рот.

– Это обреги, – пробормотал кто-то, и команда принялась повторять это – одновременно с любопытством и настороженно.

– Мой господин, – произнес женский голос – не испуганно, но определенно осторожно, – для нас честь принять вас.

Это была та темная фигура, которая вздрогнула, капитан. Серапио вздохнул, впитывая ее запах. Белая соль, согретая на темной коже. Лазурная вода, глубокая и бесконечная. Сила, свет и ярость.

Магия.

Он вдохнул ее, чувствуя, как слегка кружится голова. Кто она? Что она?

Фигура рядом с ней шевельнулась. Бросила что-то в сторону Серапио. Инстинкт заставил его вызвать тени на кончики пальцев, но прежде чем он понял, что это было, оно упало на песчаный берег недалеко от него. Он немедленно развеял свою силу, но ее присутствие ощущалось вокруг, темными вибрациями в воздухе.

Женщина тихо и раздраженно вздохнула.

– Келло! – в ее голосе звучал резкий упрек. – Не будь идиотом. Принеси нашему гостю что-нибудь поесть, – сказала она, явно напоминая первому помощнику о его манерах.

Келло. Серапио запомнил и его запах. Да, соль, но соль мокрая и запекшаяся – запах больше походящий на запах человеческого пота, чем на летний свежий аромат капитана. Еще пахло кислым напитком, намного сильнее, чем от капитана. И что-то еще, едкое. Возможно, смятение. Что-то пахнущее обманом и нерешительностью, противоречиями и страхом. За Келло надо было следить.

Он почувствовал его нерешительность, а затем услышал шаркающие шаги, когда Келло направился к огню.

Серапио понял, что он и в самом деле проголодался. Ему и раньше приходилось обходиться без еды, иногда даже по нескольку дней, когда его отец забывал о нем, или наставники полагали, что голод поможет выучить необходимый урок, так что он привык к ощущению пустоты, комка в утробе. Но он был рад, когда Келло вернулся. Мужчина остановился в нескольких шагах от него и на вытянутых руках протянул чашу, как будто боялся подойти слишком близко.

– О, Мать Вода! – выругалась женщина, выхватывая чашу у мужчины и подходя к гостю поближе. – Вот, – она сунула ему еду, а он взял ее. – И приношу свои извинения, но… – Она вздохнула, тяжело и сконфуженно. – Лучше будет, если ты поешь на корабле, а? Ты пугаешь команду, а они и без того достаточно суеверны, чтобы еще и ты появлялся, как призрак в лунном свете. – Она осторожно потянула его за руку, явно желая, чтобы он последовал за ней.

Он позволил увести себя тем же путем, что и пришел.

На борту он попытался ощупать рукой содержимое своей миски. Кроме неидеально круглых лепешек, вероятно из маиса, все остальное было незнакомо.

Он вытащил большое покрытое чешуей создание и поднял его.

– Рыба?

– Кьюколанцы называют их «шушу». Она копченая.

«Копченая» ему ничего не говорило, и назвать его гурманом нельзя было ни при каком раскладе. Еда, когда она появлялась, была простой необходимостью для поддержания работоспособности. Он не испытывал никакого удовольствия от вкуса, способа приготовления или текстуры. Поднеся рыбу ко рту, он впился зубами в бок. Чешуя поранила губы и небо. Встревожившись, он провел языком по поцарапанной плоти.

– Тебе нравится? – спросила она со смехом в голосе.

– Да, наверно. Но их трудно есть.

– Твой кьюколанский ужасен. Ты говоришь на торговом?

– Да.

– Давай тогда говорить на нем. Итак, в Обреги нет моря?

Он отрицательно покачал головой. Рыба была странной, но вкусной. И теперь, впившись в нее зубами, он чувствовал дикий голод.

Она тихо и облегченно рассмеялась:

– Тогда ты просто человек.

Он остановился, не донеся рыбу ко рту. Это было утверждение, а не вопрос, поэтому он ничего не сказал, оставив ее слова без ответа, и лишь откусил еще кусок.

– Когда ты появился из ниоткуда, я на минуту подумала… – Она оборвала речь на полуслове. – Иногда в море видишь странные вещи. Черная птица, превращающаяся в человека в черной мантии, – не самая странная вещь, которую я видела.

– А что было самым? – полюбопытствовал он.

– Женщины с рыбьим хвостом и голосами, что сковывают людскую волю, – ответила она, и по ее тону он понял, что она смеется над собой.

Он взял еще одну рыбу, на этот раз откусив ей голову, вместо того чтоб начать сбоку.

– Семь преисподен, – вновь рассмеялась она. – Неужели никто не научил тебя есть рыбу?

Эта штука скользила во рту, а кости норовили проскользуть между зубов.

– Нет.

Она похлопала его по руке:

– Дай сюда.

Он проглотил небольшой кусок, а остальное передал ей.

– Сядь, – скомандовала она, и он быстрыми шагами проследовал за ней к скамейкам для гребли. – Я разрезала ее напополам. Следи за костями. Они могут воткнуться в горло, но белое мясо самое вкусное, ешь его первым.

– Белое мясо?

– Прости, моя ошибка, – извиняющимся тоном сказала она. – Просто выбери мясо у костей. Сможешь?

– Конечно. – Ему потребовалось мгновение, чтобы нащупать его, но вскоре он уже разбирал пальцами мясо. Мягкое и буквально тающее на языке. И при этом намного вкуснее, чем чешуя и кости.

– Вот.

Она протянула ему что-то еще. Это было одно из тех созданий в раковине, что лежали рядом с лепешками и рыбой. Она открыла ракушку, и та, разделенная на две половины, лежала у него на ладони. Он запустил внутрь пальцы.

– Нет, – сказала она, – устрицу высасывают. Без рук. Только ртом.

Он поднес раковину к губам и сглотнул, устрица соленым потоком скользнула ему в горло. Это было вкуснее, чем рыба, да и есть ее было проще.

– Еще. – Она протянула ему вторую устрицу, и он почувствовал на себе ее наблюдающий взгляд. Оценивающий.

После пятой устрицы он поднял руку, показывая, что ему хватит.

Протянув руку к миске, стоявшей на скамейке между ними, он взял маисовую лепешку. Разломил ее пополам – крошки посыпались между пальцами – и предложил ей кусочек. После минутного колебания она взяла.

– Меня зовут Ксиала, но ты можешь звать меня капитан, – жуя сказала она.

– Я Серапио.

– Ты что-то видишь. – Это было утверждение, а не вопрос.

– Очертания, тени, свет. Движение. Остальное – запахи, вкус, прикосновения. – О своих воронах или боге он решил не говорить.

– У тебя хорошо получается.

– Лучше, чем у большинства тех, кто не слеп.

– А повязка у тебя на глазах – просто для вида?

– Нет. И да.

Она издала звук, как будто что-то поняла.

– У меня был такой же кинжал. – Она откусила еще, громко зачавкав. – Ты пугаешь команду.

– Я знаю.

– Они достаточно хорошие люди. Сильные. Но я нахожусь на особом положении.

Он ничего не ответил, только ждал. Наконец, она решилась.

– Ты знаешь, кто я?

– Капитан?

Каноэ скрипнуло, когда она прислонилась спиной к борту.

– Отлично. – В ее голосе слышалась явная усмешка. – Но я имела в виду кое-что иное.

– Тик.

– Именно. Этого они тоже боятся.

– Я слышал, они скандировали твое имя.

– Точно, – признала она. – Но два дня назад некоторые из них обвиняли меня в порче соли лишь потому, что я тик.

– И что все изменило?

– Не уверена. Балам? Какао в их руках? Брюхо, набитое едой?

– Келло?

– И он тоже.

– И поэтому все может вернуться.

– Ты умный, обреги.

– Наблюдательный.

Она рассмеялась, словно он остроумно пошутил, и, возможно, так и было.

– Завтра ты выйдешь к ним при солнечном свете. Надень белую юбку, как другие мужчины, а не эту черную мантию. Пусть они тебя увидят, но… – Она заколебалась. – Оставь повязку, ладно? Иногда лучше не рассказывать все сразу.

– У меня нет рабочей юбки.

– Я дам тебе. В кладовке под навесом есть чистые.

Он задумался. Она пыталась показать людям, что он не опасен, что он такой же человек, как и они. Это было ложью, но в то же время он понимал, что это необходимо.

– Хорошо.

– Отлично. – Она встала. – Они будут спать на берегу, а ты в каюте. Я буду здесь на корабле, прямо за твоей дверью, так что, если кому-то посреди ночи придет в голову утопить тебя, я смогу тебя защитить.

Он подумал о команде – их песнях, их товариществе, которому он завидовал. Если они не нападут на него, он не будет их убивать, но если они станут на его дороге – им придется умереть. И ей тоже. Хотя эта мысль ему совсем не нравилась.

– А кто защищает тебя? – спросил он, не сомневаясь в ее способностях, но интересуясь ее ответом. Это было дерзко, как и сам капитан.

– Само море, – ответила она. – Я – его дочь, и когда я с матерью, – она порывисто выдохнула, – никто не поимеет ее дитя.

Глава 13

Горы Обреги

Год 319 Солнца

(за 6 лет до Конвергенции)

Насилие должно использоваться только для защиты, и даже тогда оно развращает. Если ты должен убить врага, сделай это быстро – и довольно. Задержка унижает обоих – и жертву и тебя, – и в этом нет никакой чести.

Из Философии Войны, изучаемой

в военном колледже Хукайи

– Здесь очень красиво, – сказала незнакомка, войдя в комнату мальчика. Ее голос был низким, грубым, а еще в нем слышался акцент, которого Серапио раньше не слышал. Звук ее шагов был легким и быстрым, а еще она что-то несла: что-то, чем постукивала по каменному полу в такт своим шагам. – Когда Пааде послал за мной, он сказал, что ты талантлив, но я и не представляла, что буду тренировать художника.

Серапио молчал. Несмотря на всю лесть, что-то в этой женщине казалось угрожающим, хотя он не мог понять, что именно. Он отложил поделку, над которой работал сейчас, на верстак – ту самую скамью, которую Пааде впервые принес в его комнату два года назад.

Резец он спрятал в карман брюк. Это, конечно, было не особо хорошее оружие, но его можно было вонзить в горло или воткнуть в податливую плоть, если бы понадобилось.

– Ты кто? – спросил он.

– Ты должен быть в состоянии и сам сообразить, Сын Ворона, – сказала она с другого конца комнаты. Он услышал, как она взяла с полки вырезанную статуэтку, вероятно, чтобы полюбоваться ею. Короткое движение на миг закрыло солнечный свет, когда она подбросила фигурку и поймала ее. Он услышал, как дерево глухо шлепнулось обратно на ладонь. – Вообще-то тебе стоило ждать меня.

– Пожалуйста, осторожно, – напряженно сказал он. – Каждая моя работа отнимает много времени. Маркал знает, что ты здесь?

Она фыркнула, но он услышал, как дерево стукнуло, возвращаясь на полку.

– Твой отец думает, я пришла обучить тебя пользоваться посохом, чтобы видеть.

Он склонил голову набок:

– А ты можешь?

Она раздраженно выдохнула:

– В некотором роде.

Он чувствовал, как она раз за разом уклоняется от ответа. Легкие запинки при произношении, то, что ее голос доносился как бы издалека, словно она не смотрела на него. Не то что он боялся этой женщины, но что-то в ее смелости, в ее манере произношения заставляло его осторожничать. У него больше не было охраны и слуг, которые приходили и уходили, чтобы заботиться о нем, и он остро чувствовал, что сейчас находится наедине с незнакомкой, которую не звал.

Но она заявила, что ее прислал Пааде. Знала ли она, что Пааде мертв?

– Ты сам все это сделал?

Он понял, что она говорит о маленьком зверинце из вырезанных деревянных животных, которых он тщательно расставил по полке вдоль дальней стены.

– Да.

– И этот сундук тоже? Тот, что на столе у окна?

Это воистину был его триумф – сундучок из розового дерева с изображенной на крышке картой Меридиана, вырезанной с мельчайшими деталями. Пааде заставил мальчика сделать его, настаивая, чтоб Серапио выучил географию, и, зная, что единственный способ сделать это правильно – создать карту самому так, как он умел. Наставник хлестал его по рукам, когда он ошибался, и требовал, чтобы он начал сначала. Каждый город, улица, море и гора были масштабированы, его пальцы запомнили расположение континента лучше, чем могла бы научить любая традиционная карта. Каждый горный хребет и море были созданы потом и кровью.

– Да, я его сделал.

Наступила тишина, словно она изучала его произведение. И заодно его самого.

– Ты можешь называть меня Иди, – сказала она, подвигаясь ближе. Внезапно ее шаги резко оборвались. Она полностью заслонила тот слабый свет, что проникал через окно, – и тьма лишь сильнее сгустилась вокруг него. Он почувствовал тяжесть ее взгляда, услышал постукивание того, чем она повела по полу. Посох, понял он.

– Я твой второй наставник, – сказала она. – И я здесь, чтоб служить.

Он почувствовал движение. Она ему поклонилась?

– Как Пааде служил?

– Где этот старый ублюдок?

– Я научился у него всему, чему мог, – сказал он. – И он сказал, что больше не придет. – Это была ложь, но он не доверял ей настолько, чтоб сказать правду.

Она молчала, и его пальцы сжались на резце, готовясь…

Наконец она заговорила.

– Хорошо. Тебе лучше не привязываться ни к кому из нас, Сын Ворона. Мы здесь, чтоб обучить тебя всему, что тебе нужно, но мы – не твои друзья.

– Пааде сказал, что только боль будет моим другом.

– Он мог, – согласилась она, и он почти увидел, как она при этом закатила глаза. – Но это уже перебор, не так ли? В той судьбе, что Саайя приготовила тебе, нет ничего хорошего. Друзей у тебя тоже нет, но все остальное… Что ж, Пааде всегда любил пофилософствовать.

– У меня есть более высокая цель.

– Пааде сказал тебе, а?

– Вороны сказали. И моя мать.

Тишина, а затем:

– Пааде прислал письмо, в котором сказал, что ты странный. Ты говоришь с птицами? Я не помню, что это было частью работы Саайи.

Они мои друзья.

– Ты пришла из Одо, как и Пааде раньше?

– Раньше? – Она ухватилась за эту обмолвку о прошедшем времени, и Серапио понял свою ошибку, но она спокойно продолжила: – Это он тебе так сказал? Одо? Нет, парень, никто из нас не был из Одо, хотя он и жил ближе всего. Он был из Товы, точней, из местечка под названием Утроба Койота. Ты знал об этом?

Он помотал головой.

– Я прибыла из военного колледжа Хукаий. Конечно, ты слышал о нем. – В ее голосе звучала гордость, но, кажется, было и что-то еще. Возможно, горечь.

Он слышал истории о Хукайе, и там говорилось о городе на берегу могучей реки, что течет в тысячах миль севернее, месте, где жители континента подписали мирный договор, месте, куда весь континент Меридиан посылал своих детей, чтобы они обучались искусству войны, в надежде что она никогда не повторится снова.

И он знал, кем, получается, она была.

– Ты – дева-копейщица.

– Я была девой-копейщицей раньше, – сказала она, и в ее голосе послышалась горечь, что не успела превратиться в негодование. – Теперь я тренер дев-копейщиц и, кажется, слепых мальчишек.

Он подумал, что она пытается разозлить его, но он уже давно не реагировал на разные провокации, тем более что они были правдой. Тем более что она его заинтересовала.

– Если ты из Хукайи, как ты можешь быть здесь, чтоб обучать меня, Сына Ворона?

– Ах, – сказала она. – Сфера охвата твоего бога очень велика, и некоторых из нас раздражает влияние Жреца Солнца. Твои люди и мои объединены если не кровью, то, по крайней мере, целью, и в этом я поклялась жизнью. Плюс твоя мать была весьма убедительной сучкой. – Она нежно рассмеялась.

– Ты любила ее? – внезапно спросил он, это была лишь догадка, но что-то в голосе девы-копейщицы заставило его так думать.

– Мы все любили ее, – изумленно ответила она. – И ненавидели тоже. Но в основном мы восхищались ей.

– Вот почему ты здесь?

– Скажем просто – в Хукайе есть те, кто желает, чтоб Това и небесная башня были преобразованы.

То, как она произнесла последнее слово, звучало так, словно она имела в виду совсем другое.

– Преобразование и есть твоя цель?

Она цокнула языком.

– Умно, Сын Ворона. Но раз Пааде не смог раскрыть твою истинную цель, то и я не могу. Не здесь и не сейчас. Терпение. Когда придет Поваге, тебе все скажут.

– Я уже знаю свою истинную цель, – автоматически ответил он. – Кто такой Поваге?

– Разве я не сказала, что надо быть терпеливым?

– Он будет тем, кто вернет меня в Тову?

Он помнил достаточно о том, что говорила ему мать, и достаточно выяснил за два года, проведенные с Пааде, чтобы знать, что для какой бы цели они ни предназначали его, это случится в Тове, среди Черных Ворон. А теперь эта женщина связала его с небесной башней.

Он хранил каждую частицу знаний, желая проявить терпение, о котором говорила Иди. Пааде тоже говорил ему об этом. Научил его доверять процессу становления, осознавать, что, как он вытачивал фигуру из дерева, так его наставники будут вытачивать его. Но для чего?

– Ты готов начать? – спросила она.

Он вспомнил, как она сказала, что пришла не только научить его использовать посох, но и еще для кое-чего.

– Начать что?

Что-то сильно ударило его по руке, и он вскрикнул от неожиданности. Это ударило его снова, и он понял, что это был тот же предмет, которым она стучала по полу, – посох, копье или что-то вроде того. Почувствовав движение воздуха, когда она замахнулась, чтобы ударить его снова, он взмахнул рукой, отталкивая древко прежде, чем оно вновь ударило его.

– Хорошо, – оценивающе сказала она. – У тебя медленная реакция, но рефлексы хороши для начинающего. Чувство пространства прекрасно, а что насчет инстинктов?

Она пересекла комнату в пять длинных шагов. Что-то разбилось об пол.

Серапио немедленно встал:

– Что ты делаешь?

Новый грохот, и Серапио понял, что Иди разрушает его полку, сбивая на пол его тщательно вырезанных зверей.

– Прекрати! – Он сделал два шага вперед и врезался коленом в лавку, забыв в спешке, где она. Он выругался – эти слова он услышал у Пааде.

Иди рассмеялась:

– Ну, ругаешься ты, как солдат. Посмотрим, можно ли тебя заставить драться так же, как они.

Новый грохот от упавшего на каменный пол и разлетевшегося на куски дерева. Его желудок сжался. Он должен был ее остановить. Не обращая внимания на пульсирующую боль в ноге, он обогнул лавку и сделал оставшиеся девятнадцать шагов к полке. Не обращая внимания на деву-копейщицу, протянул руку и провел ладонью там, где обычно стояли лесные создания. Там было пусто. Он снова выругался и опустился на колени, ощупывая каменный пол. Пальцы сомкнулись на каком-то предмете, и через мгновение он понял, что это ворона, все еще целая. Первая статуэтка, которую он вырезал. Сунув ее в карман противоположный тому, где лежал резец, он нащупал еще статуэтки и опознал зайца, белку и лису, всего шесть. Прижав их к груди, он встал и одну за другой положил на полку – всех, кроме вороны, которую оставил в кармане. Иди все это время стояла за спиной – наблюдала, оценивала его.

– И что же это за тренировка? – сердито спросил он.

– Я просто собью их снова, – легкомысленно сообщила она.

– Не надо! – Его дыхание было резким, испуганным.

Короткое движение, и он услышал, как с полки, впереди, упало что-то еще.

– Тогда тебе придется меня остановить.

– Я ничего не вижу! – выкрикнул он. При одной мысли о том, что вещи, которые он создал и которые любил, могут быть уничтожены, исчезало всякое спокойствие, весь его с трудом завоеванный самоконтроль.

– Ни фига себе, Сын Ворона! Но тебе это и не надо. – Она переместилась куда-то к двери, он повернулся, следуя за ее голосом, и его сердце замерло. Она находилась у окна, рядом со столом – тем самым, на котором стоял резной сундук с картой Меридиана.

– Не трогай его, – выпалил он. Он мучился ради создания этой карты, проливал кровь за нее. Он не может позволить ее уничтожить.

Она выплевывала слова одно за другим:

– Попробуй. Меня. Остановить.

Он, вытянув руки, бросился на нее, понимая, как глупо он поступает, но и осознавая, что другого выбора у него нет. Семь шагов – расстояние компенсировалось скоростью, но женщина легко уклонилась от его удара. Он врезался плечом в каменную стену, сильно ударившись бедром о стол. Боль пронзила руку до самых пальцев. Вскрикнув, он оперся о стол, отчаянно пытаясь нащупать сундук. Нашел его, понял, что он цел, и с облегчением вздохнул.

– Ну, по крайней мере, у тебя есть яйца, – критично обронила она. – И что теперь?

Она снова передвинулась, вернувшись к полке. Он заставил себя успокоиться, подумать. Попытайся он напасть на нее, нелепо размахивая руками, спотыкаясь о собственные ноги, – и она победит. Он должен перехитрить ее.

Его рука все шарила по столу, разыскивая что-нибудь полезное, что-нибудь, что могло помочь. Пальцы нащупали что-то скользкое с одной стороны и грубое с другой. Круглое зеркало со сланцевой подложкой. Мать когда-то использовала его для гадания. И эти четыре года оно лежало на столе, совершенно забытое…

В голове всплыл ее прекрасный образ, окруженный каскадом черных волос, зовущий заглянуть в зеркало, ведущее в иные места, посмотреть на темный холст, позволявший матери видеть то, что другие не могли. Обратить взор на врата в тень.

Тень была подвластна ему. Он инстинктивно знал это, как будто сила, заработанная кровью и потерями, похищенная у солнца, пробудилась, когда было нужно. Он прижал раскрытую ладонь к отражающей поверхности, сконцентрировался, вспомнил о поцелуях зимы на свежих порезах его хааханов, ожоге солнца, иссушающего его зрение, о льде, снеге и тенях – и почувствовал, как по его руке поднимается тень – темная сила, которой он мог управлять.

– Ну? – скучающе спросила Иди. – Ты сделаешь что-нибудь? Или следующее, что я сломаю, будут твои кости.

Левая рука Серапио сжала деревянную ворону в кармане. Справа же от него было то, что появилось из зеркала: вокруг его пальцев закипал клубящийся ледяной дым.

Он вскинул зеркало, приказывая дыму слететь с него. Она вскрикнула – и он понял, что все это время она следила за ним глазами, и зеркало выплюнуло ледяную тень.

Выдернув деревянную ворону из кармана, он прицелился туда, где должна была быть голова Иди, и изо всех сил швырнул статуэтку.

Женщина хрюкнула от удара. Копье со стуком упало на пол.

Серапио же бросился вперед и на этот раз настиг ее. Они столкнулись, и он рухнул на Иди, придавив ее спиной к полу.

Одним рывком выхватив резец из кармана, он ударил туда, где должно было находиться ее лицо – но то ли она уже успела сдвинуться в сторону, то ли он просчитался, но лезвие лишь скользнуло по каменному полу – так, что, казалось, в руке у него зазвенела каждая косточка, а пальцы свело от боли.

Не останавливаясь, он ударил снова, левее, метя ей в глаза. В последний миг она успела перехватить его руку, отталкивая ее. Но он был силен – за два года работы по дереву руки и предплечья обросли мускулами, – так что он смог вырваться: впившись пальцами ей в лицо, вгоняя ногти ей в глаза.

Она пронзительно закричала, но он лишь надавил сильнее.

– Довольно! – выкрикнула она, и в ее голосе звучала боль.

Он же совсем не был доволен, и ярость подсказывала, что доволен он уже не будет никогда. Что-то неразборчиво выкрикнув, он лишь удвоил усилия.

Сильный удар в нос отбросил его назад. Перед глазами вспыхнули искры, и он откатился в сторону. Новый удар в висок – словно для большей убедительности, и он откатился еще дальше.

– Ты, гребаный мерзавец! – задыхаясь, выпалила она. Голос ее доносился снизу, словно она и сама лежала на спине. Дыхание было тяжелым, слова – злыми, но голос звучал радостно. – Что ты сделал?!

– Я не хотел, чтобы ты разбила мою карту, – выдохнул он, лежа рядом с ней, с трудом выдавливая слова из-за адреналина, бегущего по телу.

– Мой долбаный глаз, – всхлипнула она, с трудом поднимаясь на ноги. – Ты пытался выбить мне долбаный глаз.

– У меня не получилось?

– Пошел ты!

И она поковыляла к двери, зовя целителя. Он же засмеялся, чувствуя, что не может остановиться. Нанести ответный удар, остановить ее было очень приятно – тем более что ему не нравилось, что разбивают вещи, которые он любил.

– Мерзавец, – беззвучно повторил он, наслаждаясь звучанием этого слова, пробуя его окровавленными губами на вкус. Если, защищая своих ворон, он станет мерзавцем, он готов на это.

* * *

Он понятия не имел, сколько он пролежал на полу до того, как она вернулась. В глубине души он был удивлен, что она вообще пришла: он почти убедил себя, что уже покончил с наставниками, что они ему больше не нужны, но он узнал ее шаги, стук ее посоха и тихонько и облегченно вздохнул, радуясь, что она его не оставила.

– Зеркало? – спросила она откуда-то сверху и справа. Он ожидал, что она будет сердиться на него, но она говорила спокойно и даже заинтересованно. – Где ты этому научился?

– Я… – Он вспомнил свою ладонь, лежащую на зеркале, образ матери и знание, что он может призвать тьму, дабы она помогла ему. – Что именно случилось?

– Ты бросил в меня тень, Сын Ворона. – Он услышал почтение в ее голосе. – Ты выпустил поток тьмы прямо мне в лицо. Меня словно ослепили.

– Ослепили… – обронил он, и в голосе проскользнул сарказм. – Я очень в этом сомневаюсь.

Она разразилась лающим смехом и, подойдя ближе, пнула его по руке – легонько, но достаточно, чтоб привлечь внимание.

– Я помогу тебе, давай руку.

Он протянул ладонь, и она двумя руками вцепилась в нее, помогая встать.

– Как твой глаз? – с любопытством, но без раскаяния спросил он.

– Целитель сказал, повреждение не серьезное, но болит, как семь преисподен. – В ее голосе прозвучала легкая нотка восхищения. – Просто знай, что если бы я действительно хотела тебя убить, то до того как ты напал, ты бы уже десять раз был мертв.

– Это ты так говоришь.

– Повторим?

– Нет, – подавился он смешком. – У меня челюсть болит, и я прикусил язык. – Он нахмурился – озарение внезапно пришло в его затуманенный мозг. – Так вот зачем ты здесь? Научить меня драться?

– О, то есть ты не совсем безмозглый. Да. Драться. Пааде тренировал твой мозг. Я буду тренировать твое тело, но я ничего не знаю об этой магии теней. Это дерьмо Повеге. Среди нас – именно он мистик.

– Мой третий наставник, – протянул он, запоминая это имя. На миг задумался и спросил: – И когда Повеге придет?

– Не знаю. Это не мое дело, но, – она наклонилась и, подняв что-то, прижала к его груди: – Вот это – мое.

Он обхватил это «что-то» руками. Это был посох. Или копье. Или просто очень длинный кусок…

– Это кость? – Он провел рукой по гладкой поверхности. Пористой, легко поддающейся, если прижать ее большим пальцем. Это не дерево. В этом он был уверен.

– Кость, – согласилась Иди. – Оружие настоящего мастера из дев-копейщиц, добытое на ледяных полях к северу от Хукайи и усиленное магией крови. Это мое, поэтому ты его не получишь, но я научу тебя пользоваться им, как оружием и как шестом для помощи слепому. А потом ты сможешь сделать собственное.

Она подняла что-то еще и коснулась его руки. Он взял – это была его ворона, та самая, которую он кинул в нее, все еще целая.

– Начнем?

Глава 14

Город Това

325 год Солнца

(18 дней до Конвергенции)

«Воистину, Кланы, Созданные Небесами, – лучшие из лучших в Тове. Изящные и величественные, их члены напоминают мне Семь наших Правителей из Семи Домов. Я поинтересовался, не пожелает ли мой хозяин из Созданных Небесами посетить Кьюколу, и мне сообщили, что они уже живут в центре вселенной и не нуждаются в том, чтобы путешествовать за его пределы. Я нашел, что такой ответ дан слабо информированным человеком, но оставил свои мысли при себе».

Отчет по заказу Семи Лордов —

Торговцев Кьюколы,

составленный Ютиком,

путешественником из Бараха

К удивлению Наранпы, матроны всех Созданных Небесами кланов, в том числе и дочь Ятлизы, согласились встретиться в небесной башне. Наранпа ожидала, что по крайней мере Беркуты будут возражать, потому что Нуума всегда была себе на уме, но все прислали ответ, что прибудут за час до заката.

Она договорилась, что встреча состоится в обсерватории на вершине башни, в том же месте, где собирался Конклав. Стены круглой комнаты были выложены священной мозаикой, которая показывала подписание Договора Хукайи и возведение в чин Жреца Солнца. На южной стене расположились ягуары Кьюколы, сокрушенные и с кровью, текущей изо рта, носа, глаз и ушей, – ярко-красная плитка изображала кровь. На востоке была выложена рыбоженщина из тиков, с головой, отделенной от тела, – почти такая же окровавленная, как и ягуар. Копье Хукайи было изображено проще всего – длинное костяное копье разбито на осколки и брошено на землю. И в завершение на востоке единственный нетронутый городской тотем – солнце Товы. Оно возносилось, поднималось, чтобы отдохнуть на огромном золотом троне, а у подножия трона лежали тотемы всех четырех кланов – вороны, орлы, крылатые змеи и водомерки.

В центре комнаты на каменном постаменте расположился барабан и священный пучок кедровых веток, что день назад использовались во время шествия как напоминание о владычестве жречества. Созданные Небесами могут быть гражданской властью в городе, но они не сравнятся с небесным авторитетом, которым башня управляла всем материком Меридианом.

Наранпа заняла свое место на скамье на востоке. Она принесла еще четыре запасных деревянных сиденья – простые табуреты, предназначавшиеся для посвященных, дополнительное, довольно прозрачное напоминание, кто здесь настоящая власть, – и расположила их в форме веера, расходящегося от нее полукругом. Вначале она вообще думала предложить матронам сесть на пол, но решила, что это может быть расценено как оскорбление, а она еще недостаточно восстановила мандат предыдущих жрецов солнца, чтобы так рисковать. Данное предложение – сесть на табуреты – и так было на грани приличия, но оно хотя бы могло расцениваться как приемлемый вариант.

Теперь не оставалось ничего, кроме как ждать.

Она наблюдала, как свет движется по дальней стене, отсчитывая время, по мере того как день приближался к вечеру. Когда же солнце почти закатилось и солнечные часы сообщили, что осталось всего несколько минут, а не часов, она поняла, что никто не придет.

Она сидела, уставившись на собственные ноги и не зная, что делать. Они сказали, что прибудут. Случилось что-то еще? Еще одно несчастье постигло город, пока она сидела на вершине своей башни и ждала?

Чувствуя, как дрожат ноги под богато украшенным желтым облачением, она заставила себя встать. Голова была совершенно пуста, и Наранпа понятия не имела, что делать дальше.

Иди вниз, сказала она себе. Пошли гонцов, чтобы выяснить, не случилось ли несчастье. Например, рухнул мост или еще кто-то умер.

Все это было маловероятно.

И скорее всего, был более простой ответ. Кто-то вмешался.

Аба.

Эта мысль наконец заставила ее шевелиться.

Она вышла через восточную дверь и лишь на пятом этаже встретилась с прислугой. Узнав его, она окликнула мужчину по имени.

– Леайя, что-то случилось? – спросила она. – Почему не прибыли матроны?

– Они прибыли час назад, Жрец Солнца.

– И где они? Я ведь приказала немедленно доставить их в обсерваторию по прибытии.

Леайя нахмурился:

– Нет, Жрец Солнца. Другой жрец сказал, что ваш приказ изменен, и велел, чтобы они были доставлены на террассу.

– Какой другой жрец?!

– Сееги. Она сказала, что вы молитесь за мертвую матрону и чтобы вас не беспокоили. И поэтому вас никто не беспокоил… Мы что-то не так поняли?

Наранпа в отчаянии стиснула зубы. Ее подозрения подтвердились, и, что хуже всего, она сама во всем виновата.

– Нет, – сказал она мальчику. – Ты все сделал правильно. Они все там же, на террассе?

– Последний раз я их видел там. Эче сказал принести им освежающие напитки, при том что сам он их не отведал из-за Закрытия.

– Как благочестиво с его стороны, – пробормотала она.

– Да, Жрец Солнца.

Она свирепо глянула на мальчика, но он не понял этого, да и, по сути, не заслужил ее гнева.

– Ты можешь идти, спасибо. Ты все правильно сделал. – Она заставила себя улыбнуться.

Наранпа прислонилась к ближайшей стене, уставившись в никуда. Ночь уже вступила в свои права, и она могла видеть, как другая прислуга в коричневом поднимается по лестнице, зажигая по дороге смоляные фонари, расположенные в подсвечниках. Чем больше она здесь стояла, тем больше вероятность, что она совсем упустит матрон.

Она не была уверена, что делать. Ей хотелось ворваться на встречу и вновь заявить о себе, унизив Эче и Абу, если они будут там. Но Аба за сегодня уже дважды перехитрила ее. Не было гарантий, что она не придумала новый план, на случай если внезапно появится Наранпа. Кроме того, она, конечно, хотела побольнее унизить Абу и Эче, но при этом не желала сделать что-нибудь, что могло показать жречество слабым или смущенным перед Созданными Небесами. Аба может и не понимать, что перед руководством города они должны показывать свое единство, но она-то понимала.

Впервые за долгое время Наранпа поняла, что она действительно плохо сыграла свою роль. Вчерашний день начался столь многообещающе, но с того времени и до сих пор она терпела только поражения.

Вчера перед шествием она считала, что находится на верном пути к восстановлению славы Жреца Солнца. Сейчас же, если она немедленно не придумает, как вернуть контроль, окажется, что она балансирует на краю обрыва, с которого она в любой момент могла вновь сорваться туда, где Кьютуэ оставил ее. Но кому она могла доверять? Ее самомнение не позволяло ей попросить Иктана о помощи, особенно после того, как она обнаружила, что он спит с кем-то кроме нее. К тому же у него были свои секреты, и, как бы ей ни было неприятно это признавать, это заставило ее задуматься. Хайсан был самым старшим и мудрым, но она знала, что он считает ее малокомпетентной, а Аба определенно пыталась заменить Наранпу ее же протеже.

Небо и звезды. Как она могла так запутаться за такое короткое время? Или не столь уж короткое? Ее миссия всегда была авантюрой. Она любила своего старого ментора, и во многих отношениях он заменил ей отца, но он позволил другим орденам претендовать на власть гаваа, оставив от важной роли жречества лишь видимость, превратив ее скорее во что-то символическое, а не реальное. Наранпа хотела вернуть часть силы не для себя, а потому, что верила, что жречество может стать лучше, поступать лучше, причем не только по отношению к городу, но и ко всему континенту, но и она начинала признавать, что недооценила, какие сети плелись вокруг нее.

Что ж, теперь ей ничего не оставалось, кроме как принять последствия этого и попытаться компенсировать свои неудачи в следующем раунде. А если следующего раунда не будет и все уже горит огнем – что ж, так тому и быть.

Она расправила манжеты своей желтой мантии, разгладила рукой широкую юбку, а затем, расправив плечи, вышла на террассу.

* * *

Первым она увидела Эче, стоявшего спиной к ней и не заметившего, как она вошла. В одеянии Жреца Солнца он выглядел блестяще: в расшитой по подолу ярко-желтой юбке длиной по щиколотку и в наброшенной сверху накидке, расшитой более темными солнечными лучами. Он носил такой же плащ, как и она, – и это был плащ, когда-то принадлежавший ее наставнику, предназначенный для более высокой мужской фигуры с широкими плечами: для Наранпы сшили новый, сделанный специально под ее маленькую, более женственную фигуру. На плечах и спине оба плаща были белыми, как рассвет, постепенно переходя в темно-синий, усыпанный звездной пылью у колен. Маски Жреца Солнца на Эчи не было – что уже было чудом. Учитывая все то, что Аба сделала раньше, Наранпа бы даже не удивилась, если бы та проникла к ней в комнату и выкрала маску, но сейчас волосы Эчи были стянуты в пучок желтой лентой и, без сомнения, на его свежем лице сияла улыбка.

Он беседовал с Нуумой, матроной Беркутов. Наранпа увидела, как Эчи сказал что-то, что заставило Нууму рассмеяться и слегка прикоснуться ладонью к его руке. Не стоит и говорить, что к ней Нуума никогда не прикасалась с такой фамильярностью. Да и зачем ей это? Они не были друзьями, Наранпа никогда не шутила с ней, а еще Наранпа не родилась среди Созданных Небесами.

Ей вдруг пришло в голову, что Эчи происходил из клана Беркутов и Нуума, которой сейчас было хорошо за сорок, вероятно, знала его с рождения. Видела, как он вырос в прекрасного молодого мужчину и присоединился к жречеству, чтобы подняться до той высоты, что положена ему по закону. Небеса! Она, наверно, гордится им.

А теперь она еще вспомнила, что и Аба была из Беркутов. Неудивительно, что они хотели ее выжить, – она не принадлежала к их миру. Тем более, насколько она знала, все они были родственниками.

– Тебе уже лучше? – спросил голос позади нее.

Она обернулась, для того чтобы увидеть рядом с собой Айайюэ – матрону Водомерок. Та уже поменяла клановые синие цвета на длинное платье цвета белоснежной утренней зари, а на плечах у нее висел черно-белый короткий плащ из меха скунса – одеяние было столь же ярким, как и сама женщина. На запястье, в знак сочувствия потере Черных Ворон, она повязала красную ленту – это был хорошо подобранный наряд. Почтительный, но не консервативный. Грустный, но не бессмысленный. Наранпа всегда считала ее самой рассудительной из матрон.

– Да, спасибо, – быстро ответила она. Оглянувшись, она увидела, что Эчи все еще разговаривает с Нуумой Беркутом. – Что тебе сказал Эче? – Она попыталась, чтоб ее вопрос звучал как можно невиннее.

– Что заботы дня обрущились на тебя и ты попросила его занять твое место. Мне показалось это странным, так как именно ты с самого начала рассылала приглашения, но затем он рассказал нам о попытке убийства на Солнечной Скале. Небеса, должно быть, это было ужасно! – Произнесено все было очень выверенно, с правильным оттенком беспокойства и даже с намеком на истинное возмущение, но Наранпа заметила, что ее глаза жаждали знать правду, выискивали на лице у Наранпы проявление конфликта или хитрости.

Из Айайюэ мог получиться замечательный союзник или опасный враг. К сожалению, она не знала женщину достаточно хорошо, чтобы сказать, была ли она первым или вторым. А сама она уже перестала доверять кому бы то ни было.

– Это было ужасно, – согласилась она, на мгновение подпустив нотки испуга в голос, – но Ножи легко справились с нападающим и он не смог подобраться близко, – соврала она. «Это ты его послала? – задумалась она. – А если нет, знаешь, кто это сделал?»

– Ну, я, например, рада слышать, что ты в порядке, Наранпа. Эчи проделал замечательную работу, выказывая Ятлизе должное уважение. Думаю, похороны, которые он и Хайсан организуют, оценят все, но… – Она запнулась, склонившись к ней, – он довольно молод.

– Едва ли двадцать пять, – согласилась Наранпа.

– Однажды он станет хорошим Жрецом Солнца, – продолжила Айайюэ, – но не сейчас. – Матрона Водомерок многозначительно расширила глаза. – Надеюсь, я тебя этим не обидела. В конце концов, он твой будущий преемник.

– Еще нет, – поправила ее Наранпа. – Есть и другие адепты, которые могут стать лучшим выбором. Однажды.

Айайюэ сделала вид, что размышляет над этим.

– Ну, ты и сама знаешь, кто лучше послужит Наблюдателям. – Она многозначительно глянула на пару позади Наранпы. – Кажется, некоторым трудно определить разницу между желтым и золотым, и те из нас, кто не принадлежит ни тем, ни другим, предпочли бы, чтобы эти цвета были разделены. Такое столкновение может разрушить весь ансамбль. Ты со мной согласна?

Наранпе хотелось расцеловать ее, но она лишь позволила губам изогнуться в улыбке:

– Мне кажется, брызги зеленого или голубого могут творить чудеса.

– Или, возможно, не нужно вообще использовать цвет.

– На самом деле есть много вариантов.

Айайюэ глубокомысленно кивнула:

– Я вышла только для того, чтобы засвидетельствовать почтение Хайсану. Он работает в архивах над очень длинной речью, восхваляющей Ятлизу. – Она указала жестом на террассу. – Ты собираешься войти?

– Нет, – спонтанно выпалила Наранпа. Она поняла, что матроны знали, что Эчи пытался узурпировать власть, и как минимум Водомерки это не одобряли. Так же она была уверена, что Нуума слишком взволнована, и работать над балансом с Черными Воронами и Водомерками можно будет в другой день. Достаточно и того, что получилось.

– Передайте другим матронам мои наилучшие пожелания, если Эчи этого еще не сделал, и увидимся на похоронах.

– Разумеется, – согласилась Айайюэ. – Я рада, что у нас была возможность поговорить, это, как всегда, было поучительно.

Они обменялись вежливыми поклонами, и Айайюэ вернулась на террассу, а Наранпа направилась в другую сторону. Лишь в коридоре, на полпути в свою комнату, она поняла что Айайюэ пошутила.

Глава 15

За пределами города Хукайи

325 год Солнца

(16 дней до Конвергенции)

Потеряй одного ребенка на войне и получи четыре поколения мира.

Слова, начертанные над военным колледжем Хукайи

Весть о смерти матери прилетела к Око на спине огромного ворона. Воин находился на тренировочном поле военного колледжа к западу от птичника, за которым раскинулся еще больший кампус, когда заметил приближение вранового, чьи черные крылья закрыли полуденное солнце. Он всегда поражался этим существам, которых его клан называл своими тезками. Казалось, размаха их крыльев недостаточно, чтоб выдержать их вес, не говоря уже о том, чтобы нести на спине всадника. Но Око по собственному опыту знал, на что способны их тотемы-вороны, и знал, что они могут пролететь мили на восток – от Товы к зеленым пастбищам Хукайи, – за время меньшее, чем то, что потребовалось, чтобы проехать это же растояние на лодке или пройти пешком.

Око опер тренировочное копье на стеллаж и вытер пот со лба краем своей хлопковой рубашки. Он надеялся потренироваться еще час до того, как наступит ночь, но узнал всадника и понял, что какое бы письмо он ни принес, оно предназначалось именно ему. Тренировкам придется подождать.

Не сводя глаз со всадника, Око побежал к местному птичнику, так не похожему на огромные вольеры Товы. Там были приличные гнезда, настоящие вольеры, расположенные высоко в скалах вокруг города. Такие были у каждого Созданного Небесами клана, кроме Водомерок, которые держали своих тотемных зверей в системе пещер рядом с рекой Товаше. Но Беркуты, Крылатые Змеи и Черные Вороны предпочитали быть ближе к небу.

Военный колледж разместил наездников Созданных Небесами кланов настолько хорошо, насколько это было возможно на плоских равнинах Хукайи, построив для содержания животных большие деревянные загоны, разбитые на несколько кругов, каждый два акра в диаметре, со столбами для привязи, желобами для кормления и высокими открытыми заборами, которые заменяли стены. Достоточно места для приземления зверей, но недостаточно для того, чтобы комфортно разместиться на какое-то время. В конце концов, молодежь из кланов, Созданных Небесами, приезжала в Хукайю, как и все остальные, для того, чтобы изучить древнее искусство войны, но никто не хотел, чтобы тованцы приводили сюда своих созданий, и больше всего этого не желали коренные хукайцы.

Некоторые изобретательные студенты развесили у ворот в загоны клановые флаги, вероятно привезенные из дома. Первым был череп ворона на алом фоне, дальше – контур Беркута на золотом листе, затем похожее на трость насекомое на синем и, наконец, зеленый изгиб крылатого змея. Око направился к красному флагу. Оказавшись внутри загона, он, прикрыв глаза рукой, поднял голову, глядя, как приземляется ворон со всадником.

Он ухмыльнулся, наблюдая. Птица на мгновение зависла над ним. Приземляясь на траву, птица на миг, как бы приветствуя Око, согнула пальцы, заканчивающиеся длинными когтями – настолько огромными, что могли раздавить голову, как дыню. Из пасти создания пахло падалью, сожранной во время путешествия. Птица покачала огромной головой, грива из оперенья лоснилась от заботы.

Оглушительный вопль, и Око рассмеялся.

– Рад встрече, Кутца. – Он погладил вытянутый птичий клюв. Глядя на это создание, он внезапно понял, как соскучился по своему питомцу. Его Бенунде, огромной иссиня-черной красавице, о которой Око заботился с тех пор, как она вылупилась из яйца, весной должно было исполниться пять лет. Но Бенунда не отправилась с ним в путешестие в Хукайю. Здесь не было места, где птицы могли надолго оставаться, да и, кроме того, было бы жестоко разлучать ее с родней на те годы, что Око проведет здесь, так далеко от Товы.

– Хо, кузен! – раздался голос со спины птицы. – Прекрати баловать Кутцу!

– Хо, Чайя! – Улыбка Око стала еще шире. – Кутца такой же воин, как и ее наездник, и никакая ласка этого не изменит, не так ли, Кутца? – Он вновь погладил клюв, пока птица удовлетворенно не оттолкнула его руку.

– Ты ее балуешь! – упрямо повторил кузен, соскальзывая со спины питомца. Чайя был таким же высоким и широкоплечим, как и Око, а от долгих военных тренировок и частых полетов на птице на его плечах вздувались рельефные мускулы. Стянув с головы оперенный шлем, Чайя тряхнул волосами. Его шевелюра, в отличие от полуночно-черных волос Око, была выгоревшей на солнце, русой, и он стянул волосы сзади, завязав их во множество замысловатых узлов. Око предпочитал моду Хукайи: его волосы были заплетены в две одинаковые косы, спускавшиеся по спине, – надежный боевой стиль, что был намного лучше, чем свободные стили, популярные в Тове. Впрочем, несмотря на небольшие различия, кузены могли сойти за братьев: квадратная челюсть, широкое лицо с чувственными губами и озорство в высоко изогнутых бровях.

Сшитые из шкуры пантеры штаны для верховой езды, которые носил Чайя, были сильно изношены – так же как и кожаные доспехи и рубашка с высоким воротником, открывавшим его заросшую шею. Но это была семейная униформа – такая, как Око носил раньше и надеялся надеть снова.

Око нравилась Хукайя, он ценил образование по стратегии, лидерству и рукопашному бою, которое давалось здесь. Он гордился тем, что после Чайи именно его выбрали для обучения в Военном Колледже. Но он задержался в школе слишком долго – должен был вернуться еще год назад, и он был готов отправиться домой. Он желал снова увидеть утесы Товы, прогуляться по мостам и побродить по улочкам, что бегут среди облаков. Он хотел увидеть мать и, наверное, сестру. И, конечно, Бенунду.

– Что привело тебя в Хукайю? – спросил он.

– Рад снова тебя видеть. – Чайя обнял его. За время пребывания в небе доспехи кузена покрылись тонким льдом, и их холодное прикосновение заставило Око вздрогнуть.

Тело Чайи сотрясала дрожь, и Око встревоженно высвободился из крепких объятий кузена, вглядевшись в его обычно невозмутимое лицо.

– В чем дело? Почему ты плачешь? Небо, что случилось?

Чайя был самым жестким из их племени. Каменное лицо и невозмутимость. Верность клану превыше всего. Он был солдатом в том городе, который не особенно в нем нуждался, а за пределами церемониала ценил воина и того меньше. Но Око всегда ценил его и всегда им восхищался. Он старался подражать старшему кузену, желая лишь одного – следовать по его стопам и, когда Чайя уйдет в отставку, стать одним из Щитов матроны. Слезы, текущие по широким щекам брата, испугали его, как ничто раньше.

– Бенунда? – выпалил он. – Что-то случилось с ней?

Чайя вытер глаза тыльной стороной затянутой в кожу руки.

– Нет, Око, – с кривой усмешкой обронил он. – Не с Бенундой. Она в порядке, хотя и скучает по тебе.

Око на краткий миг почувствовал облегчение. С Бенундой все в порядке. Но если ничего не случилось с его вороном, то с кем? Что-то расстроило его обычно невозмутимого кузена.

– Тогда что?

Чайя сделал еще один глубокий вздох и, казалось, успокоился.

– Можно оставить Кутцу здесь? Нам лучше поговорить внутри.

– Да, конечно. Я забыл о манерах. В столовой должна быть еда.

– И что-нибудь выпить, чтоб согреться.

– Только чай, ничего крепче. По крайней мере, официально. Но, думаю, я смогу найти где-нибудь бутылку ксабентуна.

Чайя улыбнулся, привязывая Кутцу к коновязи в загоне.

– Я уже не студент, и мне можно не беспокоиться, что меня поймают с запрещенным напитком.

Око покраснел, вновь почувствовав себя подростком:

– Конечно нет.

– Не бери в голову, – махнул рукой Чайя. – Я привез с собой. – Он жестом указал на снятый со спины Кутцы вальтрап, к которому была прикреплена кожаная сума. После того как он положил вальтрап на ближайшую скамью, Чайя полез в сумку и извлек из нее ворох ткани. Развернув его, показал глиняную флягу.

– Прошло десять лет с тех пор, как я ходил по этим землям. – В задумчивом голосе старшего мужчины звучала меланхолия. Он откупорил флягу и сделал долгий глоток. – Никогда не думал, что вернусь сюда. Но Кутца быстра, а я вызвался привезти тебе новости. – Он протянул флягу Око.

– Какие новости? – спросил Око, надолго прикладываясь к фляге. Вначале алкоголь был сладок, как фрукт, но затем обжигал горло, как осколки стекла. Закашлявшись, он вернул флягу.

Чайя сунул ее в кобуру на поясе. Снял перчатки и засунул их за пояс рядом с флягой.

– Внутри, – обронил он, увлекая Око в кедровые ворота. – Я объясню все, когда мы хорошо напьемся.

* * *

– Мертва? – повторил Око. Он не знал, сколько раз он уже повторил это слово, и теперь даже не был уверен, что знает, что оно означает, но каждый раз после того, как он говорил это, Чайя, сидевший напротив него обхватив большими ладонями чашку, лишь молча кивал.

– Ты уверен? – спросил Око.

Они нашли свободный стол и два стула в дальнем углу общей столовой, и перед Око стояли две миски подслащенного ягодами жареного спорыша с хлебом из циклахены, а перед Чайей было пусто. Вокруг них клубились голоса и энергии сотни кадетов, живших и питающихся в военном колледже, но Око чувствовал себя так, словно он и Чайя находились в полном одиночестве, были спрятанными в каком-то пузыре времени и пространства, существовавшем за пределами Хукайи и реальности, которая была ему известна.

– Ты уверен? – вновь спросил он.

И его кузен снова кивнул.

– Самоубийство, кузен, – мягко ответил Чайя, – но мы сказали Совету Созданных Небесами и жрецам, что она умерла во сне.

– Почему?

– Твоя сестра решила, так будет лучше. Она боялась, что иначе будет скандал.

– Но…

– Она выпрыгнула из окна своей комнаты в Великом Доме. В ту ночь я охранял ее дверь, и никто к ней не входил. Она не могла оказаться в Товаше никак иначе. Ее тело вынесло рекой, и монахи, что живут ниже по течению, нашли его.

– Монахи.

Око знал, о ком идет речь. Священный орден, что жил далеко на восточном берегу Товаше и кормился тем, что доставал из реки. Иногда они находили тела, которые бережно очищали и, обернув в покрывала, возвращали вверх по реке за плату. Многие тела, что нашли свой конец в Товаше, попали туда после несчастного случая. Как известно, утесы Товы требовали своей доли жертв. Пьяницы, что переступили черту после ночного кутежа в Утробе, глупые подростки, на спор карабкающиеся по отвесным скалам, и иногда самоубийцы. В этом не было ничего постыдного, особенно среди пожилых или очень больных. Были лишь горе, потеря и те, кто оставались позади.

– Но моя мать была не из таких, – сказал Око.

– Из каких?

Око поднял взгляд от кружки, ранее наполненной содержимым фляги Чайи. Сейчас кружка была пустой, но юноша вцепился в нее, как в якорь. Его кузен снова тихо заплакал, слезы катились по щекам, но лицо самого Око оставалось сухим. И он сам не знал почему.

– Моя мать не была больной или старой. Она была в расцвете сил. Почему? Почему она прыгнула?

– Не знаю. Последние годы были трудными для нее, Око. Ты ушел, культисты набирают силу. Она много раз признавалась мне, что устала.

Око вздрогнул:

– Хочешь сказать, это я виноват?

– Я этого не говорил.

– Нет, я должен был быть там. – Голос Око упал до шепота. – Я должен был помочь ей, а вместо этого слишком долго задержался здесь, играя в военные игры.

– Нет, Око. – Голос Чайи отвердел. – Ты мужчина. Твое место и твоя слава – быть здесь. Ятлиза сделала меня своим Щитом. Что ты мог сделать? Облегчить бремя твоей матери было долгом твоей сестры, а не твоим. Она – та, кто будет править после нее, так что она должна нести ответственность за то, чтобы заботиться о ней.

– Иса – не я, – отрезал он, говоря об очевидном, но подразумевая нечто большее. Он помнил сестру целеустремленной, одержимой политикой склонных к сплетням и беспокоящихся о моде кланов Созданных Небесами. Он не был удивлен, что, узнав о смерти матери, первое, что она сделала, – попыталась скрыть самоубийство, чтобы избежать скандала.

– Она повзрослела с тех пор, как ты видел ее. У нее никогда не было твоего радушия, и она никогда не будет таким же любимцем народа, как ты. – Око покраснел от похвалы. – Но она хорошая женщина и будет хорошей матроной.

Вероятно, Чайя был прав. Последний раз он общался с сестрой еще подростком. Он изменился, почему она нет? Странно было осознавать, что ему уже двадцать, а ей двадцать два и она скоро возглавит клан.

– Ты останешься капитаном Щитов Исы?

– Нет. – В голосе Чайи звякнул металл. – Я потерял твою мать, и мне будет стыдно оставаться. Кроме того, Иса попросила, чтобы ты стал начальником.

– Разумеется. – Он встал, нервно упершись руками в стол. Он понимал, что в конце концов когда-нибудь придет время занять пост Чайи, но он надеялся, что это будет лет через десять, не раньше.

– Мне нужно вернуться на похороны. – Он повернулся к Чайе. – Будут ведь похороны. Не так ли?

– Общегородские похороны, через три дня, к нашему возвращению.

– Хорошо. Отлично. – Он расхаживал взад и вперед, пытаясь уложить все это в голове. Его мать. Ее больше нет. На самом деле нет. А теперь он должен вернуться домой и служить сестре.

– Я позабочусь, чтобы твои вещи отправили домой, – сказал Чайя. – Их пошлют на лодке вниз по реке вдоль побережья, обратно к Тове.

– Это займет месяцы.

– Ничего не поделаешь. Мы с тобой сможем полететь на спине у Кутцы завтра утром и прибудем как раз к похоронам.

– Хорошо. – Око повернулся на кончиках пальцев и вернулся обратно к Чайе, остановившись перед ним. – Тогда мы все обсудили. – Говорить это было неловко, совершенно неуместно, но раньше он не терял мать и не был уверен, что стоит произносить в таких случаях. На мгновение ему захотелось, чтоб Иса была здесь. Несмотря на ее амбиции и одержимость приличиями, она все еще оставалась его старшей сестрой. Она бы знала, что сказать.

– Сядь, кузен, – сказал Чайя. – Нам нужно поговорить еще об одном.

Око остановился. Он не сел, лишь скрестил руки на груди и оперся на стену за спиной.

– Давай.

Чайя сунул руку в складки своей рубахи и, достав сложенный лист тонкой пожелтевшей бумаги, запечатанный глифом, которым его мать подписывала официальные документы, вручил его Око.

– Что это?

Бумага из коры была редка в Тове и привозилась из Кьюколы. Процесс ее изготовления был долгим и трудоемким. Большая часть такой бумаги хранилась в небесной башне для записей жрецов и небесных карт, но каждый из кланов Созданных Небесами имел свой собственный запас для личных нужд.

– Ятлиза доверила это мне после твоего рождения.

– Мать дала тебе это после моего рождения? Но как это возможно? Ты же должен был быть ребенком!

– Мне было тринадцать. Ребенок. Но не настолько. Я уже получил свое первое яйцо. Вывел Кутцу, и, если ты помнишь, моя мать уже умерла.

Теперь Око вспомнил. Он не знал мать Чайи, потому что Око еще не родился к моменту смерти его тети, но он понял, что, вероятно, она должна была хранить это письмо, чтобы передать после смерти его матери. В ее отсутствие письмо перешло к ее единственному ребенку – Чайе. И теперь прибыло к нему.

– Что мне с ним делать? – спросил он у Чайи, ища взглядом его совета.

– Открыть. Прочитать.

Око прижал бумагу к груди. Это были последние слова его матери, но они были написаны двадцать лет назад и до сегодняшнего дня не предназначались для чтения. Что решила написать мать при рождении сына? Слова любви, без сомнения, о будущем. Возможно, это лишь отголосок той звездной карты, что чертили все Созданные Небесами у жрецов при рождении и похоронах.

– Я могу открыть его сейчас?

– Если хочешь. – Глаза Чайи следили за ним, и Око внезапно ощутил дрожь от дурного предчувствия. Он бы доверил кузену свою жизнь. Но что-то, чему он не мог дать названия, подсказывало ему подождать.

Он спрятал письмо за пазуху, чувствуя, как сердцебиение участилось от беспокойства.

– Думаю, сперва я хотел бы прочитать его в одиночестве. Ты же понимаешь.

Глаза Чайи сузились, скорее от обиды, чем от подозрения, и он резко встал.

– Разумеется, – ровно ответил он. – Ты вправе не доверять мне.

– П-прости, кузен. Я верю тебе, конечно верю. Но мне просто очень нужно прочитать это одному. – Око не мог объяснить свое внезапное беспокойство, но он привык доверять своим инстинктам, а они подсказывали, что Чайя что-то недоговаривает. Не врет. Но и не совсем честен тоже.

Гнев Чайи сменился пониманием. Схватив Око за плечо, он резким товарищеским жестом встряхнул его:

– Я буду спать сегодня ночью с Кутцей, на открытом воздухе. Встретимся на рассвете в вольере. Нам предстоит долгий полет в Тову, а если Кутца будет нести нас обоих, она будет лететь медленнее.

– Она выдержит нас двоих? Мы не такие уж маленькие.

– Разумеется, кузен, я бы не направился в этот путь, не будь я в ней уверен. – Он улыбнулся, показав зубы, окрашенные алым.

Зубы хищника, подумал Око. Окрашенные как для церемонии или для битвы. И эта мысль совершенно не успокаивала.

Чайя обнял его на прощание, и Око задумался, слышит ли старший мужчина его учащенное сердцебиение.

– Значит, завтра, – сказал Чайя.

– Да, – согласился Око. – Завтра. С первым утренним лучом.

Как только он убедился, что Чайя ушел достаточно далеко, к самым вольерам, он вышел из столовой, свернув на заднюю дорогу, и, петляя по полям меж высокой травы, добрался до казарм.

После заката прошло всего несколько часов, но казалось, что с тех пор, как прибыл Чайя, прошло уже несколько дней. Разве это случилось не несколько недель назад? Или даже лет?

Остальные кадеты все еще ужинали, так что Око тихо заполз на свой соломенный матрас. Вытащил небольшую коробочку из лежащих неподалеку вещей, ударил кремнем и поджег живицу, получив слабый огонек, достаточный для того, чтобы можно было читать.

Печать сломалась начисто. За все эти годы Чайя не попытался подделать письмо или прочесть его. Око почувствовал укол вины. Возможно, он недооценил кузена, был к нему несправедлив. Но Око и представить себе не мог, что выражение лица Чайи, когда тот уходил, было задумчивым, расчетливым и совершенно трезвым.

Юноша бережно развернул потрескавшуюся и затвердевшую за прошедшие годы бумагу. На листе был единственный символ. Глаза Око расширились.

Он ошибся. Это не были слова любви, или сантименты, или прочая ерунда, которую матери шепчут детям при рождении.

Эти слова были предупреждением. Предсказанием.

Он провел пальцем по чернилам. На бумаге был единственный глиф: глиф жизни, разрубленный напополам диагональной линией, разрушающий «жизнь».

Это могло быть истолковано по-разному – окончание жизни, изменение жизни, сокращение жизни или ее обрыв на середине. И это могло быть предупреждением для ребенка Око, прочтение звезд, выстроившихся при его рождении, предупреждение о его возможной судьбе.

Но Око так не думал.

Для него этот глиф мог значить только одно.

Его мать убили.

Глава 16

Море Полумесяца

325 год Солнца

(19 дней до Конвергенции)

Удиви человека сегодня, и он будет ожидать, что ты удивишь его и завтра.

Поговорки тиков

Утро Ксиалы началось достаточно хорошо – для того чтобы начертить на карте курс на день, она проснулась рано, и солнце за ее спиной показывало восток.

Каждый капитан судна по-своему рисует карту путешествия – большинство используют способы, которым они научились во время ученичества у других капитанов из Кьюколы или прибрежных городов моря Полумесяца. Но Ксиала использовала метод, которому ее научили мать и тетка, она читала море как тик, с помощью способа древнего и правдивого, как сам океан. Частично он опирался на инстинкт, частично на воспоминания и полностью на наблюдения – ведь важно не только смотреть, но и знать, на что смотреть. Она была уверена, что на открытой воде она может найти дорогу куда угодно в стране на дюжину квадратных миль вокруг.

Рассвет, когда солнце касается горизонта, самое важное время для навигации. Когда солнце находится низко, его лучи тянутся вдоль воды длинными и узкими полосами, запросто прокладывая путь на запад. Когда запад и восток четко определены, легко понять, что север справа и юг слева.

По мере того как солнце поднималось в небо, свет его становился все более рассеянным, так что определить направление только по нему было уже сложно, так что Ксиала заодно изучала волны. Их очертания, структуру ряби и направление, по которому они бежали к берегу. А еще она заметила, откуда пришел ветер, и отметила это направление. Она смотрела на морских птиц, покидающих берега, чтобы ловить рыбу в кольцах глубоких атоллов, – позже она отметит их путь домой и будет знать, в какой стороне земля.

Все это она делала, сохраняя в памяти детали, понимая, что отслеживание этих меток в течение дня в дальнейшем сохранит им жизнь, а если она потеряет эти метки – это будет означать смерть. Удовлетворившись проложенным путем на северо-северо-запад к Товаше и тем, что, когда земля скроется из виду, она сможет узнать, где северо-запад, она позвала первую смену для гребли.

Келло повторил ее команду с носа, и мужчины громко повторили ее. Корабль поплыл вперед, прыгая по волнам и направляясь в открытое море.

На удивление, все люди были в хорошем настроении. Авантюра, устроенная Ксиалой во время пира, и хороший сон на коралловом рифе полностью окупились. Утром моряки, улыбаясь и радостно приветствуя капитана, затащили на корабль кухонные принадлежности Пату и свеженаполненные горшки с пресной водой. Все они предвкушали новый день, казавшийся полным приключений, и потому у всех было бодрое настроение – настолько заразительное, что даже Ксиала почувствовала оптимизм.

Она ожидала, что кто-нибудь упомянет странное появление Серапио прошлой ночью, но все промолчали. Возможно, чтобы сохранить мир, они хотели проигнорировать это или притвориться, что этого никогда не было.

Когда Ксиала впервые повернулась лицом к Серапио, она готова была поклясться, что над ним парила огромная черная птица, чья голова закрывала луну и крылья раскинулись столь же широко, как и корабль за его спиной. От этого видения мороз продрал ее до костей, а в голове бился первобытный страх, заставивший ее забыть о своей Песне. Если бы птица хотела склониться и разорвать ее на части массивным черным клювом, она бы так и стояла на месте с открытым ртом и не сопротивлялась.

А если и птица не могла запугать, для этого был человек. Черная мантия, похожая на саван, повязка на глазах и зубы, окрашенные красным. Он казался ночным кошмаром, пришедшим из жуткой детской истории.

Но затем обреги заговорил, и вместе с его неестественным кьюколанским и неуклюжим приветствием испарился и страх. Казалось, спала какая-то пелена, и она внезапно увидела, что он был молод, странно энергичен, да и вдобавок просто человек. Она собиралась позвать его к команде, когда Келло сделал знак против зла, и Ксиала поняла, что пелена спала, вероятно, не у всех. Она как можно быстрее поспешила отвести обреги на корабль, посидела с ним за коротким, но на удивление приятным ужином, и в конце, установив между ними понимание, отправила его в кровать. Предложение одеться как обычный человек и присоединиться к команде было импульсивным. Внутри нее жила надежда, что без кошмарных отвлекающих атрибутов команда увидит то же, что и она – человека несомненно странного, но всего лишь человека.

Она ошиблась.

Серапио появился, едва солнце полностью вышло из-за горизонта, и выглядело это так, словно солнце, увидев его, заколебалось. Облаков не было, но на корабль легли тени, а ветер, который несколько мгновений назад был едва заметен, резко усилился. Зашуршав тростниковым навесом, он столь неистово ударил по корпусу корабля, что Ксиале пришлось раздвинуть ноги, чтобы устоять.

Остальным не так повезло. Полок скользнул по скамье, размахивая руками, а Бейт, который сидел, наклонясь в сторону моря, между Полоком и бортом каноэ, сильно ударился об ограждение, едва не выпав за борт.

Затем мир словно икнул, и солнце снова вернулось на свой курс, и все словно стало таким же, как раньше – свет, без теней, без ветра, – за исключением того, что вода продолжала бить по деревянным панелям правого борта – как доказательство, что ей не показалось.

Серапио поступил, как она советовала. На нем была простая рабочая юбка – длиной до бедер, обернутая вокруг талии, удерживаемая на веревочном поясе. Волосы, скрытые прошлой ночью капюшоном, были черны, как беззвездная ночь, и падали на плечи, развеваясь от ветра. На глазах, как она и предлагала, по-прежнему была повязка, но до этого ей не пришло в голову спросить, как выглядит его остальное тело.

Покрыт шрамами, сказал Балам, а она легко забыла это. Возможно, очарованная его странными манерами.

Но он был покрыт шрамами.

Кто-то не особо умелый приставил нож к его торсу и начал вырезать. На обнаженной груди Серапио была изображена птица, которую она видела прошлой ночью, точнее, скелет этой птицы с зияющими глазницами и острым клювом, указывающим на живот. Вороний череп начинался у яремной впадины и покрывал всю грудь. Недавно его обвели красной краской, отчего он выделялся еще сильнее. На спине же были изображены также обведенные красным расправленные крылья с тщательно нарисованными перьями. Были и другие шрамы – на руках и ногах, и каждый из них символизировал движение, полет.

– Мать Вода! – пробормотала Ксиала. Все сомнения, что прошлой ночью она видела над Серапио огромного призрачного ворона, немедленно пропали. А еще она вспомнила другого чересчур умного ворона, парившего над нею, и поняла, чье лицо она видела на пирсе перед отплытием. Серапио имел какое-то отношение к ворону, что наблюдал за ней, хотя она не понимала, как он это сделал. Она потерла руки, внезапно почувствовав, что замерзла, несмотря на теплое утро.

Команда погрузилась в молчание. Она не знала, видели ли они прошлой ночью то же, что и она, но если да, это вряд ли бы развеяло их суеверия. Она шагнула вперед, не зная, что будет говорить или делать, но будучи уверена, что сделать что-то надо.

– Одо Седох.

Это сказал Луб. Ксиала повернулась к нему. Мужчина сидел на скамье для гребли лицом к Серапио, глаза его были расширены.

– Что? – спросила она.

Луб глянул на нее и повернулся к команде.

– Одо Седох. – Голос его был хриплым от страха. – Праотец Ворон. – Он повернулся к Серапио. – Ты сказал, ты – обреги, но я узнаю в этом Тову. Моя жена из Товы, не из клана Ворон, – он категорично покачал головой, словно это было немыслимо, – но я узнаю это. Одо. Ворон. Это ты. – Он указал на Серапио.

Едва Луб заговорил, Серапио повернулся к нему, прислушиваясь к его словам, но в то же время не отходя далеко от комнатки, в которой провел ночь, как будто готовясь отступить, если понадобится.

– Это я, – просто сказал он.

Люди зашептались, голоса звучали сердито, но Луб разом оборвал их.

– Вы не понимаете! – громко сказал он, поднимаясь. – Если Одо Седох путешествует с нами, если мы доставим Одо Седоха в Тову, – он резко кивнул, словно в этот миг ему открылась истина об их миссии, – тогда мы благословенны. Путешествие с божьей милостью в святой город!

– Он не мой бог, – сказал Пату, и Ксиала удивилась, услышав его слова: до этого ей казалось, что он не настолько верующий или суеверный, как Келло.

– Единственный твой бог – твое брюхо! – крикнул кто-то. Ксиала поняла, что это Бейт, друг Луба. – Что ты знаешь о богах?!

Пату уставился на Серапио, скрестив руки на груди и выставив подбородок вперед, как капризный ребенок.

– Я приношу жертвы Богу-Ягуару. Кьюколанцы не знают Бога-Ворона.

– Мы не в Кьюколе, – раздраженно откликнулся Бейт. – Вдобавок твой Бог-Ягуар умер три сотни лет назад. Это богохульство говорить о нем в такой день.

– Бейт прав, – сказал Полок. – Кьюкола платит десятину Жрецам Солнца, не так ли?

– И не все из нас из Кьюколы, – добавил Луб.

– И что это значит? – вдруг спросил Келло. Остальные повернулись к нему, а он же медленно пошел от носа корабля, меж рядами скамей. Глаза первого помощника остановились на Серапио, а зубы были плотно сжаты. – Поклониться этому богу. Что это значит? Кровь? Огонь? Чего желает этот Ворон?

– Не важно, чего он желает, – сказала Ксиала, и вся команда повернулась к ней. – Важно, что мы отвезем этого человека в Тову, как и обещали, и господин Балам заплатит нам. Тогда все будет кончено.

– Ты – Наблюдатель? – спросил кто-то.

Серапио ощутимо содрогнулся, словно само это предположение оскорбило его.

– Он – благословение, – ответил Луб, – и я говорю вам это сейчас. Мы несомненно благословенны в кругу тика и Одо Седоха. – Он со смехом хлопнул Бейта по плечу. Тот добродушно хрюкнул и повернулся к своему веслу, окончательно решив для себя этот вопрос.

Ксиала решила рискнуть:

– Тогда ладно, – сказала она, хлопнув в ладоши. – Все всё увидели, так что возвращайтесь к работе. Всем грести. Нам надо пересечь море.

Казалось, это разрушило чары, и команда вернулась к веслам. Келло все еще таращился – но уже на нее, а не на Серапио. Она склонила голову набок. Проблемы?

Его глаза блеснули. Зубы все еще были сжаты.

Ксиала ожидала, что он что-нибудь скажет, но Келло отвернулся от нее и, не говоря ни слова, направился обратно на нос. Лишь дождавшись, когла он пройдет мимо тростникового навеса и скроется из вида, она рискнула подойти к Серапио.

Услышав ее шаги, он повернул голову.

– Ты не сообщил мне об этом прошлой ночью, – понизив голос, чтоб не услышала команда, сказала она, жестом указав на его тело.

– О чем?

– О… шрамах.

– Ты не спрашивала.

– О, – она раздраженно щелкнула зубами. Возможно, это действительно частично была ее вина. Она сказала ему снять мантию и выйти наружу, но он мог бы сказать, что они увидят. Должен был сказать. – Тебе повезло, что Луб опознал твои шрамы.

– Мы называем их хааханами.

– Как бы вы их ни называли, все могло обернуться по-другому.

Он поджал губы, как бы размышляя над ее словами.

– Я так не думаю.

– Нет? Это тоже один из твоих секретов? Расскажешь в будущем?

Он вздрогнул:

– Нет, – но голос его был ровен.

Он нахмурилась. Могли ее слова значить больше, чем она думала? Впрочем, она смогла обуздать гнев. В конце концов, благодаря Лубу и его жене все прошло хорошо – даже лучше, чем она могла надеяться. И Серапио все еще их почетный гость.

– Прошу прощения, если я оскорбила тебя, – сказала она. – Я совершила ошибку, попросив тебя выйти на палубу. Больше этого не повторится.

Он тяжело вздохнул, в голосе звучало разочарование.

– Как пожелаете. – Он повернулся, чтобы уйти.

– Подожди. – Она схватила его за плечо. Кожа его была холодна, а хааханы под ее пальцами казались на ощупь странными и очень чувствительными. По телу пробежал трепет, как будто она застряла рукой во льду и обнаружила, что это не столько замораживает, сколько успокаивает.

Он оглянулся на нее, ожидая продолжения и явно не подозревая об эффекте, произведенном прикосновением к его обнаженной коже. Она быстро отдернула руку.

– Я попрошу кого-нибудь принести тебе ужин. В твою комнату, – торопливо добавила она.

Он ответил ей долгим взглядом, ну, или, по крайней мере, тем, что заменяло долгий взгляд. Она понятия не имела, куда на самом деле смотрели его глаза, да и были ли они у него вовсе, пусть даже прошлой ночью он заверял, что он частично видит. К тому же она подозревала, что в его словах было что-то большее.

– Разумеется, капитан, – в конце сказал он. – Все, чтобы вашей команде и вам было как можно комфортней.

* * *

День прошел без происшествий. Ксиала, наблюдая за ветром, волной и солнцем, занималась навигацией, но ее мысли вновь и вновь возвращались к Серапио. Она должна была признать, что он ее увлек. Было в нем что-то потустороннее – так же как в ней самой. Она практически могла прикоснуться к исходящей от него магии, и от этого ее все сильней интересовало, кем он был. Чем он был? Кто-то спросил, не Наблюдатель ли он, но она подозревала, моряки намеревались спросить, был ли он чьим-то жрецом, хотя сама она думала, что никаким жрецом он не был. Ну, или не совсем жрецом. Он явно был кем-то еще другим, кем-то, связанным телом и духом со своим богом.

Несмотря на это, она все-таки не была убеждена, что его присутствие было благословением. Но, конечно, Луб воспринял этого обреги, вдруг ставшего тованцем, с энтузиазмом, а после этого большинство членов команды прониклось мыслью, что если присутствие Серапио было не совсем уж чем-то хорошим, то хотя бы не проклятием. Даже Келло промолчал, хотя она, возможно, предпочла бы, чтоб он сильнее возмущался, тогда бы она по крайней мере знала, что он говорит именно то, что думает. То, что он держал свои мысли при себе, вызывало беспокойство, но она пока решила не давить на него. Не нужно, чтобы он радовался присутствию Серапио на корабле. Достаточно того, что он будет просто терпеть это.

Ближе к вечеру, когда экипаж собрался ужинать, Ксиала поручила Лубу отнести Серапио немного каши и соленой рыбы, приготовленной Пату на ужин. Луб был в восторге от этого, сказал, что это будет честь для него и теперь он, конечно, благословенен.

– Думаешь, Одо Седох заговорит со мной? – затаив дыхание, спросил он.

– Что?

– Хотя бы несколько слов. Ничего особенного!

– Ну… – Ксиала пожала плечами. – Почему нет?

Луб ухмыльнулся и убежал, держа в руках тарелку с кашей и рыбой.

Ксиала задумчиво смотрела ему вслед.

Она позволила мужчинам задержаться за едой, а сама позвала Келло присоединиться к ней у руля.

– В чем дело? – спросил он – не враждебно, но опредедленно без той теплоты, что испытывал к ней вчера вечером. Ксиалу озадачивало постоянно меняющееся настроение этого человека. Она устала пытаться понять, друг он ей или враг. Чтоб предвидеть его действия и удержать его на своей стороне, было очень важно это узнать, но сделать это было так трудно!

– Я хочу тебе кое-что показать, – сказала она. Она думала об этом весь день, особенно после драматического появления Серапио на палубе, и наконец приняла решение.

Он смотрел на нее с мрачным подозрением во взоре, но она лишь улыбнулась и жестом пригласила его присоединиться к ней на скамье капитана. Он заколебался.

– Я тебя не укушу, – сказала она. – Ты не в моем вкусе.

Его лицо помрачнело еще сильнее, и она напомнила себе перестать поддразнивать его. Если Бейт или Луб еще могли посмеяться ее шуткам, то у Келло совершенно не было чувства юмора.

– Садись, – повторила она, на этот раз добавив командных ноток в голос, и он подчинился, старательно удерживая дистанцию между ними, так что его левая ягодица свисла с края лавки.

Она проглотила рвущийся с языка комментарий.

Ксиала сказала:

– Ты сказал мне прошлой ночью, что грести всю ночь будет слишком утомительно для людей.

– Так точно, – медленно признал Келло. – Возможно, они продержатся день или два, но за неделю или больше они просто вымотаются, однако, если никто не будет грести, мы будем плыть по течению, как кусок гнилого дерева, брошенный в море.

– Нам нужно что-то, что позволит продолжать двигаться вперед.

– Так точно.

Она подняла руку:

– У меня есть решение. Решение тика.

Он прикусил губу, уставившись на нее.

– Сегодня ночью буду грести я, – сказала она.

Келло оглянулся на людей, столпившихся под навесом и на время ужина бросивших свои весла одиноко лежать на скамьях.

– Как?

– Я не смогу делать это каждую ночь, – сказала она. – Я тоже должна спать, и одна я не смогу двигать корабль столь же быстро, как двадцать мужчин, но это то, что я буду делать в этом путешествии. Для всех нас.

Встав, она отвернулась от него, от стоявших под навесом людей, державших чаши с едой, и повернулась лицом к воде. Лицом к своей матери. Не к женщине, что дала ей жизнь, но к морю, к настоящей матери. К настоящей матери всего ее народа.

Она открыла рот.

И запела.

Ноты зародились где-то глубоко у нее в груди. Поднялись через горло, деликатно скользнули по языку и стекли по губам, как звуки самого океана. Она выбрала простую Песнь, родом из детства – нежный зов к морю, просьба сохранить ее в безопасности и доставить ее на далекие берега. Она импровизировала, пока Пела. Напоминала морю, что они родичи, что волны – ее братья, а соленая морская вода – ее сестра. Что животные, что живут под поверхностью и плавают в море, были ее кузенами, и что семья всегда помогает семье.

И ее мать ответила. Вначале почти незаметно, но корабль все же двинулся, и Келло, распахнув глаза от страха, вцепился в борт каноэ.

Она Пела дальше, позволяя Песни нарастать. Громче, но по-прежнему нежно. Это была просьба, а не приказ, и когда она почувствовала уверенность в том, что они движутся вперед и море продолжает нести их на северо-северо-запад, как она и просила, она завершила Песнь благодарным вскриком.

Она сделала это. Она покачнулась. Тяжело опустилась на лавку. Она находилась где-то между упоением и утомлением. Она редко позволяла себе использовать Песнь и никогда не пела именно так. И пусть это была мелодия, пришедшая из прошлого, и слова, выдуманные именно сейчас, но оживили эту Песнь ее эмоции, ее искренняя вера. Ведь на мгновение она позволила себе полностью поверить.

Повернувшись к Келло, она обнаружила, что вся команда, стоит рядом с первым помощником, уставившись на нее. Сердце ее забилось чаще, и Ксиала собралась с духом. Одно дело, когда у тебя капитан – тик, и совсем другое – когда он использует магию, пусть даже и для твоей пользы. Несмотря на то что до этого они все хорошо справлялись со странными событиями этого путешествия, Ксиала не была до конца уверена, что команда одобрит то, что она использует чары.

Но на их лицах не было ни злости, ни страха.

Лишь благоговение. Даже у Келло.

Она сказала:

– Я пообещала, что мы будем в Товаше через шестнадцать дней. Вы сделаете все, что можете, и я сделаю все, что могу. Такова наша сделка.

– Тик, – сказал Келло, и в голосе наконец-то прозвучало уважение.

– Тик! – повторила команда с тем же изумлением.

Она ухмыльнулась. Слегка кивнула им в знак признательности.

– Теперь отдых, – сказала она, устало махнув рукой. – Полюбовались и довольно. Моя Песнь будет нести нас вперед до самого рассвета, а потом некоторым из вас, ублюдков, придется грести.

– Я буду в первой смене! – радостно предложил Луб.

– Так точно, – сказал Бейт. – Я с ним.

Остальные вплели свои голоса в общий хор.

Она довольно кивнула.

Глаза оббежали команду.

Одного человека не было. Пату. Где повар? Возможно, все еще чувствует себя нехорошо, но червячок беспокойства пробежал по ее спине. Именно он больше всех злился на Серапио. Конечно, сам Пату никогда не сделал бы ничего плохого, но где же он тогда?

Она уже собиралась позвать его, когда заметила съежившегося под тростниковым навесом мужчину, с несчастным видом завернувшегося в полосатое одеяло. Она представляла самое худшее, воображала его убийцей, а он всего лишь заболел! Мысленно она извинилась перед моряком за то, что подумала, что он способен на какую-нибудь гадость.

– Пату, – окликнула она. – Ты отдыхаешь обе смены. Тому, кто сменит его на весле, заплатят двойную норму какао по прибытии.

Мужчина с крутым покатым лбом и волосами, высоко выбритыми над ушами, вызвался заменить его.

– Моя благодарность, Атан, – сказала она, запоминая его имя.

Был, конечно, огромный риск в таком использовании силы, но она решила, что раз она не может добиться дружбы Келло, то по крайней мере получит его уважение. А с ним и уважение всех остальных. И сделает все возможное, чтобы оно продержалось как можно дольше.

Глава 17

Море Полумесяца

325 год Солнца

(19 дней до Конвергенции)

Сегодня дядя позволил мне сопровождать его в вольер, а это редкое удовольствие, поскольку туда допускаются только наездники, но его летун Пата нашел себе супругу и скоро направится на гнездовье. Дядя говорил, что вороны выбирают себе одну пару на всю жизнь, а я подумала, что это непрактично, и сказала ему об этом. Он рассмеялся и сказал, что вороны сексуально неразборчивы, но преданы своим партнерам – и что эти два понятия различаются. Я спросила, влюбляются ли вороны, и он заверил меня, что нет.

Из наблюдений за воронами Саайи

в тринадцать лет

Мужчина, называющий себя Лубом, принес Серапио обед. У Луба был легкий мелодичный акцент, и вдобавок он непрерывно болтал. Казалось, он так же сильно благоговел перед Одо Седохом. Это была интересная встреча: Серапио привык к тому, что его ненавидят, даже боятся, но вовсе не к тому, что его уважают. Юноша сам не был уверен, что он чувствует по этому поводу, так что их краткое общение вышло очень неловким, и Серапио даже был рад, что мужчина наконец ушел.

Он почувствовал Песнь Ксиалы до того, как услышал ее. Это было зарождение энергии, похожее на сдвиг в самой атмосфере. Что-то похожее на приближение послеполуденного шторма на летнюю долину и сразу же после этого – начало ласкового дождя.

Он слушал, как мелодия обвивалась вокруг него, узнал магию, что была в ней. Он почувствовал, как движется, перенаправляется огромная энергия, но это в корне отличалось от того, что делал он, когда звал тени. Так что он убрал барьеры, отдался теням внутри себя и позволил некоторым проявиться.

Песнь Ксиалы была приглашением, обращенным к внешней силе, приглашением присоединиться. Потенциал ее был огромен, так что это заставляло его осторожничать, хотя сам он и не боялся. Это предназначалось не для него.

* * *

Он дождался, пока захрапят мужчины – некоторые мягко дыша, почти тихо, другие – от усталости – с громким неуклюжим фырканьем. Но как только он убедился, что все спят, он завязал глаза повязкой и вышел из каюты.

Вспомнить путь к капитанской скамье было легко, но он не торопился, осторожно нащупывая дорогу перед собой, на случай если экипаж по неведению загородил дорогу грузом. К счастью, путь был свободен, и он нашел Ксиалу там же, где ожидал, ликующую и пахнущую силой.

– Обреги, – сказала она, приветствуя его.

Он двигался тихо, так что очень удивился, что она заметила его.

– Я слышу все на моем корабле, – радостно поддразнивая его, сказала она. – Особенно после песни. Ты этому удивлен?

– Да. – Он услышал, как она переместила свой вес на скамью и, зевнув, издала звук, похожий на треск костей.

– И чего ты хочешь?

– Конечно, теперь ты понимаешь, что я тованец.

Она фыркнула – похоже, он ее в этом не убедил.

– И это тоже. Думаю, у тебя в крови понамешаны и те и другие.

– Как у тебя с тиками?

– О, думаю, сегодня ночью я полностью тик, – радостно рассмеялась она.

Ее настроение было столь заразительным, что он поймал себя на том, что хочет улыбнуться. Он сдержался, но на заметку это взял.

– Могу я присоединиться к тебе?

– Пожалуйста.

Он нащупал скамейку у левой ноги, точно там, где запомнил ее расположение прошлой ночью, и коснулся рукой дерева. Та была влажной от морской воды, но гладко натертой от частого использования. Серапио осторожно сел, чувствуя, как влага просачивается сквозь одежду. Было холодно и немного липко, но сама ночь была мягкой – позднее лето пока не уступило свои права зиме.

Они сидели рядом. Он молча, она – тихо мурлыча под нос песню, которая, казалось, состояла из одного только припева: что-то простенькое и надоедливое. Даже он начал напевать, присоединившись к ней.

Она резко оборвала песню на полуслове: наступила тишина, прервавшаяся, лишь когда она заговорила:

– Ты знаешь эту песню?

– Нет, – признался он. – Я повторял за тобой.

– Повто… я пела? – Он вновь услышал ее движение, ноги соскользнули с борта.

– Приношу извинения. Я тебя обидел?

– Нет, – ответила она. – Просто удивил. Это колыбельная тиков. Было бы довольно странно, если б ты ее знал. – Она рассмеялась, и он понял, что начинает получать удовольствие от ее смеха. – Я никогда не замечала, что что-то напеваю.

– Это та же песня, что ты пела на закате.

– Я… да, в некотором роде.

– Это было прекрасно. Предания повествуют о силе Песни тиков, но никогда – об их красе.

Она чуть неодобрительно прочистила горло:

– Какие предания?

– В Обреги рассказывают предания обо всех местах континента Меридиан. О прибрежных городах, величайший из которых Кьюкола, о Святом городе Това и о городах, расположенных на внутренних реках, таких как Хукайя и Барах.

Он мог слышать, как она наклонилась вперед, шелест ткани, когда она уперлась локтями в колени.

– И что говорят в Обреги о тиках?

– Что они живут на краю мира в великом плавучем городе, который не могут найти моряки. Никого из тех, кто искал его, никогда не видели больше.

Ее дыхание было мягким, ровным, но он нервно дернулся, когда она спросила:

– И что происходит с теми моряками, которые пропадают?

– Некоторые говорят, что они просто уплывают слишком далеко в море и не могут найти пути обратно. Другие говорят, они находят остров тиков, но страна и обитатели столь красивы, что они решают остаться и не возвращаться больше в Меридиан.

– Льстецы, – пробормотала она.

– А другие говорят… – Он заколебался, внезапно сообразив, что следующая часть предания может ей не понравиться.

– Продолжай, – настаивала она.

– Другие говорят, что моряков, которые находят остров, пленяют… и пожирают на великих пирах.

Повисла пауза, во время которой он решил, что сказал что-то не то.

– Пожирают. Мне нравится! Это удержит трусов подальше. – Она хлопнула в ладоши и вновь рассмеялась. – Что еще говорят?

Он поколебался и продолжил:

– Предания сообщают о принцессе тиков.

– О, ну это твоя первая ошибка, – откликнулась она, повысив голос. – У тиков нет принцесс. Так же, как и королев.

– И мужчин? Предания говорят и об этом.

– А я появилась из рыбьей икры, – голос ее сочился сарказмом. – Что еще?

Он заметил, что она не ответила на его вопрос, как, впрочем, и то, что в ее голосе появились нотки нервозности. Она что-то скрывала: он мог судить об этом по тому, как она повышала голос, заканчивая фразы и постукивая каблуком. Ему очень хотелось узнать ее секрет, но он слишком наслаждался разговором, чтобы настаивать.

– Что вы катаетесь на спинах морских коров.

– А вот это мы делаем, – торжественно согласилась она, а вслед за этим вновь разразилась смехом, а в голосе звучало облегчение, – но сперва всегда спрашиваем разрешения. Мы называем их нашими братьями и сестрами, и мы никогда не оседлаем наших братьев и сестер, не спросив их разрешения.

Он понял, что она непристойно пошутила, и позволил уголкам губ приподняться в полуулыбке. Ее ответ был наградой.

– О, у тебя есть чувство юмора.

– Есть еще кое-что, что я хотел бы знать, – ответил он, игнорируя ее колкость.

– О чем-то, что не сообщают твои предания?

– Они слишком ограниченны, чтоб задать правильный вопрос.

– И о чем же ты хочешь спросить?

– Как ты ведешь корабль ночью, когда на горизонте нет ни единой подсказки? Как ты определяешь, что мы направляемся в Тову, если куда ни глянь, везде все одинаково?

Она молчала, но он чувствовал исходящую от нее энергию – следы той Песни, которую она Пела морю. Это было как-то взаимосвязано, чувствовал он. Это была какая-то часть ее магии.

– Это секрет тиков, – в конце концов сказала она. – Это то, почему я капитан, несмотря на все их суеверия. – Он почувствовал, как она выбросила руку в сторону команды, расположившейся за его спиной. – И несмотря на то, что я женщина и я молода, и еще кучу всего того, что они не потерпят на суше.

– И все же они благоговеют перед тобой в море.

У нее перехватило дыхание, как будто эти слова удивили ее.

– Да.

– Ты научишь меня? – спросил он.

Он почувствовал на себе ее взгляд. Изучающий. Оценивающий.

– Ты слеп, – сказала она, как будто он не понимал очевидного. В голосе проскользнули извиняющиеся нотки.

Теперь он позволил себе улыбнуться, зная, что его красные зубы блеснули в лунном свете.

– Женщина, которая узнает волны по тому, как они движутся у нее под ногами, и ветер по тому, как он целует ее шею, удивляется, как слепой мужчина может научиться морю?

– Но это же звезды…

Он наклонился вперед, коснувшись рукой ее ноги и придвинувшись достаточно близко для того, чтобы почувствовать испуганный запах ее дыхания на щеке. Ее магия чувствовалась в воздухе.

– Разве ты не слышала, Ксиала, что я – Праотец Ворон. Ты можешь изучить звезды, но я соткан из теней меж ними. Скажи мне, что ты видишь, и я пойму это.

Он слышал, как быстро бьется ее сердце, как ускоряется ее дыхание. Он не был уверен, от страха или от его близости – но не отодвинулся от нее.

Она прочистила горло:

– Тогда ладно. – Голос чуть дрожал. – Дай мне руки.

Он вытянул обе руки ладонями вверх и почувствовал прикосновение ее пальцев к коже – сперва нерешительное, но по мере того как она говорила, ее касания стали спокойней, уверенней.

– Ты рассказывал мне предания, что люди говорят обо мне, – начала она, – но дай я расскажу тебе то, что говорим мы сами. Мы тики, что означает люди, и наши пути – пути тиков, и наши острова – тики. Понимаешь?

– Это все одно и то же, – ответил он, сразу сообразив, о чем она говорит. – Нет разницы между вами и вашими землями.

Он почти чувствовал ее улыбку.

– Хорошо.

– А вода?

– О. – Ее дыхание стало мягким от почтения. – Мы называем воду Все-Тик. Вечная. Жизнь дающая, поддерживающая.

Вспомнив, как она говорила о звездах, он интуитивно спросил:

– А небо ваш отец?

– Нет, – ровно ответила она, – у тиков нет отцов.

Он смущенно нахмурился, но не стал задавать очевидных вопросов, уверенный, что получит в ответ еще одну колкость о рыбьей икре.

– Мы называем небо ее любовником, – поправила она его. – Непостоянным, вечно изменчивым, иногда холодным, иногда действительно очень горячим.

Она провела пальцем по линиям на его ладони, и это заставило его поежиться. Она рассмеялась низко и соблазнительно, и на мгновение он был застигнут врасплох мгновенно захватившей его похотью – эмоцией настолько редкой, что она казалась чуждой. Жар бросился ему в лицо, заставив его заерзать на скамье.

Она промолчала, как бы подмечая его ответ, прежде чем продолжить. Ее палец все еще касался его обнаженной кожи, а ее дыхание смешивалось с его.

– Мы плавучая нация, не привязанная к берегу. Вот почему нас нельзя найти, если мы того не хотим. И когда мы путешествуем вместе с волнами, мы с молоком матери учимся читать ночное небо. – Ее палец снова двинулся, вычерчивая круги на его ладони. – Небо – купол. Солнце поднимается отсюда, – она нажала на точку рядом с большим пальцем его правой руки, – и опускается здесь.

Он задумался: не сказать ли ей, что то, что он слеп, не означает, что он не знает, где восходит и заходит солнце, ведь он наблюдал за восходами и закатами двенадцать лет, а после этого чувствовал тепло на коже и знал, с какой стороны оно приходит, но она все еще говорила, все еще водила пальцем по его ладони, и он позволил ей продолжить. Она же нарисовала еще одну точку и прямую линию, ведущую налево.

– Север – здесь, юг – здесь. – Она издала губами тихий булькающий звук, словно позволив сорваться с них секрету. – Теперь ты держишь небо на ладонях.

Он понимал, что это лишь метафора, но чувствовал себя так, словно она действительно создала что-то на его ладонях. Он осторожно держал их чашечкой, чувствуя, что там хранится драгоценность.

– Но направления недостаточно, – продолжила она. – Ты прав, говоря, что ночью, без солнца, горизонт бесполезен.

– Поэтому ты ведешь корабль по звездам, – ответил он, вспомнив ее самый первый ответ.

– И да, и нет – звезды движутся, поднимаются, путешествуют и падают, как и солнце. Но если ты разделишь свою карту, – она расчертила пальцем его ладонь, начав в центре и двигаясь сперва с востока на запад, затем с севера на юг, – на четыре квадранта, а потом и эти четыре квадранта на шестнадцать – у тебя будет карта, которая позволит отслеживать звезды. Когда созвездие восходит здесь, в доме Водяного Жука, – она коснулась пальцем точки чуть ниже восточного горизонта, очерченного на его ладони, – оно сядет здесь, – она провела пальцем по диагонали, закончив прямо над западным горизонтом, пометив противоположный участок. – Так что, если я возьму курс, при котором созвездие Водяного Жука будет за моей спиной, и буду следить за этим всю ночь, устойчиво держа корабль по направлению к дому напротив, я смогу вести нас без солнца.

– Ориентация в пространстве. Ты плаваешь так же, как движется слепой.

– Неужели?

– Да. – Его внимание привлекла одна деталь. – Имя этого дома… Ты называешь его Водяным Жуком?

– Мы называем.

– А другие?

– Другие небесные дома? Черная Птица, Белая Птица, Водяной Змей.

– Как четыре клана, Созданные Небесами в Тове. Названия почти одинаковы.

– Для тиков это не настоящие дома, – с пренебрежением откликнулась она. – Не настоящие кланы. Это не гигантские создания, как Тове, это просто способы запомнить движение небесных тел по небу.

– Но тут есть какая-то связь, – с нажимом сказал он. – В Тове учат, что предки пришли со звезд и поселились на континенте. А что говорят об этом тики?

По тому, как она отстранилась от него и он перестал чувствовать рядом тепло ее тела, а ее дыхание больше не согревало его лицо, он понял, что ей не интересно искать сходство между тиками и тованцами.

Она ответила, но голос звучал неохотно:

– Что мы дети великого ламантина и вышли из моря. – Она промолчала, а затем добавила: – Как я и сказала, родичи.

Еще одна шутка. По крайней мере, он так решил.

– Мне больше нравится небо, – прямо сказал он.

– Неудивительно для человека, сотканного из теней меж звезд и превращающегося в ворона.

Он усмехнулся. Он хотел рассказать ей свою историю, поделиться рассказом о себе и Обреги или, может, о матери и Тове. Ну, во всяком случае, о том, что он знал о Тове из ее рассказов. Ему очень хотелось, чтобы Ксиала что-нибудь знала о нем, – так же, как он что-то теперь знал о ней, но голос матери, прозвучавший в голове, остановил его. У тебя будет много врагов. Молчание – твой главный союзник. А еще были голоса его наставников, говорящие, что у него нет друзей. Поэтому он сдержался.

– Спасибо. – Он вложил в эти слова всю свою душу.

– Всегда пожалуйста. – Она казалась удивленной, но при этом довольной. Он решил, что поступил правильно, попросив ее поделиться. И теперь, во время бдения, у него будет другая история, появится еще одно место, где он сможет находиться в компании.

– Что ты будешь делать сегодня ночью? – спросил он.

– Бодрствовать и следить за звездами. Держать курс ровно, пока на рассвете не начнется следующая смена гребцов и они смогут следить за солнцем, дабы двигаться верным путем.

– А ты отправишься спать?

– Только после этого.

– Я могу составить тебе компанию. Я проспал большую часть дня и не устал. – Это было дерзко – предложить остаться, но он все еще помнил ее прикосновение к своей коже и хотел бы, чтоб она снова взяла его за руку. К тому же после стольких часов, когда компанию ему составляло только подшучивание команды, слышное через стену, ее голос был столь успокаивающим.

Он услышал, как она скользнула вправо, одежда шелестнула по деревянной скамье, и она постучала ладонью по освободившемуся месту, приглашая его. Он протянул руку, нащупывая дорогу, и пододвинулся, чтобы сесть рядом. Их ноги соприкоснулись через ткань, а ее плечо прижалось к его. Он чувствовал, как движется корабль, когда ее магия упрашивала волны двигать их вперед, слышал их мягкое биение о каноэ. Он находился так близко от нее – и чувствал, как от нее пахло морем, солью и магией, а еще – чистым потом и маслом, которым она смазывала кожу и волосы. Воздух уже остыл, но ее тело, находящееся рядом, было теплым.

– Раскажи мне еще о тиках.

– Что еще тут можно сказать?

– Еще историю.

– Какую именно?

– Я не знаю никаких историй, кроме той, что о принцессах. И я не хочу слышать ложь.

– Все истории лживы. – Она драматично выдохнула. – Для Праотца Ворона тебе предстоит еще многому научиться.

Он хотел ей сказать, что она ошибается – все истории правдивы, каждая по-своему, – но вместо этого сказал:

– Я мало что испытал в этом мире. Все, что я знаю, – его истории. Расскажешь мне свои?

И, к его удивлению, она согласилась. Возможно, это были не самые важные и не самые секретные, но она начала рассказывать ему истории тиков. О морской корове, что породила ее народ. О том, как появились подводные рифы, а рыбы получили полосы, и о том, почему никто никогда не пытался поймать краба в полнолуние.

Он наслаждался каждой из них, стараясь не перебивать ее, но с нетерпением задавая вопросы, стоило ей только закончить свой рассказ. Кроме того, он научился распознавать ее шутки, поняв, что юмор тиков вертится вокруг телесных функций и наготы, и о том, как девушка может быть застигнутой в неловкой ситуации родственницами. Конечно, были шутки и насчет жителей материка, обычно о моряках, что перепили или недопили спиртного, и о людях, что тонули один за другим, не умея плавать. Он не стал ей говорить, что и сам не умеет плавать.

Ночью она время от времени делала перерывы, чтобы прогуляться по кораблю, вероятно, проверяя, не появились ли в темноте какие-нибудь проблемы, а он считал ее шаги и ждал, когда же она снова устроится рядом и расскажет еще одну историю. Когда Ксиала сказала ему, что луна садится и ему предстоит снова укрыться в комнате на весь день, он был удивлен, что ночь прошла так быстро.

– Теперь ты ляжешь спать? – спросил он.

– Когда взойдет солнце и я определю, в какую сторону нам двигаться весь день, – подтвердила она.

– Не хочешь разделить со мной комнату? – Он подразумевал лишь то, что она может укрыться от солнца, но едва произнес эти слова, как понял, что прозвучало это, как будто он имел в виду что-то большее.

Прежде чем она успела ответить, он услышал приближающиеся шаги и уже знакомый голос:

– Капитан.

– Келло. – Она быстро встала, ударившись коленом о его колено, и шагнула навстречу первому помощнику.

А потом два моряка совещались о ветре, погоде и других вещах, которые он совершенно не понимал. Он заставил себя встать и, мягко извинившись, протиснуться между ними и без происшествий вернулся в свою комнату.

Оказавшись внутри, он снял повязку и растянулся на тростниковой циновке, служившей ему постелью. Корабль мягко покачивался под ним, и, когда Келло начал будить первую смену, сквозь стену пробились сонные и низкие голоса.

Серапио довольно улыбнулся. Он снова и снова рисовал на ладони половину неба, что выводила пальцем на его руке Ксиала, – до тех пор, пока не уснул.

Глава 18

Город Това

325 год Солнца

(день 13 до Конвергенции)

Всегда будут те, что призывают к войне. Выясните их цель. Если узнаете, что они стремятся к миру, тогда войну можно будет рассматривать как средство достижения цели. Если же их цель – еще больше войны, отошлите их прочь.

Из Философии Войны,

изучаемой в военном колледже Хукайи

Око бродил по коридорам Великого Дома в Одо. Настроение воина было столь же черно, как и флаги, развешанные на пепельно-серых стенах. Похороны матери должны были начаться в полдень на Солнечной Скале, а это означало, что у него было свободным все утро, и, значит, ему совершенно нечего было делать, кроме как расхаживать по помещениям и размышлять. Он уже успел поспорить с сестрой по поводу своего наряда. Она хотела, чтобы Око надел длинную тунику белого траурного цвета, которая была вполне подходящим для церемонии нарядом, но он предпочел надеть шкуру пантеры, которая была его униформой и которая в некотором роде тоже была вполне подходящей.

– Почему ты всегда должен поступать по-своему? – вскричала она – обвинение, кажущееся нелепым, поскольку сейчас у Исы было три прислуги, вплетавших кусочки слюды в ее умело растрепанные волосы.

Их воссоединение было в лучшем случае обжигающим. Оба они немедленно стали вести себя так же, как когда-то в детстве, когда ее возмущало свободолюбие брата, а его раздражали ее требования.

– Маме было бы все равно, что на мне надето, – возразил он.

– Мама умерла, – сухо откликнулась она.

– Умерла в своей постели, не так ли, сестра?

– Ты опять? Конечно, в конце концов люди узнают, что ее нашли в реке, но, честно говоря, Око, я была не готова отвечать на любопытствующие и весьма болезненные вопросы, которые последовали бы за этим. Я соврала, чтобы выиграть нам чуть-чуть времени.

– Нам?

– Да, нам! Потому что, нравится тебе это или нет, но ты – часть этой семьи!

– О чем ты говоришь? – недоверчиво спросил он. – Семья – это все для меня!

– Ну, тебя же здесь не было, когда все это случилось. Ты выпустился из колледжа еще год назад, но по-прежнему оставался там. И зачем же, хотелось бы мне знать? Ты нам не рассказывал. Мне пришлось в одиночку справляться со смертью матери.

Он сжал зубы, почувствовав, как на него накатило тяжелое чувство вины. Он не стал говорить о множестве тетушек и кузин, что были здесь, в Великом Доме, и несомненно помогли Исе справиться с ударом от смерти матери – ведь в любом случае это было не то, что подразумевала сестра.

– Это несправедливо, Иса. Мама хотела, чтобы я оставался в Хукайе.

– Она хотела, чтобы ты выучился и вернулся домой.

– Зачем? Я все равно бы не стал Щитом, пока Чайя оставался капитаном.

– Ты мог бы заняться чем-то другим.

– Стать одним из тех мальчишек, что проводят дни в Утробе за карточным столом? Или в домах удовольствий? Здесь не было ничего подходящего для меня. Я держался подальше ради блага нашей семьи.

– Разве? Я не уверена, брат.

И то, как лукаво она это сказала, традиционно находя правильные слова для того, чтобы побольнее ударить, заставило его чувствовать стыд за то, что находил радость в том, что любил, в то время как должен был чувствовать лишь обязанности. От ярости он с такой силой ударил кулаком по стене, что боль пронзила кости и заставила его заскрипеть зубами. Но это было правильно. Солидно. Физическая боль уравновешивала эмоциональную.

– Ты закончил? – пренебрежительно спросила она, но он все равно услышал в ее голосе нотки страха – словно он ударил ее саму. Это уже было слишком. Он сбежал и из ее комнаты, и от ее осуждения.

«Что ты делаешь? – спросил он себя, вышагивая по коридору. – Она больше не твоя сестра – она матрона Черных Ворон, а ты – капитан ее Щитов. Самое время начать играть свою роль».

Он на ходу сжал кулаки, чувствуя, как пальцы онемели от удара об стену. Горе и разочарование боролись внутри него. Он не забыл о послании, что прислала ему мать. Одинокий глиф, написанный чернилами на бумаге из коры, предупреждение о том, что жизнь оборвана. Это означало лишь то, что ее убили, а этот фарс с похоронами был бессмысленным. Созданные Небесами кланы соберутся на несколько часов, чтобы оплакать ее смерть, и это при том, что один или несколько из них ответственны за то, что она очутилась в реке.

Он не признался в своих подозрениях Исе или даже Чайе, который – до Хукайи Око мог в этом поклясться – был самым достойным доверия. Вместо этого воин уже целых три дня хранил секрет у самого сердца и лелеял его с недоверием и яростью. А потом, как испорченный ребенок, выместил все это на сестре.

Прислуга и родня разбегались перед ним, когда он поднимался по широким каменным ступеням в птичник. Загоны под открытым небом располагались в самой высокой точке Одо, доступные только для Великих Домов и отделенные от земель, огибающих Тову, узкой расщелиной, в которую, решись кто измерить ее, пришлось бы спускаться слишком долго. Он всегда любил птичник, и с тех пор, как Око вернулся из Хукайи, тот стал для него убежищем.

В отличие от других кланов, Созданных Небесами, Черные Вороны не запирали своих чудовищ в клетку. Запоры шли вразрез с принципом, который никогда не произносился, но очень хорошо понимался кланом. И, что более важно, вороны просто бы не вытерпели этого. Между людьми и врановыми было партнерство, добровольное согласие служить друг другу. Око это нравилось. Пытаться контролировать Бенунду – было бы все равно что контролировать биение собственного сердца.

Словно уловив его чувства, птица, заметив его приближение, приветственно защелкала клювом. Разум Око мгновенно успокоился, а гнев сменился глубокой невозмутимостью. Юноша усмехнулся – впервые за весь день – и сам поздоровался с вороном, в ответ нежно взъерошив черное оперение на голове птицы. Затем он полез в сумку, что была у него на поясе, и вытащил пригорошню личинок.

Бенунда склевала извивающихся созданий с его руки, глотая их целиком.

– Ты единственная здравомыслящая здесь, Бенунда, – пробормотал он, проводя пальцами в перчатках по ее крыльям. – Не знаю, как пережить этот день. – Он подумал было оседлать огромную птицу, забраться на ее спину и улететь отсюда. Забыть о похоронах и своих обязательствах, вернуться в Хукайю или отправиться на север, туда где нет городов, или, может, в сторону великих портовых городов моря Полумесяца. Каким бы зрелищем он был на спине у Бенунды! На какое-то время эта мысль даже осчастливила его.

Хотя, по правде говоря, он бы никуда не отправился. Това был его домом, а служба Черным Воронам – его обязанностью. У него был долг перед своим народом, и он не мог бы сбежать от него, какой бы заманчивой ни была сейчас эта идея. Они так много страдали, так много потеряли. Последствия Ночи Ножей все еще преследовали семьи Воронов, включая и его собственную. Его мать потеряла бабушку и множество других родственников. Да и не она одна. Целые поколения погибли в ночной резне.

Он вздрогнул от воспоминаний и подумал о хааханах, вырезанных на руках и спине и скрытых сейчас под слоями одежды.

– Мы добьемся правосудия, – прошептал он. Пусть он не знал, когда и как, но Созданные Небесами кланы ответят за свое соучастие, а небесная башня содрогнется. Может, этого добьется не он, но уж точно – его дети или дети его детей. Он не сомневался, что однажды это случится. Это будет справедливо, а справедливость всегда торжествует.

– Господин?

Око обернулся. Один из грумов, коренастый пожилой человек в свободной рубашке и штанах, приблизился к нему, держа в руках грабли.

– Ашк, – поприветствовал он мужчину. Он хорошо знал Ашка – тот был грумом с самого детства, вырастив при этом два поколения великих воронов, вылупившихся в клане.

Ашк склонил голову:

– Я понял, что это вы, господин Око.

Око обнял его:

– Это я… Желал бы я вернуться в более счастливые времена.

– Да, – вздохнул мужчина, – это ужасно.

Око положил руку на плечо Ашка и крепко сжал его.

– Как ты справляешься? Как другие грумы?

– О, у нас все хорошо, мой господин. Грустят, конечно. Все убиты горем. Ваша мать всегда была добра к нам – привела нас в дом, обращалась как с семьей.

Око знал, что многие Созданные Небесами кланы нанимали слуг из районов Засушливых Земель, но не позволяли им жить у себя, даже когда это имело смысл. Птицы же в вольерах требовали постоянного ухода, особенно когда они улетали и прилетали в свободное время. Лучше всего было, когда грумы жили в Великом Доме, рядом с птицами. Общество Товы было строго иерархичным, но для птиц было сделано исключение.

– Как Бенунда пережила мое отсутствие? – спросил он.

– О, она скучала по вас, – заверил его Ашк, – но она очень независима. Вы поедете на ней сегодня на похороны?

– Нет, ожидается снег, а когда надвигаются бури, порывы ветра в каньоне непредсказуемы. Не хочу подвергать ее опасности.

– Значит, все под домашним арестом?

– Именно.

Бенунда подтолкнула Око черным клювом, и он рассмеялся:

– У меня ее любимое лакомство, но я надеюсь, ты принес ей поесть.

– Точно, – ответил Ашк, поднимая горшок, который он держал обеими руками за ручку. Подойдя к желобу, тянувшемуся по всей длине открытого стойла, он высыпал содержимое горшка. Око заметил насекомых, нарезанные фрукты, доставаемые в это время года из сухих хранилищ, и радугу маисовых зерен.

– Настоящий пир, – заметил он.

– Она заслужила это, но… – Старик заколебался. – Я пришел по другой причине, господин. – Он вновь склонил голову.

Око напрягся, все его чувства вновь завопили об опасности.

– Начинай, – осторожно сказал он. Может, Ашк знает что-то о смерти матери? Что-то, о чем он мог сказать только Око.

– Вы слышали об Одохаа?

Око скривился.

– Культисты? – расстроившись, спросил он. Глупо было питать такие надежды, пусть даже и на мгновение.

Око никогда не спрашивал о религиозных пристрастиях грума, да и зачем бы ему? Но теперь он начал подозревать, что разговаривает с искренне верующим.

– Да, я знаю о них и даже присутствовал на одной или двух встречах.

В том, что он признавался в этом, не было ничего страшного. Много молодежи определенного возраста присутствовали как минимум на одной церемонии Одохаа – либо из любопытства, либо на спор. А у многих были родственники, старые тетки или кузины, которые претендовали на членство в этой группе. Это был всем известный факт в жизни Одо, даже если остальная часть Товы и Наблюдатели в башне думали, что запугали их до покорности.

Ашк усмехнулся признанию Око, показав полный рот неровных серых зубов, когда-то окрашенных в красный.

– Они говорят, что надвигается буря. И придет она скоро. И что возвращается Одо Седох.

Око кивнул. Они говорили это, сколько он себя помнил. Месть за Ночь Ножей. Восстановление чести и гордости клана.

– Они прислали меня. – Ашк заговорщицки наклонился поближе. – Сказали мне пригласить вас на их следующую встречу. Она состоится сегодня ночью, после похорон.

Око покачал головой, судорожно соображая, что ответить.

– Я скорее всего буду в трауре, вместе со своей семьей.

В это время полагалось посыпать себя пеплом и бодрствовать до утра, так что в этом он не врал, но, разумеется, был рад такому удачному предлогу.

Ашк что-то вложил ему в руку. Воронье перо. Кто-то сделал напись мелом на одной его стороне.

– Это дом, где мы встречаемся. Приходите сегодня ночью, если сможете. Если нет – то в другое время. Одохаа всегда будет ждать вас, господин Око.

Мужчина собрался уходить, но Око остановил его:

– Кто сказал тебе прийти ко мне? И почему именно ко мне? Что от меня хотят Одохаа?

Глаза Ашка блестели от слез и от переполнявших его эмоций – таких сильных, что Око невольно отступил на шаг.

– Буря надвигается, господин, и мы хотим, чтобы вы обучили нас.

Око желал справедливости для своего клана, но явно не ценой присоединения к культистам-фанатикам: мужчинам и женщинам, убежденным, что, если молиться достаточно усердно, они смогут воскресить бога, что мертв уже тысячу лет. Если он чему и научился в Хукайе, то это тому, что правосудие происходит благодаря людям, привлекающим виновных к ответственности, а не из-за какого-то призрачного божественного возмездия и тем более насилия.

Он вложил перо обратно в руку мужчины:

– Я не могу тебе помочь. Вы выбрали не того человека. Я не хочу иметь ничего общего с Одохаа или их возрожденным богом.

Он резко развернулся на каблуках и вышел из вольера, прежде чем Ашк успел сказать что-то еще.

* * *

Буря надвигается, и мы хотим, чтобы ты обучил нас. Око вновь и вновь повторял эти слова, пока он, его бесчисленные родственники и горожане шествовали к Солнечной Скале, чтобы сопровождать его мать в последний путь. Буря надвигается, и мы хотим, чтобы ты обучил нас. Буря надвигается, и мы хотим, чтобы ты обучил нас.

Око резко вздрогнул. Погрузившись в свои мысли, он случайно наступил на подол Исы. На ней было надлежаще белое траурное платье, волочившееся по земле и собиравшее на себя грязь, пока они шли по улице. Если бы она действительно стремилась следовать традициям, то шла бы босиком, но несколько часов назад пошел снег, и воздух обжигал кожу булавочными уколами льда. Вдобавок обычай требовал, чтобы горюющие шли с обнаженными руками, ведь показывать хааханы вполне уместно во время скорби, но на Исе была толстая шуба из шкуры какого-то несчастного белого зверя, и все остальные родственники, кузены, тети и дяди, сопровождавшие новую матрону и ее Щита, последовали ее примеру, пусть и с меньшим щегольством.

– Мои извинения, сестра, – пробормотал он.

– Вижу, ты все же решил надеть свои черные одежды, – сухо откликнулась она, выгнув бровь и глядя на его кожаные одеяния. Он не только остался в форме, но и накинул на плечи плащ, сделанный из оброненных Бенундой перьев. Он сам сшил его когда-то, смазал маслом и бережно хранил все это время. Око впервые за долгие годы надел плащ, и ему было приятно вновь почувствовать его тяжесть на плечах.

«А я вижу – ты решила исклевать меня, как голодная чайка», – подумал он, но промолчал. Он мог сказать это Исе даже утром, но сейчас понял, что она была готова напуститься на него за малейшее отступление от правил, лишь бы отвлечься от того, что ждало их впереди. Осуждая ее, он был таким бездушным! В конце концов, они оба скорбели.

– Что ты знаешь об Одохаа? – спросил он вместо этого.

Она заколебалась, без сомнения, будучи уверенной в том, что он начнет спорить, но на вопрос ответила:

– Они сделали многое для детей.

Это удивило его:

– Когда я уезжал, они по большей части были вне закона. Были заняты церемониями воскрешения Бога-Ворона.

– Они все еще скрываются, но никто из них не настолько глуп, чтобы стоять на улице, призывая Бога-Ворона возродиться, и, конечно, никто не ведет никаких разговоров о захвате власти Наблюдателей или Жреца Солнца. Никто не хочет еще одной Ночи Ножей, так что в основном они обратили общественное внимание на благотворительность. Пропитание детям, забота о вдовах. Что-то в этом роде.

– Подготовка ополченцев.

Она поджала губы:

– Я об этом ничего не слышала.

– Я сегодня разговаривал с культистом – человеком, которого я знаю. Они просили меня подготовить их к войне.

Она нахмурилась, размышляя.

– Вооруженное востание? – спросила она.

– Даже имея сотню или две сотни людей, они не смогут бросить вызов башне, до тех пор пока те пользуются поддержкой других кланов. – Он, задумавшись, впился пальцами в обсидиановую застежку плаща. – Сколько Черных Ворон следуют Одохаа?

– Примерно две тысячи, но это если считать и детей со стариками, которые не могут держать оружие.

Он обдумал эту мысль. Хватило бы и пятиста, но… Нет. Война – это не решение.

– Это не имеет значения. Понадобились бы годы, чтоб научить их драться с Ножами, и в итоге получится еще одна бойня. И зачем? Чтобы сместить жрецов и заменить их Одохаа?

– Меня беспокоит, что они пришли к тебе, – сказала Иса. – Я удивлена, что они решились действовать. Мама была к ним слишком снисходительна.

– О чем ты говоришь?

– С тех пор как ты уехал, их стало больше, и ни для кого не секрет, что она им потакала, разрешала делать все, что хочется, даже если это угрожало остальным.

– И ты хочешь это изменить? – осторожно спросил он, стараясь не выдать своих чувств по этому поводу.

– После Солнцестояния, когда все успокоится и я буду официально назначена матроной клана, я попрошу тебя использовать Щит, чтоб вернуть их в границы дозволенного. Возможно, их численность при этом уменьшится. Они стали слишком смелыми, ты сам это сказал. Нам лучше прекратить эту чушь до того, как они сделают что-то, что приведет к тому, что все головы Одо снова окажутся на плахе.

От страха по его спине пробежал холодок. Разумеется, этого не должно было повториться. На этот раз другие кланы, Созданные Небесами, встанут на защиту Черных Ворон. На этот раз Наблюдатели не будут потворствовать убийству стольких невинных людей, чтобы уничтожить нескольких фанатиков.

Но использовать Щит для обуздания собственного народа, как это предлагала Иса? Этого он тоже не одобрял, ведь это походило на предательство, от которого Черные Вороны могли просто не оправиться.

Они добрались до моста, ведущего к Солнечной Скале. Еще у его начала он уловил тусклый блеск золотого и синего, мягкий глянец зелени, пробивающейся через летящий снег. Остальные кланы уже были на своих местах, что означало, что в центре круга, за пределами видимости, находился Жрец Солнца. Она должна была сейчас стоять там в маске из чеканного золота, со своими тцийо – убийцами, окружившими ее.

– Ты не разрисовал лицо?

Лицо самой Исы было покрыто пеплом, а по щекам проходили широкие красные полосы, напоминавшие дорожки слез.

– У меня не было времени.

– Занят размышлениями. – Ее губы изогнулись в нежной улыбке.

– Я… – Он пожал плечами.

Она вздохнула:

– Иди сюда, брат.

Он подошел ближе, и она провела пальцем по красной полосе на своей щеке, смачивая палец в краске.

– Закрой глаза.

Он подчинился, и она нарисовала три линии, прочертив пальцем по векам, ото лба к щекам – две слева и одну справа.

Открыв глаза, он увидел, что она одобрительно его изучает.

– Лучше? – спросил он.

– Лучше. – Она расправила плечи, а улыбка ее стала мрачной. – А теперь пойдем покажем им, что значит быть Вороном.

Глава 19

Город Това

325 год Солнца

(за 13 дней до Конвергенции)

Прежде всего, Жрец Солнца должен объединить то, что вверху, с тем, что внизу. Он должен отражать совершенный порядок небес, чтобы сдержать беспорядок земли. Только когда они выровнены, может существовать баланс, а без баланса мир несомненно скатится в хаос.

Наставление Жреца Солнца

Казалось, воздух вокруг Наранпы вскипел, хотя снег уже долгое время шел непрерывно. То, что началось утром как легкие порывы, теперь превратилось в непрерывный снегопад. Мир окрасился в белый, как будто само небо оплакивало матрону Воронов. Шум столпившихся на Солнечной Скале людей перешел в нетерпеливый гул – они никак не могли дождаться появления Черных Ворон.

Разумеется, те опоздали. Но у них была эта привилегия и, наоборот, было бы неприлично, если бы другой клан пришел после них, так что они пришли поздно, чтобы избежать такого общественного нарушения.

Наранпа не возражала. У нее было столько забот, что похороны превращались в приятное развлечение, выполнение служебных обязанностей, которые ей нравились. Она была в своем желтом облачении, дневном плаще и солнечной маске. Надеть эту маску было подобно легкому дуновению летнего ветерка даже в самый разгар снежной бури. Она чувствовала, что ее сила близка: словно все чудеса вселенной и колесо неба находились под кончиками пальцев. Сейчас она почти верила в старые обычаи и в старых богов. Если бы кто спросил ее сейчас, она могла бы предсказать будущее по расположению звезд так же легко, как дышала.

Она хотела бы, чтоб сила позволила ей предсказать ее будущее или будущее других священников, но это было запрещено, и это было единственное правило, которое она не хотела нарушать. Не потому, что она так сильно уважала правила – хотя она их уважала, – а потому, что не желала знать.

Ее взгляд переместился на Абу. Жрица сээги, переминаясь с ноги на ногу, стояла рядом с нею, одетая в свою маску и облачение. После обмана на собрании матрон она ничего не сказала Наранпе, и Наранпа отвечала ей тем же. Без сомнения, молодая женщина ждала, что ее обвинят, вызовут ее на Конклав или, по крайней мере, на собрание четырех орденов, но Наранпа обнаружила, что предпочитает позволить Абе нервничать. «Пусть она подождет и попытается догадаться, что я придумала, – думала она. – Возможно, это ее займет».

В этом был определенный риск. Аба могла усилить свои позиции, но Наранпа не собиралась бездействовать. Оставив Абу томиться в неизвестности, она понизила Эче до самого низшего уровня адептов. Он больше не был ее будущим преемником, и сейчас его даже не было на Солнечной Скале вместе с остальными жителями небесной башни. Вместо этого он остался переписывать документы, которые, как сказал Хайсан, сгнили несколько лет назад. Это была сложная, до судорог в руках, работа, которую обычно поручали адептам первого года обучения, а теперь ее отдали Эче.

Он принял поручение без единого возражения, но Наранпа понимала, что битва еще не кончена. У него были влиятельные защитники, в частности Нуума Беркут, но заодно он нажил себе врагов, причем не только в башне, но и среди кланов. Она чувствовала, что этого было достаточно, чтобы подавить его амбиции до тех пор, пока закончится Закрытие и она придумает, как лучше поступить.

От одной мысли о Закрытии у нее заурчал живот. Как и все жрецы, она постилась в ожидании солнцестояния. Они ограничивались небольшим приемом пищи утром и перед сном, а между ними можно было только пить воду и чай яупон, от которого, если выпить его много, начиналась рвота. Во время Закрытия жрецы не просто так не выходили из башни, пребывая в размышлениях. Выйти наружу и активно участвовать в этих необходимых, но, к несчастью, своевременных похоронах, было испытанием для всех.

Она посмотрела на стоящего справа от нее Хайсана. На этот раз он надел свою маску, но, похоже, страдал больше всех: отсутствие еды, погода, возраст – все это, без сомнения, делало старого жреца несчастным. Он плотно закутался в плащ из шкуры медведя и вместо того, чтоб стоять, сидел на переносном стуле, опустив голову и спрятав руки в складках рукавов, а может, он даже и задремал. Что ж, никто не осудил бы его за это – Хайсан проделал большую часть работы по подготовке к похоронам. Подготовил песни, которые будет декларировать Наранпа, проанализировал по записям весь порядок церемонии, необходимой, чтобы надлежащим образом направить матрону к предкам Созданных Небесами.

Иктан был рядом с ней, все это время храня молчание в своей кроваво-красной маске. Он тоже не разговаривал с Наранпой с момента их последней встречи. На самом деле она была уверена, что он ее игнорировал. О, тцийо всегда был на ее стороне или, скорее, нависал над ней. Он никогда бы не позволил личным разногласиям повлиять на ее безопасность.

По правде, она была готова к тому, чтобы закончить вражду. Она переступила черту, сделала грубое замечание, направленное на то, чтоб обидеть его, и, очевидно, попала в цель. Ей нужно было извиниться, и она пообещала себе сделать это, как только закончатся похороны.

– Наконец-то, – фыркнула Аба, – я уже все сиськи отморозила.

Кстати, о грубости. Наранпа скептически глянула на Абу, но сээги лишь фыркнула и отвернулась от нее. Слегка развеселившись, Наранпа постучала по плечу Хайсана, пытаясь разбудить его.

– Черные Вороны приближаются, – сказала она, когда он подскочил на месте.

Она перевела взгляд на мост, ведущий из Одо. Небеса! Они умели произвести впечатление.

Дети ворона проявились из снежного шторма, подобно одетым в белое призракам. Нескончаемым потоком они текли в расположенный под открытым небом круглый дом, заполняя скамьи, что были оставлены пустыми специально для них. Большинство Созданных Небесами привели двадцать, самое большее тридцать представителей, но Черные Вороны привели в десять раз больше. Они властвовали над Скалой, и Наранпа почувствовала, как Иктан придвинулся к ней, словно почувствовал ее беспокойство, – и на этот раз она не возражала.

Шесть фигур выступили вперед, неся тело павшей матроны. Та, закутанная во все красное, сидела на кровати, сделанной из черных перьев длиной с человека, которые, вероятно, принадлежали их врановым. Положив тело на низкую платформу в двадцати шагах от Наранпы и остальных священников, носильщики поправили перья, так что они покрывали тело умершей, как второй саван. Вокруг мертвой матроны были разложены предметы, которые должны были сопровождать ее в следующую жизнь между звездами – чаши для питья и блюда для еды, украшения из обсидиана, нефрита и бирюзы, а также дополнительная пара сандалий.

Как только тело оказалось на своем месте и носильщики отступили назад, двое детей Ятлизы выступили вперед. Наранпа узнала одетую в белое дочь: та была такой же высокой и гибкой, как и ее мать, и слюда блестела в ее спутанных темных волосах. Узкое лицо девушки было окрашено пеплом и кармином, делая ее оленьи глаза еще более выразительными. Она что-то положила на грудь матери – что-то, что Наранпа не могла рассмотреть, но что, без сомнения, много значило для нее при жизни.

Следующим шагнул вперед сын. Он был единственным, кто носил темные цвета Черного Ворона: гладкая форменная шкура пантеры скрывалась под впечатляющим плащом из перьев. Длинные черные волосы были разделены пробором по центру и заплетены в две плотно прижатые к голове косы, свободные концы которых были перевязаны лентой и выкрашены в красный цвет на конце. Его поразительная фигура бросалась в глаза – красивая, мускулистая, обладающая грацией воина.

Он наклонился, положив сложенную бумагу на грудь матери. Выпрямился, поднял глаза и встретился взглядом с Наранпой.

Огонь и ярость. Вот что сверкнуло в его темных глазах – таких горячих, что они почти обожгли ее. Небеса и звезды! Ненависть! Наранпе показалось, что она стоит слишком близко к огню.

Иктан, тоже это заметивший, напрягся.

В этот момент она полностью поверила, что Черные Вороны подослали убийцу, чтобы оборвать ее жизнь.

А затем сын отступил назад, чтобы присоединиться к сестре, и настала очередь Наранпы подойти к телу. Ее рука дрогнула, когда она положила на погребальный костер свиток из коры – звездную карту, начерченную для умершей, чтобы та могла найти путь домой меж звезд и поселиться с предками Созданных Небесами.

А потом ничего не оставалось, кроме как начать церемонию.

Все прошло достаточно хорошо. Два часа песен и молитв, так что у Наранпы заболело горло, а голос почти пропал. Хайсан спел часть хвалебных песен, а Аба, с ее сладким голосом, столь противоречащим злобной натуре, спела песнь исцеления, от которой собравшиеся принялись вытирать слезы. Наранпа окончила похороны посвящением солнцу, что, конечно, не совсем хорошо сочеталось с кланом Черных Ворон. Она скорее почувствовала, чем увидела волну беспокойства, прокатывающуюся по воронам в белом, и почти что была уверена, что слышала, как некоторые взывали к Одохаа.

В толпе должны быть культисты, подумала она. Разумеется они тут есть. Дюжины. Нет, больше. Она думала, что популярность Одохаа, Дыхания Ворона, как они его называли, была невелика, но, кажется, она ошибалась. Иктан знал бы, сколько их было. Конечно, он присматривал за ними.

Позже, этой же ночью, Черные Вороны вернутся забрать тело и погребальные предметы, чтобы тайно захоронить их где-нибудь в Одо, когда что-то от женщины будет сожжено, чтобы помочь ей вернуться к звездам. Другие кланы, Созданные Небесами, и жрецы не будут присутствовать при этом. Публичная часть похорон была завершена.

Снег превратился в ледяной дождь, и вершина Солнечной Скалы казалась мирком, запертым на зиму. По открытому плато проносился пронизывающий ветер, и здесь не было никакой защиты от стихий: ни крыш, под которыми можно съежиться, ни деревьев, ни строений, чтобы укрыться от ветра. Никто не хотел задерживаться.

Процессии кланов направились обратно в родные районы по плетеным подвесным мостам. Те успели обледенеть за время церемонии и казались очень ненадежными. Люди были вынуждены двигаться медленно, а из-за пронизывающего ветра и быстро темнеющего неба никто не хотел ждать: кто-то требовал притормозить, а у моста, ведущего в Титиди, вспыхнула небольшая потасовка. Наранпа вытянула шею, пытаясь рассмотреть причину, но между ней и мостом было слишком много людей.

Прямого моста к Отсе и небесной башне не было, и жрецы могли переправиться в Одо с Черными Воронами или в Тцай с Беркутами. Сюда они шли через Тцай и по традиции должны были вернуться через Одо, но Наранпе совершенно не нравилась эта идея. Ей хотелось верить, что она и другие будут в безопасности в Одо, но именно сегодня ночью ей казалось, что не стоит так искушать судьбу. Вместо этого они решили вернуться тем же путем, что и пришли, хотя после трюка, устроенного Абой и Эче, Тцай тоже казался не особо привлекательным.

Она уже во второй раз после этих шествий поняла, что в городе небезопасно.

– Отойди назад, Ворон.

Наранпа повернулась на голос Иктана. Она поразилась, увидев, что в нескольких шагах от нее стоит сын Ятлизы, воин, который раньше смотрел на нее с такой ненавистью. Иктан заступил ему дорогу, не давая мужчине возможности подойти ближе и прикоснуться к ней.

Она отпрянула прежде, чем смогла взять себя в руки, вновь с благодарностью вспомнив про маску, скрывающую ее лицо.

– Я просто хотел оказать уважение, Нож, – голос мужчины был столь же холоден, как и падающий снег. Если на нее он смотрел с ненавистью, то на Иктана – лишь с отвращением.

– Все в порядке, – сказала она, стараясь, чтобы голос прозвучал спокойно, и коснулась спины Иктана, жестом попросив пропустить ее. Он, прежде чем отодвинуться, оглянулся на нее, едва оторвав взгляд от ворона, но стоя достаточно близко, чтобы вмешаться, если понадобится.

Мужчина на мгновение склонил голову, прижав руку к сердцу:

– Меня зовут Око Черный Ворон. Я начальник Щитов. Я… был сыном Ятлизы, матроны нашего клана. Я хотел познакомиться с тобой.

Наранпа ответила таким же поклоном.

– Для меня большая честь познакомиться с тобой, сын Ятлизы. Твоя мать была высокого мнения о тебе.

На мгновение его глаза расширились от удивления.

– Ты часто разговаривала с моей матерью? – В его голосе было больше чем недоверие.

– Не часто, – признала она. – Но у нас была возможность видеть друг друга. Она гордилась твоей учебой в военном колледже и тем, как ты заботишься о своей птице. Бенунда, кажется?

Око сморгнул.

Наранпа улыбнулась. До этого момента она не помнила имени огромного ворона, так же как не помнила имя сына Ятлизы до того, как он представился, но увидеть его удивление было приятно.

– Сегодня ты оказала великую честь моей матери, – сказал он. – Я не забуду этого.

Наранпа сперва заколебалась, но потом, понимая, что у нее может не быть другого шанса сказать этого, выпалила:

– Наблюдатели не враги тебе, Око! Я знаю, в прошлом мы подвели клан Воронов, но теперь мы изменились, мы все исправим!

– Наранпа! – предупреждающе окликнул ее Иктан.

Око изучал ее, испытующе смотря черными глазами. Она была скрыта за маской, так что ничего не было видно: на миг Наранпа даже подумала снять ее, чтобы сын Ятлизы увидел, что она говорит искренне.

– Ты не тот же Жрец Солнца, которого я знал до отъезда в Хукайю, – сказал он. – Ты… непредсказуема.

Несмотря на холод, у нее по телу разлилось тепло. Она протянула руку, собираясь взять его за предплечье в знак расположения.

Око ответил ей тем же.

Кто-то толкнул его сзади.

Она не видела, как это произошло, и позже могла вспомнить лишь мельтешащую толпу и обряженных в белое людей, что спасали его, но следующее, что она помнила, это то, что Иктан был здесь, как его обсидиановый нож был между ними и как Око сменил направление, вскинул руку, чтобы ударить ее, или остановить Иктана, а может, просто чтобы помещать себе упасть на скользкую землю. Черный нож рассек челюсть Око. Капли алого обрызгали золотую маску Наранпы, а потом кто-то кричал и кто-то тянул ее прочь, а тцийо, адепты Иктана, проносились мимо нее, чтобы присоединиться к драке.

Это снова была попытка убийства. Но на этот раз она была уверена, что все произошло из-за недопонимания.

– Пустите меня, – кричала она, пытаясь вырваться из чьей-то хватки, но руки, державшие ее, не разжимались, так что она просто ударила того, кто стоял за ее спиной, локтем в живот. Человек вздрогнул от боли и выпустил ее, но ее оттащили слишком далеко, и сейчас между ней и Иктаном с Око было слишком много людей, чтобы вернуться к ним.

– Наранпа!

Она обернулась на окликнувший ее голос. Это была Айайюэ Водомерка.

– Скорее, мы должны увести тебя!

– Но он не нападал на меня, – попыталась объяснить она. Она не знала, что увидела Айайюэ, и был ли вообще смысл что-нибудь говорить. И, судя по взгляду, который бросила не нее матрона, смысла в этом не было.

– Толпа превращается в бунт, – сказала она. – Это небезопасно для любого из нас, но особенно – для тебя.

– Но я должна объяснить…

– Нара! – раздраженно откликнулась Айайюэ, схватив Наранпу за плечи и развернув ее лицом туда, откуда они пришли.

Кровь. Она окрасила снег в алый. Взбитый людьми, сражавшимися ножами и врукопашную, и затрудняющий бегство людям, отчаянно пытающимся бежать по узким мостам, на которых рядом могли разместиться только двое, – а на льду и того меньше.

– О, Небеса! – потрясенно прошептала она.

– Уходим! – И на этот раз она подчинилась потянувшей ее прочь Айайюэ. Через мост в Титиди, туда, куда клан Водомерок проложил дорогу для своей матроны и Жреца Солнца.

Наранпа потеряла из виду остальных Наблюдателей, позволив Айайюэ провести ее по улицам района к Великому Дому. Проблески водяных садов и каналов, покрытых тонким слоем инея, после суматохи и ужаса мятежа, казались неуместно мирными.

Как только они оказались внутри, Айайюэ, прежде чем Наранпа смогла осознать, что происходит, усадила ее в кабинете, завернув в одеяло и дав в руки горячий напиток,

– Принесите Жрецу Солнца что-нибудь поесть, – скомандавала матрона прибежавшей прислуге.

– Нет, – мягко запротестовала Наранпа. – У меня пост.

– Ты обязана прервать свой пост. Тебе нужна еда, чтобы справиться с шоком.

– Я…

У нее не было сил спорить.

Айайюэ кивнула, отправляя прислугу принести тарелку.

– Ты позволишь? – она потянулась к голове Наранпы, чтобы расстегнуть застежку маски, а затем сняла ее с лица. – А теперь пей. Чай поможет тебе.

Наранпа смотрела на золотую маску, покрытую потеками крови Черного Ворона.

– Ты думаешь, он мертв?

– Кто, Нара?

Иктан – первое, что подумала она, и лишь потом вспомнила об Око, но губы ее не могли произнести ни одного имени.

– Кто-то определенно мертв, – мягко сказала Айайюэ. – Мы подождем несколько часов, прежде чем вернуть тебя в башню и разобраться, кто именно.

Глава 20

Море Полумесяца

325 год Солнца

(12 дней до Конвергенции)

Море не знает пощады даже для тиков.

Поговорки тиков

Шторм разразился только на второй неделе. Ксиала и не надеялась, что им выпадет целых семь дней безоблачного неба, попутного ветра и беспрестанного продвижения по бесконечной синеве, а потому она благодарила мать-море за каждое ясное утро, но опыт подсказывал ей, что хорошая погода долго не продержится, и раньше она никогда не ошибалась.

После того как звезды всю ночь были скрыты за облаками, и ей, чтобы услышать движение волн, угадать направление, в котором они их несут, пришлось прижиматься ухом ко дну каноэ, Ксиала уже не сомневалась – до бури осталось несколько часов, а не дней. Когда занялся огненно-красный рассвет, она прокляла своего непостоянного небесного отца. Наблюдавший за ней Серапио спросил, что случилось.

– Красное небо означает дождь, – ответила она, – а настолько красные небеса означают, что его будет много.

– Это красиво? – спросил он.

Она рассмеялась низко и скептически.

– Достаточно красиво, чтоб убить тебя.

Его губы дрогнули, но он ничего не сказал.

С той самой первой ночи, когда она использовала Песнь, чтобы дать передохнуть команде, стоило подняться луне и заснуть большей части экипажа, появлялся Серапио, всю ночь бодрствовавший вместе с ней. Сначала она потакала ему, позабавленная энтузиазмом, с которым он слушал ее истории, и, надо признать, польщенная его вниманием и необычным любопытством, но на четвертый вечер она поймала себя на том, что нетерпеливо поглядывает в сторону его каюты, ожидая, когда он выйдет. Она уже продумала кучу историй, которые расскажет ему ночью, зная, что больше всего ему понравится та, что была о морской птице, что пролетела тысячи миль, чтобы спасти своего птенца.

– Посмотри на себя, Ксиала, – пробормотала она, иронично покачав головой. – Он нравится тебе. Слепой чужак, который почти ничего не говорит. Ну, тебе всегда нравились странные люди.

Впрочем, это было неправдой. Обычно ей нравились симпатичные, непринужденные, такие, которых можно было оставить в порту на следующий день и не горевать по ним. Но что-то было в том, как он ночь за ночью присутствовал рядом, что-то важное в том, как он сидел рядом с ней, сложив руки на коленях, или, если она рассказывала особенно увлекательную историю, то, как он рассеянно водил пальцем по ладони, вычерчивая на коже невидимые линии. Она получала удовольствие от его близости, от поцелуев его дыхания на коже, от застарелого запаха дыма, которым пахла его одежда.

Хотя все-таки он был странным, и этого нельзя было отрицать, но она больше не чувствовала себя неловко при нем и не видела гигантских ворон, круживших вокруг его головы. Она была готова списать его неловкость на то, что он чужак, да еще и живший в уединении. Как можно знать что-то о мире, людях и о том, как они взаимодействуют, если ты изолированно вырос в горах?

Она многое узнала о нем, но ей хотелось узнать еще больше о горах и обо всем, что касалось его родины, но он был мочалив. «Мужчина подобен моллюску, – однажды сказала ее мать. – Позволь ему самому открыться, и он подарит тебе жемчужину».

Ее тетя тогда усмехнулась, утверждая, что проще сразу вскрыть раковину, чтоб узнать, что там лишь песок и нет жемчуга, и вот почему тикам они ни к чему. Но Ксиала даже в очень юном возрасте знала, что это неправда. Действительно, в их обществе не было мужчин. Конечно, она сказала Серапио, что моряки не очень часто находят их плавучие острова, но на самом деле были и те, что доплывали до них. Просто они не прожили достаточно долго, чтобы рассказать об этом. И она – тик, уехавшая далеко из дома, не собиралась в ближайшее время рассказывать о смертельных привычках ее родни, тем более, как ей казалось, это было культурной особенностью и не касалось никого, кроме тиков.

Так что она, наблюдая за звездами и прислушиваясь к морю, просто наслаждалась ночными разговорами, зная, что скоро этому придет конец.

А теперь, когда надвигался шторм, способный уничтожить корабль, у них оставалось совсем немного времени, чтобы насладиться общением.

– Нам придется сбросить часть груза, – сказала она Келло, когда Серапио вернулся в каюту, а она и ее первый помощник отдавали людям приказы приготовиться.

– Господину Баламу это не понравится, – ответил он.

– Если мы выживем, господину Баламу будет на это насрать.

Келло окинул ее скептическим взглядом, как будто намекая, что богачи всегда очень трепетно относятся к своему богатству, но она-то помнила, что он говорил ей на пристани Кьюколы. На этом корабле единственным сокровищем, которое имело значение, был Серапио.

– Выбросьте что потяжелее. – Она указала на деревянные ящики. – Там и там. Кроме того, это освободит больше места для отдыха команды под навесом.

– А пузыри? – Он имел в виду плавучие пузыри, которые привязывались к носу и корме, чтобы корабль не затонул.

– Надуйте их сейчас, чтобы были наготове, – сказала она. – И для весел тоже, – к веслам тоже надо было их привязать. Они прикрепят их к бортам лодки и растянут над водой, чтобы сделать лодку шире и устойчивей. – Когда закончите с пузырями, поставь четырех людей на вычерпывание, чтобы, как только пойдет дождь, они сразу этим занялись.

Келло кивнул:

– Что-то еще?

– Всем работать тройками. Людям связаться вместе и привязаться к чему-нибудь неподвижному на корабле.

Если люди будут связаны между собой, это даст им шанс спастись в случае, если упадут за борт, хотя, с другой стороны, если корабль пойдет ко дну, все, кто привязан, потонут вместе с ним. Впрочем, в открытом море это не имело значения. Если корабль сегодня затонет, никто не спасется.

– Я пошлю Пату пройтись по швам, – сказал Келло. – У нас достаточно смолы, чтобы не допустить протечек.

– Давай, – согласилась она, не отводя глаз от горизонта, – и поживее. У нас нет времени.

Она закусила губу, размышляя и молясь всем семи преисподням, что она ничего не забыла, а заодно надеясь, что Келло напомнит ей, если все-таки забудет.

Все утро Ксиала держала людей на веслах, заставляя их грести в ускоренном темпе, делая все возможное, чтоб уклониться от опасности, от которой они не могли скрыться. Она смотрела, как небо тяжелеет от воды, ее глаза были устремлены на запад, на далекие молнии, которые с каждым разом сверкали все ближе.

Келло пришел к ней, когда солнце уже было высоко.

– Люди спрашивают, почему мы готовимся к шторму, если ты сказала, что доставишь нас на берег в целости и сохранности. – В его голосе звучал упрек, и она даже удивилась, что он столько терпел.

– А что ты?

Он приподнял одно плечо:

– Может, твоя Песнь и способна обуздать весенний шквал, но эти волны будут огромными, как горный хребет, а то и больше. – Он указал на горизонт. – Разве тик способен справиться с таким монстром?

Он был прав, но тем не менее Ксиала ощетинилась. Ей больше нравилось, когда Келло верил в нее.

– Тик всегда способен на что-то, – огрызнулась она, чувствуя уязвленную гордость. – Я покажу, что я могу!

– Тогда показывай, – резкий кивок, и он неуклюже ушел, а Ксиале оставалось только гадать, зачем она это сказала. Он был прав. Она не могла ничего сделать. Но ведь она могла попытаться, не так ли?

Она оглянулась на команду. Люди занимались своими делами, причем многие очень самоотверженно, но при этом кое-кто время от времени поглядывал в ее сторону. Воздух сгустился от напряжения, плохого, как напряжение перед штормом, и она знала, как помочь.

Сделав несколько глубоких вдохов, чтобы успокоить нервы, Ксиала вспомнила о первом шторме, пережитом еще в детстве. Вся деревня тогда собралась под одной крышей: когда могут обрушиться оползни или наводнения могут унести дом – лучше быть всем вместе. И праматери деревни пели Песни для них всех: сладкие успокаивающие Песни о лучших днях и добрых морях, Песни о мягких постелях, где тебя ждут теплые объятья и можно спать без забот. И это сработало. Все успокоились и вместе пережили эту бурю. А на следующее утро они вышли и обнаружили, что пальмы сломаны, словно их рвали руки великанов, крыши унесены ветром, поля полностью затоплены, а на берег выброшено множество странных созданий. Но никто не умер – и это было самое главное. Все остальное можно было восстановить.

И сейчас она запела эту Песнь, песню утешения и спокойствия, и даже мужчины склонились, занимаясь своими делами, и их плечи расслабились. Моряки чаще улыбались и щедро подбадривали друг друга. Раздался раскат грома, и кто-то – она узнала Атана – выкрикнул ему в ответ что-то презрительное. Остальные засмеялись, а Луб похлопал его по широкому плечу.

Ксиала поймала взгляд Келло и кивнула. Он кивнул в ответ.

И это было уже что-то.

Поздно вечером шторм разразился в полную силу: над головой сгустились темные тучи, раскаты грома перемежались потрескиванием молний, ослепительными вспышками проносившимися по небу. Направление ветра резко изменилось, кинув корабль в сторону, как ребенок, перебрасывающий жука через пруд. Ксиала постаралась запомнить и эти изменения, и где находится северо-северо-запад, надеясь, что в дальнейшем они смогут потом его найти, а дождь все хлестал холодными, падающими почти горизонтально пластами, обжигающими, как впивающиеся в кожу острия иголок.

А потом началась настоящая битва.

– Черпальщики! – выкрикнула Ксиала со своего места на корме. Девушка съежилась под накидкой, пытаясь сделать все возможное, чтобы болезненный ливень как можно меньше бил по лицу. Вся одежда мгновенно промокла с головы до ног и, влажная и холодная, прилипла к телу – закончившееся несколько дней назад лето казалось воспоминанием настолько же далеким и невероятным, как и истории, рассказанные Серапио.

Корабль подскакивал на волнах, и черпальщики сменялись один за другим, изо всех сил спасая корабль от переполнения. Келло, как дозорный, остался привязанным к носу, а Ксиала – к корме, и каждый из них молился тем созданиям, что могли их защитить.

Через час обрушилась новая бушующая волна, чудовище, в два раза больше предыдущих, цеплявшихся за борта каноэ и изо всех сил норовящих перевалить за них. Ксиала загодя увидела, как она приближается, и взвыла на одной ноте, скорее инстинктивно, чем надеясь, что это поможет, но и это не спасло, и волна перевалила за борт.

Девушка бросилась на палубу, изо всех сил вцепившись в ножку скамьи. Корабль накренился, и желудок, казалось, подкатил к самому горлу, а вода обрушилась ей на голову с такой тяжестью, что Ксиала стукнулась о палубу и перед глазами засверкали звезды. Затем ее приподняло, словно тело было невесомым, и вода хлынула обратно, угрожая утащить ее в море и выламывая руки из суставов, но ей удалось удержаться, и Ксиала вновь скорчилась на скамье – и ветер все так же хлестал изо всех сил, а волны бились о корабль, но, по крайней мере, не пытались убить ее.

Стоило кораблю выровняться, а ей прийти в себя, и Ксиала вновь выкрикнула команду, приказывая сменить черпальщиков. Она не была уверена, слышен ли ее голос из-за ветра, но трое связанных между собой мужчин, пригнув головы и захватив с собой ведра, отважились выйти из своего скромного убежища – тростникового навеса. Идущий впереди наискось пересек корабль, для того чтобы привязать себя с противоположной стороны, и присоединился к другой команде, вычерпывающей поднявшуюся до щиколоток воду.

Ксиала проверила плавательный пузырь за спиной, зная, что на носу, стараниями Келло, есть такой же, и, убедившись, что тот на месте, повернулась к веслам с пузырями, количество которых сейчас было удвоено, и внезапно увидела, что одно весло освободилось, привязанный пузырь разорван и болтается под ударами ветра, а рукоять с дребезжанием бьется о борт корабля, в любой момент угрожая вырваться из крепления.

– Весло освободилось, – выпалила она. – Правый борт, задняя четверть! Кто-нибудь закрепите его!

Под тростниковым навесом послышалось шарканье, и, наконец, оттуда на четвереньках выполз мужчина. Кто именно это был, рассмотреть под проливным дождем не удавалось, но ей показалось, что это Луб. Он был связан с другим человеком, вероятно Бейтом, который следовал за ним, но старался, чтобы веревка оставалась ослабленной, а третий человек служил им якорем, оставаясь под навесом. Ксиала прищурилась через пелену дождя: тот, кто заменял якорь, был не привязан, веревка развязалась у него на талии и быстро выскальзывала из рук.

Она уже открыла рот, чтобы крикнуть мужчине привязаться, но, прежде чем она успела сказать хоть слово, корабль накренился и над палубой поднялась огромная волна. Нос дернулся, черпальщики тяжело рухнули на палубу, как развалины во время урагана. Проблемное весло, вырвавшись из крепления, выпущенной птицей вылетело в воду.

Луб бросился за ним, а Бейт споткнулся, и резкое движение Луба потащило его следом.

А потом это случилось.

Они рухнули за борт.

Сейчас – здесь, через миг – уже там. Человек, заменявший им якорь и не успевший привязаться, отползал прочь на четвереньках, чтобы не последовать за ними в воду.

Ксиала инстинктивно потянула свою веревку вниз по бедрам, и та упала у ее ног.

Сама же девушка рванулась вперед, не размышляя, правильно ли поступает.

– Человек за бортом, – выкрикнула она, едва запрыгнув на лавку, упершись ногой в борт и ныряя в воду.

Море было мрачным, живым и огромным, и оно поглотило Ксиалу, словно та была не больше крошечного пескаря. Она нырнула глубже, сквозь обрушивающуюся на нее воду и дождь, выискивая глазами пропавших мужчин, и почувствовала, как ее взгляд изменился: прозрачные веки тиков опустились на глаза, защищая их, форма изменилась, чтобы пропускать больше света, а поле зрения расширилось.

Первой она заметила Бейта, извивающегося, пытающегося всплыть, но все равно неуклонно идущего ко дну, под ним она заметила Луба, повисшего на веревке, как гиря. Мертв – первое, что пришло ей в голову, но она поправилась на «в обмороке», – но для Бейта не было разницы, был ли груз, тащивший его на морское дно, мертвым телом или просто потерявшим сознание.

Она скользнула к нему, словно лезвиями рассекая руками воду и одновременно отталкиваясь ногами. Быстро подплыла к Бейту и хлопнула его по плечу, чтобы привлечь внимание.

Запаниковав, он напал на нее – кулак ударил ее в висок, прежде чем он понял, что кто-то пытается ему помочь. Мужчина широко поводил глазами, и Ксиале, конечно, было интересно, что он видит. Точнее, что он думает, что видит.

Длинные волосы Ксиалы черным облаком окутывали ее, разноцветные глаза были намного круглее и шире, чем у любого человека…

На лице моряка был страх, и явно не только потому, что он тонул.

Потянувшись к кинжалу на поясе Бейта, она вытащила клинок из ножен, и моряк в ужасе отпрянул от нее. Не обращая на это внимания, она оттолкнулась ногами, стараясь не попасть по его взбивающим воду ногам. Схватившись за веревку, она отчаянно пилила ее, пока та не истерлась и не порвалась. Бейт же, освободившись от удерживающего его Луба, рванулся к поверхности, а Ксиала лишь провожала его взглядом, не зная, доберется ли он до корабля, но расчитывая на то, что она, по крайней мере, дала ему шанс.

Лишь когда Бейт скрылся из виду, она поняла, что Луб, привязанный к другому концу веревки, которую она сжимает в руке, тянет ее вниз. Ксиала сильно оттолкнулась ногами, пытаясь плыть наверх, но почувствовала, что движется слишком медленно. Если пострадавший был еще жив, ему был нужен воздух, а ей же были нужны обе руки, чтобы вытащить его на поверхность. Обмотав потрепанную веревку вокруг груди и освободив таким образом руки, она поплыла вверх.

Но привязанное к ней тело висело мертвым грузом.

Она отталкивалась ногами и старалась использовать все тело, чтоб плыть вперед, но этого явно было недостаточно. У нее уже тоже кончался воздух – и это несмотря на то, что она как тик могла находиться под водой дольше, чем обычные люди. Но сейчас ей было нужно больше. Ей была нужна ее Песнь.

Но чтобы Петь, ей был нужен воздух.

От бессилия по щекам потекли слезы, мгновенно смываемые соленой водой. Она могла обрезать веревку с Лубом, сказать, что, когда она нашла его, он уже был мертв, и, возможно, это было бы правдой, но она помнила про его жену из Товы, помнила, как он первым защитил Серапио, и она была капитаном и не могла позволить ему утонуть, когда могла спасти.

Она открыла рот и позволила воде хлынуть внутрь. Ксиала захлебнулась – ужасно, ошеломляюще, но она заставила себя помнить о Песне, о том, как она исходила из глубины ее души, будучи чем-то большим, чем просто сочетание воздуха, давления и голосовых связок. И она отчаянно завопила, умоляя мать не убивать ее, дать выжить ей и этому человеку, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!

А потом она рванулась вверх, рассекая воду столь же легко, как будто была проходящим сквозь водоросли солнечным светом и словно была рождена для этого. Поискав взглядом корпус каноэ – ужасно маленькое пятнышко на бесконечной поверхности, – она повернула к нему. Пинай, тянись, пой, молись. Снова и снова, пока не налетела на корабль. Ее корабль.

Она вскинула руку, хлопнув ладонью по дереву так сильно, как только смогла. Услышала приглушенные крики и поняла, что ее заметили. Мгновением позже ее уже поднимали и перетягивали через борт корабля. Она распахнула рот, чтобы вдохнуть воздух, но поняла, что ей это не нужно. Это было бессмысленно, но она в шоке отмахнулась от этого.

Чьи-то руки положили ее на палубу, кто-то распутал веревку у нее на груди, и она смогла увидеть, как они тащат вверх, из-за ее спины, Луба, висевшего на ней мертвым грузом. Они били его по спине, пытаясь очистить легкие от воды, но он был неподвижен, лицо было вялым и серым. Ксиала закрыла глаза. Она слишком долго находилась под водой. Он мертв.

Дрожа от холода, она сквозь стучащие зубы попросила одеяло. Она слишком устала, чтобы поднять голову, но все же заставила себя открыть глаза – посмотреть, где ее команда, куда делись эти нежные руки, но все, что она увидела, это Келло, стоящего в дюжине шагов от нее и не сводящего пронзительного взгляда.

– Келло, – прошептала она, – холодно.

Но ее первый помощник не пошевелился. Никто ей не помог.

Она попыталась заставить себя сесть. Попыталась поджать под себя ноги, но они не двигались. Почему она не может пошевелиться? Что-то ударилось о скамейки – тяжелое и мокрое, – и она мельком увидела чешую, черную и мерцающе переливающуюся под дождем. Она попыталсь понять, что это, но ничего не получалось.

Ей удалось приподняться на локтях. Команда, застыв, стояла вокруг нее, уставившись обвиняющим взглядом. Она почти чувствовала едкий и животный запах страха в воздухе. И боялись они ее.

У нее сжалось сердце. Глаза встретились с Келло.

– Тик! – сказал он. И прозвучало это как проклятье. Как мерзость.

Что-то сильно ударило ее по затылку, и мир погрузился во тьму, чернее, чем глубины моря.

Глава 21

Море Полумесяца

325 год Солнца

(11 дней до Конвергенции)

Здесь есть мальчик, сын Щита одной из матрон. Я не буду называть его по имени, но я знаю, что он подлый и обижает маленьких детей, когда рядом нет взрослых, которые могут это увидеть. Тана однажды сказал мне, что этот мальчик издевался над воронами. Сегодня он упал со скалы и умер. Мама сказала родителям мальчика, что это случайность, но Акел шепнул мне, что видел, как вороны столкнули мальчишку с карниза. Я подозреваю, что это не было случайностью, а лишь вороньим правосудием.

Из наблюдений за воронами Саайи

в тринадцать лет

Ксиала проснулась, когда вокруг все еще было темно, и вытянулась на полу. Судя по мягкому покачиванию волн, она все еще была на корабле.

Мягкое покачивание волн. Что означало, шторм закончился. Что означало, они выжили.

Распахнув глаза, она скривилась от боли в голове и огляделась по сторонам. Она находилась в помещении. Вот почему было так темно.

Свет проникал через стены из брусьев и камышовую крышу, значит, уже рассвело. Мысли приходили медленно, но Ксиала догадалась, что она находится в помещении, которое привыкла считать комнатой Серапио.

Серапио. Он был тут. Сидел так близко, что протяни она руку – и могла бы дотронуться до края его мантии. Юноша, склонив голову, прижался спиною к стене. Казалось, он спит, но в теле чувствовалось какое-то не подходящее для отдыха напряжение, руки были прижаты к бокам, а само тело, пока она смотрела, дергалось в мелких конвульсиях. Если бы ее спросили, она бы сказала, что Серапио снился кошмар.

На шее у него висел кожаный мешочек – за шнурок, стягивающий узкое отверстие, зацепились крошечные брызги светящегося порошка, больше похожего на разбитый вздребеги свет.

Лицо юноши было освещено косым лучом дневного света. Рот слегка приоткрыт, челюсть отвисла, а на глазах не было повязки. С того места, где расположилась Ксиала, казалось, что Серапио просто прикрыл глаза, чтобы поспать. Ресницы легли на высокие скулы, гладкая кожа, полные губы, мягкие локоны волос, спадающих на плечи.

Наверно, я все-таки влюбляюсь в хорошеньких, подумала она.

На миг она задумалась, не разбудить ли ей его. Все выглядело так, словно ему некомфортно, но она не знала, обрадуется ли он ее вмешательству. И вообще, почему она в его комнате?

Она попыталась вспомнить, что произошло во время шторма. Она вспомнила Луба и Бейта за бортом. И Луба мертвого, с посеревшим лицом, с глазами, уставившимися в никуда. И лицо Келло, с отвращением, явственно проглядывающим в изгибе губ, в прищуренных глазах. И запах страха. И… Рыбью чешую. Черную и переливчатую. Красивую. Но явно неподходящую.

Она покачала головой, пытаясь разобраться в мешанине воспоминаний, но у нее лишь сильнее заболела голова. Она провела рукой по затылку, уверенная, что обнаружит шишку под копной пропитанных солью волос.

Ксиала заставила себя подняться, ноги дрожали так, будто она плыла весь день и забыла, как ходить. Комната была мала – она даже не представляла насколько.

Она подошла к двери, стараясь не разбудить Серапио, и потянула за веревку. Та не сдвинулась с места. Она дернула еще раз, сильнее. Ничего. И на нее вновь нахлынуло воспоминание о тюремной камере в Кухаране и о полдюжине других тюремных камер до этого.

«Я заключенная, – внезапно подумала она. – Они заперли меня здесь».

Она не знала, что именно произошло на палубе во время бури, что заставило команду запереть ее, но в душе у нее возникло то же чувство, что и когда она проснулалсь после пьяной ночной отключки.

«Я трезва! – захотелось крикнуть ей. – И что бы ни случилось, все уже закончилось. Выпустите меня!»

– Выпустите меня! – громко закричала она, стуча кулаком по двери. В голове вспыхнули новые воспоминания. Другая тюрьма, на ее родном острове – мать плачет снаружи, тетя проклинает ее имя. В груди поднялась паника, и Ксиала хватала ртом воздух, пытаясь отдышаться, борясь со слезами.

Снаружи раздался голос кого-то из членов экипажа, и она снова закричала, но заговоривший удалился прочь, а не приблизился.

– Я ваш долбаный капитан! – выкрикнула она.

– Им это известно.

Она обернулась, чтобы увидеть, что Серапио с настороженным выражением лица повернулся к ней.

– Что?

– Я сказал…

– Я знаю, что ты сказал. Я имела в виду почему? Почему я здесь?

Она подавила тревогу, грозящую захлестнуть ее с головой, и повернулась, чтобы вновь постучать в дверь, и на этот раз вглядываясь в щели между тонкими деревянными планками. Желудок сжался.

– Почему там ящики, блокирующие дверь?

– Чтобы удержать тебя внутри.

– Но почему? Почему им понадобилось блокировать дверь? Я же не… – Головная боль снова усилилась, и Ксиала попыталсь стряхнуть ее, вытащить воспоминания, которые по-прежнему проносились в голове какими-то вспышками. Ей захотелось закричать: Я же не убила никого! Но, по правде говоря, она не была в этом уверена.

– Луб не выжил, – сказал Серапио.

Она сглотнула, какая-то часть ее гнева и замешательства сменилась печалью.

– Я знаю, я… Я пыталась.

– Бейт обвиняет тебя. Говорит, ты перерезала веревку, что связывала их, и, если бы ты этого не сделала, они бы оба выбрались на поверхность.

Нотки печали сменились недоверием.

– Луб тащил его вниз, размахивая руками в гребаной панике. Если бы я не перерезала веревку, Бейт тоже бы умер.

Серапио мгновение помолчал, прежде чем ответить:

– В этом есть смысл, но Бейт думает иначе. Другие тоже.

– Другие? Откуда они знают? Откуда ты это знаешь?

– Я слышу их.

Это заставило ее замолчать, даже как-то успокоило, и она прижалась ухом к стене, чтобы понять, может ли сама услышать что-то. Голоса перекликались между собой. Нет, спорили, но она не могла разобрать ни слова.

– Мой слух лучше, чем у тебя, – сказал он.

– Из-за магии?

– Нет, из-за необходимости. Я лучше натренирован. – Он прикоснулся пальцем к веку, напоминая о своей слепоте.

Она отвернулась от двери.

Серапио успокоил ее, позволил ей остаться в настоящем и не затеряться в плохих воспоминаниях. Она выберется, это всего лишь вопрос времени. И раз уж он здесь, ожидание будет не столь ужасным.

Она оглянулась по сторонам. В этой проклятой крошечной комнате было негде сесть, кроме как рядом с Серапио.

– Не против, если я сяду?

Он выпрямился, пряча мешочек на шее под мантию, и провел рукою по волосам, отбрасывая их назад.

– Милости прошу.

Она усмехнулась – маленькая вспышка радости. Она была уверена, что это попытка ухаживать за ней, и ей это нравилось.

Она, поджав под себя ноги, опустилась на скамью рядом с ним. Откинула голову назад, прикоснувшись к деревянным перекладинам, и тихо выругалась. Что произошло? Что она натворила? По телу прокатилась волна знакомого стыда. Обычно это чувство проявлялось после ночи пьянства, но она не выпила ни капли, тогда почему от воспоминаний остались лишь осколки, почему она чувствует, что разрушила что-то драгоценное?

– Тебя беспокоит отсутствие повязки на моих глазах? – спросил Серапио. Его голос был тихим, почти нерешительным – впервые с той ночи на рифе.

– Совсем нет, – ответила она и не соврала. Ксиала находилась так близко, что могла видеть зазубренный, приподнятый край плоти, келоидный шов на линии ресниц. Что бы ни случилось с его глазами, оно было давно залечено, и сейчас смотреть на это было совсем не страшно. Не настолько страшно, чтобы скрывать глаза под повязкой. Если, конечно, его самого не смущало это.

– Тебя беспокоит моя нагота? – спросила она.

Он покраснел:

– Ты обнажена?

– Очень даже.

Он рассмеялся хрипло и недоверчиво.

– Я никогда раньше не сидел рядом с обнаженной женщиной, – признался он. – Или, по крайней мере, с такой, которая призналась бы мне в этом.

– Придется поработать над этим, друг мой, – ухмыльнулась она. Разумеется, он не видел ее улыбки, но, наверное, что-то все же почувствовал, потому что сам улыбнулся в ответ, обнажив красные зубы.

– Тебе нравится мое одеяло? – спросил он.

– Я бы предпочла какую-нибудь одежду, если она у тебя есть, – признала она. – Возможно, у тебя есть какая-нибудь весьма старомодная черная мантия, которой ты можешь поделиться?

– Моя одежда столь ужасна?

– Для человека-ворона – нет. Но для остальных…

Он улыбнулся чуть шире, и, несмотря все на ужасные обстоятельства, она почувствовала, что внутри у нее что-то расправилось. Он не осуждает меня, подумала она, и в душе словно узел какой-то развязался, а из глаз хлынули слезы. Ксиала прижала ладони к глазам. Она и не думала, что испытает такое облегчение от того, что ее примут.

– У меня есть брюки и рубашка, – вставая, предложил он, – но не могу сказать, что они будут более модными или менее черными, чем моя мантия. – Подойдя к небольшому сундуку, стоявшему в углу рядом с дверью, он плавно открыл его. Рука безошибочно подхватила аккуратно сложенную одежду в верхнем ящике, которую он принес и отдал Ксиале. Вещи были сделаны из светлого хлопка, мягкого, чуть ли не дорогого, и достаточно толстого, чтоб не замерзнуть.

– Отлично, – благодарно сказала она. – Совсем белое. И совсем не черное.

– О, – удивленно сказал он. – Я и не предполагал.

Прихватив новую одежду, она соскользнула со скамьи. Ксиала никогда не была скромницей. Она принадлежала культуре, пришедшей с островов и из воды. Одежда была защитой от стихий и иногда показывала статус, но обычно тики не думали, что из-за каких-то моральных причин необходимо одеваться. Кьюколанцы и, если честно, остальные жители материка слишком сильно переживали из-за наготы, так что, если бы Серапио мог видеть ее, она бы поступила так же. Нет, с озорной ухмылкой подумала она. Если бы он мог меня видеть, я бы пофлиртовала еще.

Ксиала хмыкнула себе под нос, удивленная тем, насколько лучше она себя уже чувствовала. Она заперта непонятно по какой причине, с провалами в памяти и по крайней мере с одним погибшим членом экипажа – и она думает о сексе. Ну, людям свойственно во время опасности думать о нем, не так ли? Она слышала что-то такое, и это звучало вполне правдоподобно.

– Ну, как сидит? – спросил Серапио.

Ксиала вытянула руку. Рукава закрывали кончики пальцев, да и брюки были длинны, но по крайней мере на талии сидело.

– Сшито для великанов из Обреги, – съерничала она, – но подойдет.

Она запрыгнула назад на лавку и уселась, опершись локтями о колено.

– Ты сейчас их слышишь? О чем они говорят?

Он поднял руку, прося, чтобы она замолчала, и они оба прислушались. Ксиала могла сказать, что экипаж все еще спорил меж собой, но помимо этого голоса были совершенно неразборчивы.

Через мгновение Серапио кивнул.

– Ну? – спросила она.

– Экипаж и первый помощник спорят, достаточно ли будет просто отрезать тебе язык, чтоб ты не могла Петь и поработить их, или нужно перерезать тебе горло и попытать счастья уже без тебя.

Она, слыша биение собственного сердца, в ужасе уставилась на юношу.

– Кто-то доказывает, что твои кости стоят много какао и не нужно тратить их попусту.

Она потерла горло, чувствуя, как пульсирует недостающий сустав на мизинце.

– Это Бейт, – добавил он. – Кажется, он – самый искренний сторонник твоей немедленной кончины.

– Прекрасно, – пробормотала она, чувствуя головокружение.

– Ты в порядке?

Она посмотрела на него снизу вверх: его лицо было озабочено, брови нахмурены, а губы плотно сжаты.

– Семь преисподен, – выплюнула она. Страх уступил место гневу. – Я спасла жизнь этого ублюдка. Нужно было дать ему утонуть.

– Ага, – согласился Серапио. – Для тебя было бы лучше, если б он утонул. Подожди. – Он снова вскинул руку, прислушиваясь. Через мгновение он заговорил, и в голосе его послышались нотки удивления. – Келло призывает команду проявить терпение. Он не хочет предпринимать никаких активных действий, пока не будет видна земля. В конце концов, ты можешь им понадобиться, хотя…

У нее скрутило живот от страха:

– Что?

– Пату считает, что мы оба приносим несчастье. Они должны убить нас сейчас, и это даст им шанс. – Он рассмеялся, весело и довольно. – Не припомню, чтобы сделал что-то, чтоб заслужить такую ненависть.

– А я?!

Он склонил голову в ее сторону, словно прислушиваясь к ней. Она не была уверена, что именно он слушает, но она вдруг сама услышала свое дыхание, и биение сердца, и шелест штанин, тершихся друг о друга.

– Ты действительно не помнишь, что произошло, когда они бросили тебя в комнату? – в конце концов спросил он. – Ты действительно не знаешь?

– Не знаю о чем? – невинно спросила она, одновременно вспоминая, как вынырнула из воды и не могла дышать.

– Ксиала, – мягко сказал он, без упрека, скорее с удивлением, – когда тебя оставили здесь, у тебя не было человеческих ног. Или горла. Или глаз.

Глаза – это понятно. У нее всегда были глаза, как у тика, но все остальное… Она прижала руку к шее. Жабры, всплыло у нее в голове. Воспоминания дразнили ее, отказываясь проявляться в голове, но она помнила блеск чешуи и что-то огромное и черное, плюхнувшееся на палубу.

Ее хвост.

– Мать Вода! – тяжело и с ужасом выдохнула она.

Она хотела спросить, откуда он это знает, что он мог видеть или слышать, не видя при этом, но она понимала, что это не имеет значения. Она слышала, что такое случается – в тех самых легендах и историях, о которых рассказывала ему прошлой ночью. О тиках, что в чрезвычайной опасности изменяют свой облик, становятся истинными детьми моря.

– Ксиала, – еще тише повторил он.

– Я не помню, – сказала она, тщательно подбирая слова. Чувство, которое она не могла назвать, переполняло ее душу. Гордость, трепет, но при этом еще и ужас. – Но я знаю.

* * *

Их держали в комнате два дня, выпуская утром и вечером для того, чтобы они справили свои естественные нужды. У охранников Ксиалы были в ушах толстые пучки хлопка, но рот ей при этом все равно затыкали – для безопасности. А еще потому, что она осыпала их проклятьями, используя такие обороты речи, что заставляли краснеть даже бывалых моряков. Серапио выводили под такой же стражей, но рот ему не затыкали, поскольку он не говорил и не Пел. Ксиала, конечно, могла бы выплюнуть свой кляп, но какой от этого толк? Они засунут его обратно, да еще и завяжут рот. Она решила набраться терпения, посмотреть, насколько опасен этот мятеж. Она решила ждать своего часа, ждать, пока она им не понадобится и они сами приползут умолять ее направить корабль к берегу. И тогда она решит, оставить их в живых или отправить их Песней на дно моря.

Еще в первую ночь она почувствовала, что каноэ изменило курс – волны колебались по-другому и из-за этого иначе бились о борт корабля. Большинство моряков этого бы и не заметили, но она была тиком, который в детстве дремал в приливных водоемах, она догадалась, что днем они следовали за солнцем и под ясным небом, ориентируясь по самой яркой путеводной звезде. Прямолинейно, бесхитростно, но скорее всего в ближайшее время им бы удалось высадиться на берег, особенно если нет желания выбирать, где именно сойти на сушу. И, конечно, они окажутся слишком далеко от устья Товаше, разве что их не закинет туда по глупой случайности.

По ее расчетам, у них оставалось всего девять дней. Девять дней, чтобы довезти Серапио в Тову. Но сейчас это волновало ее меньше, чем то, как сохранить им жизнь.

Казалось, самого Серапио мало интересовало, куда они плыли. Ксиала думала, что его будет это беспокоить, но после того, как он развеселился, узнав, что Пату желает его смерти, он больше не упоминал об этом. Казалось, ему безразлично заточение, как будто это было привычно для него. И, честно говоря, для нее это тоже было привычно, поскольку тюрьма уже давно стала для нее старым, хотя и неприятным другом. С другой стороны, раньше она не была в заточении так долго и в таком крошечном помещении.

На третий день, когда они делили между собой маисовую лепешку, которую кто-то просунул им под дверь, Серапио вдруг вытянулся по стойке «смирно».

– Что случилось? – почувствовав опасность, спросила она.

Он вскинул руку, прислушиваясь. Подошел к стене и прижался ухом к дереву.

– Пату мертв.

Она уставилась на него:

– Ты…

Она не была уверена, может ли Серапио, будучи запертым в комнате, сделать что-то такое, но она помнила, как тот мимоходом согласился, что она должна была дать Бейту утонуть.

– Нет. – Его губы тронула улыбка. – Как бы это ни было мне приятно. Келло верит, во всем виновата его болезнь.

– Дерьмо.

Возможно, Серапио не понимал, насколько опасны болезни на корабле, но она-то понимала. Она вскочила, запихивая в рот остатки завтрака, и, поспешив в угол, прижалась ухом к стене. До этого она обнаружила, что это было лучшее место для подслушивания, хотя все, что ей удавалось расслышать, – это пара слов, но она научилась распознавать голоса, не слыша ораторов, и это немного помогало.

Крики и сильный всплеск.

– Они выбросили его тело за борт, – пояснил Серапио.

– Я поняла.

– У него был… – Он покачал головой. – Я не совсем понимаю кьюколанские слова. Жесткий узел? Жесткая шишка? По всему телу.

– Сыпь, – ее голос был напряжен. – Келло не стоило пускать его на корабль.

– Это может распространиться? Уничтожить всех?

Значит, он и сам все понял. Они прислушались еще, но голоса были слишком неразборчивы.

– Может, – горько и мрачно сказала она. – Но мы всегда можем надеяться.

– Ты предполагаешь, что у нас может быть имунитет.

Она взглянула на него:

– Если это заразно, то, несомненно, все уже подхватили. По крайней мере, эти ублюдки подохнут вместе с нами. – Она неторопливо подошла к лавке и уселась на место, которое привыкла считать своим.

– Ты, кажется, довольна, – сказал он, – объясни, почему.

Она уже давно перестала понимать, как он вообще мог это распознавать. Может, слышал изменение в походке? Чувствовал удовлетворение, исходящее от нее, как запах духов? Она понятия не имела, как это ему удавалось, но он был прав. Она была довольна.

– Самое большее – полчаса, и они придут к нам просить о помощи.

– Помощи?

– Таких, как мы, всегда ненавидят – ровно до тех пор, пока мы не понадобимся. Разве это не всегда так?

Он склонил голову набок, как обычно делал, когда прислушивался.

– Не полчаса. Они идут за тобой сейчас, – поспешно выпалил он и, вытащив свой кожаный кошель, запустил в него палец, а затем засунул в рот, облизывая с кожи мелкий кристалический порошок. Пока они находились здесь, он уже делал это дважды – примерно раз в день, – и тогда она не спрашивала, что это, а сейчас решилась:

– Что это? Лекарство?

– Лекарство, – согласился он, повторяя за ней, – в некотором роде.

– Это для твоих глаз?

– Да. Опять же, не в том смысле, как ты подразумеваешь.

Он прижался спиной к стене, и она знала, что он, как и в прошлые разы, собирается войти в транс. Увидев это впервые, она решила, что Серапио снится кошмар, но сейчас она понимала, что это добровольное погружение в бессознательное состояние, в то время как его разум будет находиться за пределами комнаты. Но с какой целью Серапио делал это, она все еще не знала.

– Когда они займутся тобой, задержи их, Ксиала. Помощь уже в пути.

– Ты не понял, Серапио, – уверенно ответила она. – Они нуждаются в моей помощи, а значит, не причинят мне вреда.

Но он уже ушел – куда бы он ни направлялся, отведав этого порошка, напоминающего осколки лунного света на открытой воде.

Дверь с грохотом отворилась, и Ксиала, ухмыльнувшись, повернулась к ней. Трое мужчин ворвались в комнату – двое схватили за руки, третий засунул тряпку ей в рот.

– Эй, осторожней, – пробормотала она через грязную ткань.

Ее вытащили на палубу, на слабый бледный дневной свет. Солнце скрылось за стеной серых облаков, похожих на остров. Под облаками виднелось зеркало морской воды – такое плоское, что по нему можно было запустить камень. Ксиала окинула все это единым взором: вода слишком спокойна, небо слишком непроницаемо. Они забрались слишком далеко на юг и попали в зимний штиль.

«Сухопутные ублюдки, – подумала она, – рядовые любители, новички, гребаные фермеры, обыватели». Она рассмеялась, уткнувшись в тряпку.

Державшие за руки моряки усадили ее на лавку, что, как она предполагала, в любом случае было приятнее, чем стоять на коленях. Келло сел напротив, настороженно глядя на нее изучающим взглядом. Его вечно задумчивое лицо стало еще задумчивей.

– Пату мертв, – сказал он. Карие глаза скользили по ее лицу. – Двое больны и не могут грести, а скоро таких может стать больше.

Она театрально расширила глаза, надеясь, что он прочел в них отсутствие сочувствия.

Он вздохнул и провел рукой по лицу. Подумать только, сколько доброго она думала о нем раньше, но теперь он может отправляться во все семь преисподен.

– Мы застряли здесь, Ксиала, – сказал он. – Мы могли бы грести, но без ветра, по которому можно определить направление, мы будем плавать кругами. Ты слышала о штилях. Люди теряются в них. Умирают в них. Среди нас больные, нам нужно на землю и быстро.

Она округлила глаза.

– Ты можешь помочь нам, – сказал один из членов экипажа за спиной Келло. Ее первый помощник – нет, теперь попросту взбунтовавшийся ублюдок – махнул рукой, заставляя его замолчать.

Она попыталсь ответить через кляп, но получилось лишь невнятное мычание.

Келло вздохнул:

– Мы вытащим его, но никаких Песен, или Бейт перережет тебе глотку.

Он глянул куда-то вверх, мимо нее, прямо за ее плечо, и она почувствовала холодное прикосновение лезвия к горлу. Внури поднялась ярость, а не страх. Ублюдки!

Протянув руку, Келло вытащил кляп у нее изо рта.

– Пошел ты, предательский…

Он сунул тряпку обратно ей в рот, и Ксиала зарычала через нее, глаза вспыхнули яростью.

Келло небрежно наклонился вперед и дал ей пощечину. Ладонь хлестнула по щеке с такой силой, что у Ксиалы закружилась голова, и девушка потрясенно замолчала. Ярость превратилась во что-то горячее, расплавленное. Он прикоснулся к ней. Не просто прикоснулся. Ударил.

О, он должен умереть. Пока она еще не была уверена, когда и как, но все же позволила своим чувствам отразиться во взгляде, да так, что Келло отшатнулся.

– Пожалуйста, Ксиала! – в его грубом голосе прозвучало что-то похожее на отчаяние. – Я не хочу причинять тебе боль. Я хочу…

– Я предлагаю выпотрошить ее, как рыбу! – выпалил Бейт, приставив нож к ее шее.

– Заткнись! – рявкнул Келло. – Ты не понимаешь, что происходит? Где мы находимся? – Он вытер ладонью вспотевший лоб.

Ксиала прищурилась. Пусть у Келло и не были видны «грубые шишки», как это называл Серапио, но для такого хмурого утра он вспотел слишком сильно, да и коричневая кожа казалась какой-то серой. Неужели Пату заразил уже и его?

– Давай попробуем еще раз, ладно? Я выну кляп, и мы с тобой любезно поговорим. Без ругани. Согласна?

Ярость все еще кипела у нее в душе, а щека все еще горела от удара, но теперь Ксиала была сосредосточена. Она уже упустила шанс. Она должна быть умной.

Она кивнула.

Он вздохнул и, снова протянув руку, вытащил кляп, но на этот раз Ксиала держала рот на замке.

Келло ожидающе смотрел на нее, а Бейт прижал лезвие сильнее, так что она почувствовала укол обсидиана и как по шее побежала струйка крови.

– Спокойно, – сказал Келло, обращаясь то ли к ней, то ли к Бейту, то ли к ним обоим.

– Что ты хочешь? – спросила она, и голос ее лишь слегка дрогнул.

– Вытащи нас отсюда, и, когда мы увидим землю, мы позволим тебе уйти. Наши пути разойдутся – и больше никаких обид!

Она бы рассмеялась, если б не боялась, что Бейт полоснет по горлу.

– После всего, что вы сделали со мной? Взбунтовались? Завладели моим кораблем? Моим долбаным кораблем!

– Ксиала. – Его голос звучал смиренно. – Ты обещала. – Он снова начал поднимать тряпку.

– Ладно, ладно! – быстро сказала она. – Никаких больше разглагольствований. Я… Я просто скажу.

Он посмотрел на нее долгим задумчивым взглядом

– Господин Балам… – начал он.

– …Дал мне этот корабль, – сказала она, и голос ее был спокоен и мертв, как вода вокруг. – Он назначил меня капитаном. Если ты думаешь, что он не повесит тебя за мятеж, ты ошибаешься.

Келло выдохнул, опустив голову и уставившись на палубу под ногами.

– Ты покойник, Келло! – прошипела она. – Ты покойник с того самого момента, как запер меня в комнате. Если тебя не прикочит зараза, принесенная Пату, это сделает правосудие Кьюколы!

– Хватит.

– Некоторые из вас еще могут выбраться отсюда живыми, – обратилась она к команде. – Те, кто скажут, что вас заставил это сделать Келло. Что мятеж был его идеей.

Он поднял голову, его глаза сузились.

– Я пытался спасти тебе жизнь. Они хотели убить тебя, едва узнали о смерти Луба.

– Ты делал это для себя, а не для меня. Ты знаешь, что мне пришлось перерезать веревку, что спасти эту задницу, – она указала взглядом на нависшего над ней Бейта. – Я почти уверена, что Луб был уже мертв, когда я добралась до него, а этот, – она вновь указала на Бейта, – запаниковал и, когда тонул, вероятно, ударил своего приятеля по голове. Сам убил его… – Она замолчала, внезапно сообразив, что говорит правду.

– Убьем ее сейчас, – выпалил Бейт, еще сильнее прижимая лезвие к ее коже. Было не так уж больно, когда воздух попадал на открытую рану, но крови было много, слишком много – она начала скапливаться у ключиц и потекла на позаимствованную рубашку.

– Остынь. – Келло вскинул руку, успокаивая Бейта и глядя на нее. – То есть это все? Мы все умрем?

– Я не умираю, ты, предательское дерьмо. Забыл, почему меня заперли в комнате? Я умею плавать.

Он встал и отошел от нее – руки за спиной, плечи напряжены.

– Чего мы ждем, капитан? – прорычал Бейт. – Позволь мне выпотрошить этого тика!

Как же быстро он отвернулся от нее. В голове все крутилось воспоминание, как он присоединился к шутке про жену Луба во время пира на Маленьком Мотыльке.

– Чего ты так боишься? – спросила она.

– Закрой свою грязную пасть!

– Ты боишься меня или ты боишься потому, что знаешь, что то, что я сказала о твоем испуге, – правда? Это ты убил Луба, а не я.

– Я сказал, заткнись! – Он нажал на нож, и в этот раз внутри ее горла что-то дрогнуло. Она попыталсь кричать, но из груди вырывалось лишь бульканье, сердце бешенно колотилось, а пульс так громко отдавался в ушах, что протестующий выкрик Келло донесся до нее так приглушенно, как волны, разбивающиеся о далекий берег. Она захлебывалась собственной кровью.

– Ксиала!

Ее имя прозвучало раскатом грома, прогремевшим в воздухе. Единственное слово, казалось, заполнило все пространство, заставив застыть Бейта, убирающего клинок, остановив Келло, словно тот был замурован в камень, и парализовав остальных членов команды, оглянувшихся посмотреть, кто или что произнес это.

Ее имя выкрикнул Серапио, стоявший рядом с дверью из общей камеры.

Ксиала ясно видела его. Все происходило как и в тот раз, когда он впервые появился на палубе, – пусть сейчас он и был одет в черную мантию. Казалось, мир содрогнулся, словно опознал его и боялся того, что увидел. Казалось, скрытое за облаками солнце потускнело еще сильнее, словно пыталось спрятаться от старого врага, а ветер, которого мгновение назад еще не было, с воем пронесся по палубе, отбрасывая волосы с лица Ксиалы.

А затем мир моргнул и исправился. Весь, кроме солнца. Оно полностью исчезло.

Небо превратилось в черную стену. Живую, колеблющуюся, визжащую стену из перьев, когтей и клювов, которые надвигались на них, как кошмарный сон.

Первая ворона ударила Бейта. Быстро и резко, словно клинком из устричной раковины, – глубокий разрез сорвал с него скальп. Ксиала смотрела, как тот падает на палубу – а в голове у нее была какая-то легкость и странная отстраненность. Я потеряла много крови, рассеянно подумала она, когда птицы рванулись вниз.

Люди встряхнулись, возвращаясь к жизни и крича, когда вороны срывали плоть с щек и вырывали глаза из орбит. Она видела, как покрытое черными перьями тело, используя клюв, вырывает губы у Келло. Видела, как тот упал рядом с нею, тяжелый, как срубленное бревно. Видела, как вороны вырывают ему глаза и уши и продолжают рвать тело дальше.

Она отвернулась, чувствуя, как из глаз бегут слезы. Она хотела смерти этого ублюдка, правда? Но, Мать Вода, совсем не такой.

Ее веки закрылись, и она упала со скамьи.

Она не знала, сколько это продолжалось, когда крики наконец смолкли. Возможно, на какое-то время она потеряла сознание – маленькая милость ее тела, желающего выжить в вихре смерти.

Ее веки затрепетали, открываясь.

Серапио не шевелился. Мантия развевалась вокруг него, подобно темным крыльям, и невесть откуда вызванные вороны подчинялись ему как хозяину. Тугой спиралью облетая его, круг за кругом, они поднимались все выше и устремлялись вверх. Казалось, они рассыпались по небу теневыми лентами, исходящими от его тела, как пернатые лучи черного солнца.

Лицо Серапио светилось экстазом, широкая улыбка обнажала красные зубы – казалось, они перепачканы той же кровью, что покрывала палубу.

Ксиала хотела что-то сказать, окликнуть его, но не могла произнести ни слова.

Казалось, он почувствовал, что она хочет обратиться к нему.

И когда он заговорил, голос был звуком тысяч бьющихся крыльев.

– Я не море, – сказал он. – Но у меня тоже есть дети.

Глава 22

Город Това

325 год Солнца

(12 дней до Конвергенции)

Главная ошибка, которую можно совершить, – недооценить противника из-за заниженных ожиданий.

Из Философии Войны,

изучаемой в военном колледже Хукайи

На то, чтобы улицы Товы успокоились, ушел целый день. Для того чтобы разогнать толпу и ввести комендантский час, все Созданные Небесами кланы призвали на службу личную охрану. Все, кого заставали праздношатающимся или вышедшим на улицу не по долгу службы, задерживались и препровождались домой. В Тове не было гражданской полиции, лишь личные ополчения кланов да импровизированные тюремные камеры для временного заключения. Наиболее распространенным наказанием среди сплоченных Созданных Небесами кланов было изгнание либо, за менее тяжкие преступления, система возмещения убытков, направленная на компенсацию пострадавшему. В Утробе, где улицами управляли главы преступности, все было по-другому, но даже там система работала примерно так же. Возмещение ущерба, изгнание, и для самых ужасающих преступлений – быстрая и милосердная смерть.

– Моя охрана проводит тебя в башню, – предложила Айайюэ нервничающей Наранпе. Та уже почти целых двадцать четыре часа находилась в Великом Доме Водомерок без каких-либо новостей о том, что произошло. Айайюэ послала в башню весть, что она, Наранпа, в порядке и безопасности, но ответа они так и не получили.

– Спасибо за все, что ты сделала, – сказала она матроне. – Я и Наблюдатели не забудем тебя.

Айайюэ восприняла это заявление как должное, без сомнения рассчитывая в дальнейшем на какую-то услугу, но Наранпа и не возражала. Она и так была благодарна.

Она вернулась в башню в голубой мантии с капюшоном, спрятав жреческие одеяния и маску в неприметную сумку за спиной. Огромные двери были заперты на засов, то ли из-за Закрытия, то ли из-за беспорядков, и ей пришлось просить у тцийо, стороживших двери, чтоб ее пустили. Девушки узнали ее – уже маленькое чудо – и пустили внутрь. Главная комната, как и лестница, были пусты, и она прошла обратно в башню в зловещей тишине. Она остановилась на террассе, но та была пуста. Оставалась лишь обсерватория.

Наранпа поспешила на крышу, где и нашла занятых спором людей. Глаза обшарили комнату, разыскивая конкретного человека.

Он был тут, как всегда занятый спором с Хайсаном, и то, как эти двое столь обыденно цапались друг с другом, заставило ее вздохнуть от облегчения. Оба обернулись на звук.

– Нара! – окликнул ее Иктан, мгновенно оказавшись рядом и заключив ее в объятия. Столь редкое проявление публичной привязанности, вероятно, показывало ее слабость, но сейчас она не возражала. Его руки были сильными и крепкими, и тепло его тела означало, что он еще жив.

– Ты жив, – пробормотала она.

– Да, я в порядке. Меня очень трудно убить, Нара, и ты должна бы знать это.

– Я знаю, – рассмеялась она, – и я благодарна за это.

Они разомкнули объятия, и Нара оглянулась по сторонам – ее щеки раскраснелись, а на глазах выступили слезы.

– Приношу извинения за то, что прервала вас.

– Ты не прервала, – с легкой улыбкой откликнулся Хайсан. – Мы рады видеть тебя.

– Позволь я отведу тебя в твою комнату, чтоб ты отдохнула, – сказал Иктан.

– Нет, у вас же Конклав, я присоединюсь к вам. Мне кажется, меня не было вечность.

– Мы уже закончили. – Губы Абы изогнулись в снисходительной улыбке. – Пусть Иктан позаботится о тебе. У тебя было такое сложное время, Нара. Я могу позже прислать к тебе целителя.

– Это не требуется, – обронил Иктан, обратив взор черных глаз на сээги. Аба улыбнулась еще шире. «Как кошка, слопавшая птицу», – подумала Наранпа.

– Что случилось? – подозрительно спросила она.

– Я позже тебе все объясню, – прошептал Иктан на ухо Наранпе, потянув ее к двери.

Наранпа нахмурилась. Она явно пропустила что-то важное, но не была уверена, что именно. Но ладонь Иктана крепко прижалась к ее спине, и она позволила увести себя, сразу спросив, едва они оказались у нее в комнате:

– Что случилось, Иктан? Аба выглядела слишком довольной.

– Я попросил принести тебе чаю.

– Мне не нужен чай. Мне нужно знать, почему ты был на Конклаве.

– Тем не менее…

Стук в дверь, и через мгновение он вернулся с подносом, на котором стоял гляняный горшок и две маленькие чашки. Поставив поднос, Иктан налил ей чаю.

Запах лаванды – ароматный и успокаивающий – разлился по комнате, и Наранпа невольно улыбнулась. Чай действительно был хорошей идеей. Она взяла предложенную чашку, подержала ее в ладонях, грея пальцы, прежде чем сделать глоток. Он был слишком горячим для того, чтоб насладиться этим вкусом.

– А теперь скажи мне, что вы обсуждали?

– Ничего важного.

– Но выглядело важным. Достаточно важным, чтоб ты спорил с Хайсаном.

Разумеется, они могли спорить даже о цвете весеннего неба, но она не стала упоминать это.

Иктан нервно облизнул губы – раньше она никогда не замечала, чтоб он так делал.

– Мы обсуждали ответный удар.

Она чуть не выронила кружку:

– За что? Кому?

– Он собирался причинить тебе вред. Причинить вред Жрецу Солнца. Нужно сделать что-то публичное – и как можно быстрее.

Ее руки слишком дрожали, чтоб держать кружку, и она поставила чай на стол рядом.

– Кто?

– Око Черный Ворон.

Она предполагала это, даже знала, что ответ будет таким. Она была рада, что он еще жив. На мгновение они оказались столь близки, что Наранпа надеялась, что башня сможет залечить рану между собой и кланом, но все стало только хуже.

– Он не собирался причинять мне вреда, это было просто недоразумение: кто-то толкнул его на льду. Разве ты не видел?

Иктан нахмурился:

– Он хотел ударить тебя.

– Нет… – Встав, она прошлась по комнате. – Нет, Иктан. Он приветствовал меня. Он просто хотел меня поблагодарить.

Она почувствовала, как настроение Иктана изменилось: опекун сменился раздраженным начальником охраны.

– Они хотят твоей смерти! Сколько раз им надо попытаться, чтобы ты поверила в это?

– Ты сам сказал мне, что убийца в день Закрытия был не из Черных Ворон!

– Я сказал не спешить с выводами, но теперь это выглядит достаточно очевидным.

– Разве? Не знаю…

– Теперь мы поменялись местами? – усмехнулся он. – Ты убеждаешь меня, что Черный Ворон невиновен?

– Я не думаю, что Око хотел причинить мне вред.

– Потому, что он молод и красив?

– Что? Нет! Он на десять лет моложе меня и больше интересуется птицами, чем женщинами. У меня абсолютно нет… – Она недоверчиво рассмеялась. – Небеса, ты ревнуешь, Иктан?

– Я не ревную, – сказал он, мягко проведя ладонью по ее щеке. – Я думал, ты умерла, Нара. Что я подвел тебя.

– Ох. – Она позволила себе расслабиться. – Ты не подвел меня, я в полном порядке. – Скользнув губами по его ладони, она поднялась на цыпочки, целуя его в губы, на мгновение забывшись от усталости и привычно поступая как прежде. Она пожалела в то же мгновение, как сделала это, но произошедшего было уже не вернуть.

– Нара… – Иктан мягко оттолкнул ее.

– Ох. – Ее голос задрожал, и она прижала руку к груди. – Я… Мне… Мне очень жаль. Я не подумала. Я просто… – Она выдохнула. – Мне очень жаль.

– Есть еще кое-что, что я должен тебе сказать.

– О твоей новой любовнице? Это не мое дело, честно! Я не должна вмешиваться.

Он нахмурился:

– Моей?.. Нет. Конклав был обеспокоен тем, что ты не согласишься на публичное воздаяние Черному Ворону.

– И они были правы. Я никогда не соглашусь.

– Как ты знаешь, любые действия башни должны быть единодушны. Так что… мы проголосовали.

Ее желудок сжался.

– За что именно проголосовали?

У него на лице появилось виноватое выражение:

– Эче возьмет на себя твои обязанности Жреца Солнца до особого распоряжения, а Хайсан и Аба будут рядом с ним, чтобы обеспечить успех. Беркуты уже согласились прислать отряд домашней охраны, чтобы усилить безопасность башни до тех пор, пока мы не сможем привлечь к ответственности тех, кто виновен в покушениях на твою жизнь, и помочь тцийо в любых будущих действиях против Ворон.

– Что? – Она шокированно открыла рот.

– Я знаю, это трудно принять, и нам было нелегко прийти к этому решению.

– Нам? И ты согласился на это?!

– Мы все согласились.

Она, широко распахнув глаза, попятилась в поисках спасения. Не только от Иктана и из этой комнаты, но и словно надеясь скрыться от самой этой ситуации. И ведь всего несколько минут назад она плакала от облегчения, что снова оказалась в башне, среди тех, кого считала своей семьей. Возможно, вздорной, но тем не менее семьей.

Она ударилась спиной о стену. Руки тряслись, Наранпа почувствовала, что ей не хватает воздуха. Комната закружилась.

– Дыши, Нара, – обеспокоенно сказал Иктан, потянувшись к ней, но она оттолкнула его столь сильно, что он споткнулся.

– Нет! Я… – Ее голос дрожал. – Ты не можешь лишить меня всего!

Черные глаза Иктана были несчастны, но он все же упрямо сжал зубы:

– Мы уже это сделали.

* * *

Он ушел, оставив после себя обещание, что прислуга позже принесет еду, и не забыв про тцийо по другую сторону двери. Якобы для того, чтобы охранять ее, но, скорее для того, чтобы Наранпа не могла покинуть комнату.

Она несколько часов просидела на скамейке, наблюдая, как солнце движется по комнате. Она уже поняла, что гамбит по восстановлению власти Жреца Солнца действительно провалился, да и вдобавок она каким-то образом сделала все только хуже. «Возможно, ты недостаточно сильно этого хотела, Нара, – подумала она. – Или, возможно, причины, по которым ты хотела, были слишком дурны». Но это слишком походило на ложь. Ее мотивы были чисты. Она думала о том, как взрастить жречество, как поднять народ Товы. А в итоге все обернулось только хуже. Звучат разговоры о возмездии Черному Ворону, охране Беркута позволено войти в священную башню.

– Это путь разрушения, – прошептала она самой себе. Жрецы уже проходили этот путь раньше и разрушили бесчисленное количество жизней. Возможно, Аба, Хайсан и даже Иктан не видели, что удар, нанесенный по Черным Воронам, причинит вред не только клану и городу, но и им самим.

Но она-то видела. Она много лет жила бок о бок с Кьютуэ, стала его ученицей и наперсницей. Она знала, что от смерти приходит только смерть. Но что она могла сделать, чтобы остановить все это? Она была заперта в этой проклятой комнате безо всякой возможности получить помощь извне.

Разве только…

На то, чтобы решиться, ей потребовался целый день, но как только она отважилась, получить все, что нужно, оказалось не так уж и трудно. Большинство необходимых вещей уже было в ее комнате. Теплая одежда – толстые легинсы из хлопчатобумажной ткани и громоздкая бесформенная куртка с тяжелым капюшоном, прикрывающим голову и затеняющим лицо, плетеный пояс, который в размотанном виде в случае крайней необходимости заменит веревку, старый кинжал для еды, который вполне мог пригодиться в качестве оружия, и ботинки для лазанья по скалам, сделанные из овечьей кожи и пошитые так, чтобы облегать каждый палец по отдельности, – редкая и дорогая вещь, обычно используемая тцийо для штурма стены. Когда-то ей подарил их Иктан – в качестве шутки, понятной лишь им двоим, как намек о детстве, которое она провела, карабкаясь на устрашающие утесы Утробы. Правда, до этого дня ей не пришлось ими воспользоваться.

На миг Наранпа почувствовала укол вины за то, что использует их в первый раз лишь для того, чтобы бросить вызов бывшему другу, но сейчас она не видела другого выхода.

Она перебинтовала грудь, чтоб та была незаметна, и завязала волосы в пучок, дождалась, когда небо окончательно потемнело, а луна еще не осветила восточное плоскогорье, и подошла к окну. В детстве она любила карабкаться по утесам Утробы, разыскивая вместе с братьями туннели и потайные ходы. Благо у нее это хорошо получалось – такой она была маленькой, легкой и бесстрашной. Да и наставления братьев она помнила и сейчас: просчитывай свой маршрут, не забудь о ступнях, держи руки прямыми и ноги согнутыми. Так что сейчас она повторяла их про себя и надеялась, что старики говорят правду: научись карабкаться, и ты никогда этого не забудешь.

Она высунулась в окно, все чувства обострились от холода. Ночь была тиха и морозна. В воздухе чувствовался запах снега, и Наранпа знала, что на рассвете, превращая камни под ногами в гладкий лед, вновь начнется метель.

Встав на цыпочки, она балансировала на узком выступе, цепляясь пальцами за грубый камень. Единственным светом, озаряющим дорогу, был блеск смоляной лампы, оставленной гореть в комнате. Этого было явно недостаточно – большую часть дороги придется карабкаться в темноте.

Осторожно проведя рукой по шершавому камню стены, невысоко над головой она нашла нишу, за которую можно было ухватиться, просунула пальцы внутрь и подтащила себя наружу и вверх, выискивая место, куда можно встать. Затем подтянулась снова и снова, поднявшись вверх на несколько размахов рук, прежде чем изменить направление движения и начать медленно спускаться по стене. Теперь она была снаружи, на открытом воздухе, и все ее тело гудело от возбуждения, а пульс громко отдавался в ушах. Она двигалась медленно и методично, совсем не так, как раньше, когда бесстрашно покоряла утесы Утробы. Но она все-таки двигалась, и эта мысль заставила ее мрачно улыбнуться, когда Наранпа карабкалась мимо ряда узких окон на третьем этаже. Осталось пройти всего два этажа, сказала она себе. Ничего особенного для отродья Утробы.

Ветер трепал ее одежду и волосы – легкое, но в то же время настойчивое напоминание о том, что упасть сейчас означало бы как минимум переломать все кости или погибнуть, если совсем уж не повезет. Впрочем, невезучей она не была, так что вскоре ее ноги коснулись твердой земли.

Наранпа рассмеялась, хватая ртом воздух. Какая-то часть ее, та самая, что слишком хорошо знала обо всех неудачах, все еще не могла поверить, что она справилась. Она отряхнула чуть поцарапанные руки и покачала головой. В груди клокотала гордость. Пусть это было и просто, но в то же время приятно. У нее была проблема, и она ее решила. Это было не так уж трудно. По сравнению с бездной грядущих задач это была скорее легко контролируемая опасность. Небольшой риск при взбирании по каменной стене более благоприятен, чем то, с чем ей придется столкнуться дальше.

Мосты, ведущие в Отсу и из нее, не охранялись, поэтому пересечь территорию небесной башни и пробраться по мосту в Тцай было легко. Улицы были пусты, и, насколько она знала, комендантский час все еще действовал, так что самой большой опасностью было оказаться замеченной караульным патрулем. Надвинув капюшон на самые глаза, она, пробираясь к Титиди, пряталась по темным закоулкам, предпочитая переулки широким магистралям.

Прошел долгий час, прежде чем она перешла через мост, ведущий на территорию Водомерок, и еще два часа ей пришлось потратить на то, чтобы пересечь весь район, но в конце концов она оказалась на скале в парке под открытым небом. Виднеющаяся через каньон Утроба расстилалась перед нею.

Наранпа не знала, как долго смотрела на место своего рождения и своего детства: в душе у нее кружился вихрь эмоций. Визит сюда был отчаянным решением, но она была вынуждена принять его. Теперь же, глядя на расстилающуюся перед нею Утробу и зная, что ждет ее дальше, она колебалась. Было ли это безумием? Конечно. Будут ли ей вообще рады? Узнают? Ее сомнения были столь же велики, как и ее отчаяние.

– Есть только один способ узнать наверняка, – пробормотала она, заставляя себя двигаться.

На краю парка ждал единственный транспорт, направляющийся в Утробу Товы и из нее. Наранпа воспользовалась им лишь однажды, в тринадцать лет, и никогда не оглядывалась назад. Теперь же, когда ей уже тридцать три, она снова воспользуется им, не зная при этом, что ждет ее на другой стороне.

В Утробу не вел легкодоступный мост, его заменяла гондола, хотя сам этот термин был чересчур уж великодушным. Скорее, это была деревянная платформа, шагов тридцать в ширину и двадцать в длину, подвешенная на толстый трос из канатов, выгибающихся над головой и прикрепленных к такому же пирсу на другой стороне расщелины. Сама расщелина была узкой, не более пятидесяти шагов, но глубина ее была в три, может быть, в четыре раза больше, а от неминуемой гибели при падении Нару и других пассажиров отделяло только хлипкое деревянное ограждение высотой по пояс.

Расплатившись какао из висевшего на поясе маленького кожаного кошеля, она забралась в гондолу вместе с другими пассажирами. Большинство из них были жителями Сухих Земель – людьми, жившими в Утробе или восточных районах, расположенных дальше. Все они, без сомнения, провели день, прислуживая в жилищах Созданных Небесами, и теперь тащились домой, как не раз поступала ее мать. Была среди пассажиров и явно не обеспокоенная комендантским часом горстка красочно одетой в легко узнаваемые клановые цвета молодежи из кланов, Созданных Небесами. Они кричали, смеялись громче остальных и передавали друг другу глиняные бутылки с завезенным ксабентумом. Несомненно, они направлялись в Утробу ради предлагаемых ею кутежей, домов для азартных, а также удовольствий и соблазнов, которые были запрещены в более респектабельных частях города.

Наранпа хмуро смотрела на молодежь. Дураки набивают кошельки других дураков. Все, чтобы получить забвение – в выпивке ли, азарте или между чьими-то жаждущими бедрами. Ее это никогда не привлекало, возможно потому, что она выросла, видя, как это разрушает жизнь людей. Теперь, когда последний человек, который мог поместиться на борту транспортного средства, втиснулся в гондолу и она стояла щека к щеке со столькими незнакомцами, она чувствовала это еще глубже. Наранпу охватила тоска по дому, но не по Утробе, а по просторным и хорошо вычищенным комнатам в небесной башне, вымытым для нее.

Гондола накренилась вперед, какой-то нетрезвый парень завопил от восторга, и Наранпа попала в Утробу Койота, сосредоточившись лишь на том, чтобы сохранить равновесие.

Глава 23

Город Това

325 год Солнца

(13 дней до Конвергенции)

Бойся ты гнева Ворона злого,

Ножи нанесли им немало урона.

Вороны верят, что солнце падет.

Заговор их ко злу приведет.

Детский стишок,

услышанный в Тове

На Солнечной Скале воцарился хаос. Каким бы невероятным это ни казалось, но Око всего лишь хотел пожать руку Жрецу Солнца в знак почтительного приветствия. Но потом кто-то ударил его сзади, и его нога соскользнула, и этот проклятый Нож оказался прямо перед ним, с обнаженным лезвием в руке.

Око выбросил руку вперед, достаточно, чтобы заставить убийцу промахнуться и не дать клинку вонзиться в сердце жертве, куда Нож, без сомнения, целился, но лезвие все равно, распоров кожу, рассекло челюсть Ворону. Боль – шокирующая и внезапная – обожгла огнем, и Око закричал.

И крик его призвал Щиты, Ножей и тцийо, и, прежде чем он успел понять, что происходит, все погрузилось в неистовый хаос.

Чайя оказался рядом, отбрасывая Око с линии атаки.

– К матроне! – выкрикнул он. – Позаботься о ее безопасности!

Первым побуждением Око было протолкнуться обратно к бою, но годы тренировок взяли верх, и он поспешил к сестре, зовя на подмогу двух Щитов.

Потрясенная Иса замерла в нескольких шагах от небесного моста – в тот момент, когда началась бойня, она уже собиралась перейти на другую сторону.

– Что происходит? – встревоженно крикнула она.

– Домой, – мрачно скомандовал Око.

– О небеса! Око! Твое лицо!

Первая, жгучая боль прошла, и он совершенно забыл о ране.

– Ничего страшного, – отрезал он. – Сначала мы доставим тебя в безопасное место.

Она, будучи достаточно умной, чтобы оценить ситуацию, кивнула, и Око с двумя Щитами окружили ее, и все вместе они принялись проталкиваться сквозь толпу по обледеневшему мосту. После того как Иса второй раз подряд чуть не поскользнулась во время этой коварной переправы, она остановилась, чтобы оторвать подол своего слишком длинного платья. Она сделала это наполовину, прежде чем Око вытащил нож и быстро отрезал остальное. Затем они двинулись дальше и, как им показалось, через целый час наконец ступили на землю Одо.

– Отведите ее в Великий Дом, – приказал Око двоим мужчинам, следовавшим с ним.

– А как же ты? – Ее голос звенел от беспокойства.

– Я возвращаюсь.

– Око, нет! Ты весь в крови!

Он опустил глаза: Иса была права. Кровь, льющаяся из раны на челюсти, покрывала шею и грудь. Внезапно у него закружилась голова. Мост качался, и Око не был уверен, происходило ли это на самом деле, или все просто плыло перед глазами.

– Иса… – неуверенно пробормотал он.

– Я поведу его.

Око поднял голову и увидел стоящего рядом Ворона в белом, примерно ровесника Чайи. Черные волосы незнакомца были ровно обрезаны спереди, выбриты до кожи по бокам и опускались длинными прядями сзади. Свежая красная краска очертила хааханы на его обнаженной груди. Культист.

Око начал было протестовать, но мужчина поднырнул под его руку и прижался всем телом, перекинув руку Око себе через плечо.

– Отведите матрону в Великий Дом, – приказал он Щитам, словно сам был одним из них. – Я поведу вашего капитана. Мы пойдем следом.

Мужчины кивнули и поспешно увели прочь Ису, у которой так или иначе не было никакой возможности протестовать.

Око покачнулся.

– Вот мы и встретились, сын ворона, – сказал мужчина.

– Кто ты? – заплетающимся языком спросил Око: у него безумно кружилась голова, и вдруг пришла мысль: может быть, клинок был отравлен? О небеса, этот коварный Нож!

– Меня зовут Маака. Я тот, кто прислал к тебе Ашка. – Он усмехнулся, зубы были настолько красны, что, казалось, они заполняли трещины на губах и морщины по краям рта. – Я давно хотел с тобой познакомиться, Око.

Око попытался ответить, но слова не шли изо рта. Окружающий мир выцвел до теней и смутных очертаний. Последнее, что он запомнил, как Маака тащил его по улице в направлении, противоположном Великому Дому.

* * *

– Выпей это.

Око с трудом открыл слипающиеся глаза. Он лежал на кровати. Приподнятая над полом лежанка, покрытая свежим тростником. Одеяла, пахнущие недавно выстиранным бельем. Но комната была незнакомой. Какой-то мужчина протягивал ему чашку.

Око ухватился за воспоминание об этом человеке. Маака. У моста. Он забрал его у Исы.

Рука Око метнулась к поясу – лишь для того, чтобы обнаружить, что он обнажен, а нижняя часть тела скромно прикрыта одеялом. Выбросив руку вперед, он резко ударил, выбивая чашку из рук Мааки, а затем вскочил на ноги и нанес Мааке резкий удар в грудь, – тот, задохнувшись, отшатнулся.

Око не стал ждать, пока противник придет в себя. Бросился к двери, распахнул ее и резко остановился. Перед ним был лишь открытый воздух и возможность долгого падения прямо в Товаше.

– Небесная комната, – прошептал он себе под нос.

Маака кашлянул сзади. Око оглянулся. Мужчина, прижимая руку к груди, с трудом поднялся на ноги. Резко шагнув назад, Щит схватил похитителя за ворот тканой рубашки и подтащил его к двери, высунув его до пояса наружу.

– Говори, или я вышвырну тебя вон.

– Успокойся, Сын Ворона! – воскликнул Маака. – Пожалуйста. Мы не желаем тебе зла. Мы спасли тебе жизнь!

Око нахмурился. Память возвращалась к нему по кусочкам. Драка на похоронах матери. Жрец Ножей, вспоровший ему челюсть несомненно отравленным лезвием… Вместе с воспоминаниями пришло и головокружение. Око оттащил Мааку от пропасти и разжал руку – тот тяжело опустился на пол.

Око отшатнулся и сел на кровать.

– Где я? И кто это «мы»?

Маака поднялся на дрожащие ноги и подошел к небесной двери. Он плотно закрыл дверь, опустил засов и лишь затем повернулся, чтобы собрать осколки глиняной чашки, разбившейся от резкого удара Око. Вода вся разлилась, и Око с сожалением посмотрел на нее. На самом деле ему очень хотелось пить.

– Ты находишься в моем доме, – слегка дрогнувшим голосом сказал мужчина. – Как только я понял, что тебя отравили, я привел тебя сюда. Моя жена – великая целительница, и я знал, что у тебя нет времени про запас. – Маака положил осколки керамики в небольшую нишу рядом со смоляным фонарем.

– Тогда приношу свои извинения. Кажется, я… переусердствовал.

Маака только отмахнулся.

– Это я должен извиниться. Я должен был понять, что ты растеряешься, когда очнешься. – Он указал на ранее не замеченный Око люк в полу. – Давай спустимся вниз. Есть люди, с которыми я хочу тебя познакомить.

– А вода? – смущенно спросил он.

– Разумеется, будет.

Встав, молодой человек обернул одеяло вокруг талии, спрятав свободный край за пояс.

– Спасибо.

– Это честь для меня, господин Око, – тихо сказал Маака. Открыв люк, он жестом пригласил Око идти первым. Спускаясь по лестнице, тот обнаружил, что комната заполнена до отказа. Жар чужих тел ударил волной, и Око на мгновение подумал о том, чтобы вернуться в спальню. В комнате собралось не меньше двух дюжин человек. При его появлении разговор прекратился и все повернулись к нему. Здесь были люди всех возрастов. Старики с кожей, обвисшей на шее и руках, женщины с новорожденными и те, чьи волосы только начинали седеть.

Он замедлил шаг, но назад не вернулся.

– Господин Око, – сказал Маака, закрывая дверь и спускаясь вслед за ним по лестнице. – Я хочу, чтобы вы познакомились с Одохаа.

Они представились друг другу, назвали ему свои имена и поведали немного о своих семьях и о том, что значила для них его мать и как они сожалеют, что она умерла. Жена Мааки устроила его поудобнее, поставила рядом кувшин с водой, из которого он беззастенчиво отхлебнул, и подала ему еды. Она ничего не сказала о разбитой чашке, хотя, судя по тому, как выглядел их дом, у них было не так уж много пожитков. Маака не сказал, чем он занимался, но, если его жена была целительницей, она должна была хорошо зарабатывать, а значит, все свое богатство они раздали. Иса упомянула, что в последние годы Одохаа занялись благотворительностью, и здесь, похоже, был один из источников ее финансирования.

После того как последний член Одохаа представился, в комнате снова воцарилась тишина. Око пошевелился, чувствуя себя неловко, несмотря на то безупречное гостеприимство, которое ему оказали. Он знал, что ему нужно было что-то сказать, но он не был уверен, что они хотят от него услышать. Он откашлялся.

– Спасибо Мааке, – начал он, – и жене Мааки. – Сегодня он услышал так много имен, да вдобавок еще и яд, а может, и противоядие затуманили его мозги: он никак не мог вспомнить ее имени и покраснел, смущенный своими плохими манерами.

Жена Мааки улыбнулась.

– Ты не помнишь меня, не так ли? Око? Мы играли вместе, когда были мальчишками.

Око изучал ее лицо, пытаясь вспомнить:

– Моя мать работала в Великом Доме. Я, конечно, старше тебя, но мы хорошо ладили, особенно в играх с палками.

– Фиэ, – сказал он, мгновенно поняв, кто она. – Но теперь ты женщина.

– Я всегда была женщиной, – ответила она. – Мне просто нужно было время, чтобы понять это.

– Спасибо за спасение моей жизни. И за еду.

Она кивнула:

– Ты должен мне чашку, Око. Она была одной из моих лучших.

– Мои глубочайшие извинения.

– Ладно, Фиэ, не приставай к нему, – сказал Маака, положив руку на плечо жене. – Я привел его сюда не для этого.

– И зачем же ты привел меня сюда?

Маака взглянул на собравшихся, а затем снова на Око.

– Ашк сказал мне, что ты наотрез отказался от нашего приглашения. Я надеялся, что, если ты встретишь нас, если ты увидишь, кто мы такие, ты не будешь судить нас столь строго. Я знаю, что есть люди, среди которых Одохаа имеют не самую лучшую репутацию.

Око ничего не ответил, и Маака понимающе кивнул.

– Мы – люди, которые верят, – продолжил Маака, – и мы занимаемся тем же, чем и наши предки. Мы не позволим Жрецу Солнца отнять у нас это. – Его голос дрожал от страсти. – Но мы также должны противостоять насилию насилием. Мы не позволим им вновь вырезать нас. Мы будем сражаться, господин Око, поможете вы нам или нет.

Око потер голову. Рана на челюсти натянулась, и он осторожно прикоснулся к ней: Фиэ наложила компресс, чтобы вытянуть яд, и на пальцах осталась влага.

– Вы знаете, что военный колледж обучает миротворчеству? – спросил он у Мааки. – Военный колледж – крайне неудачное название.

Маака скрестил руки на груди.

– Я не дурак. Я видел, как сражаются Щиты. И то, как ты напал на меня, когда я разбудил тебя.

Око поморщился:

– Я не это имел в виду.

– Нет, господин Око. Это было великолепно. Ты можешь научить нас. В том числе и стратегии, чтобы побороть врагов. Они ведь обучают именно этому, не так ли?

Око решил действовать иначе.

– Но где вы возьмете оружие? Ты видел, что может сделать с человеком лезвие одного Ножа.

– Мы сами сделаем ножи, – сказал он. – А Фиэ может создать яд, способный соперничать со всем, что может сварить башня.

– Я ведь не смогу убедить тебя, что это глупо, Маака? Сколько вас здесь? Тридцать? Против всей башни? Возможно, другие Созданные Небесами только и ждут, когда мы начнем конфликт. Это самоубийство.

Маака ухмыльнулся, и люди в комнате поддержали его дружным хохотом.

– Это всего лишь наш военный совет, Одохаатайон. Они здесь, чтобы встретиться с вами, чтобы засвидетельствовать то, что вы хотите сказать. А потом они отнесут ваши слова обратно в свои дома, чтобы поделиться ими.

Око изо всех сил старался скрыть свое потрясение, но не был уверен, что ему это удалось. Они сформировали военный совет? И назначили в него молодых матерей и сутулых стариков? Небеса, эти люди были действительно безумны, если они думали, что они могут взять на себя Ножи и кланы и победить их.

Маака напрягся:

– Судя по выражению твоего лица, ты не обладаешь верой, господин Око Черный Ворон. – Очевидно было, что он использовал имя клана, чтобы упрекнуть Око, напомнить ему, кто он. – Но у нас она есть. Это самое мощное, что у нас есть.

Око молча принял этот укор. Он не хотел оскорблять присутствующих, но это было просто смешно.

– Вера – это хорошо, Маака, – сказал Око, стараясь говорить мягче. – Но тебе проще молиться, чтоб явился Возрожденный Бог-Ворон, чем планировать борьбу со жрецами. Без бога, который бы расчистил тебе путь, я не вижу, что ты его преодолеешь.

Маака выпрямился:

– Нам надоело ждать возвращения нашего бога, – сказал он. – Мы бросим вызов башне с твоей помощью или без нее, господин Око, и с Богом-Вороном или без него.

Око встретился взглядом с окружавшими его людьми. В их глазах он увидел решимость. Свирепость. Гордость. Все качества, которыми, как он надеялся, смогут выразить себя молодые и старые. Меньше всего ему хотелось оставлять их умирать в одиночестве.

– Очень хорошо, – сказал он. – Мы еще поговорим…

По толпе пробежало возбуждение.

– …В другой раз. – Он поднял руку, успокаивая их. – Я не говорю, что помогу тебе. Я говорю лишь, что я услышал вас и готов признать это. Так что дай мне время подумать, чем я могу вам помочь.

– Но скоро наступит Конвергенция при солнцестоянии! – крикнул кто-то из толпы. – Пророчество гласит, что мы должны нанести удар в день солнцестояния, когда солнце слабее всего.

Око не слышал о пророчестве, о котором говорил этот человек, но он знал, что до солнцестояния осталось слишком мало времени, чтобы сформировать какую-либо ударную силу.

– Время, – повторил он. – Я скоро снова встречусь с тобой, Маака. Но позволь мне вернуться домой и повидаться с сестрой. Позвольте мне посоветоваться с моими Щитами и узнать о хранимой в Великом Доме мудрости об этом пророчестве. А потом мы снова поговорим.

Маака оценивающе посмотрел на него и наконец кивнул.

– Но только до этого времени, господин Око. Одохаа заставит сдержать твое обещание.

– Меньшего я и не ожидал. А теперь… – Око прикоснулся к одеялу, обернутому вокруг талии. – Мне вернут мои штаны?

Глава 24

Город Това (Утроба Койота)

325 год Солнца

(12 дней до Конвергенции)

Засушливые Земли для их жителей. Созданные Небесами убирайтесь домой!

Граффити на стене учреждения в Утробе

Утроба Койота представляла собой глубокую расщелину, отходящую от главного каньона Товы и отделяющую Созданные Небесами районы от Засушливых Земель. Каньон был столь узок и глубок, что ему доставалось самое большее несколько скудных часов рассеянного солнечного света в день, а иногда и того меньше, в зависимости от времени года. Но даже они достигали лишь до верхних уровней, обслуживающих туристов и Созданных Небесами, пришедших сыграть. Ниже же расстилалась вечная тьма, рассеиваемая лишь слабым светом смоляных ламп или костров в ямах.

Задолго до того как родилась Наранпа, ее предки вырезали дома в стенах расщелины, – и, несмотря на то, что она сказала адепту на мосту в День Закрытия, она понятия не имела, почему они выбрали это место, вместо того чтобы держаться более широких и гостеприимных скал, которые позднее станут районами Созданных Небесами, но в то же время она чувствовала глубокую иронию, что вышла из народа, предпочитавшего вечную тень, только для того, чтобы подняться как Жрец Солнца и вновь пасть в бездну.

Верхний уровень Утробы занимал рынок, уровнем ниже расположились публичные, игорные и увеселительные дома. Третий уровень уступил место больше походящим на пещеры домам, уходящим в глубь твердой скалы. И все это было соединено выступами, образовывавшими сеть петляющих пешеходных тропок, которые изгибались и искривлялись вдоль стен расщелины, подобно лентам, нашитым на подол платья. Они были соединены дорогами настолько тонкими, что по самым широким из них могли пройти только два человека в ряд, а по большинству и вовсе один. Сами дороги тянулись только по самому уровню, меж собой же они были соединены лестницами, по которым двигались люди, и платформами – миниатюрными версиями гондолы, для перемещения всего остального. В детстве Наранпа жила на пятом уровне и большую часть времени попрошайничала на первом и втором, но она знала, что Утроба тянется вниз до самой реки.

Она вышла из гондолы на первом уровне прямо на главный рынок. Первым в нос ударил запах готовящейся пищи. Насыщенные и густые запахи пирожков, фаршированных маисом и перцем, тушеных кабачков, бобов и индейки доносились из открытых дверей закусочных, из открытых жаровен и общих кухонь, характерных для этого района. У Наранпы даже слюнки потекли. Она не ела такой обильной пищи с самого Закрытия, не считая простой, но питательной еды у Айайюэ. И она никогда не могла позволить себе такую пищу, пока жила в Утробе. Но теперь она вернулась с полным какао кошельком, более подходящим для Созданного Небесами, чем для Засушливых Земель, и внезапно поняла, что может купить все, что захочет.

Оглядевшись вокруг, она увидела, что Утроба жила так, словно и не было комендантского часа: люди заполнили улицы, некоторые заканчивали вечерние покупки при свете факелов, но большинство – женщины, несмотря на холод одетые в яркие платья на одно плечо, и мужчины в лосинах и набедренных юбках, украшенных разноцветными шнурами и вышивкой, – уже были заняты вечерними развлечениями. Из дверей лилась музыка – флейта, барабан и труба, – сопровождаемая пением и топотом танцующих ног.

Она не помнила, чтобы Утроба была такой яркой и живой, но, возможно, ее забывчивость была вызвана более консервативной и замкнутой жизнью, которую она вела внутри небесной башни. Двадцать три года сурового покаяния для обеспечения возвращения солнца испортили этот безудержный праздник. Хотя она должна была признать, что все происходящее было радостно и естественно. Во всем этом было что-то жизненно важное.

Вначале, увидев красную ленточку, повязанную вокруг плеча молодой женщины, она не задумалась, что это может означать. Но по мере того как она продвигалась все дальше в Утробу и видела все больше и больше людей, носивших ленты, и витрины магазинов, предлагающих букеты из засушенных бархатцев и белых ракушек для воскурения фимиама, она поняла, для чего это. Утроба продолжала скорбеть по умершей Ятлизе. После похорон Небесные кланы сразу же забыли о трауре, а Засушливые Земли – нет.

Наранпа была воспитана на старинных траурных обычаях Засушливых Земель – бирюза для поминовения и пепел от сожженых тел в волосах. Но все, что она видела вокруг себя – бархатцы и благовония, такие же как в Созданных Небесами кварталах. Ей было грустно видеть, что Засушливые Земли забывали прошлое, но кто она такая, чтобы говорить об этом? Она и сама оставила эту часть себя далеко позади. Она была бы лицемеркой, упрекая здешних жителей за их сухие цветы, когда сама она изо дня в день носила одеяния Жреца Солнца. Или по меньшей мере использовала их.

– Памятную ленту?

Обернувшись, Наранпа увидела спрашивающую ее женщину, вероятней всего лавочницу. Та протягивала ей узкую полоску красного шнура. Такого же, как носила половина рынка. Действуя по наитию, Наранпа взяла его, привязала к руке, а затем полезла в сумку, доставая пригоршню какао для оплаты.

– Всего один, – с улыбкой ответила лавочница, отщипывая нужное количество бобов с ее ладони.

– Я ищу кое-кого, – рискнула Наранпа. – Возможно, вы можете мне помочь?

Женщина глянула на нее с сомнением, однако взглянув на простую, но явно дорогую одежду Наранпы, кивнула.

– Местный преступный глава. Он откликается на имя Денаочи.

Если до этого женщина выглядела удивленной, даже слегка снисходительной, то теперь выражение ее лица стало ровным.

– Мне не нужны неприятности, – сказала она, отступая на шаг.

Наранпа поспешно полезла в сумку и вытащила еще какао.

– Мне тоже не нужны. Он… родственник, – принялась импровизировать она. – А я приехала в гости из другого города. Моя мать обещала его матери, что я навещу его.

Лавочница разинула рот.

– У него есть мать? – Она сделала знак, словно отгоняя зло. – Нет, господин. Вы, кажется, достаточно добры, но я бы не стала его искать. – Ее рот, казалось, искривился, как будто она старательно избегала произносить его имя. – Он не таков, как думает ваша семья.

Господин? Наранпа не сразу вспомнила, как она одета.

Прежде чем женщина успела отойти, она схватила ее за руку и вдавила в нее какао. Глаза лавочницы расширились – это, наверное, было больше, чем она зарабатывала за сезон.

– Я обещала.

Наконец женщина кивнула.

– Второй уровень, игорный дом под названием «Люпин». Известно, что он часто там бывает. Его мастера обирают простаков за столом патола. – Она раскраснелась. – Идите, и, если он захочет, чтобы его нашли, он найдет вас сам.

Наранпа кивнула.

– Не упоминайте ни моего имени, ни моего магазина! – поспешно добавила лавочница. – Я не хочу, чтобы на меня обратили внимание.

– Разумеется нет, – пробормотала Наранпа.

Теперь у нее была зацепка, и притом солидная. Иктан был прав: тому, кто хочет поискать, найти ее брата нетрудно. Неужели она действительно была так наивна, думая, что настолько оторвана от своего прошлого? Эта мысль одновременно успокаивала и угнетала ее, пока она спускалась по извилистой тропинке к петляющей дороге, ведущей на второй уровень.

«Люпин» она нашла довольно легко. Круглый дом без окон, полукругом выступающий из стены утеса. На побеленной стене висела картина с изображением одноименного многослойного пурпурного пустынного цветка. Завсегдатаям приходилось подниматься по лестнице, чтобы войти через люк в крыше, совсем как в церемониальные круглые дома районов, но этот, в Утробе, явно был светским. У входа сидел на корточках не отводящий взгляда от поднимающейся по лестнице Наранпы крупный мужчина с боевой дубинкой в мясистой руке.

Вот оно, испытание. Вот почему она решила одеваться в мужском стиле. Она знала, что игорные дома часто отсеивают неугодных, и надеялась, что приложила достаточно усилий, чтобы пройти. Добравшись до крыши, она опустила голову и подняла сумочку, показывая, что та полна какао.

Мужчина оценил ее маскировку и скривился, явно не впечатленный увиденным, но затем его взгляд переместился на полный кошелек, и он с нерешительным ворчанием открыл дверь, пропуская ее.

Она заглянула внутрь, но почти ничего не увидела. Мощный запах густого табака и ферментированного кактусового пива ударил в лицо, так что она покачнулась, но, заметив, что здоровяк ухмыляется, собралась с духом, готовясь к выполнению поставленной задачи.

Она спускалась по ступенькам, ведущим вниз, пока не уперлась в спуск, идущий вдоль внутренней стены, и остановилась на мгновение, чтобы сориентироваться. Внизу раздавались оживленные мужские голоса. За игорными столами уже собралась толпа. Мальчики, а она подозревала, что и немало девочек, одетых как мальчики, сновали между столами, разнося еду, напитки и возвращая ставки преступным главам. Сами же они сидели на балконе, откуда открывался вид на всю комнату, скрытую облаками дыма.

На балконе она сможет найти брата, но без приглашения туда не подняться. Ей нужно было привлечь к себе внимание, и лучший способ сделать это – начать выигрывать. Она знала, любимой игрой здесь, да и в любом игорном доме, был патол. И пусть она не играла в него с тех самых пор, как была адептом, ставящим на кон работу по хозяйству, но правила она помнила достаточно хорошо. Это была игра на удачу и риск, и ей всегда хватало и того и другого.

Наранпа глубоко вздохнула, выпрямила спину и прогулочным шагом пошла вниз по ступенькам Люпина. Она должна была выбрать столик, и тот, который принадлежал именно необходимому ей главе преступного мира. Но какой из них мог принадлежать ее брату Денаочи? Она прошлась по комнате, высматривая малейшую подсказку. А потом она заметила стол, помеченный грубым изображением повешенного на виселице орла с черновым изображением крестов вместо глаз – и сразу поняла, что нашла владения брата. Это было глупо и, без сомнения, спорно, но в то же время вполне в его духе.

Она выбрала ближайший к центру стол с мертвым орлом, вокруг которого ярко горели смоляные лампы. Играли двое мужчин, один – с бледной кожей и волосами цвета каштана, иностранец, без сомнения, скорее всего прибывший из торговых городов на севере. Стоило только глянуть на него, и она вновь вспомнила, как определить простофилю. Одежда уже несколько сезонов как вышла из моды. Волосы по бокам длиннее, чем у всех остальных в зале. Наранпа догадалась, что этот игрок – турист или торговец, приехавший в город по каким-то делам и пришедший в игорный дом, чтобы полюбоваться на местный колорит. Наранпа представила, как этот человек собирался выпить несколько кружек пива, попытать счастья за игровыми столами и, проиграв немного какао, вероятно, отправиться наверх, в скромную, но респектабельную гостиницу для путешественников, чтобы отоспаться после приключения.

Но сейчас он уже выглядел иначе. На лбу собрался пот, мужчина нервно постукивал пальцами левой руки по краю стола, а глаза метались между доской, фигурами и костями, словно от этого зависела жизнь и смерть. И, вполне возможно, что так оно и было.

Вторым игроком был тованец, смуглый и черноволосый. Нос – острый, глаза – слегка раскосые, руки – быстрые и умело обращающиеся с кубиками, как будто он зарабатывал игрой на жизнь. Профессионал, отметила Наранпа. Одна из верных примет ее брата – этот игрок здесь, чтобы ловить простофиль и пополнять казну своего начальника.

Она придвинулась поближе, чтобы увидеть неизбежное, и когда иностранец застонал и покачнулся в кресле, а темноволосый мужчина провел рукой по столу, она поняла, что простофилю обобрали полностью.

Она вздрогнула, почувствовав отвращение. На какое-то мгновение ее охватило волнение, предвкушение опасности, как в старые добрые времена. Но, увидев полное отчаяния лицо мужчины, когда гонцы подошли и забрали то, что, казалось, было его последним какао, она почувствовала только жалость.

– Кто следующий? – спросил победитель. По собравшейся толпе прокатился ропот, зрители набирались смелости стать участниками.

– Я готова сыграть, – быстро сказала она, прежде чем кто-то успел опередить ее и прежде чем она потеряла самообладание. Она наблюдала, как мужчина оценивающе изучает даже то, как она двигалась, когда садилась напротив него.

Она встретилась с ним взглядом, и он криво усмехнулся, без сомнения разглядев, кто прячется под маскировкой.

– Молодой господин снизошел до нас? – спросил он низким самоуверенным голосом. – Сколько вы заплатили человеку наверху, чтобы он вас впустил?

Она услышала несколько смешков из толпы.

– Я родилась и выросла в Утробе, – возразила она. – Что случилось? Боишься, я выиграю?

Вокруг них пронеслось несколько охов и ахов. Игрок взглянул на балкон. Наранпа проследила за его взглядом. Она долго и пристально смотрела в эту пустоту и представляла, как был поражен ее брат, увидев ее. Узнает ли он ее?

Но, что бы игрок ни увидел на балконе, это, похоже, его удовлетворило, и он резко кивнул гонцу, нависавшему у его локтя.

– Делаем ставки, – скомандовал он, и юноша поспешил выполнить его приказание, располагая три маленькие резные фигурки на квадратном столе, разделенном на шестнадцать секторов – домов, которые, в свою очередь, были накрест разделены линиями – реками. Наранпа по очереди осмотрела каждую фигурку и наконец выбрала маленького обсидианового бизона. Ее соперник остановился на бирюзовой антилопе, и они вместе разместили игровые фигуры в первом доме.

Гонец забрал третью, неиспользованную статуэтку и заменил ее набором костяных кубиков. Наранпа сгребла их в руку и встряхнула в ладони. Казалось, стук костей громом отдавался в ушах. Она вспомнила слова, используемые для начала игры, пробормотала: «Да откроется судьба» и бросила кости, кинув их под острым углом на стол.

На костях, как и полагается, выпала вполне приличная семерка, и Наранпа, под наблюдающим взглядом противника, сделала ход фигуркой. Как только бизон оказался на месте, игрок взял кости, быстро встряхнул их и бросил на доску. Четырнадцать. Толпа зааплодировала. Первый ход – и осталось пройти всего два дома до завершения поворота на доске.

Наранпа нахмурилась – догнать противника вряд ли получится, а значит, она должна была играть в обороне. Она взяла кости, казавшиеся на ладони теплыми, по привычке произнесла короткую молитву солнцу, хотя патол был очень древней игрой и боги, управляющие им, не имели никакого отношения к солнцу, – а затем бросила кости.

Пять!

Зеваки, догадавшиеся, что она собирается сделать, ахнули, и Наранпа усмехнулась. Пятерка не даст ей догнать противника до завершения поворота на доске, но дом, на который попадала ее фигурка, позволял сделать шаг назад и сбить фишку противника с доски – что она и сделала под аплодисменты.

Наранпа раскраснелась от прилива адреналина. Сейчас она понимала, почему этот простофиля остался и проиграл последнее какао, почему люди шли в работный дом, чтобы покрыть накопившиеся за столом долги. Прежнее отвращение смылось волной удовольствия от победы.

Темноволосый мужчина напротив кивнул в знак признательности, когда гонец пронесся мимо, чтобы очистить доску и пододвинуть выигрыш в сторону победителя.

– Еще раз? – спросил мужчина.

Она энергично кивнула и полезла в сумочку за ставкой. Но прежде чем она успела вытащить какао, на стол опустилась чья-то рука. Подняв глаза, она увидела, что ей помешал молодой человек, внешне похожий на тованца, но с обесцвеченными и выкрашенными в бесстыдно-золотой цвет волосами. В ушах у него висели серьги с зелеными камнями. Мода моря Полумесяца, – подумала она. – Возможно, кьюколанец.

– Глава велел сделать перерыв, – сказал новоприбывший ее противнику. Мужчина соскользнул со скамейки и без колебаний растворился в толпе.

– Глава желает видеть тебя. – Это уже относилось к Наранпе. Серьги качнулись в такт словам.

Та начала было возражать, что они сыграли только один раунд, а по правилам игры требовалось двенадцать, но потом сообразила, какую глупость делает. Она села за стол, чтобы привлечь внимание брата, и сейчас это получилось.

Она выпустила кошелек, бросила быстрый взгляд на все еще затененный балкон и встала, направляясь за блондином.

Глава 25

Горы Обреги 320 год Солнца (5 лет до Конвергенции)

Мы превратились в град вечных рыданий,

В жилище разбросанных перьев.

Для нас нет дома между землей и небом.

Из Избранных стенаний Ночи Ножей

На семнадцатый день рождения Серапио прорицатель Обреги явился, чтобы предсказать его судьбу. Юноша спрятался снаружи, под большой сосной на краю обрыва. Подмороженная трава хрустела под ногами, хотя первые заморозки еще не наступили. Когда Серапио покачивался взад и вперед, земля легко продавливалась под каблуками, но скользящий по щекам ледяной ветер намекал, что и это только вопрос времени – когда же Обреги затаятся на горную зиму и все застынет намертво.

– Где он? – услышал Серапио жалобный и в то же время высокий и певучий голос прорицателя, эхом разносившийся с террассы наверху. – Мой путь был столь долог! Неужели мальчик не хочет узнать свою судьбу?

– Мальчик уже знает свою судьбу, – прошептал Серапио. – Ему нужно только узнать, как это исполнить.

Голос отца разнесся над полем столь отчетливо, словно он стоял всего в нескольких шагах.

– Найдите его! – рявкнул он. – И притащите сюда, если понадобится! Я не позволю ему ослушаться!

Серапио вздохнул и, скрестив ноги, уселся под деревом. Становилось все холоднее, и юноша плотнее закутался в шерстяной плащ, положив костяной посох на колени. Пройдет не меньше часа, прежде чем они додумаются посмотреть снаружи.

Он надеялся, что Поваге найдет его раньше. Вороны рассказали, что видели какого-то старика, бродившего по дорогам в одиночестве, и, хотя это мог быть кто угодно, Серапио надеялся, что это и есть его третий и последний наставник. В конце концов, ему уже семнадцать. Несомненно, пришло время встретиться.

Некоторое время он сидел, прислушиваясь к крикам и суете и пытаясь почувствовать приближение зимы.

Шуршание листьев за спиной предупредило о чьем-то приближении. Тело юноши напряглось, но он тут же расслабил его, держа плечи и конечности свободными, как учила Иди. Он сдвинул посох с колен, перехватив его за конец, и прислушался. Новое шуршание, уже ближе. Кто-то приближался, не придавая никакого значения тому, что так шумит.

Поваге, как он и рассчитывал? Возможно, но уверенности в этом не было.

Серапио задумался, не нанести ли незнакомцу удар. Еще шаг, и тот окажется достаточно близко, чтобы сбить его с ног. Всего несколько секунд – и он беспомощно лежит на земле.

Листья снова зашуршали, и Серапио решился.

Повернувшись, он резко перекатился на бок, одновременно делая выпад. Посох распорол воздух – и натолкнулся на что-то твердое. Перехватив его двумя руками, Серапио размахнулся – раздался крик, и кто-то упал на землю. Серапио уже был на ногах – низкая стойка, в руке кинжал, – но незнакомец закричал:

– Пожалуйста, не надо! Пощади меня!

Юноша замер. Он слышал, как тяжело дышит незнакомец, чересчур быстро заглатывая воздух слабыми легкими. Старик. Серапио выпрямился и убрал нож, но посох держал наготове. Вытянул его вперед, наткнулся на чье-то тело и ударил изо всех сил. Незнакомец застонал, когда посох воткнулся ему в живот.

– Это ты – тот седой старик, которого вороны видели на дороге?

– Я – кто? – Голос звучал озадаченно. – Ну… Я… я… я не знаю ваших ворон. – Голос явно был древним, несомненно старческим. – И я не старик и не старуха, если уж на то пошло, не мужчина и не женщина. Но я уже стар.

Серапио не понимал, что это значит – ни старик, ни старуха, но пропустил это мимо ушей: значения это сейчас не имело.

– Тебя зовут Поваге?

Короткое колебание, а затем:

– Поваге – это мое звание, а не имя. Но да, я третий наставник Бога-Ворона, который, – незнакомец, все еще задыхаясь, усмехнулся, – должно быть, ты. Рад встрече, Серапио.

Юноша на мгновение задумался. Ему и в голову не приходило, что Пааде и Иди – это не имена, а звания, что означало, что на самом деле он никогда не знал их имен, и это казалось странным. Серапио решил вернуться к более легкому вопросу, тому, который не заставлял его чувствовать себя обманутым.

– Если ты – не мужчина и не женщина, то кто же ты?

– Я принадлежу третьему полу, который, как я понимаю, вряд ли известен в этой крошечной захолустной стране. Я – байэки. Но, что намного важнее, я – Наблюдатель.

– Тованский жрец! – зарычал Серапио, и его рука вновь скользнула к кинжалу.

– Я не враг тебе, Серапио, – сказал Поваге. – Далеко не враг.

– Но ты же из небесной башни.

– Я был. В прошлом. Очень, очень давно.

– А теперь? – с вызовом спросил он.

– Я их враг. – Незнакомец вздохнул, словно воспоминания были обузой. – Когда-то я был частью небесной башни, даже членом Ордена Ножей, и поклялся защищать Жреца Солнца.

– Моего врага…

– Нашего общего врага. Мы едины в нашей ненависти.

– Почему?

Поваге заколебался.

– Давай присядем и поговорим как следует, Серапио. Так, чтобы я не лежал на спине и твой посох не упирался мне в живот. У нас мало времени, но я расскажу все, что знаю. – Голос незнакомца дрогнул от волнения. – Мы скрывали тебя так долго. Так долго, как только могли, но приближается время, когда ты явишься.

* * *

Они сидели под защитным покровом огромной сосны.

Поваге приготовил небольшой обед из еды, привезенной из незнакомого Серапио, более жаркого и влажного климата. Крошечная соленая рыба без кожи и костей, быстро скользившая по горлу и оставлявшая солоноватый привкус. Орехи, приправленные острым перцем и обжигающие рот. Странный колючий фрукт, который Поваге вскрыл ножом, обнажив сочную мякоть. И, что самое поразительное, густой сливочный напиток, вначале казавшийся горьким, а затем расцветающий приятным перечным жаром. Все это можно было описать только как вкус наслаждения.

– Это какау на языке кьюкола. Его называют напитком богов, – ответил Поваге на восклицание Серапио. – Как раз для тебя, Сын Ворона.

В первый момент Серапио подумал, что новый наставник дразнит его, но его голос звучал совершенно искренне.

Вороны присоединились к трапезе, скорее всего – из интереса к незнакомцу, и Серапио угостил их небольшими кусочками новой еды, но они предпочли напитки. Вполне типично для них.

– Ночь Ножей. – Поваге отхлебнул из чашки. – Саайя рассказывала тебе о ней?

– Когда мне было пять лет, – признался Серапио. Это была одна из первых историй, рассказанных ему матерью, и при этом та, которую она впоследствии рассказывала ему чаще всего. – Она сказала мне, что Наблюдатели привели армию, чтобы убить всех, кто следовал за Богом-Вороном. Она сказала, что убийцы умертвили мою бабушку, моих двоюродных братьев, тетушек и дядюшек.

– Что-нибудь еще? Может, что-то про тцийо, превратившегося в защитника?

Серапио нахмурился.

– Она упоминала молодого жреца, которого она нашла плачущим над телом ребенка. Священник был покрыт собственной рвотой и молил о прощении.

– Ну да… – вздохнул Поваге. – Думаю, это было не совсем так.

– Она сказала, что жрец помог ей бежать из города и отвез в убежище. – Он повернулся к Поваге. – Это был ты?

– Я. Много лет назад. – Он прочистил горло. – После того как мы сбежали, никто из нас не мог вернуться, поэтому мы отправились в Кьюколу, где я родился. У меня там все еще жила семья – хорошая и очень богатая. И кузен, который предложил мне работу в его торговле. Два года я работал у него в доках, был начальником одного из его складов. Мы с твоей матерью говорили о женитьбе, но она была еще очень молода. Не старше тебя. Но я был без ума от нее, понимаешь ли, и безмерно ей потакал.

– В смысле?

– Саайя была целеустремленной. Горе – это одно, одержимость – совсем другое. Она думала лишь о мести небесной башне, о смерти Жреца Солнца. Ей нужно было только это. А совсем не безбедная жизнь и уж точно не я. И она вербовала других на свою сторону. Среди них был мастер-столяр, уехавший в Кьюколу и затаивший злобу на жрецов; опозоренная дева-копейщица, изгнанная из военного колледжа в Хукайе за нарушение субординации; мой кузен Балам, порядочный и безупречный господин, находивший ее столь же очаровательной, как и я. И именно он дал ей необходимые средства.

Балам. Это имя ничего ему не говорило. Ветер шелестел в соснах, осыпая собеседников дождем из иголок.

– Необходимые для чего?

– У Балама были способности к гаданию и магии крови, что не редкость в Кьюколе, но особенным его делало то, что у него было достаточно богатства, чтобы тратить его на исполнение своих желаний. Вскоре они с Саайей стали проводить вместе все свободное время. Сначала я ревновал, ох, как я ревновал. Мой кузен весьма обаятелен.

– Но вы ошиблись? Они не были любовниками?

– О, они были любовниками, – печально признался Поваге. – Но я узнал об этом гораздо позже. Сейчас это уже неважно. Я стар, и огонь ревности давно уже потух в моем сердце.

– И что тогда?

– Саайя сказала мне, что они с Баламом ищут способ воскресить Бога-Ворона в человеческом обличье, используя для этого кровавую жертву.

Серапио поежился.

– Да, сначала я тоже был в ужасе. А потом заинтригован. Магия крови запрещена небесной башней, и все народы Меридиана упразднили человеческие жертвоприношения, поскольку они считаются нецивилизованными, варварскими.

– Опасными, – инстинктивно сказал Серапио.

– Мощными, – мягко добавил Поваге. – Слишком мощными для людей. Лучше мы будем жертвовать людьми по-старому, с войнами, голодом и деспотичными правителями. – Его голос был полон горечи.

– И как ты поступил?

– Я присоединился к ним, – просто сказал он.

– И остальные тоже присоединились? – История начала складываться в голове у Серапио. – Пааде и Иди? Ради общего дела?

Сначала молчание, а потом тихий смех.

– Да, думаю, теперь это очевидно. Пааде и Иди тоже участвовали в нашем заговоре, но больше всего ей нужен был я – тот, кто обладал даром читать по звездам, обученный жрец, который понимал движение небес. Стыдно признаться, что мне доставляло удовольствие занимать место моего кузена и его богатства в ее иерархии, но это было так.

– Так что же случилось? – Он был очарован историей Поваге, историей его создания, историей его происхождения.

– Нам все еще нужен был сосуд, способный вместить бога. Сосуд, который отвечал бы некоторым очень специфическим и мистическим требованиям, которые Балам нашел в древней глифической книге, но у Саайи был готов ответ и на это.

– Который оказался?..

– Тобой, – сказал он. – Я предсказал, где и в каком месте Бог-Ворон в следующий раз будет на вершине своего могущества, Балам предоставил средства для доставки сюда твоей матери, а Пааде и Иди обещали помочь ей всем, чем смогут. Она заставила нас всех принести клятвы на крови под безлунным небом. Для твоего бога нет более могущественных уз.

– А мой отец? Какую роль он сыграл во всем этом? Он знал? – Серапио все еще не мог себе этого представить. Он знал, что отец когда-то любил его, но так и не оправился после поступка его матери и больше не признавал Серапио. Услышав, как Поваге описывает его мать, юноша задумался: а что, если проблема Маркала не в том, что его сын ослеп, а в том, что он слишком сильно напоминает отцу его потерянную жену.

В голосе Поваге зазвучали извиняющиеся нотки:

– Маркал был просто первым попавшимся обреги, подходящим для оплодотворения Саайи. Достаточно богатым, чтобы содержать ее в комфорте, достаточно добрым, чтобы защитить ее сына, когда он родится. Твой отец был лишь средством для достижения цели.

Серапио недовольно поджал губы. Пусть он и не любил отца, а по большей части и ненавидел его и его снисходительность, но слышать, как о нем говорят как о дураке, а о матери как о бессердечной искусительнице, было неприятно. Он задумался, сколько в рассказе Поваге было выдумки и сколько правды.

– Твоя мать была очень красивой. – Голос Поваге стал мечтательным от воспоминаний. – Могущественной. Она обжигала своей свирепостью, Серапио. Она сметала людей одним своим присутствием. Ей было невозможно отказать в том, что она хотела, а хотела она тебя.

– Не меня, – возразил Серапио, вспомнив недавние слова Поваге. Сосуд.

Его новый наставник на мгновение замолчал.

– Ты хочешь, чтобы я заверил тебя, что она любила тебя, – тихо и незлобиво сказал он, – но я не могу. Саайя, которую я знал, была практичной, настроенной на месть, и только на месть.

– Я знаю, она любила меня, – с вызовом бросил Серапио, вспомнив, как мать касалась его щеки, волос, какая любовь была в ее глазах, когда она выкрасила ему зубы в тот первый раз, когда наносила ему хааханы. – Какой бы изначально ни была цель моей матери, я знаю, что в конце концов она меня полюбила.

Взгляд Поваге стал настолько тяжелым, что его вес почти чувствовался. И больше всего это походило на жалость. Серапио это не нравилось.

– Ее смерть говорит об обратном. В конце концов, именно она была человеческой жертвой. Последним звеном в заклятьи. Хотя… – Голос Поваге звучал задумчиво. – Возможно, именно любовь к тебе сделала ее чары такими действенными, Одо Седох.

– Одо Седох. – Серапио повторил незнакомые слова, и ветер подхватил их, швырнул сквозь ветви деревьев, и вороны закричали, словно вторя ему в ответ, и все его тело словно распахнулось.

Стоило словам сорваться с его губ, конечности содрогнулись, а сила сотрясла его кости. Холод, замораживая кровь, вспыхнул в нем. Кожа пыталась растянуться, прорваться, высвободить тень, скорчившуюся внутри. Он открыл рот, чтобы закричать, но не смог произнести ни слова. По щекам бежали слезы изо льда. И он упал, вновь и вновь пытаясь подняться.

Слабо, через невнятный шум в ушах, он услышал горестный вскрик Поваге, увидел протянувшуюся к нему руку и оттолкнул ее.

– Не. Трогай, – выдавил он. – Холодно. И… – Он задохнулся, пытаясь понять, постичь, что происходит: – К-к-к-крылья?

Ощущение было именно такое, словно из тела грозили вырваться крылья, словно человеческая форма была готова разбиться, чтобы освободить место для чего-то совершенно другого.

– Выпей это. – Голос Поваге был далеким, но настойчивым. Паникующим. Он поднес к губам Серапио какой-то пузырек. – Выпей, Серапио. Сей-час же!

Он с трудом раздвинул плотно сжатые губы и позволил старому жрецу влить напиток ему в горло. Он узнал вкус, даже спустя столько времени. Тот же напиток, что дала ему мать в ночь затмения. Бледно-молочный яд. Он судорожно сглотнул, и Поваге влил еще.

Постепенно дрожь утихла, кожа и мускулы успокоились, кровь согрелась до нормального состояния. Серапио, тяжело дыша, лежал на боку в промерзающей траве, и потрясение прокатывалось по его телу, как грохот снежной лавины, сползающей с горы.

– Что они значат? – наконец сказал он, задыхаясь. – Эти слова. Что они значат?

Голос Поваге звучал благоговейно и настороженно.

– Это старое имя Бога-Ворона, на языке людей, позднее ставших Черными Воронами. Это твое настоящее имя, и, видимо, его нельзя произносить легкомысленно. По крайней мере, тебе.

Серапио кивнул, понимая, что это правда. Само знание его имени было силой, причем совсем не той, которую он мог контролировать. Знание его произношения было достаточно для того, чтобы высвободить то, что таилось внутри.

– Все именно так, как предсказывала Саайя, – мягко и недоверчиво усмехнулся Поваге. – Она сделала это. Не могу поверить, что она это сделала.

Что она сделала?

Поваге схватил Серапио за руку и сильно встряхнул. Зубы выстукивали барабанную дробь, а желудок скрутило от непривычной пищи.

Он лежал в хрупкой траве, выжатый и беспомощный, дрожащий от обрушившейся на него надвигающейся зимы, а старый священник все смеялся.

– Мальчик мой, – сказал он с благоговением в голосе, – ты больше, чем просто сосуд. Ты – оружие, которое поставит на колени Жреца Солнца и всех Наблюдателей.

Глава 26

Море Полумесяца

325 год Солнца

(за 9 дней до Конвергенции)

Есть только два типа мужчин: одни предают тебя чуть раньше, вторые – чуть позже.

Поговорки тиков

Ксиала не знала точно, сколько она спала, но, когда проснулась, уже наступила ночь. Девушка снова находилась в комнате Серапио, снова лежала на подстилке на полу и думала, что, возможно, все это ей приснилось. Нож Бейта, скользнувший по ее горлу, отчего она захлебнулась собственной кровью, ужасная смерть Келло, разорванного на части воронами, Серапио, стоящий на неестественном ветру, подобно темному богу, сотканному из перьев, крови и мести.

Рана на горле пульсировала. Она прижала руку к горящему от боли месту и обнаружила свежую повязку. Пусть Ксиала и не истекала кровью, но рана все еще казалась свежей и достаточно реальной для того, чтобы доказать, что уничтожение ее команды и все остальное произошедшее не было сном.

Она осторожно повернула голову, надеясь, что привычно увидит Серапио, сидящего на скамейке, но рядом никого не было.

Она закрыла глаза, позволила мыслям плыть свободно. К золотистым песчаным пляжам и безудержному детскому смеху. К женщинам, чистящим сети и чинящим дома с соломенными крышами. К запаху соли и солнца. К месту, где не было ни одного мужчины на сотню миль вокруг.

К дому.

Тоска по дому, такая глубокая, что это напугало ее, впилась в сердце. Ей хотелось домой.

Но это был не вариант.

Разум заполнило новое видение. Мать с лицом потемневшим, как грозовая туча. Ксиала, стоящая на коленях в луже чужой крови. Старейшина деревни, шевелящая губами в молитве, превращающейся в проклятие, когда Ксиала бежала, спотыкаясь и падая, к темному океану, и слезы смешивались с морской солью, когда она плыла, спасая собственную жизнь.

Она подтянула колени, обхватила ноги руками и позволила слезам беззвучно течь по щекам. Через некоторое время она снова заснула, но вместо спасительного сна ее ждали лишь кошмары. Чужая кровь и проклятия, гонящие прочь, и на этот раз птицы с черными крыльями.

* * *

В следующий раз, когда Ксиала проснулась, она была этому только рада. Она тут же заставила себя встать, протерла лицо влажной тканью и выпила несколько глотков драгоценной воды. Потом вспомнила, что вся команда мертва и на двоих людей воды точно хватит, и принялась жадно пить из глиняной фляжки, пока та не опустела.

Серапио сидел на капитанской скамье на корме, завернувшись в свою черную мантию, опустив голову и положив руки на колени, и выглядел он очень по-человечески и очень уставшим. Ксиала направилась к нему и остановилась. Справа виднелся засунутый под холщовую парусину, порвавшуюся во время шторма, бочонок с бальше, оставшийся после пиршества на Потерянном Мотыльке. Ксиала скинула остатки парусины, подхватила бочонок и села напротив Серапио.

Тот даже голову не поднял, чтобы поприветствовать ее, хотя должен был знать, что она здесь.

Она смахнула крышку с бальше и запрокинула бочонок, позволив браге стечь в горло. Глотать было больно, поскольку рана еще не зажила, но вкус бальше был столь приятен, что это не имело никакого значения. Сделав еще один глоток, она протянула бочонок Серапио, прикоснувшись к его колену.

– Это напиток из нашего прошлого, там, на песке, – тихо сказал он. – Я узнал его. Пахнет ужасно.

– Запах неважен, – терпеливо сказала она. – Важно то, как ты себя чувствуешь после этого.

– Это алкоголь?

– Надеюсь.

Он покачал головой.

– Я не пью алкоголь.

Она вздохнула, единственная вещь, которая могла растопить лед между ними, была уничтожена.

– Ну что ж, значит, мне больше достанется. – Она вновь наклонила бочонок к себе, делая новый глоток, а затем поставила бальше на скамью рядом.

Ксиала ждала, что Серапио что-то скажет в ответ, но тот снова погрузился в молчание. Тишина казалась столь необъятной, словно он заговорит еще не скоро. А может, и никогда.

Но Ксиала уже начала беспокоиться. Она была не из тех, кто позволял паузам в разговоре затягиваться, всегда предпочитая заполнить их при первой же возможности. Но что она могла сказать сейчас? Выяснить, общался ли он с птицами и он ли послал их убить всю команду? Спросить о странных отношениях с внезапными зловещими ветрами и исчезающими солнцами? Это все казалось таким же нелепым и невероятным, как… ну, как женщина, которая превратилась в морское существо из легенды. Если быть честной, его проявляющиеся силы были не более странными, чем то, что случилось с ней, когда она нырнула слишком глубоко, чтобы спасти Луба, и море преобразило ее. В мире была магия, чистая и простая, – одна из тех вещей, которые она не понимала. И лучше к этому привыкнуть.

Она усмехнулась себе под нос.

Теперь он поднял голову, и на его лице ясно читался вопрос.

Она улыбнулась, вспомнила, что он ее не видит, и сказала:

– Вот я гадала, что ты за неестественное создание, человек-ворон, когда мне вдруг напомнили о моей собственной необычной природе. – Она пожала плечами и провела пальцем по краю бочонка с бальше. – Думаю, кастрюля мало отличается от сковородки.

Он нахмурился.

– Не обращай внимания, – сказала она. – Кьюколанская поговорка. Что-то о том, что мы с тобой больше похожи, чем отличаемся.

Его плечи расслабились, и он слабо улыбнулся – одними уголками губ.

– Мы совсем не похожи, Ксиала, – сказал он, и в его словах было столько сожаления, столько тоски, что это не прозвучало как оскорбление.

– Ты не такой уж и особенный, обреги, – сказала она, но уверенности в ее голосе не было.

Ее взгляд скользнул по кораблю, и она вздрогнула.

– Все мертвы, – сказала она тихим голосом, в котором слышалось что-то среднее между недоверием и сожалением. Корабль зловеще поскрипывал на волнах, гладких и недобрых. Ксиала окинула взглядом залитое кровью каноэ и уничтоженный груз. Куда делись тела? – подумала она. Неужели он убрал их, пока я была без сознания? Выбросил их за борт? Или все сьели птицы? Сухожилия, жир и мышцы, обглоданные все до костей. Она выбросила эту жуткую картину из головы. Наверняка он просто бросил их за борт.

Когда он заговорил, его голос звучал рокотом, мрачным биением крыльев.

– Люди умирают.

Она вздрогнула и потянулась за бальше.

– Да, и спасибо, что сделал все, чтобы это не случилось со мной. Но… – Непрошеные образы вновь вернулись. Пустые глазницы Келло, изуродованное клювом лицо Бейта. Она вздрогнула и отхлебнула еще, нисколько не заботясь о том, что пьет слишком много и слишком быстро. – Может, в следующий раз воспользуешься ножом?

Внезапно руки Серапио – такие теплые, такие крепкие – сжали ее ладони. Она моргнула. Он двигался так быстро. Он всегда двигался так быстро, или она была уже пьянее, чем думала? А потом лицо Серапио оказалось в нескольких дюймах от ее лица, так близко, что его дыхание дрожало на ее ресницах, заставляя ее моргать. Она мимоходом подумала о том, как безошибочно он вел себя, даже не видя, где она сидит.

– Мне жаль твою команду. Они никогда не были по-настоящему жестоки ко мне, но они собирались убить тебя, и я не мог этого допустить.

Ее сердце затрепетало, а в животе разгорелся жар. Он говорит о том, что беспокоится о ней? Что ее жизнь имеет для него значение? Так мало людей всегда заботилось, жива она или мертва, задумываясь лишь о том, что могут дать им ее таланты тика. И добрая половина этих людей закончила тем, что активно желала ее смерти к тому моменту, как они расставались. Неужели он другой?

– В душе все они были ублюдками, – пожав плечами, сказала она. – Даже этот долбаный Келло. – У нее перехватило дыхание, и она быстро сделала еще один глоток. – Ты сделал то, что должен был сделать.

Некоторое время они сидели вместе, не разговаривая, но Ксиала упорно продолжала напиваться. Они все еще не выплыли из зоны штиля – за столько дней? – удивилась она. Как долго она спала, пока он сидел здесь, среди этого спокойного, безветренного моря, ожидая, когда она проснется? Хотя, конечно, он возвращался, чтобы промыть ее раны и дать ей воды. Она пыталась вспомнить, сколько раз, но ничего не получалось… На самом деле, вспоминать что бы то ни было становилось все труднее и труднее, по мере того как все больше бальше попадало ей в горло. Именно так, как ей нравилось.

– И что теперь? – спросила она слегка заплетающимся языком.

Он удивился ее вопросу.

– В Тову, к Конвергенции, – сказал он. – Мои планы не изменились.

– Разумеется, но… – Она сделала широкий жест. – Посмотри вокруг, Сер. Даже если бы я хотела доставить тебя в Тову, я не знаю, где это, будь она проклята.

От такого прозвища его губы изогнулись в улыбке, но поправлять ее он не стал.

– В той стороне устье большой реки, – ска-зал он, подняв руку и указывая себе за спину и на запад.

– А ты откуда знаешь?

Он склонил голову набок, и словно в ответ этому раздалось карканье вороны. Ксиала оглянулась. Это получилось слишком резко – и рана заныла. Но там действительно была ворона. Ее огромное черное тело взгромоздилось на крышу хижины, в которой Ксиала спала до этого. Птица расправила крылья и вновь закричала, хлопая ими для пущей убедительности.

– Откуда они все взялись? – спросила Ксиала, хотя на крыше сидела только одна птица.

– Земля. Я общался с ними с тех самых пор, как мы покинули берег, но только когда тебя заперли со мной, начал призывать их.

Она представила, как это должно было выглядеть. Сотни ворон, взлетающих в воздух и безошибочно направляющихся к морю.

– Поняла, – сказала она, поворачиваясь к Серапио. – Так они и есть твои глаза?

– Когда они это пожелают.

– И твое оружие?

– Не единственное, но да.

Не единственное? Какую силу он еще скрывал?

Мысленно она вновь вернулась к лорду Баламу. Очевидно, она задала недостаточно вопросов, прежде чем взяться за это поручение.

– Ладно, твои друзья-вороны говорят, что Товаше в той стороне. Сколько дней пути?

Он сжал губы, размышляя.

– Они не всегда ясно представляют себе ход времени. Но это не должно иметь значения. Мы идем так быстро, как только можем, и прибываем как раз вовремя к Конвергенции.

– А как мы туда попадем? Похоже, у меня больше нет команды. Я не уверена, но твои птицы умеют работать веслом?

Он наморщил лоб:

– Нет. Но они предложили создать ветер.

Она представила их прибытие в порт: стая черных птиц, маша крыльями, галантно подталкивают их к причалу крошечными клювиками.

– Мать Вода, нет! Давай я сперва попробую Спеть.

– Разумеется.

– Но… – Она вскинула палец. Тот слегка покачивался. – Я хочу знать, почему?

– Почему что?

– Что для тебя такого особенного в Тове? Почему ты должен быть там к Конвергенции? И вообще, что такое Конвергенция? Ты так говоришь, будто я должна знать, о чем ты говоришь. – Она вздохнула, громко и порывисто. – Хватит с меня вопросов. Я хочу знать все.

Он молчал. Небеса, этот человек мог молчать лучше всех в мире. Она уже готова была признать, что они зашли в тупик, когда Серапио сказал:

– Конвергенция – это небесное выравнивание. День, когда солнце, луна и земля выравняются, и лунная тень поглотит солнце.

– Черное солнце, – кивнув, сказала она. – Так это называют тики, и происходит это редко.

– Редко, да, но это – еще большая редкость. Эта Конвергенция произойдет над Товой в день зимнего солнцестояния, когда солнце уже уязвимо. Конвергенция не наблюдалась в Тове почти четыреста лет и ни разу не происходила в день зимнего солнцестояния. Воистину, за последнее тысячелетие сила солнца станет наименьшей.

– А почему ты должен быть там? – Но даже спрашивая об этом, она вспоминала, как солнце, казалось, вздрогнуло, когда впервые увидело его, и пряталось от него, когда он явил свою мощь. И пусть это звучало нелепо, но она чувствовала это – солнце боялось его.

– У меня в этот день назначена встреча.

– С солнцем?

– Со Жрецом Солнца.

– Зачем?

Он не ответил. Просто подхватил ее руки и прижался к ним теплыми губами. Ее сердце забилось быстрее, по затылку пробежало легкое покалывание, словно он что-то шепнул ей на ухо. Она вздрогнула, скорее от удовольствия, чем от страха.

– Ты можешь доставить нас в Тову, Ксиала? – пламенно спросил он низким голосом. – Ты можешь воззвать к морю своей Песней и доставить нас к Товаше?

– Я… – Она вдруг почувствовала себя очень пьяной, как будто бальше разом ударил ей в голову. И, чувствуя губы Серапио, прижавшиеся к костяшкам ее пальцев, и слыша, как его слова все еще звучат у нее в ушах, она поняла, что собирается сделать что-то глупое. Тихий голосок в голове напомнил ей, что Серапио опасен и что она мало что о нем знает. Но это было неправдой. Она знала, что у него есть чувство юмора, хотя он хорошо это скрывал, что он никогда не видел обнаженной женщины, что он вылечил ее рану и что, самое главное, он спас ей жизнь.

– Я доставлю нас к Товаше, – согласилась она.

А потом, из-за бальше и из-за шока, и потому, что она горевала о своей потерянной команде – даже о суеверном Келло и убийственном Бейте, и яйцах и фруктах Пату – и потому, что она очень хотела этого в течение почти целой недели, она наклонилась, всего на несколько футов, и поцеловала его.

В первый момент он, словно смутившись, попытался сопротивляться, и она даже подумала: целовали ли его когда-нибудь. Но потом его губы смягчились, и она почувствовала, как к ней вновь возвращается интерес. Она забралась к нему на колени, потерлась о его бедра и вновь поцеловала его. Это было приятно. Его кожа была прохладной, как желанный глоток холодной воды в конце рабочего дня под летним солнцем. Серапио был неуклюж, не смертельно, но явно неопытен, и ей это нравилось, нравилось, что она одержала верх над ним, что его реакция была такой человеческой. И он был таким хорошим, крепким, реальным, его грудь прижималась к ее груди, ее руки обнимали его, и пока она целовала его, ей не нужно было думать о невозможных морских путешествиях, мертвых матросах и стаях черных птиц, а лишь о ней и этом мужчине, который, она не была уверена, был героем или злодеем, но, возможно, ей не нужно было это знать, если бы только она могла снять с него мантию и…

Он резко встал, и она поднялась вместе с ним, обвив его ногами за талию.

– Ксиала, – пробормотал Серапио. – Я не могу, – скривился он.

Она склонилась к нему, чувствуя тупую боль, но не желая, чтобы она прекратилась, а лишь мечтая о небольшом забвении между бальше и двумя телами, но он, отвернувшись, отстранился от нее.

– Проклятье, – сказала она, опуская ноги и руки.

– Я не могу.

Она рассмеялась, уверенная, что он принял ее ругательство всерьез. Смех перешел в икоту, а затем в тяжелый вздох.

– Религиозный запрет? – спросила она.

– Что?

– Ничего.

Она неловко стояла, опустив глаза и чувствуя, как щеки полыхают от стыда, и благодаря море за то, что, возможно, он не видит ее. Но кого она обманывает? Он досконально изучил ее. А значит – слышал ее сердцебиение, чувствовал ее растущее чувство обиды, вдыхал запах ее возбуждения или что он еще там делал, чтобы без помощи зрения прочесть ее как раскрытую книгу. Ксиала всерьез задумалась о том, чтобы выпить еще бальше, чтобы заглушить свое смущение, но передумала, и даже похвалила себя за столь волевое решение.

– Това, – настойчиво повторил он.

Ксиала подняла глаза. Его волосы были взъерошены ее руками, его губы слегка припухли от ее поцелуев. Он определенно был мужчиной, но, возможно, еще и монстром? То же самое можно было сказать и о ней. И имело ли это вообще значение, все эти ярлыки и категории, когда они были только вдвоем, здесь и сейчас?

– Я провожу тебя на встречу с Жрецом Солнца, – сказала она наконец. – Все-таки я обещала.

Казалось, это его удовлетворило.

– Не хочешь рассказать мне какую-нибудь историю?

Она зажмурилась, удивленная его просьбой.

– Нет, Серапио. – Смешок, казалось, вырвался прямо из ее ноющего сердца. – Сегодня ночью не будет никаких историй.

– Ну, ладно. Может, мне все-таки посидеть с тобой? Пока ты Поешь морю?

Она потерла обрубленный мизинец. Серапио был опасен, непостижимо привлекателен и явно целеустремленно выполнял какую-то миссию, делавшую его совершенно неприступным. «О, Ксиала, – подумала она, – скажи ему, чтобы он ушел. Скажи «нет». Скажи. «Нет»».

– Конечно. – Она опустилась на капитанскую скамью и похлопала по лавке рядом с собой. – У меня даже есть история для тебя. Про обреченную русалку и таинственного любовника, отвергающего ее. Тебе понравится. Обещаю.

Глава 27

Город Това (Утроба Койота)

325 год Солнца

(8 дней до Конвергенции)

Жители Товы обожают играть. И сильней всего эта страсть проявляется в разнообразных игорных домах в Утробе Койота и в очень популярной игре в кости под названием патол. Патол столь же популярен в Тове, как площадки для игры в мяч в Кьюколе. Сначала я думал, что это всего лишь развлечение, но мой хозяин сообщил мне, что сама игра священна и считается еще одним способом соединить землю с небесами. Я ответил, что чаще всего в нее играют, ставя на кон какао. Он категорически возражал и со всем должным терпением пытался объяснить мне философию игры, но я так и не понял его.

Отчет по заказу Семи Торговых

Правителей Кьюколы, составленный Ютиком,

путешественником из Бараха

Наранпа думала, что блондин отведет ее на балкон, где сидели главы преступного мира, но вместо этого он повел ее все глубже в игорный дом, далеко за тот полукруг, который отмечал фасад круглого дома. Постепенно толпа редела, гонцы и запах выпивки уступили место пустым залам, запаху земли и полутьме.

По полу были расставлены освещавшие путь смоляные фонари, светившие слабо, но достаточно для того, чтобы показать, куда ступать. Дурное предчувствие только нарастало, и от этого спуск в подземелье становился только реальнее. Всплеск адреналина, выброшенного за патоловым столом, все еще гулял по ее венам, но от этого она лишь сильнее чувствала усталость и дезориентацию и пугалась каждой тени. Дорога шла вниз, уводя их все глубже, в самое сердце Утробы.

Мужчина один раз оглянулся через плечо, чтобы проверить, как она, и Наранпа успокаивающе кивнула ему, но проводник уже отвернулся, а она поймала себя на том, что ей не хватает воздуха.

«Дыши, как житель Засушливых Земель, увещевала она себя. Здесь, так глубоко в горе, меньше воздуха, так что перестань глотать его, как испорченный Созданный Небесами. Ты уже успела все позабыть Нара?»

– Долго еще? – наконец спросила она тонким голосом.

– Недолго еще.

Она заставила себя сосредоточиться и представить маршрут, по которому они идут, – как сотни раз делала это в детстве, но тогда она действовала инстинктивно, а сейчас это было очень трудно. Вскоре она уже не помнила, откуда они пришли, и была совершенно уверена, что самостоятельно не сможет найти дорогу назад.

«Это нарочно, – подумала она, – чтобы запугать меня. Напомнить мне, что здесь у меня нет никакой власти. Что это место больше мне не принадлежит».

Они резко остановились.

– Сюда, – скомандовал блондин.

Она вгляделась в темноту.

– Куда?

Он жестом подозвал ее вперед, но она не могла понять, куда идти, пока не посмотрела вниз.

Они стояли на краю ямы, из которой торчала лестница, выступавшая за край почти на уровень коленей, и, чтобы дотянуться до ее узких деревянных опор, нужно было сесть, свесив ноги, и протянуть руку вперед, почти падая в яму.

– Ты хочешь, чтобы я туда полезла? – недоверчиво спросила она.

Мужчина кивнул.

– Может, есть другой способ? – она вспомнила, как карабкалась по стенам башни. Она очень устала после всех этих похождений по Утробе, и ей было страшно представить, как она будет вновь взбираться на эту стену по возвращении.

– Мне поручено сказать, что настоящая Нара может пролезть куда угодно.

Она рассмеялась лающим смехом.

– Это было двадцать лет назад, – запротестовала она.

– Двадцать три, – раздался голос, такой громкий и ясный, что она могла поклясться, что говоривший стоял рядом. – Спускайся вниз, сестра.

– Денаочи?

– Ты потратила столько усилий, чтобы найти меня. – В голосе брата звучал смех. – Что для тебя значат еще несколько шагов?

Она оглянулась на своего проводника, но лицо его было непреклонно.

Игра. Денаочи играл с ней в какую-то игру. Отлично. Она сыграет.

Наранпа села, поморщившись от того, как трудно было опуститься на пол, сохраняя чувство собственного достоинства. Она позволила себе упасть вперед и вцепилась в шесты, но при этом начала падать слишком быстро и, выругавшись, врезалась всем телом в лестницу. Сопротивляясь, она наконец смогла поставить ногу на ступеньку. Потом и вторую. Узкие перекладины неприятно впивались в ноги, а ее скалолазные ботинки не давали никакой защиты.

Дорога оказался короче, чем она ожидала – всего шесть ступенек вниз, в темноту. Будь Наранпа немного выше, протяни она руку – и могла бы дотянуться до стоящего над ее головой блондина. Справа виднелся туннель, вход в который был достаточно высоким, чтобы ей не пришлосьбы пригибаться, но только ей – большинству пришлось бы склонить голову, а может, и согнуть спину, чтобы войти. «Он заставляет посетителей приходить униженными», – подумала она.

Она направилась по коридору, но тот, как и спуск, оказался довольно коротким, и вскоре она оказалась в огромном помещении, которое явно было больше, чем многие комнаты в Утробе, и уж точно больше, чем двухкомнатный, расположенный в пещере дом, в котором она выросла. В обе стороны было шагов двадцать, и свисавшие с потолка высоко над головой смоляные лампы давали мягкий свет. По меркам Утробы помещение было просторным и хорошо освещенным, но поскольку привычки Наранпы среди Созданных Небесами изменились, комната казалась ей маленькой и вызывала клаустрофобию. В центре находился большой стол, служивший для письма, а за ним – привезенный с чужбины стул с высокой спинкой. Впереди стояла сделанная в тованском стиле скамья для гостей. Она скорее почувствовала, чем увидела, что в дальнем углу комнаты на полу сидит кто-то, скрытый в тени, какой-то наблюдатель, а может, и охранник. Впрочем, у нее не было времени задумываться об этом, поскольку ее младший брат, а сидевший за столом мужчина мог быть только им, поприветствовал ее.

– Добро пожаловать, Жрец Солнца, – громко и насмешливо произнес он. – Я бы угостил вас, но не знал, что вы придете.

Она пропустила насмешку мимо ушей, тем более что ждала этого и, вероятно, заслужила, но чего она никак не ожидала, так это того, что на нее нахлынет такая буря эмоций. У Наранпы перехватило дыхание, и она быстро заморгала, борясь с внезапно выступившими слезами.

Она не видела брата с тех пор, как ему исполнилось шесть, но узнала бы его где угодно – по глазам. Большим, черным и подернутым влагой – и даже сейчас окруженным нежными ресницами. Мать всегда говорила, что из всех ее детей у Денаочи самые красивые глаза. Ребенком он был просто очарователен, но сейчас, когда Денаочи стал взрослым, большая часть этого очарования давно исчезла. Теперь он был тощим, как койоты на восточных равнинах зимой. Он выглядел опустошенным, как будто его мучил вечный голод. Черные волосы были зачесаны назад и коротко острижены над ушами. Длинный широкий шрам пересекал щеку от уха до носа, как доказательство того, что кто-то когда-то чуть не убил его. В нижней губе у него стояла заглушка, а мочки ушей были вытянуты такими же нефритовыми серьгами. Жилистую шею поверх искусно вышитой рубашки обвивали многочисленные нефритовые, бирюзовые и коралловые бусы, а на спинке стула висел дорогой плащ, украшенный иглами дикобраза.

– Очи, – сказала она, решив использовать его детское прозвище.

Он не отводил от нее пристального взгляда.

– Вы плачете, милая сестра?

– От радости, что наконец увидела тебя, – просто сказала она. – Я скучала.

– Начинаем наше воссоединение со лжи? – усмехнулся он, в голосе прозвучало что-то грубое. Сожалел ли он о чем-то своем? Оставалось только надеяться.

Наранпа вздрогнула. Конечно, ему было горько и он имел на это полное право. Она ушла при первой же возможности и никогда не оглядывалась.

– Я действительно скучала. Прошло так много времени.

– По моим подсчетам, двадцать три года. Если хотите, я могу сообщить вам даже количество прошедших дней с точностью до часа. – Он наклонился вперед, сложив руки на столе перед собой. – Но ведение календарей – это ведь ваша работа, не так ли, Жрец?

Она заставила себя подойти к скамейке и сесть напротив брата. С такого близкого расстояния Наранпа заметила, что у Денаочи не хватает трех пальцев на правой руке – двух полностью и одного отрезанного до второго сустава, а сами руки были испещрены шрамами от ожогов, как будто их долго держали в огне.

Она подавила дрожь, а его глаза блеснули, как будто он заметил, как она разглядывает его.

– Значит, ты меня ненавидишь? – спросила она.

– Да. – Он встретился с ней прямым взглядом. – Но я понимаю, почему ты бросила нас. Я бы сделал то же самое, если бы мне дали такую возможность.

Она закрыла глаза. Она собиралась прийти к брату непреклонной, гордой решением уйти и никогда не оглядываться назад, гордой долгими годами служения жречеству. Но она лгала самой себе, и стыд за предательство захлестнул ее с головой.

– Прости, что оставила тебя в одиночестве.

– В одиночестве?! – Он с такой силой ударил ладонью по столу, что Наранпа подпрыгнула. Кто бы или что бы там ни сидело в темном углу позади него, но оно тоже вздрогнуло, испустив тихий щебечущий вскрик, от которого у Наранпы волосы встали дыбом. – Ты не поняла, сестра. Я никогда не был одинок.

– Но… разве они не умерли?

– Они?! Ты даже не можешь заставить себя произнести их имена?! Ты ведь имеешь в виду забытую тобой семью?

Она подняла голову.

– Я никогда их не забывала!

Он погрозил ей пальцем.

– Видишь? Я знал это. Я сказал маме, что Нара никогда не забудет нас. Пусть она и сбежала в свою нарядную башню, заняв место среди Созданных Небесами, но она была хорошей девочкой и никогда не забудет свою семью. Я продолжал говорить ей об этом на смертном одре, когда кашель сотрясал ее легкие и украл ее у меня. – Его голос стал холодным. – И когда преступный глава сбросил Акела со скалы за то, что он забрал весь выигрыш, чтобы заплатить за мамино лекарство, я сказал ей это еще раз. И когда тот же самый глава появился у нашей двери и потребовал оплаты, и единственное, чем мы могли заплатить, – это я, я сказал ей тогда то же. И когда первый же отпрыск Созданных Небесами предложил за одну ночь со мной в том доме удовольствий больше какао, чем мы видели за год, я точно знаю, что прошептал это в подушку, которой мне зажали рот.

Волна тошноты накатила на нее.

– Ты работал в домах удовольствий?

Теперь ее воспоминания о том, каким красивым мальчиком он был, казались зловещими, подпорченными.

– Неужели это так шокирует? Утроба превращает всех нас в шлюх для Созданных Небесами.

Так вот что он думал о жречестве? Шлюхи для Созданных Небесами?

– Не всегда по собственной воле, признаю, – продолжал он все столь же бесстрастно, как будто просто объяснялся со старым другом, наверстывая упущенное. – И только до тех пор, пока они не поняли, что я пристратился к более жестоким постельным играм. На какое-то время это стало моим спасением, я не буду отрицать это, и я служил в домах, обслуживавших клиентов с особыми вкусами, но потом встретил человека, который заплатил мой долг.

– Чтоб овладеть тобой?

– Как раз наоборот, – сказал Денаочи. – Чтобы освободить меня. – Он улыбнулся, но улыбка вышла горькой, кривой и мрачной, и она точно знала, что благодетель, если он был тем, кем она думала, умер от руки самого Денаочи.

Нет, это больше не был ее милый младший брат. Страдания, оставленные ею после себя, сформировали его, исказили, сделав тем, кем он стал. Была ли в этом ее вина? Ее ли это рук было дело? Или с ней могло произойти то же самое? Неужели именно ее взяли бы в дома удовольствий, чтобы заплатить долг Акела? Превратилась бы она тогда в убийцу, на чьих руках запеклась кровь?

Брат глубоко вздохнул и выпрямился, медленно открыл и закрыл глаза.

– Прошу прощения. Иногда я теряю голову от гнева. Я тогда был ребенком, но это все давно прошло… И все же, увидев тебя сейчас, после стольких лет…

Она склонила голову, положив руки на колени. На глаза навернулись слезы.

– Я тоже была ребенком, – прошептала она. – Очень эгоистичным. И мне очень жаль.

Он откинулся на спинку стула, наблюдая за ней. Казалось, еще мгновение – и он снова заговорит о прошлом, но вместо этого Денаочи хлопнул в ладоши, разрушая темные чары, сотканные его воспоминаниями.

– Но мы уже не дети, – хрипло рассмеялся он. – Причем оба. Посмотри, во что ты превратилась. – Он сделал широкий жест. – В гребаного Жреца Солнца из Товы.

«Уже нет», – подумала она, но вслух сказала:

– А ты в самого печально известного главу преступного мира во всей Утробе.

– Ты мне льстишь. – Он улыбнулся столь же холодно и неискренне, как любая Созданная Небесами матрона, освоившая искусство кривить рот.

И вдруг Наранпа поняла, что, разыскивая брата, она совершила ошибку, надеясь на то, что после всего этого времени они вообще узнают друг друга и что он будет испытывать к ней хоть какую-то симпатию.

Это была величайшая глупость. Или даже высокомерие с ее стороны.

«Но ты здесь не просто так, Нара, – напомнила она себе. – Причина, по которой ты находишься здесь, намного важнее, чем твой стыд и дискомфорт по поводу прошлого».

До этого она сидела сьежившись, словно каждое его слово наносило ей новый удар, увернуться от которого не было никакой возможности, но теперь она выпрямилась и глубоко вздохнула, прежде чем заговорить:

– Я пришла, потому что мне нужна твоя помощь.

Денаочи оперся подбородком о кулаки:

– Я тебя слушаю.

Она почувствовала, как под его пристальным взглядом на затылке у нее выступил пот, и ее сердце бешено заколотилось, но она все же заставила себя продолжить:

– Това в опасности. И она нуждается в твоей помощи.

– Городу нужна моя помощь? – Его голос был ровным и недоверчивым. – Мне показалось, ты сказала, что моя помощь нужна тебе.

– Да, мне тоже нужна помощь, – призналась она и поспешно добавила: – Чтобы помочь городу. Мне нужно, чтобы ты помог мне помочь городу.

Его губы изогнулись в кривой усмешке.

– Что я могу предложить Жрецу Солнца? У вас есть убийцы, готовые явиться по вашему зову, целители, чтобы исполнять ваши приказы. Да даже Созданные Небесами матроны срать не сядут, не сверившись с вашими звездными картами. Чем я могу помочь вам? Простите, городу. Хотя… Может… Проблема в этих же самых людях?

Она сглотнула.

– Так вот в чем дело? – сладко спросил он, добавив в голос толику удивления. – Тебя предали.

Она думала, что, узнав о ее унижении, он будет смеяться, издеваться над ней – но Денаочи просто смотрел.

Она сложила руки на коленях.

– Похоже, у меня появилось довольно много врагов, это правда.

– Любой, кто возвысится подобно тебе, соберет их, как мух. – Он откинулся на спинку кресла, постукивая пальцами по подбородку. – Они ненавидят тебя, не так ли? Потому что ты не из Созданных Небесами, и не важно, как при этом ты стараешься. Ты ведь не можешь полностью смыть эту вонь Засушливых Земель со своей кожи, не так ли, сестра?

И пусть в его прозорливости и проницательности не было ничего приятного, но Наранпа знала, что он не ошибся.

– Я признаю, что у меня были проблемы в башне, но я хочу сказать откровенно, Очи. Я здесь не для себя. Я пришла к тебе, потому что город…

Он махнул рукой, страдальчески закатив глаза к потолку.

– Ох уж мне эти разговоры о городе. Я знаю, что ты серьезно, Нара. Я вижу, что ты говоришь искренне, но ведь именно они пытаются убить тебя, не так ли? Твое драгоценное жречество возжелало твоей смерти.

Она покачала головой.

– Только не жречество. Культисты Вороны. На мою жизнь было совершено покушение. Произошло две попытки, последнего мы смогли поймать. И хотя он погиб прежде, чем его смогли допросить должным образом, он носил хааханы.

– Черные Вороны действительно ненавидят тебя. – Это признал он чуть быстрее, чем ей того хотелось. – Они бы без колебаний убили Жреца Солнца и вырезали бы всю башню, если б думали, что это сойдет им с рук. Но они слишком умны, чтобы пытаться выходить на прямой конфликт, поскольку знают, что тогда другие кланы отвернутся от них. К тому же они выжидают своего часа по духовным соображениям.

– Ждут возвращения своего бога. – Отмахнулась она от этой чепухи, как от наваждения, которым она в сущности и была.

– Радуйся, что они верят, что тебе отомстит их разгневанный бог, и не поднимают нож против тебя.

– Ты только что сказал, что они не дураки. Взять в руки оружие против башни было бы действительно глупо.

– Вот именно. Я бы предположил, что, если кто-то пытается убить тебя, значит, надо посмотреть поближе к тебе.

Она понимала, на что он намекает, но это звучало очень нелепо, особенно в свете ее недавнего свержения.

– Если жрецы хотели моей смерти, они могли бы убить меня мириадами способов по сто раз в день!

– Но разве тогда бы в этом обвинили Черных Ворон? Но после того как была убита их матрона, возможно, они решили, что не могут больше ждать.

Правильно ли она его расслышала? По спине пробежал холодок.

– Ятлиза умерла в своей постели.

Он цокнул языком, погрозив ей пальцем:

– Ее тело вытащили из реки. Есть близкие к каждой матроне люди, докладывающие мне обо всем. Новая матрона и ее Щит относятся к культистам весьма недружелюбно, и поэтому Черные Вороны стараются удержать в секрете, что старую матрону убили. Думаю, если бы культисты знали, что кто-то приложил руку к смерти матроны, по Тове бы уже бежали реки крови. Пусть и их собственной, но ущерб все равно был бы нанесен.

– Но… – Она покачала головой. Убита? – Этого не может быть.

Небеса, знал ли об этом Иктан? Она покраснела, чувствуя себя полной дурой. Разумеется, Иктан все знал. Другой вопрос, почему не сказал ей об этом.

Денаочи прищурился, сначала в замешательстве, а потом вдруг развеселившись:

– Ты действительно не знала? Как интересно. Я предполагаю, что в ее смерти повинны священники. – Он улыбнулся, мрачно забавляясь над нею. – Мне кажется, ты доверяешь не тем людям, сестра. Но, видишь ли, ты не ошиблась в том, что Това в опасности. Надвигается буря, это верно, но совсем не оттуда, откуда ты думаешь.

Глава 28

Город Това (Утроба Койота)

325 год Солнца

(8 дней до Конвергенции)

Необходимо, чтобы адепты отказались от родственных уз и обязанностей, которые связывали их до вступления в жречество. Адепты должны быть верны лишь собратьям в небесной башне, иначе они будут перечить друг другу, а истинный путь будет закрыт чувствами.

Наставление Жреца Солнца

Наранпа откинулась назад, чувствуя, как лихорадочно мечутся ее мысли. Ей и раньше казалось, что положение все осложняется, но она видела лишь вершину проблемы. Денаочи же мог разглядеть всю образовавшую ее скалу.

Брат уже встал и сейчас мерил шагами комнату. Наранпа заметила, что он слегка прихрамывает, подволакивая при этом левую ногу, и лишь сильнее сжала губы, проглотив вопрос. Несомненно, это было еще одним напоминанием о его прошлом, таким же, как шрам на лице, или отсутствующие пальцы, или обожженные руки. И вдруг ее сердце снова сжалось от жалости к тому мальчику, которым он когда-то был.

Она понимала, что не может доверять брату. Обвинения, которые он высказывал ей, были слишком свежими, а его презрение к жречеству – слишком горьким. Но она зашла так далеко, и, несмотря на все это, он все-таки помогал ей. А еще он знал очень многое, да и вообще имел такое представление о городе, которого у нее не было. Поэтому она решилась.

– Тебе нужно знать еще кое-что. Есть и настоящая причина, по которой я должна была прийти к тебе, та, из-за которой все теперь кажется слишком очевидным.

Когда он к ей повернулся, на лице светилось подозрение.

– В башне есть те, кто требует от Ножей отомстить Черным Воронам с помощью Беркутов. А может быть, и с помощью других кланов, я не знаю. Хотя я не думаю, что Водомерки на их стороне.

Денаочи кивнул, как будто она не сказала ему ничего нового.

– Сколько у нас времени, прежде чем они начнут действовать?

– Они начнут действовать только после солнцестояния, потому что решили это только вчера, после беспорядков. Прямо перед тем, как меня лишили титула и заперли в комнате.

Ее брат низко и сухо хохотнул:

– Ну-ну.

Она подавила собственное замешательство и попыталась сосредоточиться на том, что действительно было важно.

– Мы не можем допустить еще одной Ночи Ножей. Она расколет город.

– Можешь мне не верить, но криминальные главы Утробы тоже заботятся об этом городе. Я знаю, что раньше пренебрежительно относился к подобным заботам, но гражданские беспорядки не приносят нам никакой пользы. Это вредит бизнесу, отпугивает паломников и туристов с какао, особенно перед солнцестоянием. Независимо от того, кто начнет бойню – Одохаа или жрецы, – еще одна Ночь Ножей станет концом для всех нас. Това не оправится. Города Полумесяца уже смотрят на нас, как на спелый плод, готовясь разорвать нас на части. Кьюкола раздражена нашим ярмом, и если они разорвут договор, за ними сразу последует Хукайя. Достаточно, чтобы Созданные Небесами сделали всего один глупый шаг, и мы все будем подвергнуты опасности, а начнет все – эта междоусобица.

Наранпа даже не подумала о Кьюколе и Хукайе.

– О Небеса, Очи! Неужели Созданные Небесами и Наблюдатели так замкнулись в себе? Перестали замечать то, что действительно важно для нас?

Он сверлил ее оценивающим взглядом – таким же, как несколько мгновений назад она смотрела на него, прежде чем решилась признаться во всем. Наранпа постаралась взять себя в руки.

– Раньше ты уже упоминала Беркутов, – заговорил он, – сказала, что они в это ввязались. Возможно, Созданные Небесами знают что-то о том, что сейчас поставлено на карту, и у них есть собственные планы.

На нее вдруг нахлынула волна озарения, и она вдруг почувствовала себя полной дурой. Она обвинила жрецов в том, что они слишком сосредоточены на себе, довольствуются поддержанием статус-кво, но сама была такой же – не могла посмотреть дальше собственного носа и увидеть, что весь континент готов подняться против них.

– Так что же ты предлагаешь нам делать? – спросила она.

Денаочи щелкнул пальцами здоровой руки и окликнул кого-то.

Из скрытого тенями угла, где кто-то притаился, и Наранпа совсем забыла об этом в пылу противостояния, послышался какой-то звук. Из темноты вынырнула фигура, медленно двинувшись вперед и обретая человеческие очертания, пока Наранпа не поняла, что это была женщина – ни дурнушка, ни красавица, чем-то немного похожая на саму Наранпу. Но если Наранпа была небольшого роста, то эта женщина была высокой, и если очертания тела свергнутой Жреца Солнца были округлыми, эта женщина казалась тощей от голода и этим очень походила на Денаочи. Волосы были коротко подстрижены, а платье цвета темно-коричневого речного ила окутывало ее с головы до ног. Незнакомка улыбнулась, оскалив зубы.

– Расскажи ей, что ты видела на своих отливках, Затайя.

У Наранпы челюсть отвисла:

– Ведьма?

– Она – мой советник, – сказал брат. – Я верю ей.

– Очи… – Наранпа покачала головой. Еще мгновение назад она восхищалась братом, поражалась его знаниям и смекалкой. Но теперь… – Магия – костыль для глупца. Это просто ловкость рук и суеверия.

Ведьма выпрямилась:

– Ты не единственная, кто научился читать будущее. – Ее плечи раздраженно дернулись. – Ты можешь смотреть на звезды, но мы, жители Засушливых Земель, изучаем другие знаки. Огонь и камень тоже способны говорить.

– Колдовство, – обвиняюще выпалила Наранпа, – не то же самое, что наука жрецов.

– Нара, пожалуйста, – раздраженно откликнулся брат. – Это ведь ты пришла ко мне за помощью. Постарайся быть беспристрастной.

– Беспристрастие – это одно. Но ты просишь меня поверить в глупость. – Она начала вставать. – Я больше не могу вер…

– Нет, ты можешь! – рявкнул он, и она замерла, пораженная воцарившейся тишиной. – Можешь, – повторил он уже тише, спокойнее. – Если ты хочешь спасти себя и этот город, ты выслушаешь меня, сестра. И ты будешь помнить, что несмотря на то, что ты убедила себя, что ты – из Созданных Небесами, но родилась ты на Засушливых Землях. Это, – он указал на ведьму, – ты, а не та башня. А теперь… – Он резко указал ей на место.

Ошеломленная Наранпа упала на скамью.

Ее брат провел рукой по своим ожерельям, словно успокаиваясь от прикосновения к камням, и кивнул.

– Продолжай, Затайя.

– Я читала огонь, – сказала она, – и следила за тенями. – Она вытащила из-под одежды зеркальную подвеску размером с ладонь и взяла ее в левую руку.

Наранпа беспокойно заерзала. Она узнала в этом предмете магическое зеркало, которым пользовались маги юга.

– Это не магия Засушливых Земель, – пробормотала она.

– Подожди, – оборвал ее Денаочи.

Затайя закрыла глаза и прошептала заклинание. Наранпа напрягла слух, пытаясь понять, что она говорит, но голос ведьмы был слишком тих для того, чтобы Наранпа могла хоть что-то разобрать.

Ведьма вновь повторила непонятное песнопение, наполнившее комнату тихо гудящим шипением.

Они ждали.

Еще заклинание. И еще. По лбу и шее ведьмы потек пот, Затайя покачнулась…

Наранпа снова глянула брата, но тот жестом призвал ее к терпению.

Наконец Затайя заговорила мрачным и замогильным голосом:

– По воде надвигается буря, и она не утихает! – воскликнула она. – На юге собираются темные силы. Когда солнце становится слабее, он становится сильнее.

Наранпа нахмурилась. Это звучало театральной чепухой.

– Я ничего не понимаю. – Она посмотрела на Денаочи. – Кто «он»? И «на юге» – это где? Мы все еще говорим о Кьюколе? Она видит что-нибудь о Черных Воронах? А как насчет Беркутов?

– По одному вопросу зараз, – пробормотал Денаочи.

– Ладно. Кто «он»?

Денаочи кивнул:

– Затайя?

Казалось, ведьма сосредоточилась сильнее, и теперь отчетливо стало видно, что ее бьет крупная дрожь. Глаза Наранпы расширились, когда кровь закапала с руки Затайи. Должно быть, она порезалась об осколок стекла.

Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но Денаочи покачал головой. Свет над головой задрожал, а по комнате заплясали тени. Наранпа зябко поежилась, обхватив себя руками.

– Что происходит? – спросила она шепотом.

Затайя застонала, издав низкий болезненный звук. С ее ладони, сжимавшей зеркало, продолжала бежать кровь. Стон перешел в вопль, жилы на шее натянулись.

– Останови ее, Очи, – нервно сказала Наранпа.

– Она должна закончить.

– Закончить что? Она причиняет себе боль!

– Нара, прекрати.

– Нет! Это безрассудство! – Она встала, собираясь подойти к женщине и вытряхнуть ее из овладевшего ею транса. Но прежде чем Наранпа успела дотянуться до нее, Затайя рухнула на пол. Наранпа протянула руку, чтобы помочь ей подняться, но ведьма вскинула окровавленную ладонь, останавливая ее.

– О Небеса, Очи! Сделай хотя бы ей перевязку! – возмутилась Наранпа.

– С ней все в порядке, – проворчал Денаочи.

Плечи Затайи вновь содрогнулись. Нет, это точно безумие. Они оба сумасшедшие!

Наконец Затайя открыла глаза, и все, что увидела в них Наранпа, – это разочарование.

– Ну что? – наклонившись вперед, спросил Денаочи.

Ведьма отрицательно покачала головой.

– Я не вижу средства, только результат, – с трудом выдохнула Затайя. – Он идет, и он несет бурю, но он путешествует среди теней, а я не могу видеть сквозь тени, – она посмотрела на Наранпу. – Но я увидела кое-что еще.

Наранпа беспокойно заерзала. Нельзя сказать, что она верила словам ведьмы, но и не совсем не верила им.

– Что? – В голосе Денаочи звучало нетерпение.

– Я предвидела смерть Жреца Солнца.

Брат и сестра обменялись взглядами.

– И есть способ избежать этого? – спросил Денаочи.

Ведьма заставила себя встать, неустойчиво пошатнувшись, шагнула к столу, и Наранпа хотела ей помочь, но Затайя лишь отмахнулась. Достав из сумки на поясе несколько предметов и бросив их на стол, она принялась рыться в них окровавленными пальцами, пока, наконец, не нашла то, что искала. Первым она выбрала висящий на шнурке кулон из обсидиана, изображавший бизона, в котором Наранпа узнала свою фигурку с игрового стола.

– Откуда он у тебя? – спросила она.

Затая не обратила никакого внимания на ее вопрос, лишь подняла со стола длинный шип. Нет, скорее, это был хребет ската – белый, как кость, и в два раза длиннее ее руки, – колдуны юга использовали такие же для своих кровавых ритуалов.

– Я не позволю пустить мне кровь, – решительно сказала она.

– Позволишь, если хочешь жить, – отрезала Затайя.

Голос ведьмы стал прежним – ее силы, похоже, тоже восстановились.

Наранпа пристально посмотрела на брата, но он лишь невинно развел руками.

– Нет! – сказала она.

– Нара, это не так уж и трудно. Затайя знает, что делает, а сейчас она пытается спасти тебе жизнь.

– Высунь язык, жрец, – Наранпа почувствовала, как при одной мысли о том, что этот шип вонзится ей в язык, к горлу подкатила тошнота. Хотя, может, еще и от мысли о колдовстве? Ее всегда учили, что пусть это и выдумка, но для жречества и их образа жизни – это анафема. Но, с другой стороны, раз уж она зашла так далеко, разве это уже на что-то повлияет?

Она высунула язык, и ведьма ловко и натренированно проколола его костяной иглой. Глаза Наранпы наполнились слезами, но боль была недолгой и не такой уж сильной, как она ожидала. Собрав кровь Наранпы в маленькую глиняную чашу, Затайя вернулась к столу. Обмакнув крошечную фигурку бизона в собранную кровь и подождав, пока та впитается в линии резьбы, Затайя вытащила его из чаши и, повесив обратно на шнурок, протянула Наранпе. Та покорно повесила подарок на шею.

– И чем это поможет?

– Пока ты носишь его, я услышу, как ты произносишь мое имя, и смогу найти тебя, где бы ты ни была.

– Я думала, ты сказала, это сохранит мне жизнь!

– Это все, что я могу тебе предложить.

– Но это ничто! – запротестовала она.

– Смерть придет за тобой, Жрец, и очень скоро. Когда это будет неизбежно, позови меня, и я найду тебя.

Все еще сомневаясь, Наранпа зажала бизона в руке.

– Ты можешь остаться здесь, Нара, – сказал Денаочи. – Ты можешь навсегда покончить с башней и ее людьми. Для тебя всегда будет место рядом со мной, если ты сама этого захочешь, и вместе мы выдержим любую надвигающуюся бурю.

Она подняла глаза. Брат наблюдал за ней, и лицо его было совершенно непроницаемо. Какая-то часть ее так хотела остаться, убежать из башни и никогда больше не оглядываться. Но разве в детстве она не поступила так же? Она не повторит свою ошибку.

– Я должна вернуться. Но ты можешь сделать для меня одно одолжение?

Лицо Денаочи осталось столь же бесстрастным, но Наранпа видела, что разочаровала его. Тем не менее брат сказал:

– Просто скажи, какое.

– Ты говорил, что у тебя есть люди, близкие к Черным Воронам. Ты можешь доставить сообщение от меня? Письменное, – добавила она. – У тебя ведь есть все, что для этого необходимо?

Денаочи отвесил ей неглубокий насмешливый поклон и достал из стола бумагу, чернила и письменный прибор. Наранпа подумала, что он, возможно, из тех людей, которые не доверяют другим вести свои записи.

Она сидела, размышляя, что же она хочет сказать.

Она вообще рисковала, полагая, что ее адресат умеет читать. Но, с другой стороны, Око учился в военном колледже, так что, возможно, не так уж рискованно думать, что он понимает письмена. Наранпа написала свое послание простыми глифами, сложила бумагу, запечатала ее и протянула брату.

– Как можно скорее, – сказала она. – Сыну матроны.

– Оно будет у него в руках сегодня же, – согласился Денаочи. – А что ты будешь делать в это время?

– То же, что и всегда. – Она мельком взглянула на Затайю. – Выживать.

Глава 29

Река Товаше

325 год Солнца

(за 4 дня до Конвергенции)

Товаше – ужасное место. Дождь идет не переставая, а пищу добывают в болотистых окрестностях. Я не рекомендую посещать эти места.

Отчет по заказу Семи Торговых

Правителей Кьюколы, составленный Ютиком,

путешественником из Бараха

Перед ними раскинулся портовый город Товаше – ряд невысоких деревянных и каменных строений в малонаселенных землях болотистой дельты реки. На северном побережье моря Полумесяца уже наступила зима, и тропики Кьюколы сменились поросшими тростником болотами, которые, в окутанной туманом дали, уступали скалистым желтым холмам. Вездесущие облака приносили легкий, но устойчивый туман из вечно леденящего дождя, который не столько питал землю, сколько постоянно смачивал ее.

Ксиала куталась в промокшее и жалкое покрывало, сделанное на скорую руку из брезента, покрывавшего остатки их груза. Оно было очень жестким и не слишком грело, но по крайней мере защищало от дождя, да и безопасней было использовать его, а не одежду, оставленную экипажем. Судя по всему, получалось, что именно то, что ее и Серапио посадили под замок, и спасло их от заразы, принесенной Пату, так что рисковать Ксиала не хотела. И пусть покрывало пахло кислым и, с ее точки зрения, использовалось уже слишком долго, но Ксиала по-прежнему носила запасную одежду Серапио, хотя та и была покрыта грязью, кровью и, опять-таки, плесенью.

– Для этого города лучше, если тут есть где искупаться, – пробормотала она себе под нос, направляя судно вперед.

Что раздражало еще сильнее, так это что такая погода, казалось, привела Серапио в хорошее расположение духа. Юноша скинул с головы капюшон и стоял на носу корабля, подставив лицо дождю, стекавшему по коже и каплями цепляющемуся за вьющиеся черные волосы. Несколько ворон вернулось и сейчас кружило вокруг него, по очереди садясь на протянутую руку, прося ласки. Он гладил их длинные гладкие перья и шептал им милые глупости. Они громко каркали в ответ от удовольствия.

Из тумана показались доки: длинные бревенчатые платформы, вытянувшиеся из насыпей. Большинство из них были пусты, и Ксиала поначалу забеспокоилась, что город постигло какое-то несчастье, но потом вспомнила, что сейчас зима и ни один капитан не будет настолько глуп, чтобы путешествовать по морю Полумесяца в это время года. На самом деле большинство кораблей сейчас находились в сухих доках – ремонтировали борта и ожидали весну.

– Как здравомыслящие люди, – подытожила она себе под нос.

Она подвела каноэ параллельно платформе, и Серапио, заверивший ее, что вместе со своими воронами, помогающими ему видеть, он сможет выполнить эту работу – а Ксиала поверила ему на слово, – легко спрыгнул с палубы с веревкой в руке. Она же привязала корму.

– Я должна найти начальника порта, – сказала она, подойдя к Серапио. – И, может быть, нанять несколько докеров, чтобы разгрузить остатки груза. И найти место, где его можно продать, конечно. – Она взглянула на небо. В город они прибыли поздно: через несколько дней стемнеет, а на все, что она собиралась сделать, требовалось время, которого у нее не было. Конечно, они могли снова переночевать на каноэ, но она была полна решимости найти ванну и постель.

– Не забудь, через четыре дня мы должны быть в Тове. – Серапио завязал центральную петлю, и она залюбовалась тем, как его длинные пальцы ловко и грамотно работают с веревкой. – Это наша главная задача.

– Я думала, у обреги нет кораблей, – сказала она, удивляясь, как он эффективен. – Это крепкий узел. – Протянув руку, она проверила его.

– У нас их и нет, – сказал он, отступая назад, – но я очень долго работал с деревом. Веревка ненамного сложнее.

Она хмыкнула, впечатленная:

– Тайные таланты.

Он замер, повернувшись к ней.

– Да, – сказал он таким тоном, словно она случайно раскрыла его страшную тайну, но не стал вдаваться в подробности.

– И да, я не забыла. Не торгуемся, просто… продаем, – поморщилась она при этих словах. Серапио издал сухой звук, который вполне мог сойти за смех.

Она выпрямилась и огляделась. Ничего, кроме тумана.

– А где этот начальник порта?

– Пока ты будешь его искать, я собираюсь найти нам транспорт, который отвезет нас вверх по реке.

Прищурившись, она склонила голову набок. Она уже привыкла к нему за проведенное вместе время, но он по-прежнему притягивал взгляд. Черная мантия, красные зубы, повязка на глазах. Даже с учетом того, что его хааханы сейчас были прикрыты, Серапио был очень, очень странным. Но, с другой стороны, возможно, они достаточно приблизились к Тове, чтобы он смешался с толпой лучше, чем она. Кто знает? Может быть, все в Святом Городе выглядели как Серапио.

Мать Вода, она очень надеялась, что нет. Не потому, что Серапио был странным, а потому, что Ксиала с трудом боролась с желанием постоянно прикасаться к нему, снова чувствовать его гладкую кожу, грубые шрамы его хааханов, соль на его губах, прикосновения его рук.

– Хорошо, – быстро сказала она, уже жалея, что позволила своим мыслям блуждать. – Иди. Остальное сделаю я. Где мы должны будем встретиться?

– Я пошлю за тобой ворону. Она найдет тебя. – Он взвалил на плечо огромную дорожную сумку и взял костяной посох, подходящий и для прогулок, и для того, чтобы сражаться им, – и было видно, что Серапио умеет с ним управляться. Сам посох Ксиала заметила еще в комнате на корабле, но никогда не видела, чтобы Серапио его использовал. Возможно, корабль был слишком мал, чтоб им пользоваться.

– Вороны способны на это?

– Разумеется. – И он направился прочь, с посохом в руке, дорожной сумой за плечами и воронами, летящими следом.

* * *

Начальника порта Ксиала не нашла, но зато обнаружила рыбака – невысокого приземистого парня, угрюмо забрасывающего сеть с одного из дальних причалов. Взамен на бочку уже не нужной соленой рыбы он рассказал ей, как добраться до дома начальника порта. Это было не так уж далеко, и Ксиала тащилась по пустым, затянутым туманом улицам, недоумевая, зачем ей это нужно. Неужели она думает, что после этого сможет вернуться к Баламу? Продать груз и остаться в Тове или в этой дерьмовой дыре до весны, а потом вернуться со свежей командой и полными кошельками? А что же Серапио? Она не позволяла себе думать о предстоящей Конвергенции, но теперь, когда она была неизбежной, Ксиала поняла, что не хочет оставлять его. Не то чтобы она была привязана к нему – потому что она совсем не была! Или, по крайней мере, не так чтоб сильно. Она вообще ни к кому не привязалась, но он действительно заинтриговал ее своими секретами, и между ними было неоспоримое родство, какая-то общая связь. Она и сама не знала точно, чего хочет, но знала, что хочет… большего.

Она нашла дом, описанный рыбаком, и постучала. Через мгновение на порог вышла женщина – темнокожая, гораздо темнее, чем сама Ксиала, и с оранжевыми волосами, стянутыми в замысловатый пучок на макушке. Ксиала не могла бы сказать, откуда родом незнакомка. Откуда-то с континента, да и только.

Женщина оглядела Ксиалу с ног до головы, явно осуждая ее дрянную одежду и в целом потрепанный вид.

– Я ищу начальника порта, – сказала Ксиала. – Мне сказали, он жил здесь.

– Она живет здесь, – поправила ее женщина. – Я и есть начальник порта.

Ксиале удалось искренне улыбнуться. Она привыкла к Кьюколе, где мужчины, казалось, имели больше власти, так что было приятно снова оказаться по эту сторону моря Полумесяца, где часто хозяйничали женщины.

– Прошу прощения, – сказала она. – Я только что прибыла в порт, причалила к дальнему пирсу. Мне нужно выгрузить кое-какой груз и…

Женщина скептически подняла бровь, уперев руки в бедра.

– Ты пришла с моря? Только что? Совсем одна?

Ксиала знала, что ей зададут этот вопрос, и потому заранее подготовила достаточно честный ответ, чтоб тот казался правдивым.

– У меня была команда. Мы вышли из Кьюколы, но большинство погибло в море от чудовищной волны. Я и еще один человек выжили, но остальные… – Она опустила голову, и печаль, которую она испытывала к Лубу и к остальным, да пусть даже к Келло! – была настоящей. Бейт и Пату могут сгнить в аду. – Нам повезло, что мы нашли берег.

– Какой дурной хозяин послал тебя зимой плыть по морю Полумесяца? – возмущенно спросила начальник порта. – Должно быть, он был в отчаянии.

– Я просто хочу продать остатки груза, – объяснила Ксиала. – Найти паровую баню и мягкую постель. – Она позволила показаться своему настоящему отчаянию.

Глаза женщины сузились. Ксиала уловила в них проблеск жадности. О да. Жадность может сдвинуть дело с мертвой точки.

– Тогда приходи завтра, – сказала женщина. – Я найду портовых рабочих разгрузить груз и найду покупателя. Сейчас это, конечно, трудно, но есть несколько человек, которые думают, с чего начать следующий сезон. Особенно после того, что случилось в Тове.

Ксиала нахмурилась.

– А что случилось в Тове?

– Завтра, – женщина попыталась закрыть дверь.

– Подожди! – Ксиала удержала ее. – Завтра уже поздно. Мне нужно распродать все сегодня вечером.

– Здесь никого нет…

– Пожалуйста! Мне хватит… – Она глубоко вздохнула и взяла себя в руки. – Мне хватит половины обычной цены. Если мы сможем заключить сделку сегодня вечером.

Начальник порта помолчала.

– И я отдам корабль, – добавила она.

– Корабль, который прошел через шторм, достаточно сильный, чтобы уничтожить всю твою команду? – Женщина глянула на нее свысока, скрестив руки на груди. – Корабль, который, вероятно, разорен и населен призраками?

– Бесплатно.

О звезды и небеса, говорить это было больно. Ксиала постаралась не вздрогнуть, произнося эти слова. Серапио был обязан ей, хотя бы только из принципа.

Начальник порта на мгновение заколебалась, а затем фыркнула, будучи явно не в восторге от услышанного. Затем она исчезла внутри, оставив Ксиалу ждать у двери и вернувшись через несколько минут в шерстяном плаще, защищающем от мороси и холода.

Ксиала с завистью посмотрела на нее.

– Может, у вас есть один такой на продажу? – спросила она.

– Давай я взгляну на твой корабль и груз, – сказала женщина. – И если я увижу, что за них можно хоть что-то заплатить, я отдам тебе такой плащ бесплатно.

В нынешних обстоятельствах это было лучшее из возможных предложений, так что Ксиала повела начальника порта сквозь сырой вечер к тому пирсу, где оставила свои надежды и мечты.

* * *

Часом позже Ксиала спешила за вороной вдоль берега одного из многочисленных ручьев, впадающих в реку и протекавших через Товаше. Погода наконец установилась, сменившись постоянным дождем, и продрогшая девушка поплотнее запахнулась в новый шерстяной плащ и натянула на голову капюшон. В руке она держала бутылку кстабентуна – все, что осталось от груза, проданного начальнику порта. Ни личных вещей, ни одежды. И буквально – ничего за душой.

«Что с тобой не так, Ксиала, – сказала она себе, отпивая из бутылки, – так это то, что ты не удержишь горсть какао в кошельке больше дня, а место, где можно прислонить голову, сохранишь самое большее на неделю». И кто же в этом виноват, как не она сама? Конечно, в этом можно обвинить свое невезение, вероломную команду или проклятую сделку. Но ведь это не первый раз, когда у нее остается лишь бутылка спиртного да надетая на себя одежда. Было в ней еще что-то глубоко неправильное, что-то, что она не хотела признавать за собой. «По крайней мере, на этот раз, – подумала она, – ты не в тюрьме и не одинока». Это, конечно, немного, но хоть что-то.

В поле зрения появилась баржа – низкое плоскодонное судно, стоявшее на якоре у естественного берега реки. Смоляные фонари свисали с шестов на носу и корме, а спуститься с набережной на палубу можно было по ступенчатому трапу. Отдаленно баржа напоминала то прекрасное каноэ, которое она только что продала за бесценок, но наполовину короче его, а большая часть выкрашенной в черный цвет палубы была закрыта, так что открытым оставалось лишь узкое пространство с обеих сторон да большая площадка на корме, достаточно широкая, чтобы там стояло несколько человек. К самой барже была привязана упряжь, пока что пустая, вытянутая вверх по реке. Ксиала, прищурившись, разглядывала это приспособление, но никак не могла понять, кого туда можно впрячь. То ли дюжину людей, то ли огромного зверя, то ли вообще что-то непонятное. Из каждого угла этого прямоугольного корабля торчали шесты, которые наверняка нужны были, чтобы судно не сталкивалось с берегом во время движения и двигалось вперед на мелководье, когда то, что тянуло баржу, было выпряжено.

Крылатый проводник приземлился на соломенную крышу баржи и закаркал, явно намекая, что дорога окончена. Ксиала благодарственно отсалютовала птице и пошла по трапу. Стоило ей шагнуть на палубу, как из тени появился Серапио.

Она, слабо вскрикнув, вздрогнула. Она прекрасно видела в темноте и должна была заметить его, но здесь, на берегу, Серапио сливался с темнотой даже лучше, чем в море.

– Я не хотел тебя напугать, – извинился он. – Я услышал, что ворон возвращается.

– Все в порядке, – сказала она, успокаиваясь и оглядывая их новый транспорт. К сожалению, большая его часть была окутана сгущающимися сумерками. – Похоже, ты нашел, на чем нам ехать.

– У нас будут кровати в комнате, которую придется делить с тремя другими путешественниками, но капитан уверяет, что сможет доставить нас в Тову до Конвергенции.

Она хмыкнула. Трое незнакомцев? Что ж, в любом случае это не хуже ночевки с командой.

– В этой комнате? – спросила она, заглядывая через плечо Серапио.

– Позади меня? Да.

Она обошла его и остановилась. От Серапио пахло чистотой. Точнее, водой с мылом.

– Ты искупался?

– В реке.

Она сникла от разочарования:

– Не в паровой бане?

– В реке. Это очень освежает.

В его случае это, вероятней всего, означало, что это было похоже на то, как если бы ты сидел голым в замерзающем пруду. Ксиале хотелось тепла, а не холода. Но, наверное, это все же было лучше, чем ничего.

Она заглянула внутрь комнаты сквозь камышовые стены. Там было тесно и, конечно же, трое мужчин уже заняли место, склонившись на полу над какой-то игрой в кости.

– Это наши соседи по каюте?

– Паломники, – уточнил он. – Едут в Тову на солнцестояние.

– Азартные паломники? – Она скептически рассмеялась, а он равнодушно пожал плечами.

– Ты нашла начальника гавани?

– Все улажено, – сказала она. – И я купила новый плащ. – Ксиала протянула покупку Серапио, чтобы тот полюбовался, и лишь потом вспомнила, что он слеп. – Это шерсть, – объяснила она. – Водонепроницаемая.

– А я, кстати, вспомнил. – Он поднял с земли лежащий у самых ног сверток из хлопковой ткани и протянул ей. Ксиала развернула его, и тот распался на две части. Одежда. Она подняла ее.

– Это брюки? – спросила она.

– И рубашка.

Одежда была простой, но хорошо пошитой. Рубашка представляла собой сложенный напополам и сшитый кусок ткани с длинными пришитыми рукавами, она казалась маловатой, но не очень уж смертельно. Штаны казались длинными и свободными, но когда она примерила их, выяснилось, что они достают только до икр. В сандалиях будет холодно, но, если удастся найти где-нибудь сапоги, этого хватит.

И рубашка, и брюки были такого же матово-белого цвета, как и одежда, которую она носила сейчас, но брюки были украшены яркой вышивкой по штанинам и талии, а рубашка укорочена.

– Это детская одежда?

– Я купил у одного из паломников. Он собирался подарить это племяннику. Тебе подойдет?

– Я буду похожа на мальчика-подростка с грудью и бедрами, – возразила она, – но… – она вздохнула. – По крайней мере, она чистая.

Из комнаты, где находились паломники, донесся победный рев, и собеседники оглянулись. Послышались добродушные крики и шум сдвигаемых скамеек, а потом мужчины рванулись наружу, громко и шумно. Шедший впереди чуть не налетел на Ксиалу, и капитан успел его поймать почти перед самым столкновением. Глаза мужчины встретились с глазами Ксиалы, и она увидела, что это вовсе не мужчина, а очень привлекательная женщина с волосами, подстриженными в мужском стиле – коротко обрезанными по бокам и туго стянутыми в узел сзади.

– Прошу прощения, – пробормотала женщина, и, когда она улыбнулась, Ксиала почувствовала легкий аромат спиртного в ее дыхании. Начальник порта была первой женщиной, которую Ксиала увидела за последние недели, а теперь еще и эта, и она почувствовала, как напряжение спадает с ее плеч. Ксиала любила море, любила Кьюколу с ее величественной архитектурой и утонченностью, но, Мать Вода, как хорошо быть на этом краю Меридиана.

– Не нужно извинений, – ответила она, возвращая улыбку.

Женщина смерила ее пьяным и кокетливым взглядом.

– Не хотите ли вы и ваш друг присоединиться к нам? – спросила она. – Мы с братьями отправляемся на поиски ужина и выпивки. Может быть, еще и игорного стола, если он найдется.

Ее братья уже взбирались по лестнице.

– Давай, Ксиала, – сказал Серапио. – Иди, наслаждайся вечером.

– А как же ты? – спросила она, поворачиваясь, чтобы разглядеть его лицо, но в темных складках капюшона было трудно уловить выражение.

– Я не могу дать тебе то, что ты хочешь, – тихо сказал он. Так что услышала лишь она – да и слишком проницательно, на ее вкус.

– Итак?.. – спросила женщина, проводя пальцем по руке Ксиалы, и та почувствовала, как ее захлестывает тоска. Не из-за незнакомки, которая была достаточно привлекательна, чтобы сделать вечер захватывающим, а из-за мужчины, что стоял рядом. И одновременно был таким недосягаемым.

Ксиала выругалась себе под нос.

– Нет, – решительно сказала она, – но спасибо за предложение.

– Значит, в другой раз, – беспечно сказала женщина, а уже в следующий миг она карабкалась по лестнице, крича братьям, чтобы они подождали. Ксиала прислушалась к их затихающему в ночи смеху и тяжело выдохнула.

– Почему ты не пошла? – спросил Серапио. – Кажется, она тобой очень заинтересовалась.

– Заткнись, – пробормотала она, толкнув его в теперь уже пустую комнату. – Вероятно, я не хочу хорошо проводить время с веселыми и симпатичными людьми. Вместо этого я хочу угрюмо сидеть в пустой комнате и пить наедине с тобой.

Она оглядела их временное жилье. По сравнению с каноэ это было даже роскошно. Две двухъярусные кровати по обе стороны комнаты, занимавшей по длине почти весь корабль, и две тростниковые циновки, постеленные на небольшой возвышенности вдоль дальней стены, так что в общей сложности было шесть кроватей. Посреди комнаты стояли две длинные скамьи и стол, который предыдущие обитатели отодвинули в сторону, чтобы сыграть в кости прямо на деревянном полу. На каждую кровать были небрежно брошены выглядевшие довольно свежими одеяла, а напротив двери виднелось небольшое окно, открывавшееся наружу. Для двоих это было бы идеальное место, но шестерым придется тяжко.

– Очень мило, – признала она, когда Серапио двинулся вперед, нащупывая дорогу посохом. – Похоже, они заняли одну из коек и кровати вдоль стены. Остается вторая койка.

– Вот эта? – Он бросил свою походную сумку на свободную циновку.

– Наверное, я сплю наверху, – сказала она, глядя на верхнюю койку. Теперь, когда до нее было рукой подать, он не выглядела столь устойчивой.

– Ты можешь спать со мной, – предложил Серапио.

– Осторожнее, человек-ворон, – рассмеявшись, сказала она. – Последние две недели на корабле я хранила целибат. Повтори свое предложение, и кто знает, что получится? Я могу не совладать с собой.

Но сейчас она лишь поддразнивала его, и Серапио знал ее достаточно хорошо, чтобы понять это, а потому одарил ее одной из своих полуулыбок.

– А что, если я расскажу тебе историю?

Она замерла, так и не набросив новый плащ на лестницу, ведущую к ее койке.

– Что?

– Мы скоро будем в Тове, так что пора сказать тебе, что произойдет по прибытии.

Ее вновь настигла старая мысль. Время просачивалось, как вода сквозь пальцы. Несколько дней в этой комнате, на этой барже, а потом их пути разойдутся. И ей придется вновь столкнуться лицом к лицу со своей запутанной жизнью и решить, что делать дальше. Но больше всего ей будет не хватать Серапио.

Ксиалу охватил озноб, но не от сырости на улице, а от паники, от которой мгновенно скрутило живот. Выдавив улыбку, которая, конечно же, была совершенно напрасной, она сказала:

– Конечно! Но сначала ванна! – и тут же прикусила губу.

Она говорила как дура. Но он ничего не сказал, не уличил ее во лжи, а лишь растянулся на кровати, заложив руки за голову и надвинув капюшон на лицо, так что открытым остался только рот.

– Я буду здесь, когда ты будешь готова.

Она схватила чистую одежду, мыло, лежавшее на столе, бутылку спиртного, принесенную с корабля, и поспешила к двери.

Глава 30

Река Товаше

325 год Солнца

(за 4 дня до Конвергенции)

Сегодня я видела ужасную вещь. Дюжина ворон – маленьких, но от этого не менее свирепых, напала на сову, которая была гораздо крупнее их. Она вторглась на их территорию, напала на их гнезда и сожрала птенца. Вороны атаковали клювами и когтями, но сова, казалось, воспринимала их лишь как досадную помеху. Она поймала одну ворону прямо в полете и сломала ей шею, а затем швырнула на дно каньона.

Из наблюдений за воронами

Саайи в тринадцать лет

Когда Ксиала вернулась, Серапио дремал. Лампа почти догорела, а он слишком удобно лежал для того, чтоб вставать и снова разжигать ее. Тем более что ночью все становилось тенями среди теней, а он видел в полной темноте так же хорошо, как и при почти отсутствующем свете лампы, но по мере того как приближалось солнцестояние, он чувствовал, как внутри него растет тень, а вместе с ней обострялось и его восприятие. С тех пор как ему исполнилось двенадцать, он был все так же слеп, но Ксиала, казалось, запечатлевалась в его сознании особенно ярко, особенно интенсивно. Он не знал, было ли это из-за растущего внутри него бога или из-за ее тиковой магии, но все, что касалось ее, он чувствовал более остро и скучал по ней, когда она уходила.

Он слушал, как она ходит по комнате, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить его. Он снова хотел попросить ее присоединиться к нему, разделить с ним узкую кровать, но боялся, что она откажется. Это было чувство, которого он давно не испытывал. Желание он тоже в последнее время не испытывал, но сейчас оно вспыхнуло в груди острой болью. Он хотел, чтобы она была рядом, хотел почувствовать, как она пахнет солнцем, солью и океанской магией.

Он полагал, что это вполне логично. Теперь, когда Това так близко и его время подходит к концу, разумеется, у него должны были возникнуть страхи и желания. Но он и не предполагал, что все они сосредоточатся вокруг этой женщины. Он попытался вспомнить некоторые упражнения, которым научил его первый наставник, те, что помогали дисциплинировать ум, но вся его сосредоточенность исчезла, стоило Ксиале – такой теплой, чистой и мягкой – забраться к нему в постель.

– Подвинься, – проворчала она, легонько толкнув его в плечо.

Он услужливо подвинулся.

– Эта кровать рассчитана только на одного человека, – пробормотала она, устраиваясь поудобнее. – И уж точно не на гиганта обреги.

– Если хочешь, мы можем лечь на пол, – предложил он.

– Семь преисподен, Серапио! – сказала она. – Я уже несколько недель спала на полу. Все, что мне нужно, это кровать, пусть даже она будет слшиком маленькой для нас двоих. – И она, словно желая подчеркнуть, насколько тесным было ложе, закинула ногу на его ногу и положила голову ему на грудь.

Его сердце заколотилось как бешеное, а там, где их кожа соприкоснулась, разлился жар. На мгновение ему захотелось, чтобы ему не нужно было говорить ей о том, что будет дальше, и что, возможно, они могли бы остаться здесь и притвориться, что Това действительно очень далеко.

– Знаешь, – сказала она сонным голосом, – может, это и к лучшему, что ты не трахаешься.

Он чуть язык не проглотил.

– В смысле, – продолжила она, – я-то трахаюсь. И много. Тики не заморачиваются такими вещами, да и вдобавок мне это нравится. Но когда у тебя есть друг – это даже здорово.

– Но я бы не сказал, что я не…

– Но разве тебе никогда не хотелось прекратить это? – продолжила она, будто бы и не заметив, что он заговорил.

Серапио нахмурился:

– Прекратить что?

– Вести себя как старик. Я имею в виду, ты не трахаешься…

– Пожалуйста, перестань так говорить!

– И ты не пьешь, и я никогда не видела, чтобы ты расслаблялся. А звуки, которые ты издаешь, едва ли можно считать смехом. Ты такой серьезный. И ведешь себя как старик. Кстати, сколько тебе лет?

– Двадцать два.

– О Преисподняя! – пробормотала она. – Я на пять лет старше тебя?

Она шумно вздохнула и прижалась ближе.

Некоторое время они молчали, и он подумал, что вообще не стоит рассказывать ей свою историю, но, возможно, это была их последняя возможность побыть наедине. Как только вернутся их спутники и корабль отправится вверх по реке, такой возможности уже не будет. И он не был уверен, что точно знает, что ждет его в Тове за день до Конвергенции. Так что надо было все рассказать сейчас.

– Я – сосуд, – сказал он.

– Хм?..

– Я… – Ему хотелось объяснить ей все, но он понятия не имел, как это сказать, а потому решил начать сначала. – Я не всегда был слеп.

– Несчастный случай?

– Нет. Это сделали специально. Моя мать.

Он почувствовал, как Ксиала пошевелилась под его рукой, приподнялась на локте и уставилась на него.

– Как? Почему?

– У нее были на то причины. Это сделало меня настоящим сосудом, а мои глаза послужили местом проникновиния божественной силы.

Он почувствовал, как Ксиала плюхнулась обратно. Ее рука легла ему на грудь.

– Я не уверена, что верю в богов, – призналась она. – Не пойми меня неправильно, я имею в виду, с тобой действительно что-то творится. И птицы, несомненно, подчиняются тебе. А солнце… – Она оборвала речь на полуслове.

– Что такое магия, как не божественная сила? – с любопытством спросил он. – Разве твое море – не богиня?

Он почувствовал, как она пожала плечами.

– Тики так не думают.

– А тованцы думают. – Он вспомнил о Наблюдателях, о Жреце Солнца и поправился: – Точнее, Черные Вороны. Те, что верны древнему богу.

– Ну, тикам примерно же столько же лет, как и ему.

– Почему ты не можешь вернуться на родину? Что там произошло?

На мгновение он почувствовал, как Ксиала напряглась, почувствовал, как тревога темной волной поднялась внутри нее.

– Моя мать тоже была жестоким чудовищем, – прошептала она, уткнувшись носом ему в грудь.

Серапио, конечно, считал, что его мать была не большим чудовищем, чем он сам, но понимал, что Ксиала имеет в виду и что ее слова прозвучали признанием, а потому не стал спорить.

– Они с тетей выгнали меня. Сказали мне, что, если я когда-нибудь вернусь, это будет стоить мне жизни. Для тиков изгнание – чаще всего смертный приговор. Мы не очень-то преуспеваем на материке и часто находим свой конец в руках бессовестных людей или просто спиваемся.

– Именно этим ты и занималась? – Еще когда она пришла, он почувствовал, что от нее пахнет спиртным, а сейчас еще и вспомнил бальше, которое она пила во время морского путешествия.

– Я хотела попробовать, – призналась она. Перекатившись на спину, она прижалась к нему бедром, и Серапио придвинулся ближе к стене, чтобы освободить ей место, но двигаться было практически некуда. Они лежали, соприкасаясь кожей на всем протяжении кровати.

– Каково это – возвращаться домой? – спросила она. – Ты ведь возвращаешься к своей семье? Как только мы доберемся до Товы, ты отправишься в Клан Ворон. Как там Луб назвал это место? Одо? И тогда они встретят тебя, как давно потерянного сына своего народа. Интересно, у них у всех будут красные зубы и хааханы, как у тебя?

– Я возвращаюсь не для того, чтобы воссоединиться с семьей. – Он так удивился, что смог только шептать. Вот что она вообразила? – Я же сказал, что иду к Жрецу Солнца, к Наблюдателям в небесной башне.

– Разумеется, – согласилась она, – ну а потом? Что произойдет дальше? Я имею в виду, как только ты встретишься с этим жрецом, ты вернешься в свой клан. Или ты направишься обратно в Обреги? Это будет сложное путешествие для одного дня.

– Ксиала… – Он не знал, что сказать. Ее слова прозвучали столь… обыденно.

Она махнула рукой.

– Не бери в голову. Это было просто предположение. Я уверена, что ты будешь занят тем, чем обычно заняты божественные сосуды, а я… – Она тяжело вздохнула. – Я найду себе что-нибудь. Какую-нибудь работу. Но, как ты думаешь, какую работу может найти в таком месте тик? Мы уже так далеко от моря. Я была в реке, и она не узнала меня, Серапио. Она не признала во мне своего ребенка.

Он успокаивающе погладил ее по голове, провел ладонью по ее длинным волосам и услышал ее тихие всхлипывания.

– Вот дерьмо, – тихо икнула она. – Похоже, я пьяна. И, кажется, забыла ту бутылку кстабентуна у реки.

– Забудь про нее, – сказал он ей. – Просто останься со мной.

И она послушно прижалась к нему, и ее дыхание стало ровным и сонным. И лишь убедившись, что она задремала, Серапио и сам начал засыпать, так и не рассказав ей о своей судьбе, решив, что завтрашний день уже близок.

Глава 31

Горы Обреги

325 год Солнца

(за 5 месяцев до Конвергенции)

И однажды Ворон встретился с Орлом, который сказал ему: «Хэй, господин Ворон! Какие у тебя прекрасные перья! Ты не позволишь мне полюбоваться на них вблизи?» Но Ворон знал, что они с Орлом – естественные враги, а потому и сказал: «Хочешь восхищаться, восхищайся там, где стоишь, но не приближайся ко мне. Я не доверяю тебе, ибо в твоей природе – пожирать таких, как я». И Орел, действительно намеревавшийся съесть Ворона, был наказан.

Из цикла «Ворона», устной истории клана Вороны

– Ты убил других наставников? – спросил Поваге.

Они сидели под гигантской сосной неподалеку от старых комнат Серапио, который сейчас практиковался в вызове тени. Вскоре после встречи, произошедшей четыре года назад, Серапио рассказал своему наставнику о трюке с зеркалом, использованным им, чтобы одержать победу над Иди. Поваге выслушал его и усмехнулся.

– Только жрецы да колдуны используют предметы, чтобы направить божественную силу, Серапио. Ты – нечто другое.

– Обьясни?

– Ты – аватар Бога-Ворона. Твоя сила не приходит извне. Тебе не нужно черпать ее ни с неба, ни из костра, ни даже из своей крови, хотя я предполагаю, что использование твоей крови было бы весьма действенно. – Казалось, на мгновение он заснул, погрузившись в раздумья о возможности принесения в жертву Серапио. Это могло бы выбить из колеи любого, но Серапио уже привык к подобному.

– Как бы то ни было, – снова сосредоточился он, – Саайя уже принесла подобную жертву для тебя. Теперь вся эта сила внутри тебя, разве ты не чувствуешь?

И он действительно чувствовал. Казалось, с каждым днем тень все ближе поднималась к поверхности его кожи – живым, пульсирующим существом. И тогда он позволил ей приблизиться, позволил ей сконцентрироваться на кончиках его пальцев, почувствовал, как ледяные пальцы тени пляшут вокруг его собственных, услышал приглушенный рев ее приближения, похожий на шум бьющихся крыльев.

– Я должен буду сделать это, когда предстану перед Жрецом Солнца? – спросил он. – Вызвать тень Ворона, дабы погасить его свет?

– Ее свет. Новый Жрец Солнца – женщина. Но кто он сейчас – не имеет никакого значения. Наша цель – Жрец как таковой.

Серапио ничего ему не ответил. Он уже привык к напыщенным речам Поваге, направленным против небесной башни, против коварства Наблюдателей, против обид, которые они причинили ему и бесчисленному множеству других людей. А еще он помнил жалобы Пааде на то, как с ним жестоко обращались в детстве в том районе Товы, что назывался Утробой, и как плотник винил башню и Созданные Небесами кланы в своем нищенском существовании. Серапио часто задавался вопросом, не распространяется ли ненависть к кланам, которую испытывал Пааде, и на Черных Ворон, но, поскольку он обрек Пааде на смерть уже после их первой встречи, то и спросить его об этом не потрудился. Недовольство Иди было скорей стратегическим: она хотела ослабить Тову, чтобы ее собственный народ, народ, который, казалось, решительно отверг ее за проступок, который она так и не назвала, мог вторгнуться в Священный Город и завоевать его. Серапио был счастлив узнать от нее все, что мог, но был совсем не в восторге от ее планов захвата города. Когда вороны столкнули Иди в бездну, Серапио не оплакивал ее.

– Я спрашиваю, ты убил их? – вопрос Поваге оборвал размышления Серапио и вернул его в настоящее.

Он тщательно обдумал, как лучше ответить, и решил, что Поваге, должно быть, и так прекрасно все понял, раз решил спросить об этом.

– Как ты узнал?

– По посоху, например. Он принадлежал Иди, а значит, для того чтобы оказался в твоих руках, она должна была умереть. Я понял это с того самого момента, как впервые встретил тебя под деревом, когда ты замахнулся им на меня.

Серапио провел ладонью по посоху.

– Я сделал его сам.

И это была правда: только и надо было приспособить навыки, изученные при резьбе по дереву, к кости. Вырезая его, он наметил места для хватки руками в центре и сверху элегантными и детализированными рисунками, напоминающими сцепленные крылья ворон.

– Это оружие дев-копейщиц, – сказал Поваге. – Больше никто не носит костяных посохов, да их почти и не осталось. Это оружие иной эпохи, той, что была еще до заключения Договора Хукайи.

– А теперь я ношу его, и мне дела нет до их Договора.

Поваге вздохнул, и Серапио не до конца понял, о чем подумал собеседник.

– Они не были хорошими людьми, Поваге.

И его единственный оставшийся в живых наставник усмехнулся:

– Конечно не были. Но разве кто-то из нас хороший? Я? Ты?

Серапио задумался над этим вопросом – слишком уж странно он звучал. Именно мать и ее сообщники сформировали его таким, каким он стал, – отец мало занимался Серапио со дня его преобразования, но всерьез отказался от него лишь после того, как юноше исполнилось семнадцать и тот переехал в расположенный вдали от главного жилища дом опекуна. Серапио понятия не имел, что Поваге сказал Маркалу и почему отец так легко отпустил Серапио. А может, он и вовсе произнес всего два слова «бремя» и «свобода». Как бы то ни было, с тех пор он отца не видел.

– Может ли плохой человек стать хорошим, выполняя доброе дело? – спросил он.

– Что ты хочешь этим сказать, Сын Ворона?

– Даже если согласиться, что Пааде и Иди, а может быть, и ты сам, Поваге, не очень хорошие люди, но при этом вы тренировали меня ради высшей цели, ради справедливости, тогда, может быть, ты все-таки хороший человек.

– Разве Бог-Ворон – это бог справедливости? – усмехнулся старый жрец. – Я что-то раньше этого не слышал.

– Значит, ради мести. Но что такое месть, если не справедливость?

– Месть может твориться назло кому-то. Она может съесть тебя изнутри, отнять у себя все, что делает тебя счастливым, делает тебя человеком. Посмотри, что она сделала с твоей матерью. Разве это могло быть сделано ради справедливости?

Серапио задумался. По большей части он почти не чувствовал себя человеком, хотя, с другой стороны, и не был уверен, каково это – быть богом, пусть даже Поваге и настаивал, что он аватар. А еще он считал, что единственное, что делает его счастливым, – это месть, ну, или, по крайней мере, мысль о том, что он поедет в Тову и сделает это для своих предков, поскольку сами они не могли сделать этого для себя.

– Ты бы не обучал меня четыре с половиной года, чтобы я мог выполнить обещание, данное назло, – уверенно сказал он.

– Тогда зачем ты их убил? – спросил наставник.

Серапио честно ответил:

– Пааде неоднократно избивал меня. И очень часто. Он хотел, чтобы физическая боль стала моим другом, и упорно трудился над этим. Но я простил ему это.

Поваге неопределенно хмыкнул.

– Однако он угрожал моим воронам. Сказал, если я не сделаю так, как он мне приказал, то изобьет и их. Это могло их убить.

– Он всегда был мелочным тираном, – пробормотал Поваге, и Серапио почувствовал, как тяжел был его взгляд. – Значит, ты убил его, потому что он угрожал твоим друзьям.

Серапио кивнул.

– А дева-копейщица? Иди? Чему угрожала она?

– Моему клану.

Через какое-то время Поваге тяжело выдохнул.

– Она всегда слишком много болтала. Я так и знал, что однажды ее убьют за это. – Еще один вздох. – И как же ты собираешься убить меня, сын Ворона?

Серапио тоже задумывался об этом.

– Ты спас жизнь моей матери. Дал ей приют, любил ее.

– Было такое.

– Не думаю, что она хотела бы, чтобы ты умер.

Жрец пораженно рассмеялся:

– Но мои прегрешения огромны, Серапио. Ради жречества я убил стольких людей, и многие из них были из твоего клана. Ты, Возрожденный Бог-Ворон, предвестник воплощенной мести, оставишь меня в живых?

Его тон был шутливым, но Серапио знал, что он говорит серьезно. Юноша уже давно понял, что Поваге несет тяжкое темное бремя, постоянно мучившее его.

– Иногда лучше позволить жить вместе со своими злодеяниями, чем освободить виновного через смерть. Мертвый жрец никогда не искупит свою вину. Живой… Ну, у него всегда есть выбор.

– Ну что ж, Сын Ворона, – произнес он, и старческий голос его был слаб от предоставленного выбора. – Возможно, моя жизнь все-таки не была ошибкой. Но не спеши даровать мне свою милость. Есть еще один последний урок, который я должен тебе преподать: какова твоя задача в День Конвергенции. Жрец Солнца и матроны Созданных Небесами прибудут на Солнечную Скалу еще до заката. Конвергенция произойдет, когда солнце опустится до самого горизонта, и продлится она всего несколько минут, самое большее двенадцать, и именно это время должно быть использовано тобой в своих интересах.

– Но там будут Ножи, – сказал Серапио.

– Да, Орден Ножей, несомненно, будет там. Так же, как и матроны Сотворенных Небесами и их Щиты. Тебе придется пройти сквозь всех них.

– Ты имеешь в виду убить их.

– Да, но как только ты насытишься кровью, тень станет твоим ножом.

– В смысле?

– У Саайи была своя теория. Заметь, всего лишь теория, но Саайя была права во многом, в том числе и в том, как сформировать тебя… Она верила, что Наблюдатели когда-то были орудиями богов.

– Сосудами? – удивленно спросил Серапио.

– Нет… или, может, однажды, но не более того. Жрецы верят, что их силы появляются вследствие их таланта, оттачиваемого при обучении, и, вероятно, в этом мнении есть своя добродетель, ведь для тех из нас, кто поднялся не выше адепта, возможно, это все, что он может получить. Но Саайя верила, что в тех, кто носил маски, находится более глубокая сущность, что-то, что приходит к тебе в момент инвеституры в качестве главы Ордена, и это наполняет их божественной сущностью.

– Что значит инвеститура?

– Возведение в сан.

– Церемония, значит. Колдовство, – уверенно сказал он.

Поваге коротко и резко рассмеялся:

– Ритуальная магия? Возможно. Но жрецы убьют любого, с чьих губ сорвется такая еретическая мысль.

– Но от этого она не менее правдива.

– Конечно нет. Солнце и Ворон – давние враги, – продолжил он. – Некоторые говорят, что еще со времен божественной войны. Саайя верила, что, если Бог-Ворон на пике своего могущества поглотит сущность солнца, инвеституированную в Жреца Солнца, когда то находится в надире, Ворон придет к власти в нашем мире.

– Значит, ваша цель – не Жрец Солнца, а сам бог. Само устройство мира.

Поваге ничего не ответил, но Серапио слышал, как грохочет воздух в его несовершенных легких, и знал, что угадал верно.

– Ты, должно быть, считаешь нас заносчивыми дураками, – наконец произнес Поваге.

– Как я ее убью? – спросил Серапио. – Жреца Солнца. Я бы не хотел просить об этом своих ворон.

– Нет, не думаю, что твои вороны предназначены для этого.

Еще один тяжелый вздох, и в сбивчивом дыхании Поваге, в его нервном подергивании ногами Серапио читал его нежелание говорить.

– Чего ты боишься, Поваге? Не бойся за меня. Я же не боюсь.

– А я вот весь в поту, – с самоуничижительным смешком сказал старый жрец. – Потому что, в конце концов, не хотелось, чтобы ты судил меня строго, но с моей стороны очень эгоистично желать, чтоб ты полюбил меня.

У Серапио перехватило дыхание. Его никто не любил с того времени, как погибла его мать, и он не был уверен, как отнестись к словам священника.

– Иди сказала, что вы мне не друзья и что я не должен к вам привязываться, потому что вы все равно меня покинете.

– Ну что ж, возможно, мне следовало позвать сюда Иди, чтобы она дала мне совет. – В голосе Поваге прозвучал тонкий нерешительный смешок, растворившийся в нервном выдохе.

– Ты… ты плачешь, Поваге?!

– Разве я не заслужил немного слез?

И вдруг он все понял.

– Мне предначертано умереть, верно? – Он уже давно подозревал это, интуитивно понимая, что заключенная внутри сила способна поглотить его. Он был всего лишь сосудом. Поваге говорил это с самого начала. И он был из тех сосудов, которые, если ты надеешься поглотить другого бога, нужно разбить, чтобы высвободить то, что находится внутри.

– Мне… Небо и звезды, мой мальчик. Мне очень жаль.

– Нет, – коротко ответил он. – Моя судьба была неизбежна с того дня, как мать зашила мне глаза, а может быть, и с тех пор, как она родила меня. Я ведь сосуд, не так ли? Аватар бога.

Он прочистил горло.

– Расскажи мне, что я должен сделать. – Он только надеялся, что будет не очень больно. Пусть он и подружился с болью, но это была очень осторожная дружба.

– Тебе не нужно делать ничего, кроме как существовать, – сказал жрец. – И когда придет твое время, ты назовешь свое истинное имя, твои глаза откроются… И больше ты уже не будешь существовать.

Серапио надеялся стать свидетелем того, как падет Жрец Солнца и Бог-Ворон свершит свое правосудие, но в то же время понимал, что этого просто не может быть. Конвергенция станет его концом, последней жертвой богу от имени народа, которого он никогда не узнает и который никогда не узнает его.

Глава 32

Река Товаше

325 год Солнца

(3 дня до Конвергенции)

Они говорят нам:

Ешьте пепел и пейте желчь

И радуйтесь, что вас пощадили.

Лучше бы мы умерли и стали пищей для ворон.

Из Избранных стенаний Ночи Ножей

Ксиала проснулась одна. На мгновение она запаниковала, пытаясь сообразить, как сочетаются низкий второй ярус кровати над нею, медленное течение воды под нею и сильный запах незнакомого мыла в волосах. Потом она вспомнила баржу, купание в замерзающей реке и бутылку ксабентуна, выпитую почти до дна, – перед тем как она вернулась и легла в постель к Серапио.

Она засмеялась, прижав руку к голове. Когда она присоединилась к нему, достаточно было посмотреть на выражение его лица – и ей вновь захотелось его поцеловать. Ксиала видела необузданную похоть, вызыващую в теле девушки ответный трепет. Она была уверена, предложи она вчера вечером продолжить – и Серапио бы не отказался. Но он хотел сказать ей что-то, что-то очень важное, и только потому она не предложила – и теперь не могла вспомнить, что именно он сказал. Черт бы побрал этот ксабентун.

Сев на кровати, она спустила ноги вниз. Ночью вроде вернулись пилигримы, по крайней мере, она смутно припоминала их голоса и смех, но сейчас они все уже ушли, как и Серапио.

Ксиала выглянула в маленькое окошко, пытаясь определить, сколько сейчас времени, и догадалась, что все еще утро, но она явно проспала.

Обувшись, девушка накинула плащ на плечи и рискнула выйти.

По-прежнему шел дождь – в воздухе держалась непрерывная морось, словно небо постоянно плевало в лицо. Баржа уже поднялась по реке Товаше далеко за пределы одноименного города. Вдоль берега тянулись каменистые желтые холмы с разбросанными между ними побуревшими лугами. Пейзаж был совершенно незнаком, и она мгновенно заскучала по жаре джунглей и соленому морскому воздуху, пронизывающему южный край моря Полумесяца.

Какое-то время она наблюдала за окружающим миром, позволяя мыслям скользить вдоль меняющегося пейзажа. Но потом поняла, что они движутся быстрее, чем если бы их тянули лошади, вспомнила упряжь, замеченную прошлой ночью, и, сгорая от любопытства, направилась к носу корабля.

Упряжь больше не была пуста.

Ксиала попыталась осмыслить увиденное, но после вчерашней выпивки мозгу было очень трудно сосредоточиться. Впереди плыло странное существо с шестью огромными, как бревна, конечностями, постепенно сужавшимися к коленному суставу. Передние ноги тянули создание вперед, а задние уравновешивали движение длинного тела, бывшего шириной с половину баржи. Средние же лапы заменяли весла, позволяя мягко и эффективно двигаться по реке.

– Мать Вода! – прошептала она. – Что это за пакость?

– Водомерка, – раздался голос у нее за спиной.

Ксиала повернулась и обнаружила, что к ней подошла женщина, которая раньше приглашала присоединиться к ней с братьями.

– Огромные твари, да? – сказала она, одарив Ксиалу легкой улыбкой. На незнакомке была доходившая до бедер белая рубаха с завязками на шее и черным кружевом на рукавах, закрывающих локоть – Ксиала так и не поняла, из какой ткани было сделано одеяние, – и облегающие легинсы с замшевыми сапогами. Дополнялось все бирюзовыми вставками в носу и ушах.

– Я помню, как впервые увидела ее, – продолжала женщина. – Она тогда только вылупилась из яйца, но уже была ростом с меня. Я чуть в штаны тогда не наложила. Кстати, меня зовут Айше.

– Ксиала.

– Ты ведь не местная.

– Из Кьюколы, – солгала она. Она знала эту Айше слишком мало для того, чтоб рассказывать о своем происхождении, и если Айше не опознает ее по предательским, выдающим с головой глазам, то она будет считаться выдумкой из глупой сказки, и это не будет иметь никакого значения.

– А я родилась и выросла в Тове. – Айше, приблизившись к Ксиале, оперлась спиной о поручень, по-прежнему внимательно разглядывая ее. – В клане Водомерок, если говорить точнее.

Ксиала побледнела.

– Эти насекомые – твои тотемы?

– Его зовут Паипаи.

– У него есть имя?!

– На самом деле они довольно дружелюбны. Захочешь, можешь погладить его.

– Нет, мне и так хорошо. – Пусть Ксиала и не была брезгливой, но приближаться к зверю казалось излишним. – Это твой питомец?

– Этой баржей управляет брат мужа моей матери. Получается, он тоже Водомерка, и по особым случаям мать одалживает Паипаи – он ручной.

– И что же это за особый случай?

– Конвергенция. Много народа приезжает на Конвергенцию. – Ее взгляд бездумно бродил по барже. – Ну, обычно приезжают, но смерть матроны Черных Ворон и бунты на Солнечной Скале помешают празднованиям.

– Матроны?

– Матроны – это лидеры кланов. Матрона Черных Ворон умерла в своей постели то ли на прошлой, то ли на позапрошлой неделе. Пошли слухи, что это был не несчастный случай, а на ее похоронах начался бунт. Дюжина раненых и две Вороны убиты. В городе на несколько дней объявлен комендантский час. Как бы то ни было, этого достаточно, чтобы обескуражить туристов, уж будь в этом уверена. Да еще и эта погода… – Она подставила ладонь под капли дождя. – Неудивительно, что столько деревенских жителей решили остаться дома.

Знал ли Серапио, что глава его клана умерла? Что он направляется в город, стоящий над бездной? Наверно, именно об этом и упоминала начальница порта – Ксиала забыла рассказать об этом, но Серапио ведь сам признался, что не знает никого среди Черных Ворон и направлялся туда не для того, чтобы воссоединиться со своей большой семьей. Может быть, то, что она погибла, и не имело значения, а вот то, что город был опасен, – вполне.

– Я думала, ты и твои братья – паломники.

– Тиоде просто пошутил, – закатила глаза собеседница. – Конечно, он идиот, но в целом безвреден. Он, кстати и продал твоему другу эту одежду. – Она указала губами на Ксиалу. – Хочешь, я поделюсь своей – она должна тебе подойти.

Ксиала нахмурилась:

– Значит, вы не паломники?

– Нет, мои братья – охрана, а я забочусь о Паипаи. – Айше окинула ее долгим оценивающим взглядом с ног до головы. – А ты, значит, путешествуешь с культистом. Как ты его назвала? Серапио?

– Что? А, да, Серапио.

– Если б я знала, что ты сговорена с ним, то вчера вечером не звала бы тебя присоединиться.

Ксиала не знала, что означало «сговорена». Вероятней всего, это была фраза на тованском, переведенная на торговый. Но общую суть она поняла.

– Мы всего лишь друзья.

Айша скептически усмехнулась.

– Почему ты назвала его культистом?

Это слово она тоже не поняла.

– А разве он не из них? Как минимум, он на них похож.

– Кажется, я не понимаю.

– Культисты называют себя Одохаа и следуют старым обычаям, ненавидя при этом Наблюдателей. Можешь расспросить о них моего дядю, он знает больше. Как бы то ни было, я пришла за тобой, позвать посмотреть на драку.

Ксиала все еще пыталась переварить все, что сказала Айше, но от последнего слова у нее отвисла челюсть:

– Драку?

– Спарринг. Твой друг, – она намекающе подмигнула на последнем слове, – просто невероятен. Он один раз уже победил Заша и собирался сразиться с Тиоде и Зашем одновременно. Вслепую! – Она изумленно покачала головой.

– Серапио умеет драться? Мы говорим о драке?

Глаза Айше блеснули.

– О да. Тебе это понравится.

Айше повела ее по узкой боковой палубе к задней части баржи. Здесь тоже была расположена большая открытая площадка, достаточная, чтобы на ней удобно разместилась дюжина человек… или для того, чтоб подрались трое. Четвертый стоял в стороне, опираясь на шест баржи, – вероятно, это и был тот самый дядя, о котором говорила Айше, но глаза Ксиалы сейчас были устремлены в центр импровизированного кольца.

Двое промокших под непрерывным дождем мужчин, Заш и Тиоде, как она теперь поняла, стояли обнаженными по пояс. Один держал зловещего вида нож длиною с половину руки Ксиалы. Один край клинка был утыкан обсидиановыми осколками и сейчас прикрыт тканью, а вот другой тем не менее вполне мог если не порезать кожу, то по крайней мере проколоть. Второй брат потрясал перед собою выставленным вперед деревянным копьем. А вокруг них танцевал, легко избегая ножа и копья, Серапио – обнаженный по пояс, он убрал волосы с лица полоской ткани, которой обычно завязывал глаза, и сейчас двигался как жидкость, размахивая костяным посохом по широкой разрушительной дуге.

– Касание! – крикнул дядя, и Тиоде склонил голову.

Заш рассмеялся:

– Ты слишком медлителен, брат. Счет три – один. Еще одно очко – и мы проиграем.

Должно быть, Серапио ударил Тиоде, но это произошло столь быстро, что Ксиала и не заметила. Она оглянулась на Айше, и та одобрительно вскинула брови.

– Я не виноват, – прорычал Тиоде. – Он не верит моим ложным выпадам.

– Слепого не обманешь, – рассмеялся Заш.

– Ему просто повезло, – проворчал Тиоде и выпрямился, перекладывая нож из одной руки в другую. – И больше это не повторится.

Но, пока Ксиала наблюдала, это повторилось еще дважды, а потом их дядя крикнул:

– Касание! Пять очков.

Тиоде в изнеможении рухнул на палубу, а вот Заш, рассмеявшись, шагнул к Серапио.

– Звезды и небеса, Ворона, где ты научился так драться? – весело спросил он, хлопнув Серапио по плечу, и тот ощутимо напрягся. Ксиала знала его уже достаточно хорошо для того, чтобы догадаться, что он не знает, как ответить, а потому поспешила к нему и схватила Серапио за руку, давая понять, что она рядом. Кожа юноши, обычно прохладная, сейчас была теплой от напряжения.

– У моих наставников, – просто ответил он.

– Ну, твои наставники, должно быть, были настоящей элитой, – не успокаивался Заш. – Я никогда не видел ничего подобного.

– Вдобавок ты еще и слеп, – все еще пытающийся отдышаться Тиоде наконец присоединился к брату. Лицо юноши светилось глубоким удовлетворением.

– К слепоте просто надо приспособиться, – сказал Серапио. Похоже, он немного расслабился, а потому уже не выглядел так, словно хотел убежать от неистовых мужчин.

– Что ж, для меня большая честь видеть, как ты сражаешься, – сказал дядя, присоединяясь к ним. – Я видел подобное только в военном колледже в Хукайе.

– Дева-копейщица! – щелкнув пальцами, выпалил Заш. – Помнишь Этце, брат? Его тогда еще хорошенько отшлепала та дева-копейщица!

– Причем не в хорошем смысле слова, – рассмеялся Тиоде.

– Дева-копейщица? – спросила Ксиала. В Серапио открывались все новые и новые грани, вскрывались новые секреты. – Ты хочешь сказать, он дерется, как девчонка?

Братья взревели от хохота, оценив ее шутку, и даже дядя улыбнулся.

– Если только как лучшая девчонка Меридиана. Они не будут тренировать кого попало. Даже те, кто учится в военном колледже, не всегда могут похвастаться, что им посчастливилось учиться у дев.

– Так вот в чем дело, Серапио, – спросила присоединившаяся к группе Айше, хитро посматривая на него. – Ты тренировался с девой-копейщицей?

– И тцийо, Ножом небесной башни.

Ксиала почувствовала, как по собравшимся прокатилась волна благоговения. Тиоде и вовсе покачнулся на пятках.

– Ну, дерьмо! Неудивительно, что я проиграл.

– В этом нет ничего постыдного, – согласился Заш.

– И кого ж тренируют такие люди? – пробормотал дядя. И на Серапио он теперь смотрел совсем не так, как несколько мгновений назад. Ксиала узнала этот взгляд – она уже видела его раньше. Немного уважения, немного зависти и очень много размышлений, можно ли ее расколоть как орех, чтоб достать сокровища.

Она сказала:

– Эти битвы, конечно, очень интересны, но я не пропустила завтрак? Я просто умираю с голоду.

Дядя перевел на нее взгляд, словно только что вспомнил, что здесь кто-то есть.

– О, конечно. Где мои манеры? Ты же заплатила за еду. – Он подтолкнул племянницу локтем. – Дай нашим гостям поесть. Ты, – он махнул рукой в сторону Зака, – накрой стол. Позавтракаем внутри, подальше от этого дождя. – Он шагнул вперед, собираясь обнять Серапио за плечи, но тот ловко уклонился от прикосновения, и рука капитана повисла в воздухе. – Ну что ж, поговорим еще. До прибытия в Тову у нас еще два дня, так что нам будет чем поделиться, не так ли? Будет чем поделиться…

* * *

Завтракали они в комнате, как две капли похожей на спальню, и дядя, настаивавший, чтобы Серапио и Ксиала тоже называли его дядей, просто засыпал Серапио вопросами. Сам завтрак был весьма скромен – маисовые лепешки да речной угорь, – Ксиале приходилось питаться и получше, но сейчас она была так голодна, что готова была вылизать тарелку.

– Солнцестояние, говоришь? – спросил дядя. – Возвращаешься на солнцестояние?

– Точно, – согласился Серапио.

– Похоже, в этом году будет тихо, – сказал Заш.

– Обычно в Товаше полно туристов, – добавил Тиоде, – и за то, чтобы получить место на барже, приходится побороться, так что для тех, кто поднимается по реке, мы обычно ставим тариф по высшему уровню. А в этом году вас только двое.

Ксиала согласилась:

– Айше рассказала мне о смерти матроны Черных Ворон и о беспорядках, после которых город закрыт.

Серапио склонил голову набок.

– В смысле?

– Начальник порта сказала то же самое, – призналась она. – Я хотела тебе сказать.

– Попасть в город будет сложно?

Дядя подал плечами:

– Мы не узнаем этого, пока не доберемся туда, но думаю, для нас это не будет проблемой. То, что мы – Созданные Небесами, достаточно для того, чтобы открыть несколько дверей, если понадобится, – он подмигнул Ксиале, которая слабо улыбнулась в ответ. Она все еще не доверяла этому человеку.

– Айше еще говорила что-то о культистах, – демонстративно сказала она. – Сказала, ты можешь рассказать нам больше.

Мужчина коротко глянул на Серапио:

– Ага, думаю, Серапио знает о них все.

И снова этот голодный взгляд.

Ксиала сидела рядом с Серапио, так что она откинулась назад, чтобы видеть его и при этом не сводить глаз с дяди.

– Он не будет вдаваться в подробности, – сказала она. – Возможно, вы могли бы рассказать мне больше.

Серапио встал – скамейка заскрежетала по полу, когда он отодвинул ее, – и все вздрогнули.

– Если вы не возражаете, я пойду отдохну.

Дядя тоже встал.

– Конечно. Если мы можем хоть как-то сделать ваше путешествие более приятным…

– В этом нет необходимости. Главное, чтобы мы были в Тове до солнцестояния.

Айше похлопала Ксиалу по руке.

– На барже почти нечего делать, кроме как разговаривать друг с другом и пить, но у нас есть кое-какие игры. Ты играешь в азартные игры?

– А еще есть рыбалка, – добавил Заш. – Нет ничего более успокаивающего, чем сидеть и смотреть, как мир проплывает мимо.

– Под дождем? – всхлипнул Тиоде.

– Сядь под навесом, болван.

– Я бы не отказалась сыграть пару партий, – сказала Ксиала. – Отыграть наши дорожные расходы.

– Хо! – рассмеялся Заш. – Думаешь, ты хорошо играешь?

– В кости?

– В патол, – сказал он. – Ты же знаешь, мы придумали его. Это официальная игра Товы.

– Что ж, позвольте мне обыграть вас в вашей официальной игре, – с улыбкой сказала она.

От ее слов все рассмеялись, а Тиоде бросился за доской и костями.

Серапио уже собрался уходить, и Ксиала положила руку ему на плечо.

– Ты в порядке? – спросила она. – Ничего, если я останусь и поиграю?

– Конечно. Я просто собираюсь отдохнуть. Буду в соседней комнате.

Ей хотелось сказать ему так много, но рядом были посторонние, и потому она сжала губы. И ограничилась простым:

– Я приду позже.

А потом Тиоде вернулся с игрой, и они принялись расставлять доску, выкрикивая правила и ставки. Ксиалу охватил общий азарт и радость, и к тому времени, как она наконец выбрала фигуру, дядя и Серапио уже ушли.

* * *

На закате Ксиала, спотыкаясь, вошла в общую комнату и обнаружила Серапио, сидящего на кровати, на которой они спали прошлой ночью, с ножом в руке. Она бросила пригоршню какао на стол посреди комнаты и, торжествующе улыбаясь, опустилась на ближайшую скамью.

Серапио поднял голову.

– Ты выиграла?

– Отыграла свою долю и еще чуть-чуть, – объявила она. – А еще получила одежду, которая была пошита не на мальчика-подростка. – Она потеребила малиновую бахрому, шедшую по подолу ее новой белой рубашки. – Никогда не играй с моряком на удачу. Нам всегда везет.

– Келло бы с этим не согласился, – сказал он.

Она помрачнела, хорошее настроение мгновенно испортилось от этой мысли. Когда они сели играть, Заш открыл бочку бальше, и она напилась вместе со всеми. Пожалуй, это были лучшие часы за прошедший месяц, и на какое-то время она забыла обо всех испытаниях, выпавших на их долю в море Полумесяца.

Она вздохнула и оперлась спиной на стол, пригладив ладонью волосы.

– Что ты там делаешь?

Серапио поднял руки, показывая ей.

– Вырезаю.

Она скептически заломила бровь:

– Режешь по дереву?

Он кивнул.

– Еще один талант. Сперва бой, теперь – резьба по дереву. Кто ты вообще такой? – Она хотела сказать это легкомысленно, пошутить, но вышло грубо.

– Я научился этому еще подростком, – сказал он. – Я был трудным ребенком – заблудившимся в своем собственном мирке и, надо признать, весьма рассеянным. У меня был наставник, обучавший меня дисциплине с помощью резьбы по дереву. – Он сжал губы, словно задумавшись о чем-то на мгновение. – Он не был добрым человеком. Часто бил меня, чтобы научить терпеть боль. Но при этом он научил меня делать красивые вещи, работать руками. – И Серапио протянул ей на правой ладони свою поделку.

Ксиала осторожно взяла деревянную фигурку. Это была она. Ну, не совсем она, а скорее морское существо – женщина с рыбьим хвостом. Мастер подробно вырезал отдельные чешуйки и теперь рисовал резцом длинные волны волос – столь мелкие, что они, казалось, шевелятся.

– Как красиво, – прошептала она.

– Это тебе, – сказал он. – Как только я закончу.

– Почему ты ничего не вырезал на корабле? – с любопытством спросила она. – Мы столько дней провели в море – и ты не сделал ни одной.

– Не было дерева, – просто сказал он. Достаточно простой ответ. – Что ты думаешь о наших хозяевах?

Она коснулась незаконченной фигуркой колена Серапио, возвращая ее ему.

– Хорошие люди, – сказала она. – Симпатичные. Родственные. Хотя в своей заветной игре не так уж и хороши, – рассмеялась она, коснувшись ладонью выигрыша.

– Ты им веришь?

– Более или менее, – сказала она. – Дяде – чуть меньше. Он странно смотрит на тебя, Серапио. Как будто что-то от тебя хочет.

– Я знаю.

Она удивленно глянула на него.

– По материнской линии он Водомерка, поэтому он относится именно к этому клану, но он сказал мне, что его дед по отцовской линии был убит в Ночь Ножей. Он – Черная Ворона.

– То есть он член твоей семьи?

– В некотором роде.

– И что он хочет?

Он снова взялся за стамеску, принявшись вновь резать по дереву. Мягкий царапающий звук от скользящего по дереву инструмента зашелестел по комнате.

– Айше рассказывала тебе о культистах, как она их назвала. Об Одохаа.

– Она мне почти ничего не сказала. Просто какая-то религиозная группа, ненавидящая Наблюдателей. Так называются жрецы, верно? Те самые, с которыми ты собираешься встретиться.

Он кивнул, его руки продолжали скользить по вырезаемой статуэтке.

– Она сказала, что думает, что ты один из них.

– Жрец?

– Культист.

– Дядя рассказал мне об Одохаа, – задумчиво сказал Серапио. – Они молятся о возвращении Бога-Ворона, и есть пророчество, которому они следуют. Пророчество, гласящее, что бог вернется, освободит их от власти Наблюдателей и приведет Черных Ворон к славе.

Ксиала фыркнула.

– Я никогда особо не интересовалась пророчествами и судьбами. Я предпочитаю жить без предначертаний, знать, что женская судьба зависит от нее самой, а не от старческих изречений и пыльных свитков. Опять же, пророчества всегда сбываются не так, как полагается. Они обещают, что придет спаситель, а он кончает тем, что пожирает младенцев, или пинает щенков, или еще чем-нибудь в этом роде, а глупец, получивший это пророчество, всегда кончает смертью. Кроме того… – Она вспомнила о погибшей команде и дюжине других экипажей, что плавали с ней эти годы. – Пророчества – питательная среда для авантюристов. Оправдание плохих поступков. Им нельзя доверять. – Она потерла мизинцем о безымянный палец. – Чтобы получить шанс у судьбы, они украдут даже твои кости.

Пока она говорила, Серапио продолжал упорно работать, но стоило ей замолчать – и он сразу остановился.

– Мне кажется, ты не понимаешь.

– Не понимаю – что?

Он помолчал немного и снова принялся за работу: пальцы ловко сновали по дереву, создавая фигурку из жалкого обрубка.

– Я – исполнение их пророчества.

Ее первой реакцией был смех. Пророчества не любят сказки на ночь и не одалживают тебе лишнюю одежду. Пророчества не говорят на отвратительном кьюколанском и не могут не знать, как есть проклятую рыбу. И уж конечно, они не прижимаются к тебе всем телом, когда ты слишком много выпила и испытываешь к себе жалость.

Но они умеют разговаривать с птицами. Они пахнут магией. И, звезды и небо, могут заставить солнце бояться их.

– Мать Вода! – пробормотала она. – Ты серьезно…

Он кивнул.

– Но… как? Ты… ты же просто человек! Я думала, в пророчествах действуют рожденные от смертных женщин дети богов, ну или что-то в этом роде.

– Бога можно сотворить и иначе, – тихо сказал он, руки без остановки сновали по дереву. – Найти и подготовить нужное сырье, отлить его в форму, что сможет вместить бога.

– О чем ты вообще говоришь, Серапио? О том, что ты бог? И что тогда вообще такое – бог? Я… Я не понимаю!

– Говорят, тысячи лет назад наш мир был населен богами, которые были нашими предками. Но случилась великая война, Война Богов, и многие из них были убиты. Те же, кто не погиб на этой войне, все равно начали умирать. Некоторые говорят, что боги были охвачены сожалением и ослабли, другие говорят, что боги остались в живых, но им стало одиноко и они ушли далеко на север, и их больше никто никогда не видел. А третьи говорят, что боги вернулись на небо, бывшее их домом до того, как они пришли на землю. И там, где была пролита кровь богов или упали их тела, происходили великие чудеса. Из равнин прорвались горные хребты, реки изрыгнули воду, похожую на божественную кровь, в диком катаклизме родились новые звезды. И во всем этом оставалась частица их силы – в солнце и звездах, в созданиях земли и воздуха, в самих скалах, реках и морях. Как только люди обнаружили, что предметы, места и существа вокруг них обладают силой, они стали пытаться манипулировать ими ради собственных желаний. Многие называют колдовством возможность вытягивать силу из одного источника и помещать ее в другой, чаще всего для собственного использования вроде амулета или зелья. Колдовство Кьюколы и южного побережья схожи с этим, но для достижения целей, недоступных обычному колдовству, они используют кровь и жертвоприношения. Жрецы отвергают все это, говоря, что изучение солнца и звезд – наука, а не магия, но мой старый наставник считал, что так было не всегда, и сейчас жрецы просто забыли о магии.

Это незнакомое и совершенно нежеланное знание было выше понимания Ксиалы. Но все же было и то, что она хотела узнать.

– А кто ты? – тихим шепотом спросила она.

– Я – нечто иное, хотя при моем создании использовалось колдовство. Я – аватар бога. Я – предмет, сосуд, в котором заключена сила, но, в отличие от солнца, камня или моря, я, как ты говоришь, человек. Но я не просто человек, Ксиала, не обманывайся на этот счет. – Он поднял голову, и его слепые глаза пугающе точно встретились с ее. – Я еще и бог.

Она вздрогнула, услышав в его голосе хлопанье крыльев и вспомнив о его магии, его силе.

– Я верю тебе, – просто сказала она.

– Тогда ты понимаешь, почему этот лодочник и Одохаа интересуются мной. И почему я должен идти в Тову и противостоять Жрецу Солнца.

Противостоять Жрецу Солнца. Но раньше он говорил совсем по-другому.

– Ты имеешь в виду убить Жреца Солнца, – рискнула уточнить она. – Ты сказал, что у тебя должна состояться встреча с Наблюдателями, но на самом деле ты имеешь в виду, что идешь туда, чтобы убить их.

Он кивнул.

– Матерь Вода, Серапио, всех жрецов?

– Они – гибель для этого мира. Если бы они могли, они б уничтожили всех богов.

– Но их не меньше сотни, а то и больше. Ты не можешь убить сто человек!

– Ты еще не видела проявления моей силы, – сказал он. – Точнее, видела, но не все. Сделанное мною на корабле было лишь мельчайшим проблеском того, что скрыто внутри меня. Я не боюсь.

Но она имела в виду, что неправильно убивать столько людей, а вовсе не то, что это было бы выше его сил. Она задавалась вопросом, можно ли считать его хорошим человеком после того, что его вороны сделали на корабле, – и сейчас она вновь задалась этим вопросом. И тут ей пришло в голову кое-что еще.

– То есть ты тот, о ком пророчествовали?

Вместо ответа он протянул изображавшую русалку статуэтку – красивую, детализированную, столь же прекрасную, как лучшие произведения искусства лучших ремесленников Кьюколы.

– Это подарок. Чтобы ты вспоминала меня с нежностью.

– Нет… – выдохнула она, и выпитое за игорным столом бальше подкатило к горлу. Ксиала прижала руку ко рту, удерживая рвотные позывы и чувствуя, как сотрясается все тело. Потому что, если Серапио был тем, о ком пророчествовали, это могло значить только одно.

– Ты в порядке? – обеспокоенно спросил он.

Она покачала головой, но он этого не заметил.

– Нет!

– Тебе нужен лекарь?

– Скажи мне, что я ошибаюсь, – дрожа от ужаса, прошептала она. – Скажи мне, что это неправда. – Слезы текли по ее щекам, Ксиала хватала ртом воздух. Она словно тонула.

– Неправда – что? – спросил он.

– Что ты едешь в Тову умирать.

Глава 33

Город Това

325 год Солнца

(1 день до Конвергенции)

Четыре Ордена Наблюдателей всегда должны работать сообща на благо жителей Меридиана. Если вдруг возникнут разногласия, они должны быть разрешены на Конклаве перед всеми Жрецами и адептами. Никакие хитрости не могут быть допустимы, ибо Наблюдатели – это основа Закона и Науки, находящаяся за пределами мелких дрязг человечества.

Руководство Жреца Солнца

После того как Наранпа вернулась из Утробы, Иктан пришел навестить ее лишь через неделю.

Все это время Нара не сидела сложа руки: ей удалось убедить прислугу – девушку Дию и юношу Леайю – помочь ей. Дия согласилась незаметно посмотреть, не пришел ли ответ от Черной Вороны, а Леайя согласился передать записку Айайюэ Водомерке, чтобы сообщить ей о судьбе Наранпы. Да и сама Наранпа прислушивалась ко всему, что творилось вокруг – так же, как делала, когда была прислугой, – и пыталась узнать все, что могла. Но в заточении было очень трудно выяснить, что же задумало жречество.

Слова Затайи о ее готовящемся убийстве поначалу беспокоили ее, но по мере того как день сменялся днем, угроза становилась все более смутной. Да и возможность снова увидеть Денаочи сама по себе была неожиданным утешением, хотя по мере того, как приближалось солнцестояние, она все сильнее чувствовала, как время действовать утекает сквозь пальцы.

Она, конечно, думала рассказать жрецам о том, что узнала от Денаочи, предупредить их о буре, надвигающейся с юга, или о нетерпении Одохаа. Но, скорее всего, они уже знали и не верили в это, или верили и не беспокоились. Вдобавок если она сейчас расскажет, то придется поведать и о Денаочи, и о визите в Утробу, и, возможно, рассказать о своих контактах с Око и Айайюэ. Нет, лучше промолчать и позволить им обнаружить все самим.

В комнату с тихим шелестом проскользнул Жрец Ножей. На нем была длинная юбка и накидка неформального светло-серого цвета, а волосы были совсем недавно коротко острижены. Наранпе было неприятно это признавать, но она по-прежнему находила его физически привлекательным, даже красивым – будь проклято ее предательское сердце! – но теперь, по крайней мере, у нее хватало здравого смысла понять, что она больше не может доверять ему.

– Что тебе надо? – Она постаралась, чтобы голос звучал спокойно и ровно, и очень надеялась, что на лице не отразится буря бушевавших внутри эмоций.

Он прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди.

– Завтра солнцестояние.

– Я хорошо осведомлена об этом. – Она выгнула бровь. – В конце концов, вы все-таки решили, что я должна вернуться к своим обязанностям?

Он чуть ли не улыбался.

– Нет.

– Как поживает Эче? – Ей удалось скрыть горечь в голосе.

– Он вполне компетентен. Не особенно изобретателен или умен, если уж на то пошло. Но зато знает, как играть в политические игры. Он отлично справится.

– А я? – выпалила она. Вопрос сам сорвался с губ.

Иктан вздохнул.

– Твое заключение временно, Нара, – только до тех пор, пока не разберутся с Черными Воронами. Остальные кланы поддерживают нас, Эче хорошо с этим справляется.

– Ты хочешь сказать, что он лижет их зад, – парировала она.

– И в дерьме до ушей.

Она невольно улыбнулась, но веселье очень быстро прошло. И пусть ее руки дрожали, но голос звучал ровно, почти беззаботно.

– Ты знаешь правила не хуже меня, Иктан. Жрец Солнца служит до самой смерти, так что не лги мне.

– Для тебя будет сделано исключение – иначе я бы на это не согласился.

Она усмехнулась.

Иктан пошевелился – казалось, его что-то беспокоит. Наранпа очень хорошо знала этот взгляд. Он собирался попросить ее о чем-то, чего ей очень бы не хотелось делать.

– Мне нужна маска, Нара.

У нее перехватило дыхание, и Наранпа невольно бросила взгляд на узкий туалетный столик, на котором красовалась полированная маска Жреца Солнца, вычищенная после беспорядков, – Наранпа лично стирала кровь Око с золотой мозаики.

– О Небеса… – прошептала она, сложив руки на коленях. – Даже сейчас я не до конца верю, что это правда, что ты действительно пойдешь на это.

– Но это правда. – В его голосе не было злобы.

Наранпа заставила себя встать.

Путь к туалетному столику показался ей бесконечным. Она взяла маску, провела рукой по широкой щеке, восхищаясь, как мастерски она сделана. Носить эту маску было кульминацией всей ее жизни, полной мечтаний… Она отдала жречеству двадцать три года. Но теперь все это выглядело глупо, детские мечты разбились вдребезги.

Она вернулась и вложила маску в руки Иктану.

– Когда состоится инвеститура Эче?

– После солнцестояния. Нам придется выдумать причину, почему ты отреклась от…

– Разумеется, вы с этим справитесь.

– Нара…

– Я всегда была для них чужой, не так ли? – тихо спросила она.

– Увы, – сказал он. – Пропасть между Созданными Небесами и Засушливыми Землями слишком велика.

Она вдруг вспомнила, что Иктан был рожден Крылатым Змеем.

– А для тебя? Для тебя эта пропасть тоже была слишком велика?

– Ты знаешь, что я всегда не особо заботился об этом заведении, и уж точно не столь сильно, как ты. Полагаю, оно сочится ложью и лестью, но мне нравятся некоторые аспекты моей работы.

– Ты имеешь в виду насилие. – Она печально покачала головой. – Ты всегда был богохульником.

– Но я очень забочусь о тебе, Нара.

Ее улыбка была мягкой и грустной.

– Хотела бы я тебе верить. Так что теперь со мной будет? Отправите в отставку? Может быть, я смогу присоединиться к речным монахам или вырастить хороший сад где-то в восточных районах?

– Неужели это было бы так ужасно? Все лучше, чем смерть, не так ли?

Она вся содрогнулась и поспешно отвернулась к окну, чтобы Иктан не видел ее лица.

– Кьютуэ оказал тебе плохую услугу, назвав Жрецом Солнца. Он просил тебя о невозможном. Всего этого не должно было произойти.

Она вздохнула.

– Иди, Иктан. Ты получил то, за чем пришел. Просто… иди.

Потянулись мгновения молчания. Она обернулась и обнаружила, что осталась одна.

И лишь тогда она позволила себе заплакать.

* * *

Не прошло и пятнадцати минут, как дверь снова открылась. Она как раз умывалась в тазу, когда услышала, что кто-то вошел, и раздраженно обернулась.

– Почему ты вернулся?! Я сказала тебе…

Но в дверях стоял не Иктан.

– Чего ты хочешь, Аба? – В голосе зазвучало отвращение. – Ты пришла позлорадствовать?

Молодая женщина самодовольно и снисходительно улыбнулась:

– Зачем мне злорадствовать, Нара? Я чувствую себя ужасно из-за того, что случилось. Но думаю, что мы все согласны с тем, что Эче с самого начала должен был быть Жрецом Солнца, и теперь все так, как и должно быть.

– Я спросила, чего ты хочешь?

Аба вздохнула:

– Я заранее приношу извинения, но часть из нас… переговорила между собой, и мы решили, что будет лучше, если ты не останешься в башне.

– Я знаю. Иктан упомянул Восточные районы после солн…

– Ты не поняла. – Аба щелкнула пальцами, и в открытую дверь вошли четверо. Для прислуги они были слишком старыми и слишком крепкими – коричневые одежды очень туго обтягивали широкие плечи. Вдобавок никого из них Нара не знала.

– Кто это? – спросила Наранпа, чувствуя, что от ужаса скрутило живот.

– Взять ее, – приказала Аба. – Только тихо. Никто не должен знать.

– Никто не должен?.. Подождите!

Но четверо мужчин грубо схватили ее за руки и потащили к двери.

– Стойте! – крикнула она. – Вы не можете…

Один из мужчин ударил ее в висок, и Нара покачнулась, поймав себя на том, что прижимается к мужчине, стоявшему с другой стороны. Он что-то проворчал и оттолкнул ее. Ноги зацепились за подол балахона, и она тяжело упала на колени. Зубы клацнули, и она нечаянно прикусила язык.

– Поднимите ее, – прошипела Аба.

Наранпу подняли на ноги, выкрутив ей руку. Еще один мужчина вошел в комнату и бросил что-то на кровать – понадобилось всего мгновение, чтобы понять, что это человеческое тело. В первый момент она подумала, что это Иктан, и чуть не закричала, но потом поняла, что тело принадлежит молодой женщине, охранявшей ее дверь с момента покушения. Чтобы справиться с ней, понадобилось пять человек.

– О, небо… – вздрогнула она, почувствовав, как на нее тяжелой волной накатывает тошнота.

– Заткнись! – прошипела Аба. – У нас не было другого выхода.

– Иктан убьет тебя, – убежденно сказала Наранпа. Даже если не за ее похищение, так за убийство одного из своих адептов.

– Нет, если умрет первым.

Смех Наранпы вышел высоким и истеричным.

– Ты можешь привести в башню столько стражников-Беркутов, сколько тебе угодно, но убить его никогда не получится.

Лицо Абы помрачнело.

– Ты переоцениваешь этого тцийо.

– Ты даже не представляешь, что натворила.

Она сделала знак охраннику. Тот засунул в рот Наранпе тряпку, и двое стражников, набросив через голову женщине коричневое платье прислуги, натянули капюшон, чтобы скрыть лицо, а затем потащили пленницу по коридорам башни.

Глава 34

Город Това

325 год Солнца

(1 день до Конвергенции)

Чтоб тебе утонуть на мелководье!

Чтоб твоя Песнь никогда не была услышана!

Чтоб тебе влюбиться в мужчину!

Чтоб твой рот навсегда забило солью!

Проклятье тиков

Ксиала и Серапио прибыли в Тову вечером накануне солнцестояния. Баржа везла путешественников по извилистым каньонам базальтовых утесов, уступающих красным скалам и сильным течениям. Ксиала думала, что без тащившей корабль водомерки речной путь был бы непреодолим. Как будто подтверждая ее мысли, на берегу появлялось все больше и больше людей, путешествующих пешком, и баржа все чаще и чаще делала остановки, чтобы взять пассажиров на последние мили вверх по реке. К тому времени как корабль бросил якорь у пирса, расположенного, по словам Айше, на набережной района Титиди, баржа уже была переполнена нетерпеливыми туристами и паломниками, прибывшими в город в честь солнцестояния.

Ксиала почти не общалась с Серапио с тех пор, как поняла, что его миссия должна закончиться гибелью. О, она кричала на него, когда думала, что остальные на барже не слышат. Шипела ему в столь чувствительные уши разочарованные слова. Бросала в его сторону убийственные взгляды. Даже плакала и умоляла, пока у нее не кончились слова и эмоции, способные это передать. Вначале казалось, что он шокирован тем, что она вообще так беспокоилась о нем, а затем просто сел и молчал, пока она кричала и буйствовала. В какой-то миг она даже подумывала использовать свою Песнь, чтоб заставить его изменить решение, но он бросил на нее взгляд – то ли невидящий, то ли, наоборот, видящий слишком много, – и от этого ее пробрало до костей. Похоже, он знал об этих планах и никогда не позволил бы им осуществиться. Конечно, боль он бы ей не причинил, но в данном случае она не хотела бы рисковать его благосклонностью.

– Ты все еще не разговариваешь? – спросила Айше, когда Ксиала помогала ей привязать баржу. На второй день путешествия Ксиала призналась, что она и сама моряк, и с тех пор девушка помогала Айше и ее семье управлять лодкой – по большей части от скуки и чтобы избежать встречи с Серапио.

– Нет, – ответила она.

– А что ты теперь будешь делать в Тове?

Ксиала пожала плечами. У нее не было никаких мыслей на этот счет. Она даже не была уверена, по-прежнему ли Серапио хотел ее общества или только она хотела его. День. Ему оставалось жить всего один день. Это было отвратительно, ужасно и абсурдно, и при одной мысли о его грядущей гибели ее переполняла ярость.

– Мой дядя хочет отвести Серапио к Одохаа.

– Может быть, и стоит это сделать.

Айше привязала веревку к кнехту и перешла к следующему.

– А ты что будешь делать?

Желудок Ксиалы сжался.

– Раньше я думала, что мы вместе осмотрим город, но теперь…

– Ты можешь пойти со мной.

Ксиала взглянула на новую подругу.

– Я имею в виду, если между вами все кончено, буду рада составить тебе компанию.

Ксиала усмехнулась, прекрасно понимая, что кроется за этим приглашением.

– А если еще не все кончено, то мы можем просто дружить. – Ее пристальный, намекающий взгляд задержался на Ксиале. – Но это было бы просто ужасно.

Ксиала рассмеялась.

Айше была веселой и непосредственной, и, несмотря на ее напористость, Ксиала не чувствовала никакого дискомфорта. На самом деле ее манера поведения напоминала ей обычаи тиков. Но Айше по-прежнему не знала, что она – Тик, и уж точно не знала, что это значит. Ксиала была уверена, что если она пойдет с девушкой, то ей понравится. Ее ждали бы дни и ночи беспробудного пьянства и блуда и в то же время спокойное расставание, когда они будут готовы разойтись.

Но Айше была не той, о ком она мечтала.

– Ты готова?

Обернувшись, она увидела сзади Серапио.

– Что?

– Мы прибыли, а я обещал провести этот день в Тове с тобой. Ты готова увидеть город?

– Не надо делать этого только потому, что ты обещал, – сердито огрызнулась она.

Серапио нахмурился:

– Я и не собирался. Я… – Он оборвал речь на полуслове, выражение его лица стало обеспокоенным.

– Позволь мне оставить тебя, – сказала Айше, завязывая узел. Проходя мимо Ксиалы, она коснулась ее руки. – Мое приглашение остается в силе. Захочешь меня найти, загляни в «Собаку», рядом с Великим Домом Титиди – тебе подскажут, как туда дойти, – и спроси меня. – Она осторожно сжала руку и ушла, оставив Ксиалу наедине с Серапио.

Та, скрестив руки на груди, ждала, когда он заговорит.

И голос его зазвучал нерешительно, неуверенно:

– Я прошу тебя не потому, что я обещал, Ксиала. Я прошу, потому что хочу провести свой последний день с тобой.

Все отговорки мгновенно вылетели у нее из головы, а сердце дрогнуло.

– Мать Вода, Серапио! – тихо прошептала она. – Зачем тебе это? Зачем? Дядя Айше заботится не о тебе. Эти Одохаа похожи на авантюристов, которые просто хотят использовать тебя. Ты еще так молод. Ты едва выжил. Ты не должен этого делать!

– Это все, на что я способен. Я думал, ты понимаешь.

– Я понимаю, но… – Она прикусила губу, проглотив слова, которые за последние два дня она произносила уже дюжину раз. – О, преисподняя! – пробормотала она. – Кто я такая, чтобы убеждать тебя, что жизнь стоит того, чтобы ее прожить? Я же ходячая катастрофа! Мне нечего тебе предложить, у меня нет ничего за душой! Я даже не могу вернуться домой!

И все это вдруг сразу обрело для нее смысл. Серапио впервые возвращался домой. К людям, которые не знали его, к дому, в котором он никогда не сможет по-настоящему жить, а потому единственное, что он мог сделать для них всех, – это умереть за них. Он будет страдать так, как должен страдать, лишь потому, что на один короткий миг он станет чем-то большим. Он будет всеми Черными Воронами, он воплотится кулаком своего народа, он станет острым клювом и когтями своего бога, и он не будет одинок. А Ксиала очень хорошо понимала, что, когда ты одинок – это не жизнь вовсе.

– Так ты проведешь со мной день или нет? – спросил он.

– Конечно проведу, – сказала она. – И не оставлю тебя, пока ты не попросишь меня об этом.

И он улыбнулся, действительно улыбнулся. И ее сердце снова дрогнуло.

* * *

Они оставили своих спутников и по крутым ступеням поднялись в Священный Город. Ксиала, конечно, слышала, что Това парит в облаках, но до сих пор не совсем понимала, что это значит.

– Мать Вода, – прошептала она. – Посмотри вокруг!

Несмотря на слова Айше, что отдыхающих людей будет мало, Титиди всерьез начал праздновать солнцестояние, и улицы района были заполнены людьми. Некоторые были одеты в юбки, окрашенные в ярко-синий цвет летнего неба. На других были меховые накидки с капюшонами, защищающие от холода. На улице играли музыканты, и вечерний воздух наполняли звуки флейт и барабанов.

– Опиши мне все это, – попросил Серапио. – Я хочу знать.

Она улыбнулась: сейчас его голос звучал так же, как в первую ночь, когда он с детским любопытством попросил ее объяснить, как тики ориентируются в море.

И она принялась рассказывать. О людях, о музыкантах и о красоте этого района. О садах, матово-белых от снега. Об окаймляющих дорогу каналах с бегущей водой. О замеченном ею чуть выше и левее огромном водопаде, протекавшем через район.

– Здесь растут какие-то фруктовые деревья – сейчас они, правда, без плодов. На них развешаны разноцветные фонарики всех цветов. Красные, синие, зеленые, желтые и оранжевые. Фиолетовые. Их так много! И, Серапио, на фоне ночного неба они светятся, как звезды.

– А этот запах? Что это?

Она глубоко вздохнула.

– Повсюду костры. То, что ты чувствуешь, – это запах горящего дерева.

– Но он почти сладкий.

Она снова вдохнула.

– Специи и орехи?

– Нет. Я знаю, как они пахнут. Что-то другое.

Она огляделась и наконец заметила, что он, должно быть, учуял, и рассмеялась:

– Шоколад. Ты его имеешь в виду?

– Это то же самое, что какау? Давай выпьем немного?

Она подвела его к мужчине, продававшему напитки, и купила две маленькие цилиндрические чашки, одна из которых была наполнена густым пенистым напитком.

– Что вам добавить?

– Чили.

– И поострее, – согласился Серапио.

Она улыбнулась продавцу.

– Тогда самого острого.

Торговец добавил чили в пустую чашку, которую держала Ксиала, и та принялась раз за разом переливать из одной чашки в другую, смешивая игредиенты. Удовлетворившись полученным, она разлила напиток напополам, сделала глоток из своей чашки и почувствовала, как напиток обжег язык.

– Он очень острый, – предупредила она, но Серапио уже наполовину осушил свою кружку.

– Что думаешь?

– О, – счастливым голосом сказал он. – Это прекрасно. Я когда-то пробовал нечто похожее, но это намного лучше.

– Местные называют это пищей богов.

Он улыбнулся:

– Я знаю. Что дальше?

И она повела его через весь район, мимо бегающих наперегонки детей и танцующих прямо на улицах взрослых. Она описывала ему все происходящее – и смешное, и возвышенное, а он впитывал каждое ее слово как губка. Когда солнце начало клониться к закату, они остановились у столика, за которым стояла женщина, раздававшая засахаренные фигурки, изображавшие солнце. Ксиала взяла одну и отдала половину Серапио.

Он с энтузиазмом откусил кусочек, и по подбородку потек темный мед.

– Осторожно, – предупредила Ксиала, подхватывая пальцем медленно сбегающую струйку, пока та не испачкала ему одежду, и Серапио перехватил ее руку, прежде чем она успела ее убрать. Девушка замерла, чувствуя, как у нее перехватило дыхание.

Он поднес ее руку ко рту и медленно принялся слизывать мед с ее липких пальцев.

По ее телу прошла дрожь.

Он остановился, держа ее большой палец у самого рта.

– Я никогда не получал удовольствия от еды, пока не встретил тебя, Ксиала, – мягко сказал он.

– Серапио…

– Ш-ш-ш-ш, – прошептал он в ответ и продолжил счищать сладость с ее пальцев один за другим.

А она только и могла затаить дыхание.

Закончив, он прижался губами к ее ладони и лишь затем отпустил ее.

Ксиала громко выдохнула.

– Все семь преисподен, – пробормотала она.

– Я хочу дать тебе кое-что.

– Хорошо, – дрожащим голосом сказала она.

– Лодочник рассказывал мне, что рядом есть какая-то гостиница для путешественников. Я хотел бы пойти туда. – Он сказал ей название. – Нужно, чтобы ты нас туда проводила.

– Что же ты творишь, Серапио? – дрожащим голосом спросила она.

Все ее тело ослабло, и она могла думать лишь о том, как его губы касались ее кожи.

– Я делаю тебе подарок. Не отказывайся от него.

Он протянул ей руку, она приняла ее, и они направились в гостиницу.

* * *

Ксиала не знала, чего ждать дальше, но такого она в жизни не ожидала. Гостиница для путешественников была построена над естественным горячим источником, и Серапио отвел ее в отдельную комнату, где вода собиралась в глубокий бассейн, а пар поднимался сквозь деревянные планки в полу.

Заперев дверь за проведшим в комнату и удалившимся прочь владельцем гостиницы, Серапио усадил Ксиалу на деревянную скамью в центре комнаты. Осторожно, медленно раздел девушку, отвел ее к бассейну, и она, закрыв глаза, с чувственным вздохом погрузилась в теплую воду, позволив умчаться прочь напряжению, боли и печали последних месяцев.

Сначала, намылив Ксиале волосы взятым с соседней скамьи душистым мылом, он вымыл девушке голову – длинные пальцы ласкали кожу. Закончив, он намочил кусок ткани, добавил еще мыла и тщательно вымыл ей все тело, неторопливо начав с ног и медленно поднимаясь все выше и выше.

Рукава его мантии промокли насквозь, поэтому он стянул ее через голову и бросил в угол. Ксиала любовалась им сквозь тяжелые веки. Серапио был худощав, возможно, даже чересчур худ, но хааханы, покрывавшие его руки, грудь и спину, казались размытыми в тусклом свете ванной комнаты. И она вдруг поняла – хааханы рассказывали историю. Историю потерь, печали и воспоминаний. «Он носит на себе всю боль своего народа, – подумала она, – и это странно красиво».

Но эта мысль заставила ее вспомнить о завтрашнем дне, и сердце ее снова и снова разбивалось вдребезги при одной только мысли, поэтому она закрыла глаза и сосредоточилась лишь на его прикосновениях.

Его руки прошлись вверх по ее телу, массируя икры и бедра, и замерли, когда ткань скользнула между ног Ксиалы, и та, приглашая и подбадривая, раздвинула их шире.

От первого прикосновения его пальцев, горячих и чувственных, Ксиалу словно молния пронзила, а по телу пробежала дрожь. Девушка наклонилась, направляя руку Серапио и показывая, что ей нравится. Он подчинился, и их руки двигались как одно целое. Постепенно ощущение превратилось в теплый, постепенно нараставший фон, достигший своего пика… Волна удовольствия захлестнула Ксиалу, она застонала:

– Серапио…

Схватив Серапио за руку, она попыталась притянуть к себе, но юноша остановил ее, нежно поцеловав в костяшки пальцев. Взял ее дрожащую руку, положил ей на живот и продолжил мыть ее. Обе руки, пальцы от локтя до плеча, всю грудь и, наконец, шею сзади.

Закончив, он выжал воду из ткани и повесил ее на скамью для купания. Ксиала наблюдала, как Серапио подбрасывает угли, чтобы поддержать тепло в комнате, и ставит перед ней чашку с прохладной водой.

Собрав мокрую одежду, он взял посох и мягко коснулся губами макушки Ксиалы.

– Я солгал, Ксиала, – прошептал он. – Это ты сделала мне подарок.

А потом он ушел, и дверь закрылась за ним.

Ксиала опустилась в ванну и заплакала. Слезы капали в воду и превращали ее в соль.

Глава 35

Город Това

325 год Солнца

(1 день до Конвергенции)

Даже когда она вооружена мечом и луком, даже когда под ее командованием находится тысячная армия, величайшее оружие девы-копейщицы – ее язык.

Из Философии войны,

преподаваемой в военном колледже Хукайи

– Вас хочет видеть какой-то мужчина.

Око оторвался от книги, которую он до этого читал. Воин сидел в библиотеке Великого Дома, окруженный древними книгами из коры и камней, исписанными словами, которые он не мог прочесть. Большая часть текстов была на кьюколанском – языке, которым он владел очень поверхностно. А вот книги, которые он действительно хотел прочесть, хранились в небесной башне, но теперь она наверняка была закрыта для него.

Хотя, может быть, и нет. Послание, полученное якобы от Жреца Солнца, все еще лежало в ящике его стола. Око перечитал сообщение раз десять и все еще не был уверен, что может означать написанное. Там было всего три глифа: Буря, Предательство, Дружба. Он послал ответное письмо с просьбой дать шанс встретиться еще раз, но никакого ответа не получил, а потом отвлекся на предстоящую работу, обещание, данное Одохаа, и сотни других обязанностей нового Щита – в городе, находящемся на грани катастрофы.

– Кто там? – спросил он, протирая усталые глаза. Он почти был уверен, что это окажется Маака, желающий узнать, почему он не вернулся. Око решил, что лучше всего будет наладить отношения с Одохаа – по крайней мере для того, чтобы можно было следить за ними. Не хватало только быть застигнутым врасплох каким-нибудь полуночным налетом на небесную башню, который в итоге закончится ужасом. Еще одна причина, по которой он находился здесь, в этой библиотеке, копаясь в этих текстах, заключалась в том, что он искал… он до конца не был уверен, что именно. Что-то, чтобы убедить Мааку, что Одохаа следует дождаться своего времени? Или хотя бы не брать в руки оружие? Он чувствовал себя лицемером. Он отверг их веру в Возрожденного Бога как глупость, но теперь, когда они, казалось, нашли более практичный способ отомстить, он обнаружил, что отчаянно желает какого-то знака, что Возрожденный Бог-Ворон может оказаться не просто молитвой сумасшедшего.

– Он говорит, что он лодочник из Водомерок, но его дед был Черной Вороной из одной из младших семей. Он говорит, что у него есть важные новости для вас. – Прислуга замялась в нерешительности.

– Продолжай.

– Это важно для Одохаа.

Это уже привлекло его внимание. Око встал, оттолкнувшись от стола.

– Приведите его в мой личный кабинет. Я приму его там.

Прислуга поспешила прочь, а Око направился в свои комнаты. Не хватало только обсуждать дела Одохаа в местах, где слишком много лишних ушей и глаз. Достаточно того, что Маака утащил его с собой и в Великий Дом он вернулся только на следующий день. Иса сходила с ума от беспокойства, и Чайя, с синяками под глазами и рукой, забинтованной от локтя до запястья, обнял его так, словно боялся никогда больше не увидеть. Око объяснил, что случилось, и узнал, что два Щита погибли, прежде чем стража Беркутов успела прийти на помощь.

– Они должны нам за наших мертвых, – сказал Чайя. – И за твою рану.

– И они заплатят за это, – заверила их обоих Иса. – Совет Созданных Небесами позаботится об этом. Как положено.

Что означало плату какао, а не кровью.

Судя по обрывкам разговоров, услышанных Око в коридорах, все больше и больше горожан сочувствовали Одохаа после беспорядков. Это беспокоило воина, и это еще больше подталкивало к поиску решения. Но он совсем не был уверен, что найдет его в книгах.

Когда Око подошел к кабинету, мужчина уже ждал его.

– Мне сказали, что у вас есть новости для Одохаа?

Мужчина заморгал:

– Да, господин.

– Тогда продолжай. У меня не так много времени, и для тебя будет лучше, если я не буду тратить его впустую.

Казалось, незнакомец был ошеломлен его резкими манерами, но при этом он заметно подобрался:

– Я видел его.

Око нахмурился:

– Кого?

– Одо Седоха.

Плечи Око поникли. Как бы ему этого ни хотелось – было бы глупо думать, что Возрожденный Бог-Ворон путешествовал на барже по реке Товаше. Воин потер шею, плотно сжав губы от разочарования.

– Послушайте, я уверен, вы думаете…

– Нет!

Он настороженно вскинул глаза, рука потянулась к ножу, висящему на поясе.

– Пожалуйста, – сказал мужчина, невинно поднимая руки. – Я… я знаю, как это звучит, мой господин. Знаю, что к вам постоянно приходят такие же, как я. Но на моей барже был человек, который… – Его голос затих, а в глазах появился блеск, знакомый Око по собранию в доме Мааки. – Видели бы вы, как он дрался. Он сказал, что его обучала дева-копейщица из Хукайи.

Око фыркнул:

– Это невозможно. Они вообще редко обучают мужчин и никогда не будут обучать кого-то вне стен колледжа. Я только что оттуда и могу пересчитать людей, обученных девами-копейщицами, по пальцам одной руки.

– Среди его наставников также был Нож башни.

– Тцийо? – Это было еще более возмутительно. Или даже оскорбительно. Око наклонился вперед, потирая все еще не зажившую рану на челюсти. – Он солгал тебе. Тцийо не тренирует никого, кроме тцийо. Это священный орден.

И они наши враги, подумал он. Но не осмелился сказать это незнакомцу.

– Я видел, как он дрался!

Око разочарованно выдохнул. Вполне возможно, что этот лодочник встретил человека, который действительно был хорошим бойцом, или даже отличным, но то, на что этот боец претендовал, было явной ложью.

– И он сказал, что он – Одо Седох?

– Нет, – покачал головой незнакомец. – Это я говорю. А он лишь сказал, что родом из Обреги, да и сам был похож на обреги, но он носил хааханы, зубы были выкрашены в цвет крови, и вороны следовали за ним по пятам.

– Вороны?

Мужчина кивнул:

– Они пришли по его зову. Он разговаривал с ними, и… – Его голос дрогнул, словно собеседник сомневался в собственных словах. – Я думаю, он использовал их глаза, чтобы видеть. Он не заметил, как я шпионил за ним, но я видел, как он сидел в своей комнате, погруженный в транс, и я верю, что в этот миг он летал вместе с воронами.

– Дальновидение.

Око слышал об этой магии, которую практиковали колдуны юга, обычно используя для этого стимулятор, называемый звездной пылью.

– Он был слеп, мой господин.

Заинтригованный, Око откинулся на спинку стула и задумался. Пророчества, которые он прочесывал всю последнюю неделю, были расплывчаты и по большей части бесполезны. Это были просто религиозные разглагольствования о древних богах и магии крови. Но все они упоминали о способности общаться с воронами.

– А где сейчас этот человек?

– Здесь, мой господин. В городе. Он сказал мне, что планирует противостоять Жрецу Солнца и ее Наблюдателям завтра, во время солнцестояния.

Око чуть не упал с кресла.

– Все семь преисподен! С этого и надо было начинать! Стража!

Часовой, стоявший у его двери, шагнул вперед.

– Вызови ко мне Щит! У меня есть задание для них. Иди!

Стражник рванулся исполнять приказ, а старый лодочник улыбнулся.

– Так вы мне верите?

– Я считаю, что этот человек, кем бы он ни был, опасен. Его слова безумны, но ложный бог столь же смертоносен, как и истинный. Город находится на острие ножа после событий на Солнечной Скале. Если этот человек встретится лицом к лицу со Жрецом Солнца и если он способен драться хотя бы наполовину так хорошо, как ты, кажется, думаешь, это укажет на нас, и мы все заплатим за его глупость.

– Он не подведет!

– Это ты так говоришь. Но я найду твоего Одо Седоха и все решу сам.

– Вот увидите, – кивнул мужчина.

– Именно.

«И если мне придется убить его, чтобы уберечь всех нас, – подумал Око, – да будет так».

Глава 36

Город Това

325 год Солнца

(день Конвергенции)

Сегодня я нарекаю Наранпу своим преемником. Многие из вас, включая моего собственного Ножа, возражают против этого, но вы должны поверить, что в моем преклонном возрасте я, возможно, читаю в небесах будущее, которое вы не способны прочесть. Вы можете подумать, что это странный выбор, и вы будете правы. Но часто величие приходит, откуда не ждали.

Из Речи жреца Солнца Кьютуэ на инвеституре Наранпы в 325 году Солнца

Наранпа находилась на мосту. Это все, что она знала.

До этого она спала на сыром каменном полу. Ее похитители затащили ее в самые глубокие закоулки башни, на этажи, о существовании которых она даже не подозревала, к развалинам старого города, на котором была построена Това. Она продолжала глупо надеяться, что появится Иктан и его ровный бесстрастный голос окликнет этих жестоких мужчин и возвратит им их жестокость кровью. Она всегда упрекала Иктана за его готовность убивать, но сейчас она бы отдала что угодно, чтоб он проявил хоть немного жестокости.

Наконец они остановились, и ей было приказано ждать. Она не могла уследить за оживленным разговором вокруг, а затем, прежде чем бесцеремонно бросить в одиночестве в камере, связали ей руки, завязали глаза и плотнее заткнули рот. Наранпа пролежала в полной тишине несколько часов, слыша лишь шум воды вдали да собственное дыхание.

Наконец она заснула.

Ее разбудил звук открывающихся ворот, и чьи-то грубые руки заставили ее встать. Потом ее повели вверх по тем же ступеням, по которым она спускалась раньше, и подвели к двери. Та отворилась, и Наранпу хлестнул мощный удар ледяного ветра. Она вздрогнула и съежилась, пытаясь сохранить хотя бы немного тепла, но это было бесполезно. Ее вытащили на холод.

Под босыми ногами хрустел промерзший наст свежего снега, поблескивающего под подолом мантии. От мороза становилось все трудней дышать, и Наранпу била крупная дрожь.

Даже сквозь повязку на глазах было темно. Скорее всего, сейчас еще была ночь или только-только наступало утро – последний вздох темноты перед рассветом. Рассвет в день солнцестояния. Нара гадала, что делает Иктан, готовится ли он к церемонии, или все еще находится в постели, или – и об этом было страшно подумать – уже мертв. Она отрицательно покачала головой. Даже сейчас она беспокоилась о его судьбе.

Ноги коснулись грубых волокон какого-то из небесных мостов, ведущих из Отсы. Жесткая пенька впилась в кожу, но Нара так онемела от холода, что едва чувствовала боль. Мост раскачивался под ногами проходящих, и Наранпа представила, как далеко внизу бежит великая река Товаше.

– Стойте!

Все замерли, а удерживающие Нару руки вцепились в нее так сильно, что она закричала даже сквозь закрывающий рот кляп.

– В чем дело? – Это спросила Аба, и, как бы это ни было глупо, Наранпа была даже рада услышать хоть какой-то знакомый голос – пусть даже голос врага.

– Мы должны вернуться. На посадочной площадке Одо кто-то есть.

Одо. Они вели ее к Черным Воронам, хотя сама Нара предполагала, что ее отведут к Беркутам. Она заставила себя сосредоточиться и прислушаться.

– Мы не можем вернуться. Мы едва вытащили ее незамеченной. Этот проклятый тцийо почти разнес башню!

Она смогла улыбнуться, несмотря на отчаянно стучащие от холода зубы. Иктан жив. Но если он устроил переполох в башне, то, значит, тцийо не придет ей на помощь на посадочной площадке Одо.

– Там не менее дюжины человек. А может, даже и больше, – произнес голос кого-то из людей Абы.

Та выругалась – Наранпа никогда не слышала от нее подобных слов.

– Что они здесь делают?! – захныкала она. – Еще ведь даже не рассвело. Если мы не бросим ее тело в Одо, план не сработает!

Ах, так вот что они задумали. Обвинить Черных Ворон в ее убийстве и этим оправдать их уничтожение. Не потому, что культисты опасны, – Аба никогда не задумывалась об их существовании. Одохаа были лишь средством для достижения цели. Цели, которая, без сомнения, была связана с Беркутом и все больше и больше подтверждала подозрения Денаочи о том, что за ниточки дергает кто-то за пределами Товы.

– Они просто стоят там, но мы мимо них не пройдем. Мы должны вернуться.

– Что значит «вернуться»? Я же только что сказала! Мы не можем!

– Пока еще темно, но если мы здесь останемся, то, как только взойдет солнце, они сразу нас увидят.

Нара рассмеялась, несмотря на кляп, который был у нее во рту. Их поймали в ловушку на середине моста.

Кто-то сорвал капюшон, закрывающий ее лицо.

– Что ты смеешься? – спросила Аба, от стресса и утреннего холода совершенно забывшая о внешнем добродушии. – Ты все равно умрешь, Нара.

– Ох, Аба, – все еще смеясь, сказала она. – На твое счастье, ты всегда была слишком умна. Чей это был план? Эче? Нет, он слишком глуп для этого. Я чувствую, к нему приложили руки Беркуты. Что они тебе обещали? Что они ему обещали?

Аба прищурила глаза, и, казалось, она была уже готова ответить, когда со стороны Одо раздался крик.

– Они нас заметили! – сказал охранник.

Аба дико оглянулась по сторонам.

– Перережьте ей глотку и бросьте в реку, – наконец сказала она. – Я найду способ, как все объяснить.

Стражники схватили Нару, и она закричала, пытаясь вырваться из их рук.

– Подождите! Снимите мантию. – Нара по-прежнему была в коричневой мантии прислуги, в которую ее переодели, чтобы вынести из комнаты. – Если ее тело прибьет к берегу, кто-нибудь может заподозрить башню.

Чьи-то руки схватили ее за ворот мантии и сорвали ее. С глаз сдернули повязку и вытащили изо рта кляп, а руки развязали. Она стояла обнаженная посреди моста, Одо виднелся далеко впереди, посреди морозного зимнего утра, а Отса скрывалась где-то позади, вне поля зрения.

– Кулон? – спросил кто-то.

– Оставь. Это неважно.

Наранпа моргнула. Кулон Затайи, маленький бизон, напитанный ее кровью. Как она могла забыть?

– Затайя, – прошептала она. А потом повторила громче: – Затайя, помоги мне.

– Нара, ну пожалуйста, – мягко упрекнула ее Аба. – Мольбы тебя не спасут!

Наранпа улыбнулась. Аба не понимала, что она зовет помощь, и теперь Наре нужно было просто дать Затайе время найти ее. И для этого был только один выход.

Она всем своим весом бросилась на охранника слева, и тот упал на веревочные перила, отчего мост накренился. Аба закричала, и стражники испуганно вцепились во что только можно, на мгновение заботясь о своей собственной жизни больше, чем о жизни пленницы.

Она воспользовалась моментом, чтобы броситься к перилам и, ухватившись за них, перевалиться в пустоту.

Будучи ребенком, росшим в Утробе, она всегда боялась такого падения, когда тело несется к бурлящей реке далеко внизу, и закончиться это может лишь смертью.

Но сейчас это напоминало Наре полет.

Глава 37

Город Това

325 год Солнца

(1 день до Конвергенции)

И праотец Ворон сказал Первой Женщине: «Расскажи мне истории своего народа, чтобы я знал, кто вы и что вы цените. Если ваши рассказы о воинской славе, я буду знать, что вы цените силу. Если ваши истории о кровном родстве, я узнаю, что вы цените взаимоотношения. Если у вас истории о множестве детей, я узнаю, что вы цените наследие. Но если ваши рассказы о приспособлении и выживании, о долгой памяти и мести, тогда я буду знать, что вы такие же Вороны, как и я.

Из цикла «Ворон»,

устной истории клана Вороны

Покидая Ксиалу, он планировал отправиться на Солнечную Скалу. Празднества в честь солнцестояния все еще бушевали на улицах, и он прошел сквозь толпу людей подобно тени. Когда Ксиала, ведя его через праздник, была рядом, мир казался чудом. Зрелища, звуки и цвета ожили, став в ее повествовании чем-то большим, чем то, что он мог увидеть сам. Эти несколько часов стали самыми лучшими в его жизни, и на мгновение, когда она, выгибая спину и мягко дыша от удовольствия, дрожала под его пальцами в ванне, он задумался, каково это – быть всего лишь человеком. Всего лишь мужчиной.

Перед ним промелькнула иная жизнь. Жизнь, в которой рядом с ним был его клан и его семья, жизнь, где он мог назвать красоты и зрелища Товы своим домом, жизнь, где капитан из тиков просыпалась в постели рядом с ним каждое утро и они пили шоколад по праздникам и бальше на песчаном пляже, играли в игры и смеялись вместе. И тогда у него будут друзья, такие же, как братья на барже, и они с Ксиалой состарятся вместе, окруженные своими детьми, и он будет заботиться о своих воронах, вырезая им дома из дерева, и его единственным отмщением станет удовольствие от долгой и благополучной жизни.

Его наставник Пааде однажды сказал, что боль – единственный друг, что ее нужно приветствовать, как свою любовницу. Тогда Серапио думал, что Пааде имел в виду физическую боль, обжигающее прикосновение ладони к щеке Серапио. Но теперь он понимал, что наставник имел в виду нечто большее. Он не знал, как превратить боль от расставания с Ксиалой в друга, и эта боль тяжело и чуждо засела у него в груди.

Он остановился, чтобы снять с шеи мешочек со звездной пылью, и даже обрадовался всплеску адреналина, пронзившему все тело, когда он коснулся порошка языком.

Серапио позвал ворону, чтобы та помогла ему разглядеть город… и закричал.

Черные крылья заполнили его голову. Великий ум, острый и любопытствующий, потянулся к нему и коснулся его. И Серапио рухнул на землю, и люди безучастно обходили его, бормоча о Вороне, который, вероятно, слишком много выпил.

Сердце бешено колотилось в груди, грозя разорваться, и на ум пришло только одно слово:

Бенунда.

Кто ты?

Он пытался найти ответ, но никак не мог вспомнить свое Имя. Да и имя у него в любом случае было неподходящее.

Вместо этого он подумал о своей жизни. О том дне на балконе, когда ворон пожрал солнце. О счастливом прикосновении перьев к рукам, когда вороны кормились из его открытой ладони. О тени на кончиках пальцев, когда он призвал ворон на экипаж корабля Ксиалы.

Праотец. Нам сказали, что ты придешь.

Кто вам сказал? – подумал он.

Малыши. Они рассказали о могучем Вороне, притворяющемся человеком и направляющемся в Город. Они называют тебя Несущим ночь и Пожирающим Солнце. Это правда? Ты пришел пожрать солнце?

Это правда.

Тогда как мы можем служить тебе?

Мне нужны твои глаза. Ты поможешь мне?

Далекое карканье большой вороны эхом разнеслось по каньону – так громко, что его услышали даже за шумным весельем. Горожане замерли, прислушиваясь, но, когда новых криков не последовало, вернулись к своим делам.

И Серапио все увидел.

Он находился внутри вольера, расположенного на крыше дома на черной скале. Именно там жили огромные врановые. Здесь было тепло и уютно, было что поесть и с кем пообщаться. Вдоль стены висели уздечки и сшитые из ковров седла. Дюжина других ворон, казалось, тоже почувствовали присутствие Серапио и обратили внимание на Бенунду.

Сколько вас? – спросил он.

Все, кого ты видишь здесь, и еще множество других в гнездовье на западе. Там, далеко в горах, вдали от людей – даже из клана Вороны – мы и откладываем яйца.

Мне нужна только ты, Бенунда, – подумал он.

Тогда я к твоим услугам.

Птица взмыла в небо, и крылья ее были достаточно широки, чтобы покрыть взошедшую луну. Огромный ворон парил над городом, позволяя Серапио смотреть его глазами, и юноша видел кварталы Созданных Небесами. Глубоко внизу, в каньоне, серебрилась в лунном свете река. Плетеные мосты покрывал иней, отчего под блеском звезд казалось, что они светятся, как паучий шелк. А вдалеке виднелась небесная башня.

Глазами Бенунды она не казалась такой уж большой. Это был просто каменный круглый дом высотой в шесть этажей, одиноко стоящий на вершине холма. Но даже сейчас, внутри, за его стенами находились враги, и Серапио отчаянно захотелось направиться туда, сразить тех, кто причинил зло клану Вороны, кто пытался убить собственный голос Одо Седоха.

Подожди, – сказал он себе. – Ты должен нанести удар, когда тьма воцарится над миром. Нельзя терять терпения.

Он повернул Бенунду прочь от Отсы.

Покажи мне Солнечную Скалу, – попросил он.

И она полетела на восток, по направлению к нему в Титиди, паря на вечно дующих ветрах каньона, и показала ему отдельно стоящую гору с ее четырьмя мостами и амфитеатром. Он увидел себя глазами ворона – неподвижную фигуру в черном, окруженную морем красок и веселья. Он улыбнулся, увидев тропинку, которую Бенунда провела к мосту и дальше к Скале. Сейчас, под растущей луной, она была пуста, темна и безлюдна. Но скоро она до отказа наполнится матронами, кланами и Наблюдателями. И, конечно же, здесь будет Жрец Солнца.

Пошел снег – пока только мелкая крупа, но порывы ледяного ветра уже коснулись кожи Серапио, и хлопья закружились вокруг.

Приближается шторм, о Пожирающий Солнце. Страшный холод, который он принесет, может убить доверчивого ворона. Будет лучше, если сегодня ночью ты найдешь укрытие, а завтра уже отправишься к Скале.

Сегодня я буду спать на Скале, Бенунда. Я – единственный шторм, имеющий сейчас значение, и нет укрытия от того, что я приношу.

Глава 38

Город Това

325 год Солнца

(день Конвергенции)

И брат забудет брата,

И примет его как врага, сказав:

«Твои глаза – мои глаза,

И твоя кожа – моя кожа,

И твои уста – мои уста,

о мы так долго были разлучены,

Что ты не узнаешь меня, даже когда я стою перед тобой».

Из Избранных стенаний Ночи Ножей

Око стоял в вольере и смотрел на три солнца. Сегодня, в последний и самый короткий день года, рассвет наступил поздно, но, когда это наконец случилось, выглядело это потрясающе. Солнце, тяжело и низко зависшее над восточным горизонтом, раскололось на три части, эти яркие всполохи низко, как костер, горели над землей, и пламя дугой поднималось вверх, освещая зимнее небо.

Прошлой ночью шел снег, затем он сменился дождем, а потом застыл льдом, и теперь замерзший и переливающийся мир блестел в утреннем свете. Око кутался в плащ из вороньих перьев и гадал, что могут означать эти три солнца. Конечно, это был знак, но был ли он благоприятен для Жреца Солнца или предрекал его крах? Пожалуй, растолковать это могли лишь Наблюдатели, но он не верил, что они не будут искажать правду так, чтобы это пошло им на пользу.

Око потер шею, пытаясь снять напряжение. Он плохо спал. Вороны в вольере были неугомонны всю ночь. Он подумал, что, может быть, они беспокоятся из-за погоды, и, когда он поднялся на рассвете, Бенунды уже не было. В этом не было ничего необычного; она часто улетала и прилетала, когда вздумается, и тем не менее было в этом что-то тревожащее.

Око решил подождать ее, зная, что она никогда не пропустит утреннего кормления, но, когда Бенунда не вернулась даже к полудню, он начал беспокоиться. Он подумал было взять с собой Кутцу или еще кого-нибудь из птиц, чтобы поискать ее, но решил, что слишком опекает свою птицу. В конце концов, она была гигантским вороном, да вдобавок еще и хищником, а потому мало что могло причинить ей вред.

Позади послышались шаги, и Око, обернувшись, увидел приближающегося Щита – одного из тех, кого послал в город искать незнакомца, которого лодочник назвал Одо Седохом. Они отчитывались о своих безуспешных поисках весь день, а потом одна женщина сообщила, что заметила мужчину, похожего на того, кто был им нужен, в Титиди. Око разослал людей искать дальше, но они так никого и не нашли.

Еще одна головная боль, подумал он. Сперва Одохаа, потом – этот самопровозглашенный бог, и теперь еще и Бенунда пропала.

– Есть новости? – спросил он мужчину

– Есть, мой господин, – сказал он, – но они весьма странные. – Он сглотнул, и ему явно было некомфортно.

Око поморщился.

– Выкладывай давай.

– Кажется, мы нашли человека, которого ищем.

– Где?

– Его видели в Титиди прошлой ночью и проследили за ним. Он прошел по мосту к Солнечной Скале.

Конечно. Надо было изначально заглянуть туда. Если этот Одо Седох собирался сегодня встретиться с Жрецом Солнца, то это, несомненно, произойдет, когда она и другие Наблюдатели будут на Скале.

– Иди к Чайе. Скажи ему, чтобы собрал Щит, – приказал он. – Мы должны добраться до этого человека прежде, чем это сделают Созданные Небесами кланы и башня. – Он с ужасом представил опустошение, которое это может вызвать, ответную реакцию, которая после этого обрушится на Черных Ворон. – И пошлите кого-нибудь к моей сестре. Скажите ей, что Черные Вороны не должны быть на Солнечной Скале на солнцестоянии. – А Чайе он велел передать, что гигантских воронов надо выпустить в небо, подальше от Одо. Или позволить им улететь в гнездовье – там они тоже будут в безопасности.

Око взглянул на заметно потемневшее небо. Тени окрасили землю у самых ног. Солнце и луна двигались в одном направлении, приближаясь к закату, и Око не сомневался, что, когда солнце будет наиболее слабым, а Това окажется во власти затмения, Одо Седох нанесет удар.

А это означало, что у него было очень мало времени, чтобы добраться до Скалы. Где же Бенунда? Если она была здесь, воин оказался бы на Солнечной Скале в считаные минуты.

– Еще кое-что, господин Око.

Он почти забыл, что здесь кто-то есть. Разве ему не велено было вызывать Щит?

– В чем дело? – раздраженно спросил он.

– Мы нашли вашего ворона.

Он нахмурился:

– Бенунду? – Сердце сжалось в тисках. – Она в порядке?

– С ней, кажется, все в порядке, господин, но она на Солнечной Скале с Одо Седохом. И, похоже, именно она помогла ему укрыться этой ночью.

Глава 39

Город Това

325 Год Солнца

(день Конвергенции)

И сломаются ножи, поднятые против него,

И мудрецы потеряют ораторское искуство,

Никакой помощи не найти

олнцу, уменьшенному

До смерти.

Молитва Одо Седоху,

записанная на собрании Одохаа

– Они выглядят не такими уж и ужасными, – заметил Серапио. Он сидел под крылом огромной вороны и поглаживал черные перья, наблюдая за приближающимся жречеством. Чтобы получить возможность увидеть их прибытие, он принял еще одну дозу звездной пыли, и Бенунда позволила ему воспользоваться ее зрением.

Внешность обманчива, – предупредила его Бенунда. – Они убили множество Ворон.

– Мой наставник описывал их как чудовищ. Я ожидал, что они будут подобны созданиям из ночного кошмара, а это оказались простые люди в ярких одеждах.

Он наблюдал за возглявлявшими процессию четырьмя жрецами, обряженными в длинные мантии и маски – красную, белую, черную и желтую. Серапио подумал, что это, должно быть, главы орденов, и решил начать с того, кто был в красном, – наставник говорил, что это цвет Жреца Ножей и именно его будет труднее всего убить.

Серапио перевел взгляд на жреца в желтой маске и нетерпеливо наклонился вперед. Наставник говорил ему, что Жрец Солнца – женщина, но тот, кто сейчас носил золотую маску, больше походил на мужчину. Впрочем, это было не важно. Не имеет никакого значения, кто скрывался за маской. Серапио находился здесь, чтобы положить конец жречеству и, если Поваге был прав, изменить расстановку всех сил в мире.

Вслед за теми, что носили маски, шли еще жрецы. Адепты, как называл их наставник. Ученики жрецов – он должен уничтожить и их тоже, – прежде чем они успеют вырасти и наводнить землю.

– А кто остальные пришедшие? Обряженные в золотые, зеленые и синие одежды? – Синий цвет он узнал по вчерашнему описанию Ксиалы. – Они – представители кланов, Созданных Небеса-ми, да?

Именно.

– А где же Черные Вороны? – удивился он.

Твой собственный клан достаточно умен для того, чтобы сегодня держаться подальше отсюда, Одо Седох.

Мой собственный клан, – подумал он. – У меня есть клан. У меня есть семья. – Его взгляд обратился к едва различимым на юго-востоке черным утесам Одо. – Я делаю это для вас. Пожалуйста, простите меня.

Он ждал, и Бенунда молчала вместе с ним. Он расслабился, прижавшись к ее сильной груди, укрывшись под ее крылом. И единственное, о чем Серапио сейчас жалел, так это о том, что им не суждено больше полетать вместе. Хотя бы еще раз.

Жрецы и кланы завели песнопения, прогоняя словами тьму и приветствуя возвращение солнца. Впрочем, они опоздали.

По мере того как тускнел дневной свет, росла тень – совсем как тогда, когда он был ребенком. И когда Бог-Ворон поглотил солнце – пение у его ног стало громким и отчаянным.

– Мне пора идти, Бенунда, – сказал он.

Да, я знаю. Счастливого пути, Сын Ворона. Увидимся, когда все будет кончено.

– Бенунда…

Я понимаю. – И, громко взмахнув крыльями, она взмыла в небо. Серапио разорвал связь с ней, в последний раз увидев себя со стороны – взор обращен в небо, на лице – радость.

Он был один. В голове всплыли слова его матери.

Ты должен вернуться домой, в Тову… Там ты снова откроешь глаза и станешь богом.

За поясом висели два обсидиановых ножа. Серапио вытащил один, свободной рукой оттянул кожу на веке и по очереди провел клинком, разрезая рубцы, удерживающие глаза закрытыми. Стараясь не закричать от боли, он закусил губу, и кровь хлынула в рот, струйки побежали по щекам, Серапио согнулся от боли, но все же завершил задуманное.

Он по-прежнему был слеп – слишком давно был причинен вред его глазам. Но для того, чтобы видеть при свете черного солнца, Серапио не нужно было человеческое зрение.

Сложив ладони чашечкой, он стер кровь с лица, размазав ее по волосам. С трудом поднялся на ноги и снял рубашку, обнажив свои хааханы. Взял в руки посох, как оружие, и призвал к себе тень. И она просочилась сквозь его кожу и выросла, любовно окутывая его, подобно плащу, сотканному из тьмы, дабы облегчить ему путь.

Оставалось сделать только одно. Сказать.

На мгновение его охватил страх. Серапио не хотел умирать. Раньше, когда Поваге рассказал ему, что должно произойти, он очень легко принял свою судьбу. И даже когда Ксиала ругала его на борту баржи, он не дрогнул. Но сейчас, в этот момент, ему вдруг захотелось… иного. Он хотел быть Серапио.

Но он не был им с двенадцати лет. «Сосуд», – напомнил он себе. Не личность, не человек. Оружие. Он заставил себя сделать глубокий вдох, позволяя запаху собственной крови наполнить нос и рот. И сомнение оставило его, сменившись решимостью и целеустремленностью.

– Я – Одо Седох, – прошептал он.

Серапио почувствовал, как он раскалывается на миллион кусочков, ощутил, как тьма наполняет его, разрывает на части и собирает обратно – в его истинную форму. Он закричал от переполнившей его эйфории – и мир содрогнулся от его приближения.

Толпа внизу перестала петь, и он скорее почувствовал, чем увидел их замешательство. Замешательство, которое сменилось ужасом, когда Одо Седох двинулся к ним и начал резню.

Взмах посохом – и кость раздробила кость. Движение справа, и он пригнулся и повернулся, перехватив посох одной рукой и сбивая людей с ног широкими взмахами. В какой-то миг посох уткнулся в мягкую ткань. Чуть оттянуть назад, ударить вперед – и эта мягкость сменилась скользкой влагой. Закричала женщина.

На пути встали новые противники, но он учитожил и их. Тень, окутавшая его, росла, и, прикасаясь к павшим, пожирала их, оставляя после себя лишь пепел и кости.

Теперь он чувствовал запах страха, слышал учащенное, паническое дыхание, знал, как дрожат их руки, держащие не способное спасти их оружие. Он усмехнулся, упиваясь их ужасом, и темное удовлетворение наполнило его сердце.

Солдаты кланов разбежались, и он позволил им скрыться с места боя – его целью были жрецы.

А затем бой приняли Ножи. И когда они оказались достаточно близко, он отбросил посох и обнажил свои клинки.

Тцийо напали, как стая бешеных собак, готовых разорвать его плоть на куски. Но он знал, на что способны они и их ядовитые клинки, и предвидел каждую их атаку. Он был слишком быстр, слишком непредсказуем. Он превратился в вихрь. Недосягаемый. Непознаваемый. Неизбежно ведущий к гибели.

Он прикончил их всех.

А затем перерезал горло жрецу в белом, и она рухнула, ударившись головой о камни.

Жрец в черной маске попытался бежать, и он полоснул его по коленям, а затем прыгнул ему на спину, раз за разом вонзая клинок ему в череп, пока жрец не замер.

Жрец Ножей сражался до последнего и на мгновение даже смог отбросить его назад, но он рванул тень к себе и бросил ее. Нож ослеп. И он ударил жреца ногой в грудь, отшвырнув его на спину, а затем на коленях скользнул к Ножу, не давая тому оправиться, и одним взмахом вскрыл ему брюхо от бедра к бедру.

Остался лишь Жрец Солнца.

На миг он представил, что видит перед собой жрец. Бог-Ворон явился, чтобы отомстить за своих детей, его зубы красны, а щеки и волосы запятнаны кровью. Его тело изрезано воспоминаниями, а глаза бесконечны, как озера теней.

Жрец сорвал маску с лица, карие глаза расширились от ужаса. Он что-то говорил, но слова сейчас не имели значения. Он закричал, но на Скале не было никого, кто мог бы его услышать.

– Мой старый враг, – прошептал Одо Седох голосом тысячи крыльев. – Я долго ждал часа мести. Прости, если я смакую этот миг. – Он глубоко вздохнул, чувствуя разливающийся запах смерти. Недавно зародившееся темное удовлетворение теперь расцвело во всей полноте. Он не смог сдержать широкой улыбки.

Сотканное из тени щупальце силы, подобно острому лезвию, пронзило грудь жреца, выискивая внутри сущность Бога Солнца. Но внутри ничего не было.

Его ноздри раздулись. Черные вены на шее напряглись, и тьма потекла из глаз, подобно смоле.

– Ты не Жрец Солнца. – Его голос был громом, темным от ярости. Криком, от сорвавшегося убийства. – Ты – подделка!

– Пожалуйста!

Он склонил голову набок. Она была где-то здесь. Не слишком далеко, если мерить полетом ворона, да и спряталась не так уж хорошо – найти ее было бы легко. Но времени было мало, а тело, в котором он находился, потерпело неудачу. Нужно было подумать.

Что-то остро ударило в бок. Он чуть повернул голову: фальшивый жрец смог отломить луч от своей золотой маски и этим ножом ударил его в живот.

Он извлек это орудие, осмотрел его и отбросил в сторону.

Фальшивый жрец упал на колени, и – за нанесенное оскорбление и за ложь – Одо Седох отрубил ему голову обсидиановыми ножами.

Глава 40

Город Това 325 Год Солнца (день Конвергенции)

Умный тик способен пережить шторм, но мудрый тик и вовсе избежит штормов.

Пословицы тиков

Ксиала стояла на балконе «Собаки» вместе с другими посетителями и смотрела, как затмение прячет заходящее солнце. Прислуга сновала по комнате, гася все огни – как смоляные лампы, так и факел. На улице происходило то же самое, и с наблюдательного пункта на балконе было видно, что это распространялось и на следующую улицу, и на следующую, пока весь район не погрузился в темноту. А затем соседний район, едва видный через каньон, и даже Солнечная Скала.

Ксиала поежилась в темноте. Окружающий пейзаж напоминал ночное море, скрытое под черной тучей, – разница была разве что в тончайших красных полумесяцах, которые светились по обе стороны черной дыры, бывшей когда-то солнцем. Люди вокруг нее начали кричать, призывая солнце вернуться.

Она похлопала ближайшую женщину по плечу.

– Что случилось? – спросила она. – Почему погасили все огни?

– Это часть церемонии, – объяснила женщина. – Когда заканчивается год, должны быть потушены все огни. Но не бойся. Уже сейчас Жрец Солнца зажигает новый костер на Солнечной Скале. Гонцы доставят огонь во все четыре района города, и этим огнем будут зажжены все новые костры. Наступит новый год!

Ксиала благодарно кивнула и отошла. Ее руки дрожали, когда она сделала глоток из припасенной бутылки. Она пила с тех пор, как проснулась и пришла сюда, полная решимости найти Айше и забыть прошедшую ночь. Но спросить о подруге у нее не хватило духу, и единственное, что осталось в голове, – лишь воспоминания о руках Серапио на ее теле, о его губах, собирающих мед с ее пальцев, о прикосновении его губ к ее голове.

Она попыталась вспомнить, почему отпустила его. Почему она не боролась за него? Она ведь тик, а тики упрямы! Тики не сдаются! И у нее была Песнь, столь могучая, что она могла подавить человеческую волю. Почему она не проигнорировала его возражения и не заставила его остаться?

Толпа запела новую песню, и кто-то начал нетерпеливо топать ногами, призывая солнце вернуться. Она оглядела всех этих незнакомцев. Когда-то она любила толпу, любила кантины, но теперь все это казалось ей мрачным. Пустым.

– В преисподнюю это, – сказала она. Ксиала схватила за руку ближайшего гостя – человека в цветастой накидке – и сунула ему бутылку. – Вот. Угощаю.

Мужчина поначалу смутился, но видя, что Ксиала улыбается и настаивает, он взял бутылку и поблагодарил.

Ксиала пробралась сквозь толпу на балконе и спустилась по ступенькам на улицу. В темноте и у костров собирались толпы людей, ждущих, когда их разожгут новогодним огнем. Глаза Ксиалы привычно расширились, пытаясь уловить больше света, но было так темно, что девушка с трудом видела даже собственные ноги. Толкаясь плечами и бормоча извинения, она пробиралась сквозь толпу, обходя препятствия и толком не понимая, куда идет, пока вдруг не оказалась на площадке моста, ведущего к Солнечной Скале.

Она заколебалась, глядя на простор перед собою. На Скале что-то происходило. Тьма, еще более темная, чем фальшивая ночь вокруг, клубилась над плоскогорьем, подобно живому существу. Ей показалось, что она слышит крики, слабые и отдаленные, хотя уверенности в этом не было из-за звучащего вокруг пения. Женщина на балконе сказала, что по мосту пройдет гонец с факелом, поэтому она прищурилась, вглядываясь в темноту, выискивая любой признак приближающегося света.

И что-то действительно приближалось. Что-то большое и бурлящее заставило мост закачаться. Толстые плетеные канаты раскачивались и натягивались на каменных основаниях. Крики – теперь она была уверена, что слышит именно их, – становились все громче.

Бурлящая толпа появилась внезапно. Десятки, нет, сотни или даже больше людей бежали вперед, толкаясь и давя друг друга, пытаясь перебраться через мост. Ксиала с ужасом увидела, как огромный пролет накренился и женщина, одетая в ярко-голубое платье, рухнула в пропасть. За ней последовало еще одно тело, слишком темное, чтобы его можно было опознать.

Ксиала моргнула. Все произошло так быстро, что она не была уверена, видела ли это на самом деле. Даже учитывая ее улучшенное зрение тика, тени были слишком густыми, и вдобавок никто не остановился и не закричал. Толпа была все ближе, и Ксиала успела отпрыгнуть в сторону как раз в тот момент, когда с моста хлынули бегущие. Окровавленные наряды, одетые в честь солнцестояния, были разорваны, а в широко распахнутых глазах светился страх.

Она все пыталась осознать это, понять, что происходит.

– Серапио, – прошептала она. Все эти люди, без сомнения, пытались скрыться от него.

Она протиснулась в толпу, изо всех сил борясь с потоком. Но людей было слишком много, и ее поволокло прочь от Скалы, обратно в Титиди.

Нет! Она будет бороться. Она потянулась за своей Песнью, и та, дикая и яростная, сорвалась с ее губ, ударила острым клинком, пробивая дорогу сквозь толпу.

Люди вокруг остановились, будто застыли, но те, кто был дальше, не могли слышать ее Песнь, и они мчались вперед, топтали остановившихся… И те пали без жалоб, раздавленные ногами.

Ксиала задохнулась от ужаса и попыталась изменить Песнь, смягчить приказ, понизить тон, чтобы успокоить, а не ранить. Она подумала о ласковых водах и звездных ночах. Она подумала о смехе и хорошей еде на песчаном берегу. Она подумала о детских сказках, поведанных благодарному слушателю. И это сработало. Люди замедлились, успокоились. Она Пела так громко, как только могла, и везде, куда добралась ее Песнь, люди затихли.

Она проталкивалась сквозь податливые тела, продолжая петь. Добралась до моста, а затем и вовсе смогла пойти по нему. И улыбнулась, спев жизнерадостные ноты. Это должно было сработать.

И вдруг что-то изменилось. Темный шторм, состоящий из осколков льда, острых, как стекло, обрушился на мост. Он хлестал по волосам, обжигая лицо. Резал кожу льдинками, острыми, как обсидиан. Омертвляя нервы и мысли, промораживал изнутри, подобно ледяным кристаллам, замерзающим на озере.

Ее Песня дрогнула и затихла.

Люди вокруг спотыкались и падали, терзаемые тем же неестественным ветром. Она же стояла на коленях, вцепившись в толстую веревку моста, уверенная, что шторм сбросит ее в каньон.

А потом это внезапно прекратилось, но все, что она могла сделать, – это лишь согнувшись пополам прижаться к перилам, задыхаясь, шатаясь от боли и пытаясь дышать. По толпе, как бешеная волна, прокатилась паника, и то спокойствие, которое она до этого смогла Пропеть, утонуло в новой волне ужаса. Толпа вздернула ее на ноги и потащила обратно, прочь с моста. Кто-то нечаянно пнул ее ногой, потом чей-то локоть ударил ее по щеке. Новый удар – на этот раз в спину, и она споткнулась. Люди тащили ее за собой, и она могла сейчас лишь стараться не упасть им под ноги.

Земля – скользкая и взрыхленная сотней сапог и ботинок – вновь оказалась под нею. Чьи-то руки толкали ее, рвали ей рукава, гнали ее по улицам Титиди. Люди кричали и показывали пальцами. Она не могла понять их речей, но по крайней мере смогла поднять голову и проследить, куда они показывали.

В небе над Солнечной Скалой висело солнце: над горизонтом повис огромный диск – ни восходящий, ни заходящий. Луна тоже остановилась и сейчас отбрасывала тень на солнце, полностью затмевая его, и теперь там, где когда-то было солнце, покоилась черная сфера, по краям которой виднелись лишь едва заметные полоски света.

Остальное было тьмой.

Глава 41

Город Това (Утроба Койота)

325 Год Солнца

(день Конвергенции)

Сегодня Саайя обнаружила в одном из запрещенных томов работу, предназначенную для воскрешения мертвых. Она принесла его мне с таким же нетерпением, как ребенок, который нашел бездомного щенка и надеется оставить его себе. Я прочитал текст и не позволил ей убедить меня. Я посоветовал ей сосредоточиться на более многообещающей теории божественного переноса и оставить эти идеи воскрешения. Обуздание скрытых сил бога в человеческом сосуде – несомненно, высшая из магий, которая способна заставить сломаться от зависти даже Жреца Солнца в его высокой башне.

Из Записной книжки господина Балама из Дома Семи, торгового правителя Кьюколы, Покровителя моря Полумесяца, Белого Ягуара по Праву Рождения

Чтобы выловить тело из Товаше, Затайя использовала длинный шест – такой же, каким пользовались речные монахи.

– Глупая девчонка, – пробормотала она, переходя вброд медленно текущий приток реки, чтобы вытащить Наранпу из воды. – Как ты только в реке оказалась?

Ведьма жестом велела двум девочкам-подросткам подхватить женщину, некогда бывшую Жрецом Солнца, под мышки и подтащить ее к берегу. Те положили мокрое обнаженное тело на пустынный илистый берег реки. Они были надежно укрыты от глаз людей, путешествующих по реке, под тяжелым каменным навесом. Хотя, конечно, вряд ли бы здесь кто-то оказался – по мере того как близилось затмение, продолжалось празднование солнцестояния. А значит, все глаза были устремлены вверх, а не вниз, в этот провал.

Наранпа выглядела на удивление свежо. Лицо обмякло, но кожа не покрылась восковым налетом и не вздулась от газа, как было бы, если б тело долго пролежало в воде. По внешнему виду Затайя догадалась, что Наранпа пробыла в реке не больше нескольких часов и, может быть, даже была еще жива, когда упала в воду. Ведьма провела грубыми руками по телу Наранпы, осматривая грудь и спину, ощупывая голову в поисках ран, но ни одной так и не нашла. В воду она попала живой, а не мертвой.

– Уже благословение богов, – пробормотала ведьма, осторожно опуская голову Наранпы на каменистую землю.

Двое учениц Затайи развели в землянке небольшой костер и замерли рядом, пытаясь согреться после перехода вброд, но Затайя хмыкнула и оттолкнула их с дороги. На дне каньона ветра и морозный воздух с вершины утесов были очень далеки; Затайе казалось, что здесь почти тепло.

Она сняла с веревки на шее мешочек с травами, протянула руку, зачерпнула пригоршню и высыпала их в огонь. Послышался треск и шипение, и поднялся ароматный белый дым. Направив дым в сторону Наранпы, ведьма жестом подозвала девочек, чтобы они занялись этим вместо нее.

Удовлетворенная, Затайя вновь повернулась к телу. Вытащила из-за пояса обсидиановый клинок и хорошо отработанным ударом вскрыла длинную рану на руке. Хлынула ярко-красная кровь. Ведьма держала раненую руку над Наранпой, и кровь капала ей на грудь, живот и лицо. Она подала знак девочкам, и те опустились на колени рядом с телом, руками равномерно размазывая кровь по холодной коже Наранпы, пока Затайя перевязывала свою рану. Лишь убедившись, что жрец полностью покрыта кровью, ведьма сбросила со своих плеч плащ, прикрыв им тело.

Накинув одеяло на лицо Наранпе, она остановилась.

– Открой ей рот, – приказала ведьма, и одна из девушек подчинилась. Затайя сунула гладкий белый комочек соли под язык Наранпы и накинула одеяло обратно на голову. Затем она обошла тело, убедившись, что края плотно прилегают и воздух не может проникнуть внутрь или наружу. Закончив, она присела на корточки, чтобы полюбоваться своей работой.

– И что дальше? – спросила одна из девушек.

По правде говоря, Затайя и сама не была в этом уверена. Обычно она занималась магией земли – использовала чары для поиска, гадания, зелья и лекарства от недугов и колик у младенцев. Но мать ее матери много путешествовала и узнала кое-что о магии крови южных колдунов. Она учила свою дочь, а та, в свою очередь, учила Затайю. Но вполне возможно, что у ведьмы с Засушливых Земель, которая на самом деле никогда не занималась таким колдовством и, по правде говоря, узнала о нем только из третьих рук, вообще ничего не получится. Но она обещала Денаочи, что сделает все возможное, чтобы спасти его сестру, – и именно этим она сейчас и занималась.

Здесь, в глубине Утробы, было слишком темно, чтобы можно было хоть как-то воспользоваться солнечными лучами. Свет никогда не достигал дна каньона, но Затайя все равно вздрогнула, когда по городу поползли тени и скудный дневной свет совсем исчез. Она услышала эхом отражающиеся от стен каньона слабые крики высоко над головой. Должно быть, началось затмение.

– А дальше, – сказала ведьма девушке, – мы подождем.

Глава 42

Город Това

1 год Ворона

Сегодня я наблюдала за вороньими похоронами. Птенец выпал из гнезда и ударился головой о землю. Целый день все вороны Одо приходили навестить погибшего, громко переговариваясь между собой и оплакивая павшего товарища. Я спросила об этом дядю, и он сказал, что вороны просто предупреждают друг друга о смертельной опасности, чтобы та не повторилась больше и другие не погибли. Но он, в отличие от меня, не слышал криков ворон и не видел, как ужасно они горюют.

Из наблюдений за воронами

Саайи в тринадцать лет.

Око в отчаянии летел верхом на Бенунде над Солнечной Скалой. Церемониальные площадки превратились в пустоши. По амфитеатру были разбросаны тела, или то, что от них оставалось. Многие из них превратились в ничто, став темными пятнами на красном камне. Остальные были веером раскиданы от центра в тревожащей симметрии, так что казалось, что в этом есть какой-то скрытый смысл.

Он изучал искусство войны, но никогда не видел ничего подобного. От увиденного, от того уровня разрушительной силы, которой обладал Одо Седох – а Око сейчас был уверен, что этот человек действительно он, – выворачивался желудок, а к горлу подкатывала тошнота. После того как Бенунда подошла к Око в вольере, заставила оседлать ее и принесла сюда, сомнений больше не оставалось.

Око понятия не имел, что на самом деле означает быть Одо Седохом. Слушая разговоры Одохаа о Возрожденном Боге и отмщении, он никогда не представлял себе всю реальность этого. Описанное всегда казалось чем-то далеким, представлялось благородной битвой между упрямыми и слабыми культистами с одной стороны и жестокими Ножами с Жрецом Солнца – с другой. Но на земле лежали люди – просто люди, – и он понятия не имел, как все это воспринимать.

Бенунда, отчаянно закаркав, направилась к середине круга. Око не был уверен, что приземляться безопасно, пусть даже ей, а потому натянул поводья, заставляя ее уйти на вираж подальше от Солнечной Скалы, но она, сопротивляясь его приказам, мотнула головой и вновь направилась к амфитеатру. На этот раз он позволил лететь как ей хочется, и гигантский ворон дважды облетел по кругу центр амфитеатра, каркая странным, грубым и первобытным голосом, подобного которому Око раньше и не слышал и один звук которого вызывал бегущую по спине дрожь – ведь и сама Бенунда была творением магии.

Прямо под собой, в центре круга из мертвых тел, он увидел лежащую на спине фигуру, кажущуюся с такой высоты крошечной. Бенунда снова закричала, и Око понял, кто перед ним.

– Ладно. – Око успокаивающе похлопал гигантскую птицу по плечу. – Я посмотрю, как он.

Бенунда тут же рванулась вниз, опускаясь на край амфитеатра. Око соскользнул с седла и осмотрелся. Первое, что он заметил – это вонь. Пахло смертью, опорожненными кишками и внутренностями, а над зловонием от выпотрошенных тел стоял сладкий, отдающий привкусом меди на языке запах крови и привычный, затхлый запах ворон.

Он не хотел спускаться в самый центр амфитеатра, но выбора не было. Глубоко вдохнув через рот, Око расправил плечи и, вытащив нож, направился к лестнице. Он был здесь всего две недели назад, на похоронах матери, а до этого – неоднократно, на различных празднествах и церемониях, но сейчас Солнечная Скала казалась совершенно иной, незнакомой и населенной призраками.

Око брел мимо павших – и многих узнавал. Были здесь, конечно, и люди, одетые в цвета кланов Созданных Небесами – вероятно домовая охрана, – но в основном на земле лежали тела жрецов. Адепты в красных одеяниях – будущие тцийо – распластались на земле, подобно сорванным лепесткам загубленного цветка, в чудовищной спирали переплетенных конечностей и разорванных тел. Око вздрогнул. Если бы он не видел этого собственными глазами, то даже не подумал бы, что такое вообще возможно. Сколько он себя помнил, Ножи Наблюдателей были неприкасаемыми, демонами из детских кошмаров каждого Ворона. Еще совсем недавно они превзошли и его самого, и его Щит. Но вот они лежали здесь, как трава, скошенная в поле.

Ближе к центру он нашел выложенные в ряд – словно сложенные бок о бок для жертвоприношения – тела жрецов, носивших маски. Первой лежала молодая женщина, чьи длинные блестящие волосы слиплись от крови после удара по голове, расколовшего маску, белую, как рассвет, и, скорее всего, мгновенно убившего ее. Око наклонился и осторожно снял нижнюю половину маски, обнажив молодое лицо, нежное и красивое даже сейчас. На горле была глубокая рваная рана, и Око понял, что она умерла от нее.

Раньше Око никогда не видел ни одного жреца без маски, но его поразило, что жрец может быть таким… обычным.

Рядом находился пожилой седовласый мужчина с полностью уничтоженным, словно расплавленным лицом – кожа, кости и плоть его слились во что-то гротескное. Черная маска акуратно лежала поверх его широкого живота, а пустые глаза смотрели в пустоту.

Дальше лежал мужчина, державший в руках собственную голову, – и лицо его по-прежнему было прикрыто сияющей маской Жреца Солнца. Око наклонился, чтобы снять ее, и случайно сбросил отрубленную голову на землю. К горлу подкатил комок.

Око вглядывался в лицо мужчины, размышляя. Значит ли это, что женщины, что была Жрецом Солнца на похоронах его матери, сегодня здесь нет? На душе немного полегчало – в конце концов, ее смерти он не желал. И вдруг полученное от нее сообщение стало осмысленным, он понял, почему не получил ответа на свои сообщения. Предательство… Он гадал, что произошло в стенах башни. Интересно, мог ли он что-то изменить? Интересно, погибла ли она?

Слева что-то шевельнулось, и Око, встревоженно вскрикнув, вздрогнул так сильно, что чуть не упал, и вскинул клинок, изготовившись дорого продать свою жизнь, но это был всего лишь жрец в красной маске.

Око осторожно приблизился, но было ясно, что жрецу недолго осталось жить: кровь, вытекавшая из глубокой, смертельной раны, рассекшей живот, пропитала красную мантию, окрасив ее в черный цвет.

Око осторожно снял маску.

Женщина была ему не знакома и совсем не походила на того жреца, который раскроил ему челюсть на похоронах. Дыхание было прерывистым, рваным, но она по-прежнему отчаянно цеплялась за жизнь. Длинные распущенные волосы прилипли к широкому мокрому лбу, а серые глаза с мольбой смотрели на Око.

Щит в смятении, чувствуя, как бушуют эмоции, уставился на женщину – перед ним был страшный Нож. И не просто Нож, а Жрец Ножей. И точно так же, как Око странно взволновал вид адептов в красных одеждах, так же его тронул и вид их главы.

– В конце концов, мы все люди, – тихо сказал он, и сделал то единственное, что мог сделать: подарить Ножу последнее милосердие…

Он нашел Одо Седоха в окружении ворон. Они, должно быть, прибыли, когда Око шел по Скале, отдавая последний долг тем, что осталось от Наблюдателей. Птицы кружили вокруг лежащей фигуры, перекликаясь друг с другом характерными криками и щелчками. Око узнал некоторых маленьких обитателей вольера и гнезд Великого Дома, но часть из них была явно незнакома воину, поскольку были другого размера и телосложения: размер клювов был чуть меньше, перья казались скорее синими, чем черными, а грудь была другой формы. Сверху донеслись голоса, и Око, вскинув голову, увидел, что в небесах кружат, добавляя к хору пронзительные крики, огромные ездовые птицы из вольера Великого Дома.

Вороний ритуал, подумал он, позволяя им попрощаться с павшим.

Через мгновение он осторожно шагнул мимо кружащих ворон и замер, широко раскрыв глаза. Он заметил лишь парящих вокруг птиц и тех, что были в небе. Но было еще и внутреннее кольцо из врановых, прижавшихся к телу мужчины. Сначала Око подумал, что птицы спят, столь умиротворенными они выглядели, но постепенно Око начал понимать, что на самом деле они только что умерли, и ужаснулся этому…

Птицы, расправив крылья, подобно одеялу, прижались к обнаженной, окрашенной кровью груди мужчины. У Око перехватило дыхание, когда он понял, что вороны, должно быть, пожертвовали собой ради этого человека, но как это вообще произошло? Присоединились ли они к нему в битве или пришли к нему только после его падения?

Око никогда не был особенно религиозен, но, прежде чем нагнуться и оттолкнуть чернокрылые трупы, он прошептал молитву – простые слова благодарности мертвым воронам за отданные ими жизни.

Одо Седох был не особо крупным. Он был высок для тованца, стройнее и тоньше, чем большинство его сородичей, и, конечно, не столь массивен и мускулист, как Око, но губами и широкими щеками он походил на Око. На лице виднелись струйки засохшей крови, глаза были закрыты, словно он спал, а волосы слиплись. Лодочник сказал, что Одо Седох слеп, но Око не был в этом уверен. Хааханы на груди были вырезаны хорошо, если не искусно, но нанесены они были рукой, которая явно не имела особого опыта и действовала на энтузиазме. В общей сложности этот человек вполне мог быть одним из кузенов самого Око.

Воин решил, что не может оставить его здесь, среди врагов, и наклонился, поднимая Одо Седоха на руки. Тот был легким как перышко. Око прижал ухо к его груди, и на мгновение ему показалось, что он слышит сердцебиение, быстрое и сбивчивое, но так ли это, он не знал. Око видел, что, несмотря на кровь, покрывавшую голову и тело, все его раны были поверхностными; единственная серьезная была на животе, но и та была далеко не смертельна. Трудно было поверить, что один человек мог пролить столько крови, устроить такую резню и избежать смерти. Но когда Око снова посмотрел на десятки ворон, лежащих у его ног и кружащих над головой, то понял, что пора поменять мнение, во что можно верить, а во что нет.

Око обошел поднявшихся в воздух ворон, и их громкие крики эхом разнеслись по каньону. Он же вернулся туда, где оставил Бенунду. Та засуетилась и пронзительно закричала, увидев его. Или, может быть, – Одо Седоха? Он вспомнил, что Бенунда приютила того прошлой ночью, и сердце прошил острый укол ревности. Впрочем, это было глупо. Его связь с Бенундой создавалась годами, а этот человек наверняка мертв или находится на пороге смерти.

Бенунда с такой силой ткнулась головой в плечо Око, что он с трудом устоял на ногах.

– Что ты делаешь? – спросил он, и она толкнула его снова и снова, словно отчитывая его.

– Ты хочешь сама посмотреть на него?

Она взъерошила перья, словно соглашаясь, и он протянул мужчину ей и позволил гигантскому ворону осмотреть тело. Она ткнула мужчину клювом, обдувая потоками воздуха его окровавленное тело, и лишь затем, казалось, успокоилась, а потом расправила крылья, приглашая Око сесть верхом.

Тот закинул мужчину на ее широкую спину, а затем сам забрался позади него в седло. Удобно усевшись на свое место, он приподнял Одо Седоха, позволяя ему опереться на свое тело и крепко обхватив рукой за грудь, а сам ногами обвил широкую шею Бенунды и свободной рукой взял поводья. Удержать равновесие будет трудно, но он знал, что Бенунда будет осторожна.

Гигантский ворон взмыл в воздух, прорвавшись сквозь облако окруживших его птиц. Око был так занят тем, что осматривал поле боя, что совершенно не заметил, что произошло на небе. Время словно застыло, мир погрузился в темно-синие сумерки между днем и ночью, и затмеваемое солнце в полосах едва заметного красного цвета трепетало за набухшей луной.

Око встревоженно вздрогнул. Сначала тройное солнце на рассвете, а теперь остановившееся затмение. Что все это значит?

Бенунда повернула на запад, прочь от вольера, и Око натянул поводья, но она воспротивилась ему, упрямо спеша на запад.

На запад, к гнездовью, самому безопасному месту для ворона. По телу Око пробежала дрожь. Ни он, ни кто бы то еще никогда не видел гнездовья гигантских воронов. Но он верил, что Бенунда знает лучше.

Он крепко прижал Одо Седоха к груди, чтобы тот не выскользнул из седла. Голова мужчины откинулась назад и упала на плечо Око. Сначала Око подумал, что это всего лишь ветер, но потом понял, что мужчина намеренно уткнулся носом в изгиб его шеи. Веки его дрогнули, и Око резко вздохнул.

– Держись! – крикнул он, перекрикивая ветер. – Если ты слышишь меня, держись. Мы летим домой.

Благодарности от автора

Я всегда хотела написать масштабное эпическое магическое фэнтези с интригой, подобной той, что есть в моих любимых книгах, и поместить ее события в вымышленный мир, вдохновленный доколумбовыми культурами Америки. События многих книг в жанре эпического фэнтези происходят в местных аналогах Западной Европы, поэтому большинство читателей считают, что для того, чтобы фэнтези считалось эпичным, все его действие должно происходить в условной Англии. К счастью, события все большего и большего количества эпических книг происходят в вымышленных мирах, созданных под влиянием культур Восточной Европы, Ближнего Востока и Азии, но мне все равно кажется невероятно редким найти фэнтези, вдохновленное Америкой. Я думаю, что отчасти причина заключается в устойчивом мифе о том, что местные культуры до завоевания были примитивными и мало что могли предложить исследователю, хотя на самом деле верно обратное. Здесь были мастера-архитекторы, которые строили огромные пирамиды, соперничавшие с египетскими, и создавали общегородские канализационные системы, когда Лондон все еще выбрасывал отходы на улицы. Здесь строили высотки, вмещавшие тысячи людей. Здесь с ошеломляющей точностью высчитали равноденствие, солнцестояние и наблюдали за движением небес. Здесь ткали хлопок и торговали бирюзой, раковинами, перьями и какао по торговым путям, протянувшимся через континенты. Они жили, смеялись и любили. Они были, одним словом, эпическими.

Это не значит, что моя книга – учебник истории. Это все – чистая фантазия, где я щедро смешала различные культуры и придумала много всякой всячины (в том числе гигантских насекомых и говорящих ворон, хотя существование таких ворон ближе к реальности, чем вы думаете). Тем не менее есть некоторые аспекты, которые я хотела бы упомянуть. Навигационные навыки тиков были вдохновлены традиционными полинезийскими методами плавания. Языки этой истории построены на основе языков юкатекских майя для городов моря Полумесяца и из языков тева для тованцев, но, опять же, с некоторыми фантастическими исключениями.

Многие добрые люди помогли сделать эту книгу лучше.

Огромное спасибо моим консультантам по вопросам инвалидности. Во многих туземных культурах физическая инвалидность не несет социальной стигматизации, как это происходит в господствующей западной культуре, и на самом деле может быть признаком того, что человек «отмечен богом». Серапио, конечно, отмечен богом, но я также хотела показать, что он еще и настоящий человек. Спасибо книге Стефани Грин «The 33 Worst Mistakes Writers Make about Blind Characters» – именно с нее я и начала. Спасибо Розе Джонсон Тсойси за то, что она поделилась своим опытом, особенно в «школе слепых», которая вдохновила меня на описание наставников Серапио и обучение его резьбе по дереву. Спасибо Эльзе Сьюннесон за то, что прочитала рукопись и помогла мне избежать плохих образов, понять адаптивные технологии и выяснить разницу между изучением навыка и получением суперсил. Все ошибки и неточности в изображении слепоты Серапио целиком принадлежат мне.

Спасибо Кейт Эллиот, которая помогла мне с ранними исследованиями мореходства у майя и указала мне на научные труды в этой области. Спасибо также за выступление на WorldCon. Это были целые километры!

В то время как описание Кахокии не вошло в эту книгу, мне очень понравилось изучать этот великий город, и я надеюсь, что он появится в следующем томе. Спасибо Аннали Ньюитц за ее повествование о Кахокии, в том числе за ее отличную статью, которую вы можете найти в Сети и прочесть.

Спасибо людям, критиковавшим меня, особенно тем, кто прочитал мою рукопись на 100 000 слов за пять дней. Они точно герои, которые не носят плащи. Спасибо Эмили Ма, С. М. Стирлингу, Лорен Теффо и Саре Николс. Спасибо также Дж. Бартону Митчеллу, Сарине Улибарри и Мэтту Рейтену.

Как всегда, спасибо моему мужу, Майклу Роанхорсу, за то, что он с кофе и бесконечным терпением помог мне пройти через процесс написания книги. Спасибо моей дочери Майе, которая нарисовала первоначальные карты Меридиана и Товы и которая была #TeamBroCrow.

Спасибо моему агенту Саре Мегибоу за то, что она дала мне возможность написать эту книгу.

Спасибо моему редактору Джо Монти, который прочитал первый черновик этой книги – она тогда была совершенно другой – и сказал: «Это, конечно, хорошо, но не великолепно». Это так меня разозлило, что я полностью переписала книгу, и теперь надеюсь, что она немного ближе к великолепной. Спасибо, что защитил меня от БС и принял удар вместо меня. Вы, сэр, определенно великолепны.

Спасибо сотрудникам Gallery/SagaPress за то, что они поверили в эту книгу и работали над ее выходом в свет, особенно Лорен Джексон (LJ) и Мэдисон Пенико.

Спасибо Роберту Лаццаретти за то, что он собрал мои фантазии из головы и превратил их в удивительные карты. Это мечта писателя-фантаста – получить карту, не говоря уже о двух!

Спасибо блестящему художнику – лауреату премии Хьюго Джону Пикасио за потрясающую обложку. Я бесконечно благодарна вам за то, что вы согласились присоединиться к команде. Ваши предки гордятся вами.

Я прочла много книг. Часть из них может вас заинтересовать: «Gift of the Crow», Джона Марзлуфа и Тони Энджела; «A Scattering of Jades: Stories, Poems, and Prayers of the Aztecs», переведенная Тельмой Саливан, в обработке Тимоти Кнаба; «The Chaco Meridian: One Thousand Years of Political and Religious Power in the Ancient Southwest» Стивена Лексона; «The Maya», Майкла Коэ и Стивена Хьюстона; «Envisioning Cahokia: A Landscape Perspective» Риниты Далан, Джорджа Холи, Вильяма Вуда, Гарольда Вотерса и Джона Коэпке; «Cahokia: Mirror of the Cosmos» Салли A. Китт Чапел.

Примечания

1

Чачалаки – птицы, обитающие в лесах Америки. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Цереус – разновидность кактуса.

3

Уипил – традиционная женская одежда Южной и Центральной Америки.

4

200 футов – примерно 60 метров.

5

Яупон – падуб. Используется для приготовления чаеподобного напитка.

6

Копал – ископаемая природная смола, выделяемая преимущественно тропическими деревьями семейства бобовых.

7

Чултун – полость в форме бутылки, вырытая в мягкой известняковой скале.

Content

Ребекка Роанхорс
Черное Солнце

ЖИТЕЛИ МЕРИДИАНА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Благодарности от автора

Примечания