Эрнесто Киньонес

Тайна

Ernesto Quiñonez

TAÍNA

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© 2019 by Ernesto Quiñonez

This translation published by arrangement with Vintage Anchor Publishing, an imprint of The Knopf Doubleday Group, a division of Penguin Random House, LLC

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2022

* * *

Первая книга Хулио. Тайна

О чудесных беременностях рассказывают старухи, к кругу которых вы меня не отнесете.

Хосе Доносо. Непристойная ночная птица

Песнь первая

И когда пятнадцатилетняя Таина Флорес забеременела, она сказала: может быть, какой-нибудь ángel проник в подъезд. Поднялся на лифте. Вышел на ее этаже. Покинул свое тело и туманом просочился под дверь ее комнаты. Старейшины в Зале Царства Свидетелей Иеговы подвергли допросу мать Таины, сестру Флорес, и та поклялась, что Таина никогда не знала мужчины. Что она, сестра Флорес, всегда учила свою дочь: «Si es macho, puede»[1]. Сестра Флорес, по ее словам, столь внимательно присматривала за дочерью, что уверена: Таина даже не мастурбирует. Ее ответ вызвал у старейшин неловкость. Они заерзали на стульях. Мастурбация, конечно, грех, но не причина беременности. Старейшины принялись выспрашивать о месячных Таины: бывает ли у нее обычное женское часто, с задержкой или по-разному? Какие средства она использует? Те, которые впитывают, или те, что формой походят на мужской орган? К тому времени у Таины словно кончился воздух, и на вопросы отвечала ее мать.

Судбище продолжалось несколько недель. Каждое воскресенье, после службы, старейшины призывали обеих женщин в холодную комнату. Паства, хоть и смущенная, посмеивалась у них за спиной; сестра Флорес отстаивала историю своей дочери. Старейшины предложили сводить Таину в больницу, засвидетельствовать, что она не девственница. Но Таина и сестра Флорес отказывались, отказывались снова и снова. «Dios sabe[2], – клялась сестра Флорес. – Я сказала правду». Наконец старейшины выгнали обеих из Свидетелей: сестра Флорес не оставила им выбора.

Обе женщины, показываясь впоследствии на улицах Испанского Гарлема, являли собой странное зрелище, потому что мало говорили – что друг с другом, что с кем-нибудь еще. Они шагали по улице, взявшись за руки, мать крепко держала дочь; выходили они только по необходимости: в супермаркет или за социальным пособием. Бывали места, где две эти женщины не показывались: кинотеатр, салон красоты, пекарня. Они жили во вселенной, состоявшей из них двоих, и казалось, что даже толпа не сможет вывести их из равновесия. Ни улюлюканье шпаны в адрес Таины: «Mira, ¿to’ eso tuyo?»[3] Ни сплетни женщин в прачечной самообслуживания, жала которых были направлены на донью Флорес: «Perras cuidan a sus hijas mejor que esa»[4].

В школе Таина сидела одна, почти затерявшись среди прочих подростков. Ее не заботили ни одежда, ни косметика, ни популярность. Подобно своей матери, она улыбалась, когда кто-нибудь улыбался ей, но не отвечала, словно именно улыбка ее говорила: «Таина тебе не враг, но в дружбе твоей не нуждается». Таина нравилась мальчикам, они влюблялись в нее, но быстро теряли интерес, потому что Таина смотрела или в стенку, или в никуда, словно человека, заговорившего с ней, не существует вовсе. Мальчики считали ее высокомерной. Знала ли она, что красива? Трудно понять, красив ты или нет. Я спрашивал себя, чего еще Таина не знает. Может быть, она не знает, что ее голос – это дар? Я слышал, что Таина красиво поет. Что школьный хор держится на ней. Что когда она запевает соло, всех пробирает дрожь. Ее голос был самой сутью музыки. Он начинался жалобным, словно младенческим, плачем. Потом приходило рыдание, голос менялся, он просачивался тебе под кожу и, как поток воды, смывал твою боль. Когда она поет, говорила мисс Кэхилл, учительница физики, видишь тех, кого любишь, и тех, кто любит тебя. Люди чувствуют своих возлюбленных, обоняют их. По ее словам, голос Таины пропитывает одежду и держится неделями, сколько ни стирай свои вещи, сколько мыла ни изводи. Ее голос впитывался в каждый волосок на голове слушателя; и волосы по многу дней пахли ее пением, словно сигаретным дымом. Одна чернокожая девушка в тот день заплакала и сказала Таине: «Ты воспламенила все вокруг. Ты пела, словно в церкви». Вот что говорили про пение Таины. И вот чего я хотел. Я хотел услышать этот звук, этот голос, хотел услышать любовь. Звук, которого люди ждут всю свою жизнь. Я хотел увидеть того, кто любит меня. Но все пошло прахом. Таина как-то пришла на урок биологии – я тоже там был, – но не пела. Она произнесла одно-единственное слово: «голубь». Слово прозвучало жестко, словно ее язык не знал сладостей, а выговор сочился испанским, будто Таина всего несколько дней как прибыла в Соединенные Штаты.

Стыд.

Говорили, что именно bochorno[5] заставил Таину и ее мать вести себя по-монашески, проводя жизнь взаперти, словно на них наложили епитимью. Говорили: какой позор, весь квартал знает, из-за чего Таина перестала петь. Тот самый позор, с которым две эти одиноко живущие женщины боялись встретиться лицом к лицу и потому закрывали дверь перед всеми и перед всем. Говорили, что донья Флорес оказалась отвратительной матерью. Говорили, что донье Флорес надо было думать головой. Что еще когда Таина Флорес была ребенком, всем, у кого есть дети, делалось ясно: она вырастет красавицей и начнутся проблемы. А когда глаза Таины стали искриться, как озера в Центральном парке, и груди ее перестали быть тем, над чем мальчишки смеются, и стали тем, что они жаждут сжимать в темноте, – тогда ожидаемая катастрофа и произошла. Красивую девушку вроде Таины следует держать под замком, к тому же донья Флорес не понаслышке знает о мужчинах, что подстерегают одиноко гуляющих девушек в пустых лифтах.

Произошла, по всеобщему заключению, трагедия. Школа направила психологов в квартиру 2Б в доме номер 514 на углу 100-й Восточной улицы и Первой авеню. Донья Флорес не открыла им дверь. Несколько раз приходили из уголовного розыска, желая добиться заявления о преступлении. Донья Флорес не открыла дверь. К ней стучались соцработники. Донья Флорес не открыла дверь. Вскоре нежелательные визиты прекратились, и донья Флорес забрала Таину из школы. В личное дело Таины не лег ни один документ. Ее забрали даже не под предлогом перевода на домашнее обучение. Таина в один прекрасный день просто перестала посещать школу.

Теперь на улицах появлялась только донья Флорес: она или тащила продукты, или направлялась в «Чек-О-Мейт» обналичивать социалку. Сплетни утратили свежесть, Испанский Гарлем нашел новый предмет для пересудов. Все стали относиться к двум женщинам так, как им того хотелось: их оставили в покое.

Единственным человеком, которому донья Флорес на моих глазах открывала дверь, был один очень-очень высокий старик. Росту в нем было около семи футов, и он носил блестящую черную накидку на красной подкладке, какие когда-то носили медсестры. Большерукий, старый… Думаю, ему было под семьдесят, но глаза у него иногда вспыхивали, как светляки. В нашем квартале его прозвали Вехиганте, как долговязого пуэрто-риканского дьявола, но никто о нем ничего не знал. Вехиганте просто в один прекрасный день появился в Испанском Гарлеме из ниоткуда, словно он долгие годы пролежал в ящике стола. В первый раз его заметили за год до случая с Таиной, на параде в честь Дня Пуэрто-Рико, в костюме vejigante, а вскоре он и поселился в Эль Баррио[6]. Подобно Таине и ее матери, он ни с кем не общался и выбирался на улицу только по ночам.

Я много раз приходил к двери квартиры, где жила Таина. Я жил в том же доме, на десятом этаже. Спускался на лифте и выходил на втором. И когда я выходил из лифта, сердце мое пускалось вскачь, словно я намеревался потревожить дитя, которое не следовало будить. На ватных ногах я подходил к квартире 2Б и прикладывал ухо к двери. Я не слышал ничего, кроме абсолютной тишины, словно квартира стояла пустой в ожидании жильцов, которые вот-вот снимут ее. Однажды, когда я стоял, прижав ухо к двери, меня застукала соседка из 2А. Она сказала, что тоже так делала и что я ничего не услышу. Что из-под двери 2Б не просачивается ни звука, словно там не живут даже мертвые, потому что даже мертвые, сказала она, иногда шумят.

Но я продолжал приходить, потому что был уверен: с Таиной будет как в Библии. Я словно воочию видел, как люди со всего мира совершают паломничество в Испанский Гарлем ради возможности, только лишь возможности одним глазком взглянуть на беременную девственницу, проживающую в трущобной высотке на Ист-Ривер. Они станут прикладывать ухо к двери квартиры 2Б, совсем как я, и если посчастливится, то им будет явлена милость услышать легкий вздох, исходящий из священных легких Таины. Я верил, что все будет именно так. История Таины разошлась по Эль Баррио. Многие пожимали плечами, многие смеялись, никто не верил, но я знал точно: пройдет время и 2Б, и дом номер 514 на 100-й улице станут известны как место, давшее приют живой святой.

Но этого не произошло.

Обитатели Испанского Гарлема продолжали верить в блудный позор, в постигшую Таину трагедию. Причиной тому был, видимо, мужчина, чьи изображения когда-то покрывали стены почты на Хелл-Гейт[7] на углу 110-й улицы и Лексингтон-авеню. Этот мужчина одно время ошивался у нас в районе на распродажах, где девушки покупали туфли. Он увязывался следом за одинокими девушками, шел за ними до самого дома. А потом нападал сзади с ножом, вопрошая: «Что дашь в обмен на жизнь?» Этот человек сеял беды по всему району, и многие считали его отцом ребенка Таины.

Только не я. Я верил Таине.

Я верил в Таину. И когда мужчину, на которого многие указывали как на отца ее ребенка, отправили в тюрьму, я взял деньги, которые мать дала мне на новые джинсы и кеды, сел на поезд «Метро-Норт» и поехал в Оссининг. Имя мужчины я знал из статьи в «Эль Диарио». Я никогда еще не бывал в тюрьме и наивно полагал, что раз я знаю имя, то смогу просто явиться в тюрьму, как в больницу, сказать, что пришел проведать Орландо Кастильо, и меня пропустят. Охранник объяснил, что я должен быть в сопровождении взрослого родственника Орландо Кастильо. И что приходить я могу, только когда этому заключенному свидание положено по расписанию. Я сказал, что хочу задать Кастильо всего один вопрос, это недолго, но у охранника не было на меня времени. Множество семей выстроились в очередь, чтобы подписать бумаги и сесть в автобус, который отвезет их к тюремным корпусам. Охранник велел мне убираться, иначе он выкинет меня пинком под зад, шантрапу эдакую.

Я ушел злой, потому что поездка вышла длинная и дорогая – поезд, потом автобус, а главное, я так и не получил ответа на свой вопрос: «Бывал ли ты когда-нибудь в квартире 2Б в доме номер 514 на Первой авеню? В трущобной высотке в Испанском Гарлеме на берегу Ист-Ривер? Девушка лет пятнадцати, глаза карие?» Я был уверен, что тот человек скажет «нет», а еще вернее того – солжет, скажет, что не помнит.

Я начал задаваться вопросом, почему я испытываю такой интерес к Таине. Почему я не могу ни спать, ни есть, а верить могу лишь в то, что Таина зачала ребенка сама в себе. Была ли моя вера в ее девственность своеобразным стремлением удержать Таину? Конечно, я был влюблен в нее. Но что-то во мне, семнадцатилетнем, говорило, что мой интерес к Таине есть нечто большее, чем просто любовная горячка; он больше похож на грусть, которую вызывают беспризорные дети, книги или цветы. Грусть, похожую на coquí[8], которому велели молчать; а я хотел, чтобы Таина пела.

В школе надо мной все смеялись, особенно Марио Де Пума. Мы с ним столкнулись в столовой, и он хлопнул меня по спине.

– Тебе семнадцать? И ты все еще не знаешь, откуда берутся дети? Ну и псих.

Конечно, я все знал, но Марио был здоровый, в драке я бы его не одолел.

– Произошло чудо, – сказал я.

Марио с гоготом взял с моего подноса мороженое.

– Единственная девственница здесь – это ты.

Остальные мальчишки отвернулись, радуясь, что Марио цепляется не к ним.

Я, хоть и был девственником, отвечал, что секс тут ни при чем.

– Ты что, был там? – Мороженое мешало Марио говорить внятно. – Нет? Тогда с чего ты это взял?

– Там были другие.

– Пошел ты. – Он выплюнул мороженое и откашлялся. – Всем известно, что у тебя глюки, голоса в голове звучат.

– Не слышу я никаких голосов. – Я и правда ничего не слышал. У меня бывали видения, но так я справлялся с жизнью. Мои видения и мечты являлись только мне. – Марио, а как люди выживают, когда падают самолеты? Этого же тоже не объяснишь.

– Вот ты психопедик. – И он кинул в меня недоеденным мороженым. – Я помню, ты в четвертом классе думал, что сифилис – это Человек Икс. – Марио заржал и удалился.

Но его насмешки меня не задевали. Я уже начал тревожиться о нерожденном ребенке Таины. Я стал копить карманные деньги, пять долларов в неделю, и покупать вещи для еще не рожденного. Я покупал пинетки, одежду для младенцев, памперсы, детский крем, присыпку, детское масло, салфетки, детский шампунь. Все это я оставлял у двери Таины. А на следующий день обнаруживал свои дары на холодном бетоне рядом с неубранными мусорными мешками.

Однажды, проходя по улице, я увидел в окне ломбарда подержанную колыбель. Чудесную дубовую колыбель с резными ангелочками в изголовье. Колыбель оказалась дороговата, мне не по карману, и я купил лежавшую рядом с ней люльку для новорожденных. Дома я прятал ее от родителей, размышляя, стал ли живот у Таины круглым, как луна. Люльку я, как и прежние дары, тихо поставил перед дверью Таины. Потом позвонил и спрятался на лестнице, как какой-нибудь шутник на Хеллоуин. Дверь открылась, и сердце мое подскочило. Но дверь открыли не Таина или ее мать, а Вехиганте. Высокий старик посмотрел в одну сторону, потом в другую, словно знал, что здесь кто-то прячется. Потом заворчал, будто из ноздрей у него того гляди повалит дым и вырвется пламя. Вехиганте поднял люльку, повертел ее, потер, после чего поставил, откуда взял, и грохнул дверью.

На следующий день я обнаружил люльку на улице, рядом с остатками неубранного мусора и поломанной мебелью.

Я продолжал свои попытки, но ни донья Флорес, ни Таина не открывали мне. Я стучал и прикладывал ухо к двери. Я стучал и иногда вежливо шептал: «Таина?» Или: «Таина, это Хулио, мы вместе ходили на биологию, ты там?» Но никто даже не смотрел на меня в глазок в ответ на мой шепот. Потом я на лифте поднимался к себе на десятый этаж, чувствуя себя пустым, как межзвездное пространство.

Песнь вторая

Кто или что есть Нечто, дающее приказ одному атому соединиться с другими и образовать сперматозоид, а не дерево, металл или воздух? Кто несет ответственность за развитие ребенка, который плавает в вязкой темноте? Уже в семнадцать лет я знал: не Бог. Он слишком велик. Внутри Него можно поместить что угодно, размеры только не совпадут. Я искал, кто объяснил бы мне это чудо, нарисовал бы карту, на которой я смог бы рассмотреть самые мелкие, мельчайшие подробности. Ибо лишь там, в самом крохотном из всех возможных пространств между атомами, именно там Таина могла зачать дитя сама по себе. Что, если произошла революция? Что, если где-то в бесконечности внутреннего космоса некий атом сказал: «Довольно!»? Что, если этот атом заявил, что не станет больше следовать законам, прописанным в ДНК Таины? Что, если этот атом учинил революцию в теле Таины? Что, если другие атомы решили присоединиться к революции и, вместо того чтобы создать клетку, которую им было положено создать, образовали сперматозоид? Революция пользовалась поддержкой масс, триллионы триллионов триллионов атомов последовали примеру бунтовщиков, и вот наконец толпы мятежников ворвались в лоно Таины, приняв вид сперматозоидов.

– ¡Ay bendito![9] Так ты слышишь голоса? – Мамины руки взлетели вверх, рот открылся; мама никак не могла принять моих объяснений. – В pa’ Lincoln – вот куда я тебя отведу, в больницу Линкольна, – объявила она, глядя в потолок, словно Господь мог ее услышать. Но Господь ее не услышал, и мама посмотрела на моего отца-эквадорца. Он-то ее слова услышать мог.

– ¿Ves?[10] ¿Ves? Сильвио! – Мы сидели за кухонным столом. – Это все твои разговоры о революции, ты твердил про революцию, еще когда он был маленьким.

– Он мужчина, – ответил отец по-испански, потому что мой отец говорил только по-испански. Он уже поел и теперь читал эквадорскую газету «Эль Универсо». Отец был безработным и читал газеты не только ради объявлений, но и чтобы развеяться, он читал даже газеты, которые издавались на родине моей матери, в Пуэрто-Рико. – Он мужчина. Оставь моего сына в покое.

Помню, как я исполнился гордости: отец назвал меня мужчиной. Мне хотелось быть мужчиной. Заботясь о Таине или хотя бы веря в нее, я чувствовал, что делаю свое дело. Кто – или что – поручил мне его? Я не знал. Но как буддийские монахи не могут объяснить, что такое нирвана, зато могут достичь ее, я знал: это дело – мое предназначение.

Мать громко вздохнула и включила радиоприемник, тихонько. Когда-то она была salserа[11], но теперь ей нравились старомодные песни. «Tiemblas, cada vez que me ves»[12], – пропел Тито Родригес.

Мать снова повернулась ко мне.

– Хулио, Таина… немного не в себе. – Некоторых слов мать не говорила, как будто, стоит ей произнести их вслух, и то, что они означают, вторгнется в наш дом.

– Не верю.

– Ему уже восемнадцать, он мужчина, – повторил отец, не отрываясь от маленьких черных букв на газетной полосе. – Или отведи его в больницу, или позволь выстроить собственный мир.

– Вот видишь, мам. – Я кивнул на отца. – Он все понимает.

– Tu pa no sabe na’…[13] – Мама помолчала. – …Потому что тебе еще нет восемнадцати.

– Почти восемнадцать. Семнадцать с половиной…

– Большой человек, ну-ну. – Мама глубоко вздохнула.

– Леонор. – Отец на минуту отложил газету. – Ты водила его в церковь. Рассказывала ему, как человек, всего один человек, разрушил совершенный замысел Господа. Так уверуй в Хулио и его атом-революционер.

– Ну entonces[14]. – Мать скрестила руки на груди. – Ты веришь в революционный атом Хулио?

– Нет. Как и в то, что ты произошла из моего ребра.

– Это другое, – огрызнулась мать. – Адам и Ева существовали на самом деле! La Biblia es verdad[15]. А Хулио говорит как сумасшедший. Такие вещи говорят сумасшедшие.

– Он влюбился, – сказал папа, и я смутился. – Вот и все. Мой сын влюбился.

– Ничего я не влюбился, – соврал я. – Мне не нравится Таина. Мне нравятся девочки постарше. – Я словно пытался убедить самого себя.

– Нет, señorito[16]. Влюбился не влюбился – ты лучше оставь этих женщин в покое. Я знала мать Таины, esa Inelda está loca. ¿Me oyes?[17]

– Да, мам, да, знаю, слышал, она была певицей и сошла с ума, ты мне рассказывала. А до того как она сошла с ума, вы дружили, я знаю. И я не влюбился.

– Не влюбился, значит? – Мать наставила палец на еду у меня на тарелке.

Отец повернул голову; моя тарелка оставалась полной.

– Ты весь в мать, – сказал папа. – Не просто латинос, а еще и пуэрториканец. – Папа взял со стола газету. Полистал «Эль Восеро» и рассмеялся. – Послушайте только. Вы, пуэрториканцы, верите в чупакабру, в то, что в Эль-Юнке[18] высадились пришельцы, в espiritismo…[19]

– Oh sí, pero ¿quién lee eso?[20] Тебе-то должно нравиться. – Мать вырвала газету у него из рук, скатала в трубку и этой трубкой стукнула папу по голове.

Папа рассмеялся, глядя на скатанную трубкой газету.

– Лихо ты распорядилась газетой, тебе бы профсоюзными митингами руководить.

Мать, нежно улыбнувшись, сделала вид, что сейчас снова его треснет.

– Ну а у меня на родине, – отец взглянул на меня, – тебе пришлось бы выбирать, на чьей ты стороне, и придерживаться этого выбора. – Отец говорил о своей проведенной в Эквадоре коммунистической юности, но его слова я мог расслышать только сквозь собственные переживания. Я выбрал верить Таине. Я не мог отступиться, какие бы аргументы ни предъявлял мне здравый смысл. Есть вещи, которые невозможно понять сразу. И мне оставалось лишь держать оборону, пока кто-нибудь или что-нибудь не придет и не поможет мне донести до остальных, что произошло с Таиной.

– Ну ладно, basta, – сказала мать отцу. – Tú me vas a dar un patatú[21]. А ты… – Она воздела указательный палец, как Господь, и полезла в кухонный шкафчик за «Виндексом», – …ты лучше не устраивай мне неприятностей со старейшинами. Прекращай ходить на второй этаж и шпионить за женщинами и чокнутым стариком.

– Какой еще старик? Я ничего не знаю про Вехиганте. Просто считаю, что Таина говорит правду.

– Не говорит она правду, не нравится мне эта Таина. – Мама дважды пшикнула «Виндексом» на стеклянную столешницу. – А тот старик – про него никто ничего не знает, потому что он так хочет, а значит, ему есть что скрывать, – закончила мама, полируя стекло.

«Y por eso tiemblas…»[22] – пел Тито Родригес.

Услышав «есть что скрывать», отец оторвался от газеты и перевел взгляд на маму. Он говорил ей что-то, чего ей не хотелось слышать, мама не ответила на его взгляд. Я знал эти игры, иногда они меня просто бесили, поэтому бог с ними.

– Хулио, у этих людей свои секретные тайны.

– Мам, секретные тайны – это как бы одно и то же.

Отец кашлянул, не сводя с матери серьезного взгляда.

– И нам тоже есть что скрывать.

На что бы он ни намекал, матери эти намеки не понравились. Она хотела что-то ответить, но промолчала. Отец еще какое-то время очень внимательно смотрел на нее; она не отвечала, и отец счел, что теперь достаточно. Он победил. О чем бы ни шла речь, мама не хотела поддерживать отцовские разговоры. И она продолжила надраивать кухню, подпевая хрипловатому голосу Тито Родригеса, «пуэрто-риканского Синатры». Они пели историю женщины, которая трепещет, завидя певца, и зачем она скрывает, что она – часть его?

Песнь третья

У меня вошло в привычку дожидаться, когда родители лягут спать, и выскальзывать из квартиры. Прокравшись по длинному коридору, я нажимал кнопку лифта. Ждал. Заходил в кабину. Выходил, открывал подъездную дверь и оказывался на тротуаре. Потом пересекал улицу и становился лицом к высотке, но смотрел не на десятый этаж, не на окна своей комнаты; я глазел на одинокое окно Таины на втором этаже. Привалиться к синему почтовому ящику и смотреть, как вытягиваются тени в вечно тусклом свете. Я стоял у ящика подолгу, так долго, что успевал увидеть, как гаснут один за другим окна нашей высотки.

Однажды поздним осенним вечером я стоял у почтового ящика и глазел на окна Таины, как вдруг из нашего подъезда вышли две фигуры. Было уже темно, но я разглядел, как фигура потолще берет под руку более тощую, и по грации движения понял, что это Таина и ее мать.

Сердце у меня подпрыгнуло, как дельфин.

Я все не видел Таины, и вдруг – вот она. Мне понадобилась вся сила воли, чтобы не броситься к ним через улицу, не спугнуть их. Мне хотелось быть рядом с Таиной, но я боялся, что, как только ее мать заметит меня, они сразу поднимутся к себе. Почему они вышли из дома так поздно? Куда направляются? Наверное, Таине надо двигаться, подумал я. Ей надо заботиться о здоровье, чтобы нормально родить. А вечером она может подышать свежим воздухом, думал я. Таина вынуждена выходить из дома поздно вечером, чтобы никто ей не докучал. Чтобы никто ее не видел. Они с матерью затворились от всего мира; им, как совам, привольнее летать, когда остальные спят.

Со своего наблюдательного пункта, через дорогу, я видел волосы Таины – отчасти темно-русые, отчасти светлые, взлохмаченные, словно Таина только что с постели. Их будто подключили к электросети, и теперь крутые кудри Таины светились, как нимб. Ворсистое пальто было ей велико, словно Таина в нетерпении схватила первое, что подвернулось под руку. Пальто сидело на ней как широкая накидка, будто Таина не столько мерзла, сколько испытывала потребность спрятаться в чем-то большом. Я последовал за ними от 100-й улицы и Первой авеню до 106-й улицы и Третьей авеню. Едва мы покинули район высоток, как вечер ожил. Новые обитатели Испанского Гарлема выбрались на улицу и теперь вбирали в себя новую ночную жизнь. В этой части Эль Баррио, который они теперь называли Спа-Ха, было много открытых допоздна баров и кафе, и здесь ела, пила и смеялась молодежь, по большей части белая. Но и в этой толпе я не терял из виду двух женщин. Вот они завернули за угол. Там их ждал он – высокий, в своей вечной черной накидке и с тростью в руках. Вехиганте расцеловался с обеими – в обе щеки, на европейский манер – и по-отечески обнял. Перекинувшись парой слов, они все вместе пошли дальше, отбрасывая странные тени, похожие на искаженные квадраты. Они шествовали прогулочным шагом, словно грелись на солнце в Центральном парке, а не находились на улице в первом часу ночи. Время от времени я слышал, как донья Флорес коротко смеется чему-то, что говорит Вехиганте. Вскоре все трое вошли в круглосуточный магазинчик. Я пересек улицу и, пристроившись к окну, увидел, как Таина берет глянцевый журнал, а ее мать – какую-то жидкость для снятия лака. Вехиганте ни на что не смотрел и просто дожидался их у кассы. Я переступил с ноги на ногу и прищурился, желая разобрать название журнала, который взяла Таина, но не смог прочитать слов на обложке. Вскоре я понял, что донья Флорес взяла не жидкость для снятия лака, а agua maravilla[23]. На кассе она выложила журнал, гамамелис и упаковку «Твинкис», которых захотелось Таине. Вехиганте откинул полу плаща и порылся в кармане. Похоже, денег у него было негусто: он расплатился монетами, как будто разбил свинью-копилку. Потом все трое вышли из магазина (я спрятался за припаркованной рядом машиной); Вехиганте, видимо, о чем-то спросил Таину, потому что она кивнула и улыбнулась.

Теперь Таина уже не держала мать за руку; она на ходу разворачивала «Твинкис» и поедала их, будто хот-доги. Доев, она дочиста облизала пальцы и пошла медленнее, листая журнал, и по тому, как она переворачивала страницы, я понял, что она просто смотрит картинки. Может быть, она не могла читать, потому что время было ночное; через три квартала Таина долистала до конца и отдала журнал Вехиганте, который взял его и аккуратно свернул, словно не желая порвать или помять. Таина снова взяла мать за руку, и они пошли бок о бок.

На Третьей авеню холод осенней ночи посветлел от фонарей. Когда троица дошагала до игровой площадки на 107-й улице, Таина с матерью зашли, а Вехиганте остался дожидаться за оградой, словно ему было запрещено пересекать невидимую черту. Даже на скамейку не присел – так и стоял за оградой, будто собака, привязанная к парковочному счетчику. На площадке Таина села на качели, большой живот не помешал ей уместиться. Донья Флорес начала раскачивать ее. Качели взлетали все быстрее, все выше. Я услышал, как Таина весело кричит матери: «Sí»[24]. И таким счастьем мне было слышать голос Таины, что я стал бояться: вдруг Бог вмешается и заберет меня отсюда. Я вспотел, а потом тревога вдруг оставила меня, я ощутил чудесную перемену, словно понял: все будет хорошо.

Донья Флорес продолжала раскачивать качели. Ноги у Таины болтались, и она поджимала их, а потом выпрямляла, чтобы набрать скорость, а сама крепко держалась за цепи. Она запрокинула голову, и ветер раздувал ей волосы, а потом я услышал, как Таина снова заговорила: «Нет». Два слова. Я слышал, что Таина чудесно поет; а вдруг она запоет прямо здесь, сейчас? Без музыки тоже красиво. Я разволновался. Может быть, я прямо сейчас увижу того, кто любит меня? Или мне будет одно из моих видений? Но качели вскоре остановились. Мать о чем-то спросила Таину, та кивнула; обе покинули площадку и присоединились к ожидавшему их за оградой Вехиганте.

Я держался на полквартала позади них. Они свернули к Ист-Ривер, а потом к дому. Вехинганте продолжал шествовать прогулочным шагом, хотя обе женщины теперь шли, опустив головы, чтобы не привлекать к себе внимания. Даже в столь позднее время, даже в отсутствие аборигенов на улицах, заполненных белой молодежью, они шли, не глядя ни на машины, ни на фонарные столбы, ни на почтовые ящики или дома – вообще ни на что.

В считаные минуты все трое добрались до нашей высотки на углу 100-й улицы и Первой авеню, вошли в подъезд, и я снова остался один.

Какое счастье оказаться так близко к Таине! Я еле сдержался, чтобы не крикнуть: «Привет!» Меня окружала стена высоток. Я улыбнулся, потому что где-то за этими окнами, в одном из домов-прямоугольников, живет святая. А потом я услышал под грудами неубранного мусора любовный призыв сверчка. Я взглянул вниз, на бетон, и мне показалось, что все эти мусорные мешки, конфетные фантики, стаканчики из-под кофе, потеки масла, битое стекло, размазанная жвачка, окурки, коробки из-под пиццы, всевозможные жестянки – весь этот мусор говорит мне, что любит меня. Что мы с ним как-то связаны. И пусть я родом из трущоб – мир все-таки любит меня, принимает меня в объятия, и благодаря ему я чувствую, что ценен, что я не нежеланное дитя.

А потом мне стало утешительно думать, что все эти здания, полные людей, стоят так близко к реке. К настоящей реке, Ист-Ривер, и я почему-то зашагал к воде. Уже возле Ист-Ривер я впервые осознал, что район высоток от набережной отделяет только автомагистраль имени Рузвельта. Машины проносились мимо меня, шумя, как волны.

– Не пугайся, papo[25]. – Вехиганте перепугал меня. В руке он сжимал лом. Я медленно попятился и уже приготовился бежать, когда он перехватил мой взгляд, направленный на лом. Кажется, он смутился.

– Возьми, – Вехиганте протянул мне лом. – Возьми, papo.

Я выдернул лом у него из рук, зная, что не смогу ударить его, и приготовился замахнуться ломом, как бейсбольной битой.

– Надеюсь, теперь тебе не страшно? – Вехиганте выставил перед собой руки на случай, если я замахнусь. Старый, но высокий, он производил впечатление человека, все еще полного жизни. У него была светлая кожа, и по тому, как он называл меня papo, я понял, что он стопроцентный пуэрториканец, как моя мама.

– Меня знают немногие, потому что стариков мало кто замечает, – Вехиганте тихо усмехнулся. Между резцами у него была широкая щербина. Теперь я рассмотрел его накидку; она оказалась поношенной, ткань протерлась до основы. Длинные волосы, расчесанные на прямой пробор, удерживала резинка. В ту ночь я говорил с ним в первый раз; он напоминал мне сломленного Христа – оборванного, старого, падшего, Христа, которого бросили ученики.

– Чего вы хотите? – спросил я, хотя собирался спросить про Таину.

– Я? – Он горбился, как горбятся люди, чувствующие себя неполноценными из-за слишком высокого роста. – Я? Я хотел бы начать все сначала, papo. Но это невозможно.

– Ладно. – Я не знал, о чем он толкует, и покрепче перехватил лом – просто чтобы что-то сделать.

– Ты Хулио, да? Живешь в том же доме, что и Таина, этажей на восемь выше? – спросил Вехиганте, и я кивнул. – Я тебя иногда вижу. – Голос у него был хриплый, как звук навороченной кофемашины.

– И что?

– Да нет, ничего. Ты веришь, что Таина говорит правду…

– Она говорит правду, – перебил я. – Вы ее знаете и знаете, что она говорит правду.

– Хорошо-хорошо, успокойся, – призвал Вехиганте, я и не заметил, как повысил голос.

– Извините, – я заговорил тише. – Вы – отец Таины? – Он был слишком стар, но я все равно спросил.

– Нет-нет. Нет. – Вехиганте втянул голову в плечи, словно демонстрируя свое ничтожество. – Ты хочешь, чтобы эти женщины говорили с тобой? – Карие глаза на изборожденном морщинами лице все еще блестели.

Я пожал плечами, словно мне все равно.

– Не надо так. – Он знал, что я притворяюсь. Бодрюсь для вида.

– Я вам не доверяю, – сказал я. Было уже поздно, надо вернуться домой, пока родители не проснулись.

– Я тебя не виню. Доверять трудно, papo, но это ничего. Давай встретимся завтра. В это же время, напротив окна Таины, возле почтового ящика, и я расскажу тебе, что делать. Я расскажу тебе, что делать, чтобы они открыли тебе дверь. Ладно?

И он повернулся, намереваясь уйти.

– А лом вы не хотите забрать? – спросил я, и Вехиганте снова повернулся ко мне.

– Хочу. Может, сумею его продать.

– Вехиганте, – я отдал ему железку, – как вас зовут на самом деле?

– Меня? – Он взял лом и посмотрел в ночное небо, словно мог найти свое имя там, среди звезд. Потом посмотрел на бетон, на проезжавшие мимо машины и снова в ночное небо, словно не зная, с чего начать или что сказать. Наконец Вехиганте повернулся ко мне; глаза у него были большими, как на египетском саркофаге в Метрополитен-музее. Он сканировал мое лицо, словно сверхчуткий радар; он спорил с собой – говорить, не говорить?

– М-меня з-зовут Са-Сальвадор, – запинаясь, произнес он. – Моя мать, – он перекрестился, – звала меня Саль. А еще я прославился, когда был в твоем возрасте.

– Правда?

– Правда. Про меня писали во всех газетах, papo. В журналах «Тайм», «Ньюсуик». Когда я был в твоем возрасте, – проговорил он наипечальнейшим голосом, – я был Плащмен.

Вторая книга Хулио. Плащмен

Через пару дней за мной пришли.

Пол Саймон. Хулио и я

Песнь первая

Мы с друзьями сидели в облюбованном нами уголке столовой. Сегодня на обед давали пиццу и мороженое. Я держал речь перед заинтересованными слушателями.

– Вы разве не видите? Что-то и правда, на самом деле произошло у нее внутри, и получились сперматозоиды, а не кровь, не кожа и не кости.

– Такого не бывает, – сказал П. К.

– Почему? Вроде как однажды такое уже произошло? – заметил я.

– Ну да, только там был Бог. – П. К. потерял руку из-за того, что вечно искал приключений себе на пятую точку. Его матери, наверное, хотелось бы, чтобы он просыпался попозже, за полдень, потому что тогда он не успевал бы влипать в неприятности.

– Бог тут ни при чем, – сказал я.

– В жизни кое-что случается только один раз, – сказал Сильвестр. – Я вот потерял девственность всего однажды.

– Как же! – заржали мы.

На самом деле Сильвестра звали Элвис, но когда он разговаривал, ты как под ливень попадал. Он заплевывал все вокруг. Поэтому все звали его Сильвестр, как кота-плевуна из мультфильма. Мы с ним не особо дружили, потому что обедать рядом с ним совершенно невозможно, но парень он был неплохой. А еще он никогда не возвращал одолженные карандаши, а если и возвращал, то в погрызах.

– Слушайте, я только хочу сказать, что вот матери таскали нас в церковь по воскресеньям, а там же рассказывали о чем-то подобном. И вот в наше время вся эта история повторилась.

– Во псих, – сказал П. К.

– Все знают, что ее изнасиловали, – выплюнул Сильвестр. Мы прикрыли подносы.

– Нет. – Я вытер обрызганную руку. – Ее мать говорит, что никто на нее не нападал. Мать с нее глаз не спускает круглые сутки, все семь дней в неделю, так что она-то знает. И я знаю, потому что ездил к мужику, который нападал на девушек.

– Чепуха. – П. К. готовился сунуть руку в карман за пакетиком «Джолли Ренчер».

– Это правда. Я разговаривал с ним в тюрьме, и он сказал, что он тут ни при чем.

– Ага. Все осужденные так говорят. – Сильвестр еще не успел прожевать мясную запеканку. – Они все говорят: «Я тут ни при чем». – Изо рта у него вылетело несколько комочков.

– Я же только что сказал: я с ним разговаривал…

– И как ты туда добрался? – спросил П. К.

– Меня папа отвез, и я заходил в тюрьму. Там все было, как в телеке показывают: толпа скинхедов, неонаци. Кровь, чуваки в татуировках тягают железо, все дела. Совсем как в «Копах». – Хорошо, что они мне поверили.

– Ну ладно, ладно, – сказал Сильвестр, – но он же здесь не единственный насильник. Может, еще другой был.

– Не может!

– Слушай, в ее toto кто-то залез. Точка.

– Не понимаю, почему вы, доминиканцы, называете это toto, – плюнул Сильвестр в П. К. – Она же должна быть totа?

– Фак ю, иди плюйся где-нибудь еще! – огрызнулся П. К.

– Нет, почему вы, доминиканцы, называете ее toto? – Сильвестр отхлебнул молока. – Как будто она мужской орган. У нас в Пуэрто-Рико это называется chocha, и это по-женски. – Нас окатило молоком.

– А не могли бы вы, ребята, заткнуться? – призвал я.

П. К. здоровой рукой выкопал из кармана «Джолли Ренчер».

– Хотите?

Мы взяли по леденцу.

– Вы же знаете, как Таина поет? Знаете? – спросил я.

– Я был в зале, – сказал П. К. – И слышал ее.

– Ты там был? – Я страшно разволновался. – П. К., ты мне не говорил.

– Мы с Сильвестром оба там были. Мест в группе компьютерного набора не осталось, пришлось отправить нас в хор. Чума! – засмеялся П. К. – Когда Сильвестр вошел в зал, народ утек к противоположной стенке.

– Ерунда! – Защищаясь, Сильвестр обрушил на нас целый дождь. – Я умею портаменто[26], слышал, ты?

– Точно, бро, но ты же как пожарный кран, – сказал П. К. – И все это знают. А Таина единственная не двинулась с места. Просто сидела и ждала, когда ей надо будет вступать.

– А дальше? – Надо же, мои друзья были там; мне захотелось услышать подробности. – Что дальше было? Что?

– Ничего, – пожал плечами П. К. – Она запела. Красиво. Вот и все. И после этого я не слышал даже, чтобы она разговаривала.

– Да? – спросил я. – А мисс Кэхилл столько наговорила про ее голос.

– Да не, она просто пела, и все.

– «Просто пела» – это потому, что ты ни черта не разбираешься в музыке, П. К., – сказал Сильвестр. – Я, может, и плююсь немножко, но я…

– Немножко? Да у тебя изо рта цунами выхлестывает.

– Пусть договорит, П. К., – сказал я, потому что Сильвестр тоже слышал, как пела Таина. – Пусть доскажет.

– Спасибо, Хулио. Потому что П. К. ни хрена не сечет в музыке, а я секу. И я понимаю, почему, когда та девочка запела, рядом как радио включили и все сбежались – и мисс Кэхилл, и все прибежали послушать. У них такие лица были, типа «мать моя, а гадкий утенок-то оказался лебедем».

– Таина не гадкая, – сказал я. – А дальше что?

– Она сексту берет, как не фиг делать. – Сильвестр взглянул на П. К. – Ты хоть знаешь, что такое секста?

– Ага. Это когда твоя мать сексом занимается.

– А дальше, Сильвестр? Дальше что?

– Ох, как же здорово она пела. А потом рот на замок, и все. Я от нее больше слова не слышал.

– Она больше не поет?

– Она больше не разговаривает, – сказал Сильвестр.

Тут мы все напряглись.

К нам направлялся Марио Де Пума, мы этого итальянца знали с детства. Сейчас ему уже стукнуло двадцать, старшак-переросток. Через год ему исполнится двадцать один, и система бесплатного образования сможет выкинуть его на законных основаниях. Марио был похож на Невероятного Халка из комиксов, которые он вечно читал. Приземистый, но весь сплошные мускулы, а его руками, наверное, можно было разорвать надвое телефонный справочник. Жил он на Плезант-авеню, возле ресторана «У Рао» – последнего оплота старой Маленькой Италии в Испанском Гарлеме. Все знали его отца, потому что он походил на Марио – человек-глыба, умом не блещет. Поговаривали, что отец Марио в свое время был одним из громил Джона Готти[27].

Во время ланча Марио разыгрывал одну и ту же сцену. Он медленно вышагивал вокруг стола, где мы сидели, с открытой бутылкой молока в руке. И мы знали, что сейчас он кого-нибудь обольет.

Вот и теперь, завидя Марио, мы замолчали, посасывая леденцы, и уставились перед собой в надежде, что Марио обольет кого-нибудь другого. Но я уже чувствовал, что он у меня за спиной. Марио ненавидел меня, обзывал психом. Холодное молоко полилось у меня по шее, потекло по спине в джинсы.

Марио заржал.

– Не заводись, ты и так мокроспинник[28]. Не психуй. Мексиканцы, пуэрториканцы, доминиканцы – все вы мокроспинники.

Но я уже вскочил и серьезно смотрел ему в глаза.

– А, это ты, псих. – Он не знал, кого облил. – И что ты сделаешь? Я тебя так тресну, что у твоих детей в глазах будет двоиться.

Мне хотелось ударить Марио, но я понимал, что он меня просто размажет.

Я медленно сел.

– А Таина… – Марио говорил громко, чтобы слышали все, кто был в столовой. – Это я ее поимел. Я отец. – Он рассмеялся и зашагал прочь, гордый, словно одержал крупную победу.

– У меня есть свитер в рюкзаке. Возьми пока, если хочешь, – сказал П. К. – Или вытрись им, как полотенцем.

От злости мне хотелось плакать. Молоко стекало по спине. В мокром белье было холодно.

Мне хотелось войти в жизнь Таины. Хотелось, чтобы мое сердце билось в такт ее дыханию, – я читал, что буддийские монахи умеют дышать в такт со Вселенной. Что даже во сне они дышат в такт со всем сущим. Мне хотелось чувствовать то же самое. Хотелось, чтобы сердце Таины билось во мне. Хотелось однажды услышать, как она поет, и увидеть, по-настоящему увидеть, как из ее легких исходит любовь. Но Таина закрылась от мира, и знание хранил Вехиганте.

Мне хотелось знать о нем больше, и после школы я наведался в Публичную библиотеку имени Агилар[29] на углу 110-й улицы и Лексингтон-авеню. Я знал, что такое vejigante и откуда такое прозвище. Старик был высоким и тощим, словно передвигался на ходулях. Но про Плащмена я ничего не знал. Я сел за компьютер и стал гуглить.

На экране возникло изображение тощего подростка, чем-то похожего на меня, только он был выше, кареглазый и в наручниках. Мальчика звали Сальвадор Негрон, он родился в пуэрто-риканском Маягуэсе. Вместе с родителями путешествовал из Пуэрто-Рико в Нью-Йорк так же часто, как впоследствии переходил из одной тюрьмы для несовершеннолетних в другую. Из тюрьмы в психиатрическую клинику и обратно.

В «Википедии» говорилось, что вся история произошла в последний год пятидесятых. Улицы Нью-Йорка принадлежали поющим ду-вуп[30] группировкам и подростковым бандам. Некоторые, подобно «Вампирам», были и тем и другим. Избрав какую-нибудь платформу метро, они швыряли шляпу на цементный пол, начинали прищелкивать пальцами, и вскоре гулкое пение уже эхом отдавалось от стен подземки. Они дарили подземелью мелодичность и гармонию, и многим бандам удавалось таким образом подзаработать. Всем ду-вуп-бандам было известно правило «подземка – для всех», но в наземном мире певцы жестоко воевали за места на углу улиц. Сальвадору, ведущему певцу «Вампиров», нравилось выбирать для пения перекрестки, которые другие ду-вуп-банды считали своими.

Убийство произошло поздно вечером на игровой площадке. По ночам улицы оживали благодаря многочисленным пуэрториканцам, обитавшим в Верхнем Вест-Сайде, от 100-й до 70-й улицы, до джентрификации[31], до того, как вычистили «Иглу»[32]. Радиоприемники разрывались от сальсы. Вода хлестала из открытых пожарных кранов. Каждый искал, с кем потанцевать, каждый искал, кого полюбить и кто полюбит в ответ. Все остывали от летнего зноя. Поздно вечером Сальвадору донесли, что какие-то парнишки из белой ду-вуп-банды «Норманны» побили члена пуэрто-риканской банды. Сальвадор, ведущий певец и президент «Вампиров», собрал своих парней и забил им стрелку на территории «Норманнов», на углу 46-й улицы и Девятой авеню, где «Вампиры» иногда пели без разрешения хозяев.

Иные «вампиры» пришли пешком, иные прибыли на автобусе. Сальвадор перепрыгнул через турникеты, сел на «единицу» и высадился на 42-й улице, после чего направился на запад. На нем был плащ, а в руках он нес кинжал, нес всю свою ненависть, гнев, и предательство, и жестокость, он нес в себе целую сокровищницу трагедий, и ему требовался только предлог, чтобы выпустить все эти чувства на свободу. Над районом Нью-Йорка, известном тогда как Адская Кухня[33], висела безлунная полночь. На игровой площадке было темно. Уличный фонарь не горел. На качелях без дела качались двое белых мальчишек.

«Эй, на этой площадке “норманнам” не место», – крикнул им Сальвадор, чувствуя себя в своем праве. С ним его ребята, его войско. «Вампиры» поддерживают его, как когда он заводит песню. Белые мальчишки бежали. Сальвадор и «вампиры» пустились в погоню, изловили их. Сальвадор пинком сбил одного мальчика с ног и закричал ему в лицо: «Это наша площадка. Нет “норманнам”! Нет белым “норманнам”!» И вонзил кинжал в белого мальчика. А потом и во второго… но эти мальчишки не были «норманнами». Они не принадлежали ни к какой группировке. Они были безвинными подростками, которые просто качались ночью на качелях.

Пролилась ярко-красная река; первый подросток сумел добраться до дверей многоквартирного дома, и какая-то пожилая ирландка опознала его как соседского мальчика. Старушка опустилась на колени и держала истекающее кровью тело в объятиях, словно желая подарить ему остатки своей жизни. Мальчик в ответ закрыл глаза, что-то нечленораздельно пролепетал, как малыш, который еще только учится говорить, и умер у нее на старых руках.

Второй истекающий кровью мальчишка добрался до своего дома, сумел вползти по лестнице и постучать в дверь квартиры. Мать открыла – и обнаружила за дверью окровавленного сына: он судорожно разевал рот, пытаясь вдохнуть, он звучал, как неисправный радиатор. И она, плача, обнимала его, пока он умирал в коридоре.

Так рассказывала «Википедия»; фотографии на экране компьютера показывали полицейский участок и высокого тощего подростка в наручниках и в плаще, как у Вехиганте. Глаза были красными, злыми, словно он плакал без слез, и злые рыдания обжигали ему глотку.

Вот какая история произошла давным-давно в моем городе, и хотя город изменился до неузнаваемости, он был тот же самый, а мальчишка на экране ни капли не походил на Вехиганте. Просто парнишка, которому газетчики дали прозвище Плащмен.

Я разлогинился.

Меня не напугало то, что сотворил Вехиганте, когда был моим ровесником. Я все-таки намеревался встретиться с ним тем же вечером, потому что дал бы что угодно, лишь бы войти в жизнь Таины. Услышать, как она поет. Но кое-что меня напугало. Меня напугали слова Сальвадора, произнесенные той давней ночью, когда разгневанные люди жаждали крови, крови Плащмена, требовали казни на электрическом стуле.

«Если меня сожгут – наплевать, – сказал тогда Плащмен. – Пусть моя мать посмотрит».

Песнь вторая

Слова, которые Плащмен сказал о своей матери, засели у меня в голове. Мама предупредила, чтобы я не ходил к Таине. Интересно, что она сделала бы, узнай она о прошлом Вехиганте. И что я разговаривал со стариком. И что встречался с ним той ночью. Мама твердила: «В pa’ Lincoln я тебя отведу. Больницу Линкольна, otra vez[34], в pa’ Lincoln». Я струхнул, потому что несколько раз был в этой больнице и мне там не понравилось. Когда мне было тринадцать, мама отвела меня в психиатрическое отделение, потому что я сказал, что Христос дурак, раз взялся врачевать слепых. Надо было излечить слепоту вообще. И что опять-таки он дурак, потому что воскресил Лазаря. Сделал бы лучше, чтобы смерти не было. Мне казалось, что это разумно. Но мама сказала, что Христос так хотел показать, каким может быть Царствие Божие. Я сказал: а зачем ждать? Пусть бы он сразу это царство установил. Мама взбесилась, и так мы попали в больницу имени Линкольна. Мама еще и отпросилась с работы на весь день, а врачу сказала, что я слышу голоса и веду себя как сумасшедший.

Я и правда вижу всякое. Да, вижу. У меня действительно бывают видения. Некоторые говорят про них, что это «мечты», но мои видения полны жизни, и они мне помогают. И помогают они только мне, я их никому не навязываю. Я так и сказал врачу; он кивнул и назначил, в какие дни мне приходить.

Из того времени мне запомнилась одна тощая девочка. Она пыталась покончить с собой – выпила средство для прочистки труб. И ее отправили под надзор в психиатрическое отделение. Ей присылали деньги, но никто не навещал. Ей нельзя было ни выходить на улицу, ни спуститься в буфет за шоколадным батончиком. Она вечно спрашивала у посетителей, не могут ли они сходить в буфет на первом этаже и купить ей «Сникерс». Она даже деньги в руке держала. Ей только нужно было, чтобы кто-нибудь купил ей шоколадку, потому что врачи не выпускают ее из отделения. Однажды, когда я пришел на прием, я принес с собой несколько «Сникерсов», и их увидела медсестра. И сказала не отдавать шоколадки тощей девочке. Я ее послушался. Мама водила меня к мозгоправу дважды в месяц, и дважды в месяц я видел эту тощую девочку. Сначала я думал, что о ней заботятся, потому что могут быть проблемы с весом, но дело оказалось не в этом. «Она скажет, что шоколадки тухлые. Швырнет их тебе в лицо, – объяснила медсестра, – начнет выкрикивать непотребные слова, а утихомиривать ее придется нам. Не тебе. Нам. Поэтому, пожалуйста, не приноси ей батончики». Но я все-таки приносил «Сникерсы» и однажды отдал их тощей девочке. Она сказала спасибо. Даже отдала мне деньги за них, а потом ушла в уголок холла и стала смотреть в окно. Смаковала каждый кусочек, какая ей была радость есть этот «Сникерс» у огромного окна в холле, окна, которым так гордится психиатрическое отделение Линкольновской больницы. В это окно видны высотки Южного Бронкса на фоне изобильной панорамы Нью-Йорка – где-то в отдалении, на горизонте. Тощая девочка сидела у окна и словно смотрела фильм про два разных города, которые живут в одном. Иногда смеялась от счастья. Врачи и медсестры ошибались. Вот почему мне совершенно не хотелось возвращаться в больницу Линкольна. Я начал врать своему мозгоправу. Говорить ему то, что он хотел услышать. Что видения прекратились. Что сессии мне очень помогли. И таблетки тоже, хотя я только делал вид, что принимаю их. Вскоре врач сказал, чтобы я приходил, только если снова начну слышать голоса или видеть всякое. Ну и отлично. Сессиям конец. Я на всякий случай сказал матери, что с Христом все окей, он клевый чувак на самом деле. Взял и превратил воду в вино, чтобы вечеринка не закончилась. Ну как такого не любить? Хороводился со шлюхами – и не бил их, деньги не отнимал, даже не тискал. Классный чел. Таких надо клонировать. Да, истинная суперзвезда. Я даже сходил с мамой на собрание в Зал Царства – и там в первый раз увидел Таину.

Я действительно верил, что в теле Таины произошла революция. Ее никто не касался. Она говорила правду. И тот факт, что ей никто не верил, делал ее чистой, а ее историю – истиной.

Однажды в метро (я ехал в школу) мне было видение.

Я увидел Таину.

Она у себя дома.

Раннее утро.

Таина проснулась со странным ощущением в теле. Она не знала, в чем дело, но что-то такое почувствовала, поэтому она приняла аспирин, сделала себе бутерброд с арахисовым маслом и вареньем и выпила воды. И вдруг очень остро ощутила себя – удары сердца, бахрому ресниц, почувствовала, как раздуваются и сокращаются легкие; ее тело говорило с ней. Я увидел, как Таина моргнула и перестала жевать, потому что мир вдруг сделался мерцающим, расплывчатым, начал растекаться. Все утратило резкость, словно у нее внутри что-то в одночасье изменилось. Таина глубоко вдохнула, и вдох ее был исполнен страха и паники. Сердце стучало так, словно хотело проломить ей ребра. Потом – внезапно – Таина почувствовала себя легко, ощутила невыносимую легкость бытия, ей как будто требовалось еще воды, чтобы вес жидкости не дал ей воспарить. А потом безупречная ясность, наставшая в ее внутренней вселенной, прошептала, что можно расслабиться, она прошептала, что Таина просто беременна. Что внутри нее полыхает революция. Один атом поднял восстание, чтобы сотворить жизнь. Этот атом отказывался влачить прежнее существование в бесконечности внутреннего космоса Таины, отказывался подчиняться приказам. Он не захотел менять орбиту или отдавать электроны, соединяясь с другими атомами, чтобы образовать положенную молекулу. Атом-бунтарь ощутил потребность, острое желание использовать свое электричество, бросить все свои силы на то, чтобы убедить ближайшие к нему атомы стать кирпичиками космоса – так они смогут начать все сначала в совершенно новом теле. Триллионы триллионов триллионов затеявших бунт атомов выработали план. Они не станут больше делать то, что записано в ДНК Таины, не станут подчиняться законам. Отныне они сами решают, в какую сложную связь выстраиваться, сколько электронов и нейтронов включать или исключать, с какими атомами делиться; цель революции – создать жизнь. Миллионы миллионов вновь создавших себя спермий устремились к яйцеклетке, цепко повисшей на внутренних небесах Таины, и вскоре какой-то сперматозоид попросил, чтобы его впустили. И яйцеклетка сказала «да». Первая секунда нулевого года.

А потом мое видение оборвалось.

Я снова был в поезде.

Я ехал в школу.

Когда у меня бывают такие видения, и еще другие, я хочу обнять Таину, вдохнуть запах ее шампуня и прошептать ей, что с ней и малышом все будет хорошо. Что все это – не выдумка. Чтобы Таина не тревожилась: то, что с ней произошло, бывает нечасто, но оно естественно, как упавшее яблоко. Мятежные атомы, наверное, разглядели в тебе что-то чистое и доброе, увидели тело, не знавшее ни цепей, ни царей, ни богов.

В десять вечера мама досмотрела свою novela и теперь слушала радио, готовясь ко сну. Софи красиво пела: «Locuras tengo por tu nombre / Locuras tengo por tu voz»[35].

Я ждал, когда она выключит радио и ляжет в кровать. Мама работала в подвальном этаже Синайской больницы, в больничной прачечной. Она всегда сильно уставала и рано ложилась спать, а отец мой был безработным (и от этого слегка депрессивным) и много спал. При желании я мог легко выскользнуть из дома. Вехиганте велел ждать его в полночь у почтового ящика через дорогу, напротив окна Таины.

Внезапно пение Софи оборвалось, и по радио пошел экстренный выпуск новостей о землетрясении в Колумбии, в Аракатаке. Мама, с зубной щеткой в руке, выскочила из ванной и стала слушать. Из-за землетрясения сошли сели; целые цунами из грязи, воды и глины превращали в руины все на своем пути. Голос рассказывал о людях, покрытых грязью, словно Господь только что сотворил их, но еще не вдохнул в них жизнь. Реки жидкой грязи уносили с собой хижины и имущество. «Ay, Dios mío»[36], – проговорила мама. Голос продолжил рассказывать, как люди пытались спасти своих коров, тонувших в глинокопнях. По радио было слышно, как отчаянно мычат коровы. Журналист сказал, что это самое страшное землетрясение за всю историю Колумбии; мать кивала, словно ей явили библейское пророчество.

В страхе она выключила приемник. Я не двигался и молчал. Лежал на диване, свесив голову, кровь прилила к мозгам, и смотрел на часы, надеясь, что мама ляжет спать.

Но мама все твердила, что настали «последние дни». Она подошла к дивану и посмотрела на меня.

– Вернись в лоно Истины, Хулио. Я не хочу, чтобы ты погиб в Армагеддоне.

С моего места на диване мама казалась мне перевернутой вверх ногами. Кровь прилила к голове, мне стало жарко. Я видел маму, но не очень слышал, что она говорит.

– ¿Me oyes?[37] – Она хлопнула меня по ногам, они упирались ей в ляжки, потому что я так и лежал на диване, свесив голову. – Мне все равно, что будет с тем человеком. – Она имела в виду моего отца, хотя я знал, что ей не все равно. – Я люблю тебя. El fin está cerca, Julio. Так preparate[38]. – Мама говорила, мешая английские слова с испанскими.

Но я был не здесь. Я верил в свое, в то настоящее, что, как мне казалось, во мне есть, в свои внутренние небеса. Моя жизнь – вопрос выбора, и я волен выбрать что угодно. Но потом мне придется отвечать за свой выбор, поэтому я всегда старался выбрать то, что в моих глазах правильно. Я больше не посещал мамину церковь, Зал Царства Свидетелей Иеговы. Их старейшины изгнали Таину и ее мать. Хотя продолжали верить в Марию и что Мария забеременела, будучи девственницей. Но почему они не верили Таине? Почему? Потому что про нее не было написано в некоей книге, которая даже не самая старая в мире? Эпос о Гильгамеше старше ее. А также «Ригведа» и «Книга мертвых». Может ли книга, которая на самом деле не самая старая книга на земле, вести свое начало от Бога Всемогущего? Но я уважал ее, потому что ее любила мама. И потому что другие ее любили.

– Julio, el fin está cerca. – Мама горько заплакала, как будто ее побили шнуром от утюга. Она опустилась на колени рядом со мной. Я быстро сел. Кровь отлила от головы; мама обняла меня. Я смутился, хотя никого, кроме нас, в комнате не было, и тоже обнял маму. И когда увидел ее лицо, увидел по-настоящему, я понял, что она плакала до моего рождения, такая на нем была печаль. Может быть, поэтому она и любила грустные песни. Плача, она проклинала моего отца за то, что помощи от него не дождешься. Проклинала за то, что он вечно без работы; всхлипывания и слова лились, словно внутри у нее прорвало запруду.

– Pa’ Lincoln, – слезы лились ручьем, – otra vez pa’ Lincoln, если ты и дальше будешь верить, что девочка может забеременеть сама по себе.

Я крепко обнял маму, она вытерла слезы тыльной стороной руки. Я стал вытирать ей слезы ладонями и почувствовал, что она и мой отец создали меня.

– Está bien. – Она уже почти не плакала, потому что взяла себя в руки. – Sólo prométeme[39], – сказала она, глядя прямо мне в глаза, – обещай мне, что ты не станешь встречаться с той девочкой. От этих женщин жди беды.

Я посмотрел ей в глаза. Я видел, что ее жизнь состояла из тяжкого труда. Работала сейчас только она, только ее трудами мы и держались на плаву.

– Я не стану видеться с Таиной, – сказал я. Мама кивнула. Успокоенная, она вытерла нос и пошла спать.

Песнь третья

В полночь я был на улице.

Сияла полная, как живот Таины, луна. Громадная желтая луна, чей свет отскакивал от стен высотки, как теннисный мячик. Кровь моя текла спокойно; ее не подгоняло нетерпеливое желание услышать слова Вехиганте. Я чувствовал умиротворение, словно все происходящее совершенно естественно. На меня дул легкий ветерок, и я прислонился к почтовому ящику. В ожидании Вехиганте я взглянул на окно Таины. Миновала полночь, почти все окна высотки стали черными; стихло даже тусклое свечение в окне Таины.

Я ждал.

Ждал.

Сначала я заметил его тень на бетонном тротуаре. Длинный силуэт под светом уличных фонарей растягивался, как макаронина. Я увидел его примерно за квартал; в руке он нес не лом, а трость. Накидка развевалась – он шагал быстро, словно куда-то торопился. Я выпрямился; мне не было страшно. Я стал ждать, когда Вехиганте приблизится ко мне, но он пересек улицу и вошел в наш подъезд. Я понял, что он собирается навестить двух женщин. Сердце мое возрадовалось, потому что я был уверен, что меня позовут. Или, может быть, Вехиганте выйдет с Таиной и ее матерью, и они пригласят меня прогуляться с ними? Счастливый, я ждал, ждал, ждал, чтобы собственными глазами увидеть, правда ли, что Таина, подобно чудесной загадочной птице, летает только ночью.

Иногда человек сам не замечает, как засыпает. Просыпаешься – и не знаешь, на каком ты свете. Я утратил чувство реальности; было уже по-настоящему поздно. Небо сделалось пурпурным, как перед восходом. Я не огорчился, что Вехиганте оставил меня болтаться тут одного. Мне просто надо было попасть домой до того, как мать проснется и станет собираться на работу в свою Синайскую прачечную. Я уже готовился перейти дорогу и нырнуть в подъезд, как вдруг увидел, что Вехиганте выходит из подъезда. Он взглянул в сторону почтового ящика, с улыбкой пересек улицу и зашагал ко мне.

– Вы очень-очень опоздали, – сказал я, хотя обрадовался, увидев его.

– Я знал, что ты здесь, papo. Мне просто надо было убедиться.

– В чем убедиться?

– Что ты станешь ждать.

– Вы расскажете Таине обо мне?

– Я уже ей рассказал. Они тебя ждут.

Я взволнованно, восторженно втянул в себя воздух. Я снова и снова благодарил Вехиганте. Я уже готовился пересечь улицу и войти в подъезд. Постучать в дверь, так рано или так поздно, я собирался постучать в их дверь. В эту минуту я не думал о маме, я вообще ни о чем не думал.

– Постой-ка, papo, тебе туда нельзя.

– Но вы же сказали…

– Понимаешь, papo, все имеет свою цену.

Тут-то я и понял, что в рукаве у Вехиганте припрятан не один туз. Что у него глаза шулера. Вехиганте что-то задумал. Я стал недоверчив и немного испугался старика. Он всю свою жизнь что-то для себя выторговывал, изворачивался и искал, как выманить у людей то одно, то другое.

– Вы правда это сделали? – спросил я.

– Что, papo? – Он сменил позу; теперь его туловище загораживало фонарный столб, отчего на развевающийся плащ лег темный отсвет.

– Про что писали в газетах.

– Когда?

– Очень давно. Вы сказали, что вам все равно, если вы сгорите, и что пусть ваша мать посмотрит. Вы так сказали в год, когда вас прозвали Плащменом.

– Откуда… – Я застал его врасплох: он, похоже, совсем не готов был говорить о той истории. – Откуда ты знаешь?

– Погуглил.

– А, да. Все эти штуки, – сказал Вехиганте едва слышно, словно давая понять, что в его мире Гугла не существует или не существовало в пору его юности.

– Так вы это сделали? – Я заметил, что кожа у него бледная, болезненного вида, как у человека, который проводит дни в темноте.

– Нет, papo, – честным голосом сказал он, – нет, это был не я. Я – Вехиганте. Я всего лишь старик, papo.

– А. – Но я же все понимал; он сам сказал мне, что был Плащменом.

– Ты хочешь, чтобы мать Таины открыла тебе дверь? – Он сменил тему, потому что не хотел говорить про Плащмена. Ну и отлично. – Тогда тебе предстоит прийти как другу. Видишь ли, papo, все это время ты приходил как чужак. А тебе надо прийти как другу.

– Я и есть друг.

– Нет, papo, ты чужак.

– Нет, я их друг, – повторил я, и он покачал головой. Солнце уже показалось, и Вехиганте подобрался, словно собрался бежать в подъезд, чтобы не рассыпаться в прах. Он покрепче перехватил трость; длинные тонкие пальцы обвились вокруг нее, как змеи.

– Сейчас я все расскажу, и ты сможешь прийти к ним как друг. Но ты должен кое-что обещать, ладно, papo? – Свет его беспокоил, он как будто боялся сгореть от солнца. – Договорились?

– О чем договорились?

– Я тебе потом объясню. Ну так договорились?

– Да. – Потому что я на все был готов, лишь бы войти в жизнь Таины.

– Значит, договорились?

– Да, – быстро повторил я, потому что мне надо было вернуться домой до того, как мать проснется. – Договорились. Рассказывайте.

– Ладно. – Он затянул завязки плаща и уперся тростью в тротуар, словно давая понять, что убежит домой, как только договорит. – Таина прямо сейчас смотрит на нас.

Я поднял взгляд на окно, но силуэта в нем не увидел.

– Она целыми днями смотрит в окно, и знаешь на что, papo?

– На что?

– На почтовый ящик, papo.

– На почтовый ящик?

– Да, papo. Таина смотрит на имя своего малыша. Дни напролет она читает имя своего ребенка. – Он уже изготовился уйти, но все же указал на ящик. – Понимаешь, papo, Таина читает по-испански. Когда постучишь в их дверь, скажи, что тебя прислало дитя по имени Усмаиль. Так зовут малыша. Тогда они тебя впустят.

Вехиганте подмигнул мне, и длинные, как у аиста, ноги понесли его прочь; день разгорался. Я прочитал надпись на почтовом ящике на испанский манер. Таина говорит только по-испански, так что мне все стало ясно как день, который уже готов был начаться. «УС-МАИЛЬ» – так прочитала Таина написанное на ящике US MAIL[40]. Усмаиль. Таину, глядевшую в окно, приводило в восторг имя ее не родившегося еще ребенка.

Песнь четвертая

В метро по дороге в центр я читал взятые в библиотеке книги про беременность и роды. Роды я всегда представлял себе так, как их показывают в кино. Сначала женщине больно, а потом ребенок просто появляется – и все, безо всяких «но» или «если». В фильмах женщины рожают в самолетах, такси, полицейских машинах, «Старбаксе», но в книге ни о чем подобном не говорилось. Роды – это время, время и только время. В книге говорилось, что некоторые женщины во время родов ходят в Метрополитен-музей рассматривать картины. Некоторые отправляются на бейсбольный матч, а кое-кто прогуливается в Центральном парке, отсчитывая время между родовыми схватками. Это как определять, далеко ли гроза: сначала слышишь гром и начинаешь считать, пока не увидишь молнию; потом считаешь еще раз и так узнаёшь, сколько времени осталось до дождя.

Выйдя на своей остановке, я убрал книжку про беременность и на Уолл-стрит присоединился к своему классу. На экскурсии нас сопровождали двое учителей. У старого мистера Гордона все лицо было в глубоких морщинах, словно оставленных чьим-то резцом. Он еле двигался и собирался на пенсию, а в школе был консультантом по профориентации и тренером по баскетболу. Каждый год я пытался попасть в команду, а он говорил: «Я не могу научить, как стать высоким» – и заворачивал меня. А вот мисс Кэхилл была молодой, симпатичной, энергичной и очень милой. Она как-то возила нас в Сиена-колледж и Корнелльский университет, и то и другое к северу от Нью-Йорка, чтобы показать нам: в эти университеты вполне можно поступить. Она тогда говорила, что, если мы будем много учиться, если нам чуть-чуть повезет и если мы не станем ввязываться в неприятности, мы вполне можем поступить туда. Мисс Кэхилл слышала, как Таина поет, она была в тот день на занятии хора. Она-то и сказала, что в голосе Таины можно увидеть тех, кого любишь, и тех, кто любит тебя. Интересно, думал я, кого увидела мисс Кэхилл. Кого она любит? Я знал, что люблю Таину и хочу услышать, как она поет. Слышать, как та, кого я люблю, поет не только для меня, но и для всех. И моя любовь не была бы жадной, не как у пар, которые замыкаются в своем мире на двоих; благодаря пению Таины я разделил бы свою любовь со всеми. А если Таина не полюбит меня в ответ – что ж, печаль, конечно, но я переживу, потому что смогу и дальше любить ее – на расстоянии, как мама любит старые песни умерших певцов, или как ценители живописи любят картины, которые никогда не существовали вживе, или как люди любят книги, стихи, пруды или разные земные места.

Сначала наш класс зашел в Музей американских индейцев. Там были выставлены всякие индейские экспонаты – наконечники стрел, томагавки, одежда из шкур. Мисс Кэхилл водила нас по залу, объясняла, но большинство ребят говорили громче ее.

– Вы только представьте: было время, когда индейцы ходили по центру Нью-Йорка, прямо там, где сейчас стоите вы.

Кто-то вклинился: «А-а-ахренеть не встать», но мисс Кэхилл не рассердилась, потому что кто-то еще пришел ей на помощь: «Да он у нас дурачок, мисс Кэхилл, не обращайте внимания». И мисс Кэхилл, рассмеявшись, продолжала:

– Посмотрите на землю. Прямо здесь сидели, скрестив ноги, индейцы и рассказывали друг другу разные истории. В центре Нью-Йорка, когда он еще не был Нью-Йорком. Может быть, вам захочется написать об этом во вступительном сочинении.

Большинство ребят уставились на пол. Мы с П. К. стояли позади всех.

– Усмаиль? – спросил П. К., не сводя взгляда с ног мисс Кэхилл – длинных, тонких, загорелых. – Это что еще за имя?

– Она так прочитала US MAIL. Я тебе говорил: мне так объяснил Вехиганте.

– Хорош врать. Потому что ты точно врешь. Вехиганте ни с кем не разговаривает.

– Со мной разговаривает.

– Моя мама говорит: он выходит только по ночам, потому что он педик.

– Ну и что? – спросил я. – В мире полно гомиков.

– Он под тебя не подкапывался?

– Нет, – сказал я. – Да нормальный он.

Теперь П. К. рассматривал ягодицы мисс Кэхилл. Она носила платья в обтяжку, а походка у нее была такая, что ноги в колготках терлись друг о друга. Если присмотреться, становились видны «стрелки» у нее на колготках, сзади.

– Он и ко мне подкатывал, – сказал П. К. – Я отстегнул руку и врезал ему, как будто он мне денег должен.

– Он добрый vejigante, – заступился я. – Он никогда никому не сможет причинить зла. – Хотя я знал, что Вехиганте случалось причинять зло. – П. К., я после школы собираюсь к Таине, сказать, кто меня прислал. Пойдешь со мной?

Мисс Кэхилл и мистер Гордон призвали всех выйти из музея, чтобы на улице мы представили себе, как индейцы ходили по Уолл-стрит.

– А почему ты хочешь, чтобы я с тобой пошел? Ты же к ним так рвался.

Класс повалил из музея, и как только мы оказались на улице, П. К. закурил. Он управлялся своей ненастоящей рукой как настоящей, очень ловко.

– Страшновато мне, – признался я. – Я знаю, что сам рвался, но мне страшновато.

Класс двигался по Уолл-стрит, забегая в узкие, мощенные булыжником переулки, оставшиеся от прежних времен.

– Когда-то здесь высилась стена. – Мисс Кэхилл простерла руку. – От этой стены улица и получила свое название. Здорово, да? Может быть, вы захотите написать об этом во вступительном сочинении.

Никто не выразил такого желания.

Мы завернули за угол и наткнулись на старый бар, в котором пил Джордж Вашингтон. У входа стоял на ящике из-под молочных бутылок какой-то бородатый человек с микрофоном. «Пока наша цивилизация по сути своей является цивилизацией имущества, заборов и снобизма, – вещал он, – нас будут обманывать иллюзии. Богатство – вот причина наших будущих болезней». Мы прошли мимо него. Мисс Кэхилл возглавляла класс; мальчики тащились за ней, как щенки. Девочки тоже обожали мисс Кэхилл; они восхищались ее чувством стиля и прической.

Похоже, все здешние полицейские приятельствовали с нашей учительницей. Завидя ее, они говорили: «Привет, Меган». А она делала вид, что ужасно удивлена, хотя видно было, что она знает каждого полицейского. Мы сворачивали в очередной квартал, и очередной полицейский говорил: «Меган, ты куда пропала?» Даже детективы в проезжавших мимо машинах без маркировки останавливались пофлиртовать с ней. Мальчики напряглись, видя рядом с собой столько копов. Заметив их беспокойство, мисс Кэхилл очень мило объяснила своим приятелям-полицейским, что поболтать прямо сейчас не может. Она вежливо простилась с ними и повела нас дальше.

– У вас что, слабость к полицейским? – спросила одна девочка. А мисс Кэхилл вежливо ответила:

– Не твое дело.

И мы пошли дальше.

– Слушай, П. К., давай со мной? – сказал я.

– А этот чувак там будет? – отвечал П. К., не выпуская сигарету изо рта.

– Не знаю. Может быть.

– Не пойду.

Мисс Кэхилл остановила класс посреди тротуара и огляделась.

– Представьте себе: вигвамы, горят костры, сушатся на солнце звериные шкуры, вот прямо здесь, – она пришла в возбуждение, – здесь, на месте, которому предстояло превратиться в Уолл-стрит. Под землей еще не едут поезда метро, а на реке Гудзон рыбачат индейцы, река – их супермаркет. Может, кто-нибудь из вас захочет упомянуть об этом во вступительном сочинении. – И она вскинула руки, словно собиралась писать пейзаж.

Старый мистер Гордон просто ходил рядом, и кто-то из ребят поддразнил его:

– И вы, наверное, там были? Охотились вместе с индейцами, да, мистер Гордон?

Но мистер Гордон лишь улыбнулся. Он слишком стар для таких шуток и просто считает дни до пенсии.

– Ну ты чего? – Я потянул П. К. за здоровую руку.

– Ты точно знаешь, что он – добрый великан? – П. К. отдернул руку и глубоко затянулся: мы собирались зайти в очередное здание, которое хотела показать нам мисс Кэхилл. – Если ты хочешь верить, что Таина говорит правду… – он выпустил облачко дыма, – …это одно. Но тому старому дрючку я не доверяю.

Тут мисс Кэхилл попросила курильщиков выбросить окурки, и мы всем классом вошли в здание Нью-Йоркской фондовой биржи.

Нас приветствовал белый парень в пижонском костюме и галстуке. На стене висел флаг Соединенных Штатов – такого громадного флага я в жизни не видел. Наш провожатый сначала повел нас в «преисподнюю», где суетились пронзительно выкрикивавшие что-то люди, а пол был усеян бумажками. Пахло там… Господи, как же там воняло потом, как будто все эти парни в костюмах понятия не имеют о дезодоранте. Они постоянно потели, но пиджаков не снимали. Наш провожатый стал объяснять, что происходит в преисподней. Я в общем и целом думал, что все сводится к тому, что рыбы побольше жрут рыб поменьше, но у того парня все выходило интересно, не хуже квантовой физики.

– Хулио, ты с ума сошел. Тот мужик – убийца! – громко прошептал П. К. – И ты туда пойдешь? – Он недоверчиво покачал головой.

– Это было давным-давно.

– Мне все равно, когда это было. Он убийца.

Мы тянулись позади класса, ведомого нашим провожатым, когда явился, сильно припозднившись, Марио. Он сунул в задний карман комикс «Люди Икс» и подошел к нам с П. К.

– Знаешь, как бармен называет мексиканца, который протащился через всю пустыню? – спросил Марио.

– Как? – отозвался П. К., хотя знал же, что готовится какая-то гадость.

– Сухой мартинес, – ответил Марио, хотя знал же, что фамилия П. К. – Мартинес.

– А я и не мексиканец, – сказал П. К. – Я доминиканец.

– Все вы, латиносы, одинаковы.

– Вообще-то, – нервно начал я, – ты, Марио, тоже из латинцев, потому что итальянец. То есть вы оба говорите на романских языках и оба католики. – Тут даже П. К. глянул на меня как на идиота, потому что глупо читать лекцию парню, который может излупить нас так, что живого места не останется.

– Тебя кто спрашивал, псих? – Марио отвесил мне подзатыльник.

– Он не слышит голосов, – вступился П. К. – Он просто считает, что с той девочкой все в порядке.

– Ага. А тебе голоса ничего не говорят? – Марио повернулся к П. К.: – Вот например: в один прекрасный день я оторву тебе руку и зашвырну ее в Ист-Ривер!

Марио протолкался в первый ряд и принялся с вожделением созерцать задницу мисс Кэхилл.

В конце экскурсии гид вручил каждому из нас по брошюрке, к передней обложке которой скотчем был приклеен блестящий новенький пятицентовик.

– Даже сейчас, во времена кризиса, люди покупают акции. Так берегите каждый цент. – Раздавая брошюры, парень заговорил медленнее, чтобы убедиться, что мы слушаем, и указал на приклеенную к обложке монетку. – Этот пятицентовик – ваш старт, ребята. Наш щедрый дар, который приведет вас на верный путь.

Песнь пятая

Я принял душ и как раз наглаживал свою лучшую рубашку, когда услышал, как мама громко говорит с кем-то по телефону. Она обращалась к кому-то на радио WADO, испанской радиостанции. Мама повторяла: «Lamento… Lamento… Lamento Borincano»[41] – как просьбу, но, похоже, на радиостанции этой песни не было. «Нет… нет… sí, Рафаэль Эрнандес». Но человек на том конце ее не понимал. Я надел джинсы получше, зачерпнул тряпкой вазелина, начистил ботинки и приготовился предстать перед дверью Таины.

Мама прикрыла трубку рукой:

– Кто такой Марк Энтони?

– Певец. – Я направился к двери.

– No, ’pera[42]. – И она протянула мне трубку.

– Мам, мне надо идти. – Но мама сунула трубку мне в руку. – У нас в школе спектакль, я опоздаю.

– Попроси их поставить Lamento Borincano, но не этого Марка Энтони, а Рафаэля Эрнандеса.

– Ладно, – простонал я и поднес трубку к уху.

Мама ждала.

Я попросил.

– Мама, у них есть только запись Марка Энтони.

– Ay bendito, да что же это такое! Скажи им, что запись Эрнандеса лучше. Он поет как настоящий пуэрториканец.

Я изложил ее слова человеку на том конце провода.

Мама ждала.

– Мама, та женщина говорит, что она колумбийка. Ей, может, по барабану.

– ¿Colombiana?[43] – недоверчиво спросила мама, словно Испанский Гарлем со времен ее детства не изменился. Да, на улицах говорили по-испански, но это был не только пуэрто-риканский испанский. Это был собирательный испанский, в котором звучали ритмы и интонации обеих Америк. Маминого Испанского Гарлема больше не существовало. Может быть, она еще и по этой причине так любила старые песни и жила прошлым.

– Она не Boricua[44], – сказал я.

– Как она может работать на радио WADO и не быть Boricua? – проворчала мама.

В трубке словно застрекотал сверчок. Женский голос на том конце ожил; я снова поднес трубку к уху.

И кивнул, словно она могла меня видеть.

– Мама, – я прикрыл трубку ладонью, – она сказала, что нашла «Ламенто» в исполнении Шакиры. Хочешь послушать?

– Кто это? – Не успел я ответить, как мама замахала руками. – Да неважно, не нужна мне Шакира. И Марк Энтони не нужен. Я хочу услышать то, что ставили мои родители. – Мама топнула ногой, как избалованный сорванец. – Хочу услышать Рафаэля Эрнандеса, «Ламенто Боринкано».

Мама любила «Ламенто Боринкано», потому что эту песню любили ее родители, и я, наверное, тоже ее любил. В этой песне говорится о пуэрто-риканском крестьянине, который, полный радости, собирается продать свои товары в большом городе и на вырученные деньги купить жене новое платье. Но приехав на место, он обнаруживает, что города нет, рыночная площадь пуста. Депрессия поразила его край, и многие пуэрториканцы перебрались на главный остров. Мама всегда ждала слов Qué será de Borinquen mi Dios querido?[45] с нетерпением.

– Мама, мне пора. Мне правда пора, – сказал я. Мама подозрительно уставилась на мой наряд, и я стал быстро придумывать объяснения. – В школе сегодня спектакль. Не хочу, чтобы меня видели в кедах. Спектакль особенный – шекспировская опера. – Я знал, что английское имя внушит матери почтение. Шекспир, конечно, опер не писал.

Мать взглядом велела мне остаться. Она забрала у меня трубку и объявила женщине на том конце, что ее муж желает поговорить с менеджером радио WADO.

Мама стала пронзительно звать отца. Мой отец-эквадорец дремал в спальне. Он встал и, полусонный, приплелся в гостиную. Мать велела ему добиться от радио WADO, чтобы они поставили нужную песню, потому что к мужскому голосу у них будет больше уважения, чем к женскому или к голосу мальчишки.

Потом она повернулась ко мне.

– Ты куда это так вырядился?

– У нас особенный спектакль.

– ¿Tú me está diciendo mentira a mi?[46]

– Нет. Мне пора.

Мать пристально всмотрелась мне в лицо, глаза в глаза, плечи у нее напряглись, и она немного склонила голову набок.

– Не хочется опаздывать, – сказал я, потому что собирался явиться к дверям Таины пораньше. – Я к десяти вернусь.

– Ты же не к тем женщинам собрался?

– Я же говорю: нет.

– И даже если они откроют дверь, ты не зайдешь к ним, правда?

– Не зайду.

– Хулио, эта Таина – источник бед. А ее мать…

– Да знаю я, знаю. Можно я уже пойду? – раздраженно спросил я.

– Эта женщина сумасшедшая. Эта Инельда Флорес – сумасшедшая. Я знала ее много лет назад, она уже тогда была сумасшедшая.

– Да, да. Знаю, ты мне говорила.

Плечи у мамы опали, она шумно вдохнула и шумно выдохнула, обняла меня и поцеловала в голову.

– Ну иди.

– Мам, – я навесил на лицо самую приятную улыбку, – а можно мне двадцать долларов?

– Что?!

Мама у меня прижимистая. Отец говорит, что, когда она просыпается, всегда заглядывает под кровать, посмотреть, не потеряла ли она сон.

– ¿Tú crees que yo soy un judío buena gente?[47]

– Я стирал на этой неделе, – стал торговаться я.

На самом деле я мог бы легко украсть у нее деньги, потому что мама не доверяет банкам. Она меняет однодолларовые бумажки на пятидолларовые, пятидолларовые на десятки, десятки на двадцатки, а потом на сотни. Сотни она скатывает в плотные трубочки и прячет в старый ботинок, который стоит в чулане. Папа считает ботинок дурацкой затеей. Огонь может уничтожить все наши сбережения. Но мама говорит, что опасности нет, потому что огонь не доберется до чулана. Людей убивает дым, а деньгам кислород не нужен.

– No tengo[48]. Иди, развлекайся. – Мама снова поцеловала меня в голову на прощанье. Я уже направлялся к двери, когда отец повесил трубку, улыбаясь во весь рот.

– Они ее сейчас поставят, – сказал он матери по-испански.

– Наконец-то. – Мама всплеснула руками. – Жду не дождусь, когда Рафаэль Эрнандес запоет «Ламенто Борикано».

– «Ламенто Борикано»? – Отец нахмурился. – Я заказал эквадорскую Guayaquil de Mis Amores[49] Хулио Харамильо. – И он уселся на диван, счастливый, ожидая, когда передадут его песню.

Спустившись на лифте всего на восемь этажей, я прибыл к дверям 2Б. Я уже много раз проделывал этот путь и мне никто не отзывался, но сегодня вечером что-то должно было произойти. Я приложил ухо к двери Таины, как прикладывал уже много раз. Раньше я никогда ничего не слышал. Но теперь за дверью что-то зашуршало, словно там сминали листья. Сама дверь тоже подрагивала, будто за ней дул сильный ветер. Я услышал шепоты, шепоты, словно за дверью переговаривались мертвецы. Мне стало легко, как будто я сейчас взлечу или пол подо мной задвигался. Я взглянул на глазок, не смотрит ли на меня кто-нибудь, но он оставался темным. Я утер потный лоб и замер. Я ждал этой минуты – и теперь был напуган, как если бы по ту сторону двери обитали призраки.

Я не знал, как быть, и прокричал в дверь: «Меня прислало дитя Усмаиль», потом по-испански: «Me mandó Usmaíl». Потом повторил: «Usmaíl, Usmaíl», и вот в замке заскрежетало. Сердце у меня пустилось вскачь, не зная, оставаться ли на месте или улететь шальной кометой.

Песнь шестая

Дверь немного приоткрылась; цепочку не сняли. В щели показались нос и один глаз, который оглядел меня с головы до ног. Женский голос спросил по-испански: «Ты от Саля?» Я кивнул, хотя Сальвадор велел сказать, что меня прислало дитя Усмаиль. Дверь закрылась, цепочку сняли, и дверь открылась снова, ровно настолько, чтобы впустить меня. Донья Флорес пригласила меня войти лишь тем, что открыла дверь. Я поискал взглядом Таину, но увидел только пустой темный коридор. Пахло кофе.

Донья Флорес провела меня в гостиную; я был уверен, что Таина сидит там на диване, смотрит телевизор, читает; или, может быть, Таина как раз и варила кофе? Тени вытягивались в тусклом освещении. В почти пустой гостиной имелись блестящий диван, прикрытый целлофановой пленкой, и диванчик на двоих. Еще здесь стоял стол, а на стене висела картина, изображавшая фрукты, и все. А я думал, что здесь наверняка окажется древняя стереосистема, стопка старых пластинок или айпод, подсоединенный к проигрывателю. Я знал, что донья Флорес когда-то великолепно пела. Что бог одарил ее чудесным голосом и что, подобно Таине, донья Флорес могла заставить людей плакать. В моем представлении ее дом был переполнен всем, что связано с музыкой. Но здесь царила стерильная тишина.

Донья Флорес жестом пригласила меня сесть. Я надеялся, что звук сминаемого целлофана окажется громким и Таина услышит, что у них гость. Я сел; целлофан громко зашуршал. Но никто не вышел, и мне показалось, что в доме стало еще темнее. Донья Флорес устроилась напротив меня, на двухместном диванчике. Движения ее были резкими, лишенными грации, – совсем не такими мне помнились движения ее дочери. Донья Флорес была боса, в длинном балахоне. Седеющие волосы стянуты в пучок, блестящее лицо покрыто потом и морщинами. Я поискал на этом лице черты Таины. Поискал глаза Таины, искрящиеся, словно озера, но увидел лишь женщину, по чертам которой время прошлось еще грубее, чем по чертам моей матери.

Донья Флорес посмотрела на стену и произнесла по-испански:

– Раньше людей, которые предсказывают будущее, называли пророками. Сейчас их называют сумасшедшими.

– Claro[50], – согласился я, потому что хотел остаться подольше: вдруг получится увидеть Таину, она должна быть где-то здесь.

– Ах нет, mijo[51], я не к тебе обращаюсь. – Донья Флорес, подобно моей матери, переключалась между английским и испанским, ей так было удобнее. Она стала рассказывать, что жалела меня, когда я стоял возле почтового ящика. Стоял и смотрел вверх, на ее окно, как собака, которую оставили под дождем.

– Bendito, иногда мне хотелось открыть окно и крикнуть: иди домой, пока тебя не ограбили. – Она усмехнулась. – А мама твоя как поживает?

– Нормально. – Я оглядел пустую гостиную: где же следы Таины? Увидел дверь спальни. Если Таина не спит, она наверняка слышит нас через дверь.

– Твоя мать… – Судя по выражению лица, донья Флорес вспоминала счастливые времена. – Когда-то мы с ней близко дружили.

– Да, я знаю.

– Меня выгнали из Свидетелей, так что твоя мать со мной больше не разговаривает. – Она снова посмотрела на стену. – Но, ay bendito, Иегова, что же поделать.

Я не знал, как быть, потому что люди, которые разговаривают со стенами, и люди, которые разговаривают с Богом, – это одно и то же. В том смысле, что ни стена, ни Бог ничего не скажут в ответ. Но мне и самому являлись видения, так что кто бы говорил.

– Таина дома? – вежливо спросил я. Донья Флорес встала.

– Хочешь кофе, mijo?

– Да. – Мне не хотелось кофе, но я рассудил, что Таина обязательно выйдет, надо только подождать. В пустой гостиной я все-таки ощущал прах отмерших клеток ее кожи, тонкие нити вычесанных волос, я чувствовал, что везде следы ее ног. Я сидел там, где она, должно быть, иногда дремала. Я смотрел на предметы, которые видела и трогала она. Ноги мои стояли там, где она ходила. Я ощущал ее присутствие. И я был счастлив.

Донья Флорес вернулась с кухни.

– Спасибо. – Я взял у нее кружку.

– Сальвадор сказал, ты знаешь имя младенца.

– Да. – Я не притрагивался к кофе. – Усмаиль.

– Сальвадор – он как моя Та-те. – Донья Флорес села, держа в руках чашку.

– Как Таина? – Я знал, что она, мать, называет Таину Та-те.

– Да. Они оба святые.

– Таина святая, – подтвердил я, потому что святой – это тот, в кого ты хочешь верить. – Я слышал, что она поет. Очень красиво. Может быть, мы… – Тут я умолк, потому что на лице доньи Флорес выразилось отвращение, она давала мне понять, что в чем-то со мной не согласна. Я помолчал. Донья Флорес сделала основательный глоток из чашки, и я понял, что она настраивается на длинную речь.

– Первое, mijo. Сальвадор тоже святой. Ему не нравится, что его прозвали Вехиганте, но он принял это прозвище, потому что подвергся мукам. Dios mío, каким мукам он подвергся. Он принял муки, как все святые.

И донья Флорес не торопясь изложила мне историю молодых лет Вехиганте. Сколько мук он принял, сказала она. Когда Сальвадору было шесть месяцев, его отец бросил семью. Мать с сыном нашли убежище в Casa Isla de Pobres[52], в пуэрто-риканском Маягуэсе; там мать Сальвадора прислуживала монахиням. Они ели все вместе, в одной комнате, в основном вареную картошку, plátano[53] и хлеб, причем количество того и другого варьировалось в зависимости от дня недели. Casa была местом запертых железных дверей и заборов из рабицы. Местом бесконечных темных коридоров и монахинь, составлявших безмолвный фон. Эти женщины держали глаза долу и поднимали взгляд, лишь когда собирались наказать кого-нибудь из сирот. Это была молчаливая сasa недобрых шепотов, сasa, где заговорить значило нарушить порядок. А по ночам любой, кто находился снаружи, мог слышать пронзительные вопли сумасшедших, страдания отверженных, стоны умирающих и плач потерянных и забытых детей. Когда Сальвадору исполнилось девять лет, его мать встретила пастора-пятидесятника, который забрал их из сasa в Нью-Йорк, где для Сальвадора начались трудности совершенно иного рода.

Тут донья Флорес опять взглянула на стену, но ответа от того (или от чего), на кого смотрела, не дождалась и снова повернулась ко мне.

– Та история, в Нью-Йорке, на игровой площадке, когда Сальвадор был твоим ровесником… – Она не спускала с меня глаз, следила за тем, как я поглядываю на дверь, я знал, что это дверь в спальню Таины. – …Он был всего лишь невежественное дитя. Сальвадор даже не умел читать и писать, совсем как святой. Он – жертва. Как те мальчики.

– Конечно, он был просто ребенок, – подтвердил я, впрочем, без особой уверенности.

– Сальвадор не сделал ничего дурного, совсем как моя Та-те.

– Откуда вы знаете? – Я больше не смотрел на дверь Таины. Теперь только я осознал, что Таина не выйдет. Донья Флорес прячет ее от меня. По ее голосу я понял: она знает, чего я хочу, но сначала я должен ей что-то дать. Она рассказывает мне о прошлом Вехиганте, чтобы изучить меня. Посмотреть, какое у меня станет лицо, и сделать выводы. Наверное, донья Флорес заметила, как я дрожу. Я целую вечность мечтал увидеть Таину – а меня лишь пустили посидеть под дверью ее спальни.

– Я знаю, что ты там был, – сказала донья Флорес.

– Где?

– Той ночью, шел за нами. Сальвадор тоже знает. Тебе известно, что он выходит только по ночам. Хочешь увидеть мою дочь? – Донья Флорес, не сводя с меня глаз, медленно покивала, словно знала секрет, которым не хотела поделиться со мной. – Хочешь увидеть Та-те, да?

– Да. – Как будто мое «да» могло бы подвигнуть донью Флорес вызвать Таину из спальни.

– И хочешь услышать, как моя Та-те поет?

– Да, – взволнованно повторил я. И сказал донье Флорес то, чего никому не мог сказать, но что считал правдой. – Я думаю, что люблю ее.

Донья Флорес не рассмеялась. Не сказала: «Что ты знаешь о любви, ты же еще ребенок? Чем ты станешь кормить малыша? Снегом? Ты сам еще слюни пускаешь во сне – и ты влюблен?» Она не сказала ничего такого, что наверняка сказала бы моя мать. Донья Флорес подняла голову, отставила чашку с кофе, скрестила руки на груди и снова посмотрела в стену.

– Я хочу с ней поговорить, – сказал я. – Объяснить ей, что произошло у нее в теле, очень-очень глубоко в ее теле.

– И что, mijo? – Донья Флорес отвернулась, теперь я видел ее только в профиль: половину рта и один глаз, читавший меня, чего-то искавший во мне.

– Революция.

– Революция?

Я изложил донье Флорес свой взгляд на то, что произошло в наэлектризованном внутреннем космосе Таины. Я постарался описать донье Флорес квантовый мир, про который читал в книжках, смотрел по телевизору и узнавал на уроках физики, мир, построенный на парадоксах и иных измерениях. Что внутренний космос не следует законам нашего универсума. И то, что существует во внутреннем космосе, не привязано к другим пространствам или определениям. Я говорил об атомах, из которых составлено все вокруг; они обитают во внутренней вселенной, которая не подчиняется законам нашего мира. Земное притяжение в их мире не действует; то же касается света и скорости. У атомов, сказал я, даже может быть собственный Бог. Внутренняя вселенная в теле Таины – вот откуда родом Усмаиль.

– В ее теле шла война…

Меня оборвал смех доньи Флорес.

Она смеялась и не могла остановиться. Смеялась женщина, которая только что разговаривала со стенкой, но пусть.

– Таине нужно на УЗИ. – Я решил сменить тему. – Убедиться, что малыш здоров, проверить позвоночник. Еще Таине нужны курсы для будущих мам, например, а еще…

– Я ее родила и без всего этого, mijo. – В голосе доньи Флорес послышалось недовольство.

Я решил не развивать тему, потому что хотел, чтобы меня позвали сюда еще раз.

Донья Флорес опять что-то прошептала стене. Подождала ответа и, по-моему, его получила.

– Sólo Пета Понсе, – объявила она. – Узнать правду может только Пета Понсе. Правду о том, что случилось с Та-те. Sólo Пета Понсе puede[54], что случилось с Та-те.

– Кто это? – спросил я, но донья Флорес поднялась и забрала у меня чашку. Она вознамерилась выставить меня.

– Пета Понсе. Пета Понсе может сделать так, чтобы Та-те снова запела. Если хочешь видеть Та-те, Сальвадор объяснит тебе, как это сделать.

– Что сделать? – спросил я.

Донья Флорес громко вздохнула сквозь зубы.

– Посмотри вокруг, Хуан Бобо. – Она назвала меня именем дурачка из пуэрто-риканской деревни. Я огляделся, но не увидел ничего, кроме пустой темной гостиной. Донья Флорес закатила глаза. – Сальвадор сказал: ты можешь достать нам денег, чтобы мы смогли позвать Пету Понсе. Comprendes[55], Хуан Бобо?

И тут я услышал, как приоткрылась дверь ванной. Я встал и посмотрел в ту сторону. По полу протянулся тощий лучик света, словно кто-то нарисовал мелом желтую линию. Линия стала шире, и в полуоткрытую дверь я увидел Таину. На ней была побитая молью, прозрачная от старости ночная рубашка. Никогда бы не подумал, что на левом бедре у Таины крошечное родимое пятно. В благоговейном трепете я смотрел на круглый живот, налившиеся груди. Я чувствовал, как колотится мое сердце. Я не слышал музыки, но видел, как круги образуют круги и распадаются на луны и звезды. Все было так ярко, словно мне врезали в глаз, отчего из радужной оболочки посыпались искры. Наверное, все длилось пару секунд, но мои глаза сумели впитать все подробности. Таина повернула голову и взглянула прямо на меня – на меня, уставившегося на нее, как задрот.

– ¡Qué carajo mira, puñeta! ¿Qué? ¿Nunca ha’ visto chocha?[56]

И она захлопнула дверь.

Песнь седьмая

Выяснить, где обитает Вехиганте, оказалось несложно. В Эль Баррио многие слышали о высоком старике, который выходит из дому только по ночам. После недолгих расспросов я уже стоял перед одним из немногих уцелевших домов без лифта на углу 120-й улицы и Первой авеню. Я постучал в дверь цокольной квартиры, и, в отличие от двери доньи Флорес, эта отворилась быстро. Передо мной стоял Вехиганте – в шортах и футболке с надписью Pa’lante, siempre pa’lante[57]. Стоя передо мной в черных носках, он поедал из глубокой тарелки кукурузные хлопья. Просто тощий старик, который завтракал и был очень рад меня видеть.

Держа в одной руке тарелку, он другой заслонил глаза от света.

– А-а, papo, проходи. Проходи. Спасибо, что заглянул к viejo[58].

В темной квартире царил какой-то феноменальный бардак.

– Тебе нужен нож? Лом? У меня есть бейсбольная…

– Нет, Сальвадор. – Я назвал его по имени, потому что вся та история произошла с ним давным-давно. – Я вам доверяю, и вы знаете, зачем я пришел.

Все в его крошечной квартирке было каким-то блеклым. Пол косой, окон всего два, да и те чуть выше тротуара, и видны в них только ноги прохожих. В квартире, однако, приятно пахло лавандой, как в магазинах, где продают всякие снадобья. Короткий коридор соединял кухню с гостиной, у одной стены были свалены книги и сломанные телевизоры – без вилок, без переключателей. Телевизоры, поставленные один на другой, не были пыльными, как будто Вехиганте каждый день протирал их с «Виндексом». Еще здесь стоял сломанный диван, а на стенах висели пуэрто-риканские пейзажи. Но по занавескам с котятами, цветами и святыми я понял, что это место – дом его матери.

– Может, хочешь бобов? – Вехиганте поставил тарелку, сделал два шага и оказался на кухне, где и продемонстрировал мне запас армейских консервов.

– Нет, спасибо.

– У меня и сыр есть, есть порошковое молоко, можно добавить воды… Cделать тебе тарелку хлопьев? У меня есть… Есть… Ветчина! Хочешь сэндвич?

– Спасибо, ничего не нужно.

Вехиганте много лет провел в тюрьме и, наверное, голодал там. Может, поэтому он считает, что и другие вечно голодны.

Должно быть, по сравнению с камерой эта крошечная квартирка казалась ему громадной, как зев кита. Но жить в ней было не в пример лучше, чем там, где твои единственные товарищи – крысы, тараканы и клопы и где свет выключают в одно и то же время. Почти все место у стены занимало старое деревянное пианино; клавиши слоновой кости пожелтели, как старческие зубы.

– Вы на нем играете? – Я показал на пианино.

– Иногда. Музыка – это у нас наследственное, – с довольным видом сказал Вехиганте и поставил консервы на стол. – Хочешь послушать что-нибудь, papo? Я могу сыграть тебе. Оно не настроено, фа и ми западают, черные клавиши молчат, но в остальном оно вполне звучит. Хочешь, я сыграю тебе что-нибудь?

– Вы знаете, зачем я пришел, – сказал я, хотя мне хотелось послушать, как он играет.

– Ты насчет денег, да?

– Да. Как вы могли обещать им, что я добуду денег, я же еще школу не кончил? А матери Таины что пришлось сказать? Что я должен заплатить, чтобы увидеть ее дочь?

Украшением этой полуподвальной квартиры служил яркий красно-бело-желтый костюм vejigante. Он висел на двери чулана и был с нами, словно третий человек. Я припомнил, что видел именно такой костюм в прошлом году, на параде в честь Дня Пуэрто-Рико, потому что к нему был приколот все тот же значок с лозунгом ¡Puerto Rico Libre![59].

– Я не солгал тебе, papo. – Сальвадор сел на запселый диван, колени почти доставали ему до груди.

– Нет, вы солгали. Я это знаю, потому что сам все время вру родителям. – Я остался стоять, рассматривая костюм vejigante. Плащ и капюшон из пестрой ткани, большая маска с торчащими во все стороны рогами из папье-маше. Я мог бы поклясться, что костюм шевелится.

– Mira[60], papo, я знаю этих женщин, потому что Инельда мне сводная сестра.

– А Таина…

– Да, моя племянница. Так-то, papo.

– Какая она? – взволнованно спросил я.

– Она подросток. Совсем как ты.

– Это да, но что она любит? Из еды, например?

– То же, что и ты.

– Я пиццу люблю, – пожал я плечами.

– Значит, Таина тоже любит пиццу.

– Окей.

– Послушай, papo, все, что нужно моей сестре, – это сотня-другая долларов, чтобы покрыть то, за что нельзя расплатиться социальными чеками. Понимаешь, о чем я? – Сальвадор выглядел смущенным, он словно просил у меня прощения или не считал себя достойным внимания других людей. – У Инельды болит спина, ей нужна хорошая кровать. И телевизор, потому что Инельде нравится смотреть novelas. Но больше всего моя сестра хочет, чтобы к ней в дом пришла знаменитая espiritista из Пуэрто-Рико, а заплатить espiritista чеками не получится.

– Пета Понсе?

– Она самая. Пета Понсе – знаменитость, кучу денег стоит. Она истинная ценность.

– В каком смысле?

– Пета Понсе владеет даром смешивать время. – Он перекрестился. – Духи рассказывают ей все, они ссудили ей силу сворачивать и менять чувства. Изгибать грусть в счастье, завивать стыд в любовь.

– Как-то странно звучит.

– Нет, papo, все серьезно. Инельда знает ее, и твоя… ты точно ничего не хочешь? – Старик сделал два шага и заглянул в старенький холодильник, словно испытывал гордость и счастье от того, что у него есть еда. Потом он закрыл дверцу.

– Откуда донья Флорес знает эту espiritista?

Старик снова сел и глубоко вдохнул, словно ему необходимо было глубоко вдохнуть.

– Пета Понсе помогала моей сестре после беременности… и твоей… – Он облизал губы и передумал говорить дальше. Он постоянно обрывал себя на полуслове. Поэтому я снова спросил:

– «Моей» – что? Что «моей», Саль?

Однако в гостиной повисло молчание.

Я ждал.

И рассматривал его костюм vejigante – единственное, что связывало его со светом дня.

В первый раз Сальвадора увидели во время ежегодного парада в честь Дня Пуэрто-Рико. Сальвадор вышагивал, одетый в свой костюм. При его росте ему и ходули не требовались, а двигался он плавно и грациозно. Этот vejigante, такой настоящий, элегантный, легкий в движениях, шествовал перед зрителями, и люди подбадривали его криками и размахивали пуэрто-риканскими флагами. Все думали, что под костюмом и маской – молодой парень. Но когда парад закончился и Саль снял маску vejigante, зрители увидели старика. Все рассмеялись, Сальвадора это ничуть не задело, он смеялся вместе со всеми. А потом он стал достопримечательностью района, еще одним эксцентричным обитателем Эль Баррио: держится особняком и выходит из дому только по ночам. О его прошлом никто не знал. Знал только я, да и то потому, что он сам того захотел.

– А вы не можете просто познакомить Таину со мной? Я же хочу помочь, – сказал я.

– Не могу, papo.

Я обрадовался, что он снова открыл рот.

– Почему?

– Потому что только ты, papo, можешь добыть деньги на то, чтобы моя сестра смогла привезти espiritista в Нью-Йорк.

– У нее есть вы.

– Я? Посмотри на меня. – На лице у Сальвадора не было и следа грусти или сожаления, словно он покорно принял доставшиеся ему при раздаче карты. – Я старик. Я старик и живу там, где жила моя мать, я плачу за квартиру из того, что осталось от ее социальной страховки. Я питаюсь тем, что дядя Сэм раздает в церквях. У Инельды, – он всегда называл донью Флорес по имени, – дела обстоят не лучше моего, к тому же у нее беременная дочь. Ты – все, что у нее есть, papo. Только ты.

Как бы тяжко ни приходилось моим родителям, у нас всегда были и еда, и самое необходимое. Даже притом что мой отец терял одно рабочее место за другим, мы не обращались за пособием. Мама поклялась, что никогда не будет жить на пособие. Гордая рабочая женщина, она и десяти центов не взяла бы у правительства. Скорее наоборот, правительство изрядно забирало из ее доходов. Но донья Флорес, Таина и Сальвадор были как остатки риса в кастрюле, на самом дне.

– Ладно, – сказал я. – Сколько ей надо?

– Сотня-другая долларов, papo. Чтобы купить вещи для малыша, подготовить дом к его появлению. – Для меня сотня-другая долларов была громадной суммой. – И пять тысяч – на espiritista.

– Вы с ума сошли! – У меня подскочили брови. – Пять тысяч! Где же я их возьму? Мне никак не добыть такие деньги.

– Спокойно, papo. Я тебя научу. Есть способ.

– Ладно, и как? У вас есть работа для меня?

– Нет.

В эту минуту костюм, висевший на двери чулана, съехал на пол, обрушился, словно тощий человек, который внезапно лишился скелета и просто рухнул кучей. Висеть осталась только яркая рогатая маска, потому что она держалась на гвозде над дверью.

– Вешалка погнулась, – объяснил Сальвадор, – он все время падает. – Он отошел подобрать костюм. – Знаешь ли ты, papo, что vejigante родом из Испании двенадцатого века? Сантьяго спасал испанцев от мавров, так что, papo, – он осмотрел костюм и смахнул с него пылинку, – в Испании vejigante олицетворяет мавров. Vejigante приводил людей в ужас, и их единственным спасением было или искать убежища в католической вере, или встретиться с врагами лицом к лицу. Когда испанцы завоевали Пуэрто-Рико, мы унаследовали их демона, но и с мусульманами дружим. Они маршируют на наших парадах, а vejigante мы превратили из существа ужасающего в существо восхитительное. – И он вернул костюм на вешалку.

– У вас очень острый ум, – сказал я. – Почему вы убили тех ребят?

Снова воцарилось молчание.

Сальвадору не понравился мой вопрос. Когда я переступил порог его дома, он встретил меня как ребенок, но теперь стал похож на изможденного костлявого старика, да он им и был.

– Прости, papo. – Он покорно опустил плечи, в уголке рта собралась слюна. – Я и забыл, зачем ты пришел.

– Да ничего. Ну, мне пора. – Глупо, что я опять спросил его про ту ночь, на площадке, попытался обманом выманить у него слова, которых он не хотел говорить. Он не обязан отчитываться передо мной, нет такого закона. Этот человек провел в тюрьме не один год, отсидел свое. И еще я чувствовал себя ужасно глупо, потому что никак не смог бы добыть сотню-другую долларов, не говоря уж о пяти тысячах на espiritista, чтобы донья Флорес позволила мне взглянуть на Таину. Я знал, где мама прячет деньги. Стащить их?

– Да вы ни при чем, – сказал я, – я просто хочу помочь Таине, вот и все.

– Рapo, я научу тебя, где взять деньги. Надо смошенничать. Я уже старый, но в твоем возрасте я, я был… – он замолчал было, но все-таки выговорил: – …Плащменом и сумел бы провернуть это дело. – Старик уставился на меня, как тогда, в первый раз, раздумывая, говорить или не говорить. Карие глаза были жесткими и усталыми, словно он когда-то увидел, как умирает любовь.

– Я выхожу только по ночам, papo… – в голосе зазвучало смирение. Саль говорил о том, что заставляло его глубоко раскаиваться. – День… – По лицу ручьями лились слезы, но он не издал ни звука – только сел на диван и закрыл мокрое лицо руками. – После того, что я сделал той ночью, – глухо прозвучало из-за ладоней, – я выхожу из дома только по ночам, потому что свет дня, papo… он несет стыд. Свет дня несет мне стыд.

Третья книга Хулио. Собачьи дни

Подробностей я не помню. У меня есть только смутно-подсознательное, но мощное чувство, что произошло что-то ужасное, что-то, что ни один живой, душевно здоровый человек не в состоянии увидеть, не говоря уж о том, чтобы пережить.

Фелипе Альфау. Locos

Песнь первая

Испанский Гарлем и Верхний Ист-Сайд соседствуют друг с другом, как принц и нищий. Пятая авеню – Золотой Берег[61] Верхнего Ист-Сайда. Здесь ровным рядом выстроились дома с консьержами; в этих домах живут богатые и знаменитые, а также кинозвезды. Центральный парк – их родные места. Испанский Гарлем – совсем другая история. Он полон высоток, старых многоквартирников и домов, которые дешево обошлись застройщикам, но дорого обходятся съемщикам, в них обитают в основном молодые белые люди свободных профессий. Я мог бы выйти из своей высотки на углу 100-й улицы и Первой авеню, направиться в сторону центра – и за десять минут пройти путь от грязи и бедности до пошлого богатства. На Пятой авеню я видел белых девушек в летних платьях. Белых парней, моих ровесников, – в брюках цвета хаки, в белых рубашках и блейзерах с вышитой на нагрудном кармашке эмблемой школы. Я мечтал жить их жизнью. В доме из тех, где живут они, в их районе, и, может быть, рядом со мной были бы Таина и малыш. Интересно, думал я, куда они направляются. За какой дверью с консьержем их дом? Где тот несломанный лифт, который возносит их ввысь, туда, откуда открываются чудесные виды на город?

Сальвадор назвал это «охотиться». По его словам выходило, что дело это не самое ужасное, потому что мы никому не причиним вреда, а люди, обитающие возле Парка или на Пятой авеню, богачи бог знает в каком поколении. Они деньгами могут камин топить; скорее всего, их дедушки или прадедушки разрушили или погубили какой-нибудь уголок планеты, чтобы скопить свои богатства. И все, что я сделаю, – это заберу назад малую толику того, что когда-то принадлежало «демосу», о котором город абсолютно не заботится и которому приходится полагаться на собственные силы.

А еще мне хотелось, чтобы донья Флорес снова пригласила меня войти.

– Хочешь на охоту? – предложил я П. К.

– Чего-чего? – спросил он, хотя отлично все слышал.

– Берем мешок для грязного белья, берем нож и начинаем утюжить улицы Верхнего Ист-Сайда в поисках какой-нибудь комнатной собачонки, которую хозяйка привязала к фонарному столбу, например, а сама отправилась пить, например, кофе. – Я говорил именно так, как мне объяснял Сальвадор. – Ищем возле салонов красоты, возле кафе. Около почты тоже хорошо.

– И? – П. К. пожал плечами.

– Отвязываем собаку или перерезаем поводок, пихаем ее в мешок и сматываемся, – закончил я. П. К. настоящей рукой достал «Джолли Ренчер» и сунул конфету в рот. Мне он не предложил. – Я забираю собаку к себе домой, кормлю ее, выгуливаю, ухаживаю за ней. Дня через два-три мы с тобой прочесываем те же улицы: ищем объявления типа «Пропала собака… нашедшему вознаграждение». – Услышав про вознаграждение, П. К. перестал сосать леденец и просиял. Язык у него был небесно-синего цвета.

– Ну ты псих. А сработает?

– Конечно. Эти люди души не чают в своих собаках.

– Ну не знаю, Хулио. Собаки кусаются.

– Мы же не немецких овчарок будем брать, дурик. Наши собаки – комнатные болонки.

– И сколько мы за них получим?

Я обрадовался, что П. К. согласился.

– Не знаю. Долларов пятьсот или триста пятьдесят?

П. К. понравилось мое предложение.

– Ладно, – сказал я. – Но чтобы моя мать или кто другой не дознались.

– А кому я скажу? Копам? – П. К. как будто счел мое предупреждение глупостью. – Слушай, а как у тебя тогда все вышло с той шалавой?

– Думай что говоришь. – Я скривился.

– Да ладно, ладно. – П. К. достал «Джолли Ренчер» и протянул мне. – Видел Таину?

– Краем глаза.

– Она что-нибудь говорила?

– Она ругалась.

– А пела?

– Нет. Но она будет петь.

– По-моему, ты чокнутый. Не могла она забеременеть просто так, ее кто-то поимел.

– Тогда почему, – спросил я, перекатывая леденец во рту, – вы с матерью каждое воскресенье ходите в церковь?

– Я тебе объяснял. Бог – мужчина, и Он, как всякий мужик, любит зажимать девчонок. Тебе что, так трудно понять?

– Ладно, проехали, – сказал я. – Значит, ты в деле, да?

– Ага, прикольно. – П. К. кивнул. – Я с тобой.

– Договорились. Только вот еще…

– Еще? Еще больше денег? – П. К., похоже, уже прикидывал, что купит на свою долю.

– Нам понадобится твой младший брат, Ральфи.

Мы с П. К. сделали в точности так, как научил меня Сальвадор. Стали прочесывать богатые улицы Верхнего Ист-Сайда в поисках какой-нибудь оставленной без присмотра собачки. И когда обнаружили симпатичного черного песика возле «Викториаз Сикрет» на углу 86-й улицы и Третьей авеню, П. К. обрезал поводок, я схватил собаку, и мы убежали.

Дома было вот что.

– Чья это собака? – спросил по-испански отец.

Сальвадор научил меня, что отвечать родителям.

– Я нашел работу – присматривать за собаками, – ответил я по-английски, потому что отец по-английски понимает, просто говорить не любит. Я налил собаке воды, покормил ее. Тут пришла с работы мама.

– Смотри-ка, – сказал по-испански отец, – Хулио нашел работу. Я не могу найти работу, а мой сын нашел.

– Что за работа? – Мама сняла туфли, она всегда первым делом снимает туфли. В руке она держала листовки и конверты, которые вынула из почтового ящика. В том числе – письмо из больницы Линкольна. Мама не вскрыла конверт, а просто бросила его на стол вместе с остальной почтой, и я обрадовался. – Чья это собака? Какая хорошенькая. – И мама негромко включила радио.

– Я нянчусь с собаками, пока их хозяева в отпуске, – объяснил я по-английски, потому что мама говорит на обоих языках, в зависимости от настроения, и иногда мешает английские слова с испанскими.

– С собаками не нянчатся, нянчатся с детьми, – сказала мама. – И сколько тебе заплатят?

Я назвал родителям цифру, которую велел мне говорить Сальвадор.

– Долларов пятьсот!

Отец присвистнул. По радио пел Леонардо Фавио.

– Даже не верится, – заметила мама и подпела Фавио. – Ты нашел работу, тебе повезло. Очень хорошо.

– Мама, богатые blanquitos[62] из Верхнего Ист-Сайда обожают своих собак и предпочитают заплатить мне, чтобы я о них заботился, чем сдавать их в собачью гостиницу. Вот они мне и платят.

– Está bien[63]. – И мама наконец поцеловала меня в макушку в знак приветствия.

Папа уже приготовил все к ужину. Отец готовил, но тарелок не касался. Все началось несколько лет назад, когда мать убиралась, а отец предложил помочь. Папа так плохо мыл посуду, что маме приходилось потом перемывать, и она сказала: «Лучшая помощь – это когда мужчина вообще не берется помогать». Отцу это не понравилось, и он ответил: «С этого дня я буду готовить, а посуду ты уж мой сама». А однажды, прямо перед ужином, когда родители думали, что я их не слышу, отец сказал маме – по-испански: «Я хочу, чтобы ты надела свою рабочую форму и так подала мне ужин». Мама ответила, что она прачка в больнице, а не французская горничная. А отец сказал, что взял в кладовке один из ее рабочих халатов и укоротил его и пусть мама ставит тарелки, нарядившись в коротенький халатик. В тот день свершилось чудо: мама дала мне пять долларов и велела пойти купить пиццу. А они пока побудут вдвоем. Так и повелось. Мой отец-эквадорец готовил, а мама-пуэрториканка подавала на стол.

– Раз ты нашел работу, значит, поможешь мне оплачивать счета, – сказала мама, раскладывая приборы и подпевая Леонардо Фавио. Оба они пели про женщину, которая услышит песню и, зачарованная, станет плакать, но не вернется вовремя, не вернется к своей любви.

Папа приготовил бобы с рисом и что-то, что пахло как chuletas[64].

– И смотри, чтобы она не лаяла и не будила меня. – Мама расставила тарелки.

– Я просто должен три дня кормить ее и выгуливать трижды в день. – Сальвадор сказал мне, что примерно столько времени проходит, пока хозяева обзвонят все конторы вроде Общества против жестокого обращения с животными и полицейские участки и начнут наконец расклеивать объявления о вознаграждении. – Она будет жить у меня в комнате, я буду ее выгуливать до и после школы. Не вопрос.

– ’Tá lindo[65]. – Мама посмотрела на собаку, и та умильно тявкнула.

– Страна мотов и транжир. – Отец сел за стол и недоверчиво покачал головой. – В Эквадоре никому в голову бы не пришло платить мальчишке, чтобы он нянчился с собакой.

– Помолчи, Сильвио. Слава Иегове, наш сын нашел работу.

– Страна мотов и транжир, – повторил отец.

No puedo enfrentar esta realidad / De no verte más, de mi soledad…[66]

– Я тебе рассказывала, что учинил твой отец, когда мы только-только поженились?

– Рассказывала не один раз, – сказал я, хотя знал, что мама все равно расскажет снова.

– Твой отец пошел в супермаркет и воротился уж такой радостный, он-де напал на золотую жилу. И говорит: «Я на доллар купил десять банок консервов из тунца. Десять банок, какая экономия, нам этого тунца на неделю хватит». – Мама изо всех сил сдерживала смех. – А я ему: «Да это же кошачьи консервы, дурачок».

– А я откуда знал? – стал оправдываться отец. – Откуда я знал? Я тогда жил в Америке всего несколько недель! Мне в голову не приходило, что еду кошкам можно покупать. Кому в Эквадоре придет в голову покупать кошкам еду? Там кошки подбирают всякие объедки. – Но мама уже безудержно смеялась, и собачке это понравилось. Пес запрыгнул ей на колени и стал лаять, чтобы привлечь мамино внимание. Собака явно не слишком скучала по своим хозяевам, лишь бы ее кормили, выгуливали и холили.

– А то, что на банке нарисована кошка, тебе ни о чем не говорило? – Мама рассмеялась еще громче.

– Я думал, это торговый знак. – Отец пожал плечами. – Во всяком случае, Эквадор – это не колония Соединенных Штатов, у нас независимая страна.

– Не начинай, – раздраженно сказала мама и сделала радио погромче, чтобы не пришлось затыкать отца самой.

– Вернусь минут через десять. – Я пристегнул поводок.

Отец, услышав, что я собрался уходить, сделал радио потише, до шепота, и, словно извиняясь, спросил маму:

– Ты не наденешь форму прачки, чтобы подать мне ужин?

Я глубоко вздохнул и отправился выгуливать собачку, которая должна была сблизить меня с Таиной. Мама, напевая, отправилась переодеваться.

Песнь вторая

Проснувшись, я зевнул и с какой-то естественной уверенностью обхватил себя. Таина принимает душ и поет – такой образ явился мне, едва я проснулся. Я улыбался, счастливый, и представлял себе живот Таины и как шампунь пеной стекает по ее телу. Меня там не было, я ничего не делал с Таиной. Только, растянувшись на кровати, созерцал очертания ее нагого тела на потолке. Они были как белая тень, как тень Таины, выглядывающей в окно. Потом я вспомнил те немногие дни, когда слышал ее голос, и мне показалось, что она у меня в комнате и поет. Меня тряхнуло, как от электрического разряда. Восхитительные искры полетели вверх. Я не испытывал ни стыда, ни сожаления. Поднявшись, я нашел на полу носок и вытерся. Потом полез в комод за чистым бельем и обнаружил в ящике, на самом видном месте, журнал «Сторожевая башня»[67]. В заголовке говорилось о наркотиках и о том, как они действуют на сознание. Я знал, что журнал подложила мне мама. Ни у папы, ни у мамы не хватало духу спросить меня насчет наркотиков напрямую. Я только покуривал траву вместе с П. К., да и то время от времени. Я мало с кем дружил, и те, кто со мной общался, были не из тех, с кем я бы с удовольствием накурился. Читать «Сторожевую башню» я не собирался, но раскрыл журнал, постаравшись, чтобы корешок смялся. Тогда мама, может быть, решит, что я его читал.

Двое белых ребят в украшениях и с магнитолой, из которой с ревом изливались басы, подкатили к школе и припарковали машину у тротуара. Мотор парни заглушили, а радио – нет. Один из них вылез и принялся скакать, изображая бой с тенью; при этом на груди у него сверкали золотые цепочки. Парнем оказался Марио, и он двигался прямо на меня. Я отвел глаза от машины, чтобы не видеть его. Я ждал затрещины или оскорбления, но он прошел мимо – слишком крутой, чтобы меня заметить. Ну и отлично.

В начале урока мисс Кэхилл раздала нам старые учебники по физике. Пахли они, как молоко от гниющей заживо коровы. Мисс Кэхилл заметила, что кое-кто морщит нос, да ей и самой было неприятно.

– Я знаю, что они староваты, но это лучшее, что я смогла найти.

– Да они такие старые! – выкрикнул кто-то. – По ним небось король Артур учился, еще когда был принцем.

Класс грохнул.

– Рот закрой! – гаркнул кто-то.

– Сам закрой.

– Нет, ты закрой.

– Не закрою. Твоя мамаша-нищебродка бигмаки в «Макдоналдсе» в кредит покупает.

И понеслось.

– Правда? А твоя такая нищебродка, что пришивает тебе резиновые карманы, чтобы ты суп воровал.

– Что ты говоришь, подружка! А твоя мамаша-доминиканка думает, что президент Чили – это такой большой перец.

Мисс Кэхилл изо всех сил старалась восстановить порядок, но иногда сама фыркала от смеха, так что хаос и не думал утихать.

– А твоя думает, что менопауза – это кнопка на DVD-плеере.

– А твоя думает, что Монтевидео – это кинотеатр!

– А твоя – что «беззаконный» значит «без окон».

– Хватит, угомонитесь. – Мисс Кэхилл перестала смеяться.

– А твоя такая жирная и тупая, что Банановую республику искала на карте!

– Ну хватит, – мисс Кэхилл снова безудержно захохотала, – хватит.

– А знаешь, чем отличается водопроводная труба от десяти черных парней? Водопроводную трубу твоя мамаша не сможет взять в рот.

– Довольно! – Мисс Кэхилл больше не смеялась. Чтобы не расхохотаться снова, она прикусила щеки. – Мне они тоже совсем не нравятся. – Какой у нее милый голос! – Но в этих учебниках попадается очень полезный материал.

– Да, много от них пользы, рыбу заворачивать, – заметил Марио, попивая шоколадное молоко и листая комикс.

– Не будем начинать по новой, ладно? – в голосе мисс Кэхилл зазвучало раздражение, и класс утих.

– Химия – это сама жизнь, – начала мисс Кэхилл. – Электроны меняют орбиты, молекулы – решетку. Элементы соединяются, меняют структуру. Они живут своей жизнью. Меняются. Жизнь, смерть и снова жизнь. Все происходит в пространстве настолько маленьком, что нам его даже не увидеть и тем более – не попасть туда, но мы знаем, как оно устроено.

Я обрадовался, завидев у двери класса П. К., он махал мне. Я поднял руку и попросил разрешения выйти в туалет. Мисс Кэхилл отпустила меня, сказав прежде, что хочет поговорить со мной насчет вступительного сочинения. Я кивнул, взял пропуск и вышел. П. К. ждал меня возле лестницы.

– Я нашел, нашел! – И он вручил мне листовку. Я удивился, потому что прошло всего два дня, а Сальвадор говорил, что хозяева собак начинают расклеивать объявления лишь дня через три-четыре. Я прочитал объявление; оно было про нашу собаку.

ПРОПАЛА СОБАКА. НАШЕДШЕМУ ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ.

Собаку в последний раз видели на углу 86-й улицы и Третьей авеню. Если вы видели мою собаку, пожалуйста, свяжитесь с Л. Слоун по телефону 212-555-8612. Собака отзывается на кличку Космо.

– Гляди, ее видели в последний раз в том же квартале, где мы ее украли, возле «Викториаз Сикрет». Хулио, это точно та самая собака.

– Мы ее не украли. Мы ее взяли на время.

– Взяли, если тебе так больше нравится. Я просто хочу получить деньги.

– Про Ральфи не забудь. – Я сложил объявление и сунул его в задний карман.

Дома я выгулял и покормил собаку. Принарядился, причесался, начистил ботинки детским лосьоном. На углу дома меня ждали П. К. и его шестилетний брат Ральфи, милейший мальчик. Мы нашли таксофон. Я знал, что слова – это сила, и заранее потренировался, чтобы слово «бесцельно» вышло у меня наилучшим образом, как у белого парня. Трубку на том конце сняли, и я сказал: «Мне кажется, мы нашли вашу собаку. Она бес-цель-но бродила по Центральному парку».

– Вы уверены, что это мой Космо? – Женщина, судя по голосу, страшно обрадовалась.

– Да. А его так зовут? – Как будто я не знаю. – Давайте мы его к вам приведем.

Женщина продиктовала нам адрес, хотя мы его и так уже знали из объявления. Мы отправились в Верхний Ист-Сайд. В вестибюле нужного дома консьерж позвонил хозяйке, и она сказала, чтобы мы поднимались. Медные детали в лифте походили на золотые, а запахов мочи или пива даже следа не было. Пока мы поднимались, П. К. велел брату заплакать. Ральфи, прижимавший к себе собачонку, залился слезами так, будто его ведут к зубному. Лифт открылся в квартире дамы. Странно, наверное, когда лифт прямо у тебя дома.

– Вот. Это ваш пес? Мой младший брат души в нем не чает, но мы поняли, что пес потерялся, и привели его, – сказал я, и лицо хорошенькой белой леди осветилось. Она порывисто вздохнула и потянулась забрать собаку у Ральфи, но тот, продолжая отчаянно рыдать, еще крепче прижал пса к себе.

– Я тебе другую достану, точно такую же, – сказал я Ральфи.

– Да, Ральфи, мы тебе купим другую собаку. А Космо принадлежит вот этой леди, – присоединился П. К.

– Ральфи, это моя собака. – Дама обратилась к брату П. К. так, будто знает его. – Прости, но это моя собака. – У нее на лице выразилось огорчение. Она нежно и печально опустилась на колени, чтобы взять пса. Ральфи пришлось отцепиться от собаки, и та сейчас же кинулась к даме, как к матери родной. С шеи у женщины свисала цепочка с подвеской, похожей на Сатурн. На ногтях искрящийся лак, а зубы белоснежные. Дама принялась ворковать над собачкой, и та в ответ залилась радостным лаем.

– До свидания, – сказал я. Ральфи ткнулся заплаканным лицом в ладони П. К.

Тут, как по заказу, фальшивая рука П. К. отвалилась и с грохотом упала на лакированный паркет. Молодая леди ахнула, словно ей нечем стало дышать, и в ужасе прикрыла рот рукой. П. К. безо всякого смущения подобрал руку и водворил ее на место, после чего обнял рыдающего брата.

– Пошли, ребята.

– Стойте! – крикнула дама, словно допустила по отношению к нам ужасную несправедливость. – Вот ваша премия за собаку!

Оказавшись на Парк-авеню, мы завернули за угол и бросились бежать. Мы, наверное, до самого Испанского Гарлема бы не остановились, до самого угла 100-й улицы и Первой авеню, если бы не маленький Ральфи: он быстро устал.

– Ты обещал купить мне сто леденцов, если я заплачу. – Ральфи разочаровался в старшем брате.

– Куплю. – П. К. выдал ему «Джолли Ренчер». Я не собирался доставать деньги на улице, и мы зашли в пиццерию. Заказали пиццу с кока-колой и сели в дальний угол. Я начал считать. Денег оказалось много, и я так и видел перед собой счастливо улыбающееся лицо доньи Флорес.

Песнь третья

Я притащил два пакета с продуктами, памперсами, тальком, влажными салфетками, одеяльцами, кока-колой, маникюрным набором, ватными палочками; я притащил жвачку, карамельки «Блоу попс», лимонное драже, «Кит-Кат» и еще много всякого шлака, потому что читал в библиотечной книжке, что беременные любят всякий шлак. Я постучался и стал ждать. Тут я сообразил, что донья Флорес не откроет мне, пока я не подсуну под дверь конверт с деньгами. И подсунул деньги. Вскоре послышался шелест – за дверью перебирали купюры – и шепот, считавший по-испански. Только после этого замок щелкнул и донья Флорес открыла дверь – ровно настолько, чтобы я протиснулся боком с одним пакетом.

Лицо доньи Флорес выражало удовольствие. Она удивленно сказала стенке: «Хуан Бобо управился». Я напомнил ей, что меня зовут Хулио. Она кивнула, но я знал, что она надо мной смеется. Смеется надо мной вместе со своей собеседницей – стенкой. Но мне было все равно. Сердце стучало все быстрее и как будто носилось кругами, потому что мне предстояло увидеть Таину.

Донье Флорес я говорил, что люблю ее дочь, люблю, но как сказать об этом Таине, я не знал. А еще побаивался ее помойного языка.

Я вошел. Донья Флорес поставила пачки памперсов к стене пустого коридора; в гостиной она знаком попросила меня подождать. В одной руке она зажала деньги, другой порылась в пакете с продуктами, потом постучала в дверь Таины и позвала: «Та-те». Сердце мое теперь описывало не круги, а какие-то другие фигуры, оно плыло, оно трепыхалось и подскакивало у меня внутри, как на абстрактной картине, и я мог только смотреть в пол.

– ¿Tú eres Julio?[68] – прозвучал нежный голос Таины. – Дебильное какое имя. – И она переключилась на английский. – Ничего тупее в жизни не слышала.

Я обрадовался, хотя она сочла мое имя тупым и дебильным. А Таина приказным тоном добавила:

– И нехрен заглядывать в ванную, когда там люди.

– Да, да. Извини. Просто так получилось. – Я так и смотрел в пол. Улыбнуться бы, но у меня не было сил поднять глаза. Я страшился, что ослепну от волнения, и потому просто смотрел на ее chancletas[69] из оранжевой пластмассы. На всех десяти ногтях у Таины краснел облупленный вишневый лак, а на большом пальце косо сидел детский пластырь с изображением Снупи. Я все-таки поднял глаза. Сквозное от старости хлопковое домашнее платье, серо-голубое, как глаза чайки, прикрывало беременное тело. Измятое, словно Таина спала в нем. Трудно было не обращать внимания на те места, на которые мальчикам пялиться не положено. Поэтому я снова опустил голову.

– Ты любишь пиццу? – спросил я, глядя не столько на нее, сколько на донью Флорес, которая как раз разбирала продукты. – Знаешь, что такое пицца?

– Пицца?

– Пицца, еда? – Я старался улыбаться не слишком широко. Не смотреть на полупрозрачное платье, хотя Таина наверняка знала, что ее коричневые соски торчат, словно тоже насмехаются надо мной. – Пицца. Там сыр и еще всякое.

– Да знаю я, что такое пицца, ты дебил, что ли, идиот сраный. О, пицца. Кто же пиццу не любит. – Таина говорила по-английски безупречно, чем застала меня врасплох. Она говорила на обоих языках и читать, наверное, тоже могла на обоих. Таина рассмеялась, словно никогда в жизни еще так не забавлялась.

Донья Флорес ушла на кухню, и мы остались в гостиной одни. Я наконец-то поднял глаза на Таину, но взгляд застрял на уровне грудей. Одежда стала мне тесной, а взгляд никак не хотел подниматься, словно приклеенный. Таина скучливо вздохнула. Груди ее поднялись и опали. Платье трепыхнулось.

– Начинается…

Она снова вздохнула, ушла к себе и вернулась в футболке поверх платья. Надпись на футболке гласила: «СОБСТВЕННОСТЬ “НЬЮ-ЙОРК ЯНКИЗ”».

– Ты хорошо питаешься? – смущенно спросил я по-английски, потому что теперь я знал, что Саль сказал мне неправду.

– Я люблю «Твинкис». Очень надеюсь, что ты их принес. А мороженое принес? Да? Да? А жвачку? Убью, если не принес.

– Да, да, да, я принес жвачку. – Как же я разозлился на себя, что не купил «Твинкис». Я не стал говорить Таине, что «Твинкис» ей вредно.

– Сто лет журналов не читала, – сказала она, как будто ей стало скучно. – А читать люблю. Из книжек у нас в доме одно иеговистское дерьмо, «Сторожевая башня» и «Пробудись!», вот же срань господня.

– Хочешь, я принесу тебе книги?

– Я же только что сказала. Господи, ну и дебил.

– А что ты хочешь?

– Да что угодно. Но лучше – журналы. Я люблю книжки, но журналы люблю больше.

Я припомнил, как той ночью следовал за ними и как они зашли в магазин.

Я хотел спросить, не купить ли ей плеер или айпод, чтобы она могла слушать музыку. Я знал, что Таина поет, но не знал, как заговорить о музыке.

– Таина, ты не скучаешь по школе?

Она помедлила с ответом (наверное, не хотела, чтобы нас услышала мать) и просто еле заметно помотала головой.

– Иногда. Да, скучаю. – Она пожала плечами. – А по мелким дебилам, которые ко мне цеплялись, – нет.

– И тебе трудно не петь?

– Откуда ты знаешь?

– Мисс Кэхилл говорила…

– А! Она была хорошая. Да, пою, но не особо. Так, чепуху всякую.

– Хочешь, я принесу тебе айпод?

– А зачем?

– Будешь слушать музыку, – сказал я, словно это было очевидно.

Таина пожала плечами, будто ей все равно, но я знал, что ей не все равно. Я поколебался (спросить, не спросить, глупо просить о таком), но все же спросил:

– Может, споешь? Что-нибудь небольшое. Короткое.

Рот у Таины недоверчиво приоткрылся, словно я сделал ей непристойное предложение. Потом она сжала губы, сложила руки на груди и ухмыльнулась.

– А шляпу ты принес?

– Шляпу?..

– Да, шляпу, ты бы в нее доллар швырнул. Не буду я тебе петь, размечтался.

Донья Флорес закончила разбирать покупки и теперь сидела за столом, считая деньги и что-то записывая в блокноте.

Я решил не думать больше про пение и взглянул Таине в лицо. Вокруг глаз и на носу у нее составились созвездия, и я глупо сказал:

– У тебя веснушки.

– Пошел ты, – огрызнулась она, – да, у меня веснушки, и у ребенка будут веснушки. Чем тебе веснушки не угодили?

– Да нет, мне нравится. Классные они.

Большой живот совершенно не мешал Таине сидеть на диване. Я сел подальше, чтобы дать беременному телу больше места. Таина пододвинулась ко мне.

– Ненавижу свое имя, – сказала она. – Единственное недебильное имя – Усмаиль. Люблю смотреть в окно на почтовый ящик. Люблю читать это слово по-английски.

– Волшебное имя, – согласился я.

– Не то что мое. Ненавижу. Дебилизм какой-то.

– Мне нравится твое имя, оно красивое. – Мне хотелось поцеловать ее, но я не умел целоваться. Мне казалось, что и Таина тоже не умеет, сколько бы она ни сквернословила. Но я бы никогда не осмелился ее поцеловать. – Я верю тебе. – Я, волнуясь, изо всех сил старался смотреть ей в глаза. – Я знаю, что с тобой произошло. Знаю. В твоем теле что-то изменилось, и ты забеременела сама по себе.

– Ну расскажи. – Таина со скучающим видом скрестила руки на груди.

– Ты знаешь, что такое клетка?

– Естественно, знаю я про эти сраные клетки.

– А что такое атом, знаешь?

– Знаю, знаю. – Ей как будто до смерти все надоело. – Все состоит из атомов. Ты к чему как бы клонишь?

Я стал рассказывать о мятеже, который произошел в ее теле, о том, что она особенная, что революция избрала ее. Что эта революция не могла свершиться ни в каком другом теле. Я рассказал про атом, который отказался подчиняться законам ее ДНК и подвиг другие атомы сплотиться, объединять и отвергать электроны, чтобы сформировать нужные молекулы.

– Да это… ну и… я такой чуши в жизни не слышала. – Глаза у Таины смеялись.

– Ладно. Ладно. Хорошо. Тогда как ты забеременела?

– Да хрен его знает. Знала бы – сказала. Прямо ужасно дебильно себя чувствую: девушка, а не знаю, как забеременела. Но вот не знаю… не знаю, и все.

– Ты же не лжешь?

– Нет. Я правда не знаю. Знала бы – сказала бы Мами. Но я, честное слово, не знаю.

Я расстроился, что Таина мне не верит, но обрадовался, когда она еще ближе пододвинулась ко мне. В первый раз ее голос зазвучал приветливо, она словно давала мне понять, что не лжет.

– Ничего не помню. – Таина покачала головой. – Помню только, что однажды почувствовала себя хреново, мама пошла в магазин и купила этот идиотский тест. Я на него пописала, и он выдал, что я беременная. Самая срань, что я ничего не помню, вообще ничего. Вот, Хулио.

– Совсем ничего? – Я смотрел на ее блестящие ноги, покрытые крыжовенным пухом.

– Помню твои подарки под дверью. Мы их доставали, а коробки выбрасывали.

Значит, мои дары все-таки были приняты. А кучи мусора венчали пустые коробки.

– А люлька для младенца? – Я перевел взгляд с ног на ее лицо. – Я принес люльку-корзинку, но вы ее не взяли.

– Люлька. Да ну, – она со свистом втянула воздух сквозь зубы, – на фига она нужна? Вот кроватка – это да, а корзинка что? Мы тебе что, королевская семья? – Наверное, Таина заметила, как я расстроился, потому что голос у нее смягчился.

– Я тебя помню по школе. Ты был хороший, не говорил мне гадости. Можно было не бояться, когда тебя видишь. Я смотрела в окно, как ты стоишь у почтового ящика, и мне было тебя жалко. – Заметив, что выражение лица у меня изменилось, она сменила тему. – Ну что, полегчало?

– Очень, – ответил я, потому что она – та, кого я люблю, а на все прочее мне наплевать. – Но тебе не кажется, что внутри тебя произошла революция? Ни капельки?

– Нет. Мне кажется, ты какую-то чушь порешь. Мами говорит, что только Пета Понсе сумеет узнать правду.

– Еspiritista?

– Да. И за то, чтобы привезти ее сюда, заплатишь ты.

Не знаю, когда ее рука нашла мою руку, но вот уже мои пальцы лежали на теплом животе Таины.

– Усмаиль, – произнесла Таина. Я ощутил под ладонью два шеста и натянутый на них купол цирка. Мне захотелось хихикнуть, не рассмеяться, а хихикнуть, потому что дитя Усмаиль как будто звало меня поиграть. Потом шесты втянулись, но Таина продолжала удерживать мою ладонь, даже прижала еще крепче, и положила голову мне на плечо. Она не улыбалась, но теперь хотя бы не сквернословила. Мне показалось, что она немного устала. Волосы ее рассыпались по моему плечу, и я стал смотреть на одну прядку.

И мне было видение.

Я увидел ДНК Таины.

Струны ДНК сплетались, как переплетаются руки, пальцы свились, как веревки. Я разглядел все элементарные частицы, разглядел, как выстроившиеся в цепочки атомы дрожат, словно мерцающие в небе звезды, как они пульсируют на фоне внутреннего неба Таины. Я заглянул в глубины революции, породившей дитя Усмаиль. Я увидел пространство, пустое пространство, не заполненное никакой формой материи. А потом я увидел дитя. Дитя прыгало с атома на атом. Электричество, окружавшее младенца, взрывалось смехом. Младенец увидел, что я здесь, что я тоже смеюсь; дитя вскинуло ручки и стало показывать мне краски. Новые краски, скрытые в глубине звезд, новые цвета, существующие в скрытых измерениях, где химия света прямо противоположна нашей. Дитя Усмаиль показало мне основные цвета спектра, каких не случалось видеть ни одному человеку. Показало невиданные красные, невиданные желтые, невиданные синие, показало таинственные краски, скрытые в газах субатомной суперновы. А потом я вернулся в Испанский Гарлем.

Вернулся в трущобную многоэтажку.

Вернулся на диван.

Вернулся к Таине, уснувшей у меня на плече. Розовые губы нежно приоткрылись, дыхание таило в себе намек на оранжевые «Читос». Я был счастлив, что смогу унести на своей рубашке аромат ее дыхания. Так же, как голос ее пропитывал одежду, и его невозможно было выстирать. Таина умиротворенно дышала. Я мягко провел рукой по ее волосам, зная, что всегда буду любить ее, какое бы оскорбление она для меня ни припасла. Мне хотелось оставаться рядом с Таиной, вдыхать персиковый запах ее шампуня (во всяком случае, от ее волос пахло персиком), рассматривать крошечные волоски у нее в ушах, считать веснушки на лице. Мне было все равно, пускай Таина не верит мне. Я знал, что в ее теле произошла революция. Я стал думать про espiritistа. Может быть, эта Пета Понсе подтвердит, что революция свершилась.

Донья Флорес, войдя в гостиную, обнаружила, что мы сидим бок о бок, но ничего не сказала, а только легонько похлопала меня по ноге. Пора было уходить.

– Gracias[70], mijo, – прошептала она, чтобы не разбудить дочь. – Mira, Хуан Бобо. Та-те нужно отдохнуть.

Песнь четвертая

Я завел в квартиру очередную собаку. Мама говорила по телефону, тихонько играло радио. Кто поет, я не знал, наверное Хуан Луис Герра, bachata[71]. На кресле у гостиной стоял пакет с покупками. Увидев собаку, мама обрадовалась, потому что в прошлый раз я дал ей пятьдесят долларов. Отец мною тоже гордился и рассказывал своим «красноватым» приятелям-эквадорцам, что я – мужчина, приношу деньги в дом. Мне хотелось бы отдавать больше денег, и отдавать открыто, но я не мог объяснить, откуда у меня доход, потому что доход у меня был мошеннический. Поэтому я тайком совал сотню-другую в ботинок матери в чулане. Мама не замечала разницы.

Я сел за стол и стал есть, что наготовил отец. Мама продолжала болтать по телефону.

Думать я мог только о времени, проведенном с Таиной. Мне как будто сделали подарок, допустив видеть небесное существо, знание о котором надлежало держать в тайне.

После еды я покормил и напоил собаку, которую мы с П. К. позаимствовали у ее хозяев.

Я уже готовился пойти навестить Сальвадора, когда мать прервала телефонный разговор и спросила, куда это я собрался.

– Прошвырнуться с П. К.

– Точно? – Она извинилась перед своим телефонным собеседником. – Потому что мне шепнули, что ты ходил на второй этаж и стучался к той сумасшедшей женщине.

– Мама, я учусь в школе, – оскорбился я, – а теперь у меня еще и работа. У меня ни на что больше времени нет.

– Mira, Хулио, Инельду видели на улице, она ходила в магазин.

– Ну и что? – Я пожал плечами.

– Эта женщина на улицу глаз не кажет, так с чего вдруг она…

– Что – она?

– Ты опять слышишь голоса?

– Никаких голосов я никогда не слышал.

Но ее глаза продолжали всматриваться в меня, ища знаки, которые могут видеть только матери.

Потом выражение лица у мамы вдруг изменилось, и она сменила тему.

– Dios te cuide[72]. Не гуляй допоздна.

Я уже собрался уходить, как вдруг из спальни вышел отец.

– Можно мне выгулять собаку? – спросил он по-испански.

А вдруг отец, выгуливая собаку, доберется до Верхнего Ист-Сайда? Вдруг кто-нибудь узнает собаку? Вдруг позвонит в полицию?

– Да, пап, конечно, только далеко не уходи. – Я решил рискнуть, дать отцу почувствовать, что он при деле, обрадовать его.

– Спасибо. Я не собираюсь перебивать у тебя работу, – объяснил по-испански отец. – Об этом и речи нет. Мне просто хочется что-нибудь делать. Вот и все. – Отец полез за своими лучшими ботинками и лучшей одеждой, потому что весь район увидит наконец, что он при деле. Отец даже стал насвистывать эквадорскую песенку. И настроение у меня стало получше: я как будто принял папу на работу.

Сальвадор открыл дверь, заслоняя глаза от слепящего солнца. В руке он держал жареный кукурузный початок, обмазанный майонезом и политый соусом «Табаско».

– Именно так едят Mejicanos[73]. Очень неплохо! Ты бы попробовал, papo. Я так просто счастлив, что у меня еще остались зубы и я могу есть кукурузу, понимаешь, papo?

В Испанском Гарлеме жило много мексиканцев, повсюду были их вкусы и их передвижные лотки с едой. Они размахивали своим флагом, как мы – своим, но теперь их зелено-бело-красный орел захватывал все больше места в нашем районе. Мексиканский флаг развевался над всем Эль Баррио, и похоже было, что у нас с ними взаимная симпатия, потому что они не слишком петушились. В отличие от нас, когда мы только начали появляться здесь и итальянцы хотели нас поубивать.

– Ты бы еще их жареные манго попробовал, – сказал Саль, впуская меня. – Вот вкусная штука. И они во все добавляют pique. Были бы у меня деньги, я бы каждый день такое ел. Объедение. Слава богу, я не страдаю высоким давлением, у меня просто диабет второго типа. Да и какая разница, papo.

Я прошел мимо старых телевизоров, составленных у короткой стены коридора.

– Зачем тебе столько телевизоров, Саль?

– Починю, продам, – ответил он, словно это и так было ясно.

Наверное, он находил все это старье во время своих ночных прогулок, на тротуарах. Мне не хватило духу сказать ему, что в наше время никто не станет покупать старые здоровенные телевизоры.

– И пианино починишь? Тоже продай. – Я указал на самый большой предмет в его гостиной.

– Нет, нет. Это подарок. Может, хочешь послушать что-нибудь? Я могу тебе сыграть, papo. Правда.

– Да нет, спасибо. – Я достал пачку мятых двадцаток.

– Точно? – Он не верил. – Сколько тебе дали?

Я сказал.

– Ладно. Неплохо. – Вот если бы Саль провернул эту схему, он бы добыл больше! – Ищи чистокровных собак. Однажды я позаимствовал у хозяев щенка лабрадора; сколько же я за него вытряс!.. – Сальвадор доел кукурузу и стал высасывать початок. – Значит, видел Таину?

– Да, она очень красивая. Только почему она иногда такая злющая?

– Разве? Я не замечал. – Саль поковырял в зубах.

– Ругается, как грузчик, все у нее то дебильное, то сраное.

– Не замечал. – Он слизал майонез с пальцев.

– А еще ты говорил, что она не знает английского.

– Нет, papo. Я сказал, что она прочитала надпись на почтовом ящике по-испански.

– Ладно, проехали. – Я оставил тему, потому что Саль был безнадежен.

– Ты и дальше хочешь видеться с Таиной?

– Конечно.

– Тогда добудь денег на Пету Понсе. – Похоже, Салю такая сделка казалась совершенно нормальной. Он открыл холодильник. – Хочешь чего-нибудь? У меня есть бобы. Сыр. Есть хлеб, а в этот раз нам раздавали бекон. Не знаю, откуда дядя Сэм брал свиней, но бекон вкусный. – Он заметил, что мне не по себе, и закрыл холодильник. – Послушай, papo. Я не виню свою сестру за то, что она делает. Она выросла в Нью-Йорке, и в ее детстве было много жестокости. Ты понимаешь меня, papo?

– Ну и что? Моя мама тоже так росла, а с ней все в порядке.

– Верно, потому что твоя мать осталась в лоне церкви. В церкви, где она обретает утешение, papo. Так было и с Инельдой. Но знаешь, что происходит, когда церковь вышвыривает тебя? Что происходит, когда обрывается дорога жизни? Когда Инельда присоединилась к церкви, она уже была развалиной после всего, через что прошла в детстве, а когда церковь отвергла ее, она и вовсе впала в отчаяние. Она может молить Бога о чем угодно, но ничего не произойдет. Я знаю. Я это знаю, поэтому я сказал ей: Бог пришлет кого-нибудь тебе на помощь.

– И кто же это?

– Ты! – Саль ткнул меня в грудь пальцем. – Ты, papo. Бог послал тебя.

– Бог меня не посылал. – Ничего глупее я в жизни не слышал.

– Я ей сказал, что послал. Ты все, что у нее есть.

Я знал, что донья Флорес считает Сальвадора святым. Наверняка она верила каждому слову брата.

– Она всегда может вернуться в церковь, – сказал я. – Там ей помогут.

– Не может.

Я заметил, что костюм vejigante немного помялся. Неужели Саль его куда-то надевал? Значок ¡Puerto Rico Libre! погнулся.

– Раны Инельды слишком глубоки. Когда после истории с Таиной их обеих изгнали из церкви, Инельда потеряла разум. Она слишком глубоко ранена, papo. Неужели не понимаешь? – И Саль покрутил пальцем у виска. – Она сошла с ума. Рехнулась. Ты же видел, как она разговаривает со стенами? А я не могу ей помочь, потому что я старый человек и тоже сумасшедший, на свой лад, papo. Тюрьма… – Саль резко замолчал, он никогда раньше не произносил этого слова. Теперь оно выскользнуло, и он пытался заарканить его и вернуть назад, в рот, но оно уже вырвалось на свободу. – Она меняет человека. Когда годами живешь бок о бок с людьми, изломанными так, что уже не восстановишь, но все-таки живыми, ты сам меняешься. И когда выходишь из тюрьмы, забираешь ее с собой… Я тоже на свой лад сумасшедший. Послушай меня, papo: бедность – это жестокость. Они держат нас в бедности, чтобы мы слетели с катушек, и тогда они смогут винить нас.

– Ну не знаю. Они то, они это. Ладно тебе, Саль, – сказал я, потому что его речи звучали как попытка оправдаться.

– Хорошо. – Саль заметил, что я рассматриваю его костюм, но он не собирался менять тему. – Хорошо. Потому что если ты так думаешь, то остановись. Остановись прямо сейчас. Не бери больше собак. Просто отправляйся домой, к маме и ее Богу, и не встречайся больше с Таиной. Не помогай ей, не помогай никому, потому что иначе ты потеряешь время, крутя жернова на мельнице бедности, в которую они нас загнали. Они злые люди. Бедность – это жестокость, papo. И беспощаднее всего она к женщинам и детям.

Я никогда еще не видел гнева в глазах Вехиганте. Теперь в его глазах был гнев – на многое, и на меня тоже. Но Саль сдержался, словно помня, на что гнев толкнул его той ночью, много лет назад.

– Послушай меня, papo: им нужно держать нас в бедности.

– Да кому «им», Саль? Президенту Америки? Кто эти «они»? Кто держит нас в бедности?

– Капиталистическая система, богачи, политики, полиция – все, кто имеет профит с того, что ты из сил выбиваешься, платя за квартиру. Вот кто такие «они». – Саль заговорил как человек из другого времени, другого периода американской истории. Я любил Таину, но Саль начинал меня утомлять. – Насилие не всегда приходит с оружием, papo. Оно может прийти с полицейскими, которым приказано держать в узде людей вроде нас.

– Мне пора. – Я пришел за ответами, а Саль устроил мне урок политинформации. Стоит ли и дальше ходить к нему? Я могу и сам вести дела с доньей Флорес. А когда-нибудь я перестану одалживать собак. И смогу помогать Таине и малышу по-другому. – Как-нибудь потом, Саль.

– Послушай, papo… – Он остановил меня. – Я сейчас расскажу тебе кое-что, потому что это и про тебя тоже. Ты имеешь право знать. Потому что, papo, когда любишь, то, если понадобится, наизнанку вывернешься, чтобы накормить любимых.

– Саль, мне пора.

– Две минуты, ладно? Я старый человек, для меня две минуты – это много. А для тебя это как сигарету выкурить. Всего две минуты, papo.

– Ладно. – Я громко вздохнул от скуки.

– Ну, слушай. Я сидел много-много лет, но пока я сидел в том месте, – он облизал губы и перевел дыхание, – Инельда, тогда молодая, была единственным добытчиком в своей семье. Ты знаешь, какими бывают отцы: их или нет рядом, или они не работают. Поэтому работала она. Она любила петь. И пела по-настоящему хорошо. По ней сейчас и не скажешь. Но Инельда держалась молодцом. Она годами посылала мне деньги, и я нормально питался из тюремного ларька, во всяком случае, лучше большинства. Понимаешь, papo, – он заметил, что я сделал движение к двери, и заговорил быстрее: – С ней хотели встречаться очень многие парни. А потом она встретила пуэрториканца, парня, который ненавидел других латиносов. Замуж за него она так и не вышла, но жила с ним. А когда забеременела, он отчалил. Про доктора, который мог устроить, чтобы Инельда больше никогда не забеременела, знала твоя мать. Инельда не хотела, но врач сказал ей, что так будет лучше, ей надо содержать мать, скоро придется содержать еще и ребеночка, а после операции она сможет без проблем встречаться с любыми мужчинами, вот так сказал тот врач. И твоя мать была с ним согласна. Понимаешь меня, papo?

Я начинал понимать, почему донья Флорес разговаривает со стенами.

– Так к моей сестре пришла душевная болезнь. Инельда плакала день и ночь; она больше не пела. Твоя мать, Хулио, была ее лучшей подругой. И именно твоя мать прослышала о той женщине, знаменитой и в Пуэрто-Рико, и здесь. Говорят, она умеет исцелять сломленных женщин. И твоя мать отвезла Инельду к Пете Понсе.

Мама не хотела, чтобы я виделся с Таиной. Теперь я все понял. Мне стало так горько, будто из-под моей жизни выдернули самое основание.

– И Пета Понсе помогла Инельде, только Инельда стала совсем другой. А твоя мать, papo, понимала в таких вещах, потому что ей случалось бывать на месте Инельды. – Саль прокашлялся, изучая мое лицо. – После твоего рождения ella lo hizo[74]. Сам понимаешь, ей надо было работать, чтобы кормить тебя, так что ella lo hizo. Или так, или жить на социальное пособие. Так что, когда то же самое стряслось с ее подругой, твоя мать прибегла к единственному, что ей было известно, – la operación. Ella se lo hizo настолько укоренилось, что казалось чем-то ерундовым. Но это, конечно, не так, иначе женщины не держали бы все в секрете. А Пета Понсе помогла твой матери решить и этот вопросец.

Я никогда не спрашивал, почему у меня нет братьев или сестер. Теперь я знал почему.

– Papo, не плачь. Papo, у меня есть кукурузные хлопья. Есть банан, еще хороший. И молоко есть. Ладно, papo? Не плачь. – Но я все равно плакал. – Я могу намешать тебе овсяных хлопьев с бананом и порошковым молоком. – Я все плакал. – А еще нам раздали газировку; не плачь. Хочешь газировки? Не знаю, где дядя Сэм раздобыл газировку, но нам дали газировку. Хочешь газировки, papo? Не плачь. Viejo нравится, когда ты рядом; ну не плачь.

Песнь пятая

Как только уставшая мама вошла в дверь, я приготовил ведро горячей воды с английской солью и включил радио. Мама рассмеялась и сказала, что это чудо. Я подумал, что чудо – это то, что она позволяет мне мыть ей ноги. Я усадил маму на диван, снял с нее туфли. Соледад Браво грустно и нежно пела кавер-версию El Violín de Becho.

– Кто-нибудь умер? – спрашивала мама, пока я тер ее лодыжки; потом я оставил ее ноги отмокать в горячей воде.

Я рассмеялся – так мне было радостно. Никогда прежде я не мыл матери ноги, а теперь вот мою. Полотенце я тоже приготовил.

– Теперь лучше, мама?

– Хулио, ты, наверное, чего-то хочешь?

– Нет.

Соледад Браво красиво пела о скрипке, забытой в углу.

На кухне отец творил волшебную бурю. Куски мяса и курятины утягивало в воронки торнадо, эквадорские специи искрами сыпались у него с пальцев, словно электрические разряды. Он бросал мясо в сотейник, и там булькало, словно ему аплодировал целый зал, и дым, вздымавшийся из кастрюльки, плыл по квартире сизым джинном. Белый кит холодильника открыл и закрыл зев: отец устроил на него налет, после чего вошел в комнату и сердито упер руки в бока.

– У нас кончились овощи! – пожаловался он по-испански. – Мы остались без овощей!

В объявлении было сказано, что собака – вегетарианка, так что я скормил рыжеватой собачонке все овощи. Собаку-вегетарианку я уже вернул и получил за нее щедрое вознаграждение, но пополнить запас овощей забыл.

– Я схожу куплю, – вызвался я.

– Сначала здесь закончи, – сказала мама и снова стала подпевать.

И я продолжил мыть ноги матери, а она подпевала грустному танго. И мне было видение.

Я увидел маму.

Я увидел маму, которой семь лет.

Маленькая девочка купалась в Карибском море. Она, смеясь, бултыхалась в воде, и ей не было одиноко. Соленая вода достигала губ, и девочка словно пробовала на вкус пуэрто-риканское солнце. Небо опекало ее сверху, а я знал, что ребенок, который купается в такой воде, никогда не будет чувствовать себя бедным. Потом я увидел ее в самолете, потом – как она едет в Испанский Гарлем. Увидел, как над ней смеются ребята постарше, из тех, кто прибыл в Америку раньше нее. Я увидел, как одиноко маленькой девочке в школе, как она затерялась среди толпы ребят, говоривших на еще не понятном для нее языке. Я услышал, как она заучивает простые стишки: «Pollito, chicken / gallina, hen / lápiz, pencil / pluma, pen»[75]. В Испанском Гарлеме мать чувствовала себя беднотой, а большой город позаботился еще и о том, чтобы ей было одиноко. Я увидел, как грустное дитя тропиков растет в стылом холоде многоквартирника. Как дитя шагает из школы домой, и ключ от квартиры болтается на нежной шее. Как она идет между гор неубранного мусора. Улицы Испанского Гарлема в пору маминого детства всегда были грязными, с разбитым асфальтом. Я увидел, как девочка возвращается в темный дом. Как она свистит, чтобы составить себе компанию, пока разогревает поздний ужин и дожидается, когда вернутся с завода родители. Малышка, которая потом станет моей матерью, жила в многоквартирнике, пока конец ему не положил поджог; семье пришлось какое-то время жить в ночлежке, а потом город поселил ее и ее родителей в трущобную высотку.

Потом я увидел свою мать постарше, но все еще молодой.

Она была беременной.

Я созревал внутри нее.

Я увидел ее панику. Почувствовал ее страх, что будут еще дети, а отец вечно без работы. Потом я увидел ее на операционном столе.

А потом я вернулся в нашу гостиную.

К омовению материнских ног.

К пению Соледад Браво.

Ya no puede tocar en la orquesta / Porque amar y cantar eso cuesta[76].

Главное, чтобы мама была счастлива. Она плеснула на меня водой, пока я готовил полотенце, и я на мгновение почувствовал себя маленьким.

Отец надулся.

– Поскорее, – буркнул он. – Блюдо не может ждать.

И он стал мыть тарелки, прикасаясь к ним ласково, как к малышам, и осторожно расставляя их на сушилке.

Я вытер матери ноги и поцеловал левую. Мама убрала ногу.

– Фу-фу, – сказала она, но все же рассмеялась.

– Мама, – я уже собрался уходить, – все будет хорошо. Не тревожься, ладно? Все будет хорошо. Все будет прекрасно.

Песнь шестая

Трудно представить себе мою мать молодой красавицей, но она ею была. Семейная история гласит, что, когда маме исполнилось восемнадцать, она уговорила свою лучшую подружку, Инельду Флорес, покрасить волосы. Мама должна была стать Блондинкой, а Инельда – Рыжей. Мама надеялась, что они прославятся в Испанском Гарлеме как la Rubia y la Roja[77], но все звали их просто las Chicas[78].

Девчонки плясали так, словно родились во время конги[79]. Мама и Инельда за день успевали во все танцевальные клубы: «Корсо», «Латинский дворец», «Палладиум», «Туннель», «Бока Чика», «Прожектор», «Кафе кон Лече», «Тропикана», «Латинский квартал» – везде, где звучали сальса, чуранга, мамба, меренге, бугалу, кумбия, гуарача, плена, бомба, диско, бачата[80], хаус, рэп, регги, можно было найти Девчонок, разодетых в пух и прах. Они ели, пили и танцевали. И курили? Разумеется. Каждую субботу, жарким летним вечером, они нарушали предписания своей церкви и не только курили, но и общались с людьми «из мира». Целовались с парнями? Конечно, но дальше не заходили, они жили ради выходных, когда можно отвлечься от работы и семьи. Мама работала продавщицей в парфюмерном магазине, целыми днями брызгала людей духами в «Джимблз» на углу 86-й улицы и Лексингтон-авеню, а Инельда ксерокопировала чужие документы в «Копи-Кэт» на другом конце города, в Верхнем Вест-Сайде. Обе недавно окончили школу Джулии Ричмен, что на углу 67-й улицы и Второй авеню, и наслаждались новообретенной свободой и небольшой зарплатой. Я слышал, что моим бабушке с дедушкой это не нравилось. «Так ведут себя мачос, дамы себя так не ведут», – внушали они дочерям. Девчонки жили двойной жизнью: одна была жизнью святых для старейшин в Зале Царств Свидетелей Иеговы; другая жизнь была жизнью Девчонок – бесконечный поиск безупречной ночи, безупречного танца, безупречного коктейля, безупречного поцелуя, они разбивали сердца в щепы, на мелкие осколки, словно фарфор. Они жили ради поцарапанных пластинок и пружинящего танцпола. Девчонкам нравилось назначать двойные свидания парням из их района – парням, которые славились склонностью изображать богачей и потому с охотой спускали деньги на них, Девчонок. Попасть в клуб было делом недорогим, не дороже, чем отстоять длинную очередь, но цены на спиртное в клубе были грабительскими, отсюда и парни, которым нравилось изображать богачей.

Тогда все уже было иначе. Музыканты «Фаниа Ол-Старз» постарели, но все еще играли и двигались на сцене бодро. Как-то Девчонкам повезло добыть билет в «Палладиум»: выступал секстет Джо Кубы, группа старой школы с нетрадиционным подходом к латиноамериканским танцам, она сплавляла черный американский ритм-н-блюз с афро-кубинским стилем. Девчонкам нравилась элегантная музыка Джо Кубы, нравилось, как прохладные скрипичные и гладкие флейтовые звуки уравновешивают брутальную медь. Девчонкам нравился Джо Куба, потому что под его бугалу хотелось вертеться в танце, а какой девушке не хочется завертеться в танце?

В день зарплаты они являлись в «Каса Латина» на 116-й улице и тратили изрядную часть тяжким трудом заработанных денег на пластинки и кассеты; и в «Каса Амадео», что в Бронксе, они тоже являлись. Потом Девчонки брали большой магнитофон и шли к северной стороне Центрального парка, загорать. Крутили ручку настройки в поисках старых танцевальных мелодий, концерта, состоявшегося в 1959 году в Копакабане, или концерта Селии Крус и гаванского «Эль Клуб Фламинго» 1965 года, передач WHNR или WMEG[81]. Они приносили с собой напитки, лед, и солнце жарило их, как gandules[82]. В то время мальчишки ловили рыбу в Гарлем-Меер, по дорожкам катались на роликах подростки, семьи устраивали барбекю. Город был другим, преступлений совершалось больше, и Девчонки с этим мирились. Они знали, что надо держаться вместе и что нужен лишь здравый смысл и немного удачи, а безопасность есть безопасность. «Всегда вместе» было их мантрой, принципом, который не следовало нарушать. Они знали, куда в Центральном парке можно ходить, а куда нет. То же касалось субботних вечеров: Девчонки знали, что у них обязательно должны быть деньги на такси – после девяти вечера в метро лучше не спускаться. В танцевальных клубах Девчонки отрывались вовсю, они делали, что велит музыка, но всегда держались вместе.

Я видел фотографии мамы, какой она была тогда: тоненькая, лифчик пуш-ап, фальшивая блондинка, фальшивые зеленые глаза, ноги от ушей, а талия такая узкая, что того гляди переломится. Мама казалась слишком красивой, чтобы быть настоящей, потому что она такой и не была. Скулы индианки таино, оливковая кожа, пухлые красные губы, индейские черты лица слишком резко контрастировали с гривой длинных обесцвеченных волос и зелеными контактными линзами; и неважно, сколь поразительна, сколь чудесна картинка, сразу становилось ясно, что перед тобой фальшивка. Ни Бог, ни природа никогда не потратили бы столько красок на одно человеческое существо. Но мужчинам было все равно. Семейное предание гласит, что однажды вечером в «Парк-Пэлас» на углу 110-й и Пятой, когда Девчонки с мокрыми от пота лицами обмахивались после меренге Вильфридо Варгаса (Mami, el negro está rabioso / Quiere bailar conmigo[83]), к моей маме подошел мужчина, одетый так, будто на дворе все еще семидесятые (сорочка с воротником «собачьи уши», брюки-колокола), и спросил, не хочет ли она попасть на конверт его следующей пластинки. Девчонки сразу узнали Эктора Лаво. Перед ними стоял один из тех, благодаря кому они обрели смысл жизни. Онемевшие, с красными щеками, польщенные, они сделали то, что сделало бы большинство девушек, которые решили держаться вместе: отправились в туалет совещаться. Как все поклонницы «Фаниа Ол-Старз», Девчонки знали, что Лаво не из юбочников. Лаво заботила только его музыка и то, что он колол себе в вену. Девчонки рассудили, что дело безопасное, что Инельда пусть на всякий случай последует за подружкой: они же помнили свою мантру «всегда вместе». Эта история будет их тайной. Если старейшины в церкви что-нибудь прознают, предполагалось, что мама станет все отрицать, скажет старейшинам, что на конверте не она, просто похожая девушка, а Инельда ее прикроет. Таков был их план.

Съемки должны были происходить в «Оркестра Рекордз» в Гарлеме, по адресу Ленокс-авеню, 1210, в час дня. Этим информация, выданная Лаво Девчонкам, и ограничивалась; ничего не было сказано ни о том, что надеть, ни о том, что принести или что подписать. Ничего. Когда Девчонки явились по адресу и отметились у дежурного, в здании было пусто. Они стали ждать. Сначала появился осветитель – патлатое дитя Лонг-Айленда о двух именах: Фрэнк Кристофер. Фрэнк только и делал, что говорил о намерении открыть джаз-клуб на углу 103-й улицы и Бродвея. Установив свет, он нащелкал километр полароидных фотографий мамы со всех углов и во всех ракурсах. «В наши дни Вест-Сайду не хватает джаза». Щелк. «Я назову его “Дым”. Вы, девочки, заходите, напитки за счет заведения». Но не джазу принадлежали сердца Девчонок; они полюбили зной сальсы, а теперь одной из них предстоит оказаться на конверте пластинки, записанной их божеством. Девчонки ждали. Наконец прибыл фотограф – блондинка средних лет с желтыми зубами, в мужицких ботинках и джинсах. Она взяла у Фрэнка полароидные фотографии и принялась изучать маму, выискивая ракурс получше. Фотограф спросила, не хотят ли Девчонки чего-нибудь. Было уже шесть часов, они проголодались, и фотограф предложила им сходить куда-нибудь поесть: пока Эктор не появится, здесь ничего не начнется. И прибавила по-испански: «Héctor se está pullando, y viene cuando le dé la gana»[84]. Подружки растерялись: они никогда еще не слышали, чтобы белая женщина говорила по-испански так точно и правильно. И сказала она им то, что все повидавшие жизнь salseras знали и так: Лаво сидит на наркотиках. Его ансамбль знал про наркотики, вот и музыканты еще не собрались. Про наркотики знали все. Съемки начнутся, дай бог, ближе к полуночи. Вот почему в студии пусто. Мама спросила, что ей надо будет надеть и что делать перед камерой. Фотограф выложила все начистоту. Предполагалось, что мама будет в одном белье лежать на гладильной доске, а Эктор Лаво и музыканты из ансамбля Вилли Колона будут окружать ее с раскаленными утюгами в руках, делая вид, что наглаживают ее. Ах да, все зависит от того, какое на маме белье. Если Лаво оно понравится, то она может остаться в нем, а если нет, то на гладильную доску ей придется лечь голой. Пластинка называлась La Plancha[85].

Они продолжили развлекаться, продолжили быть Девчонками и никогда не переступали черту, за которой их ждало что-то, что могло оскорбить их (или их родителей) религиозные чувства. Вскоре восемнадцать лет стали двадцатью восемью, а для одинокой, без роду и племени латиноамериканки это приговор. Почтенные родители обеих девушек вели тайное наблюдение за ними, надеясь, что Девчонки выйдут замуж, обзаведутся детьми и домом. «Se van a quedar jamonas, – говорили они дочерям, – con sólo gatos»[86]. Но Девчонки продолжали усердно работать и еще усерднее танцевать. Вскоре моя мама прошла тест на гражданскую интеграцию и получила должность служащей в государственной транспортной компании, а Инельда стала работать в приемной у модного пластического хирурга почти в центре города, и они продолжали зажигать. Большую часть зарплаты они отдавали семьям, но выходные принадлежали las Chicas.

Безумный эксперимент со съемками, проведенный моей матерью в студии звукозаписи, засел у Инельды в голове. Точнее сказать, в голове у нее засела сама студия звукозаписи. Инельда пела всегда. Еще в школе Джулии Ричмен она пела в постановках, в ансамблях, на модных показах. Наполненный живым чувством, такой латиноамериканский голос Инельды слышался на уличных вечеринках, свадьбах, девичниках, шествиях. И никогда – в церкви, Свидетели Иеговы воздерживались от практики пятидесятников, а ведь пение сделало бы Инельду звездой ее церкви. Караоке тогда только-только пришло в Америку и еще не добралось до центра Нью-Йорка, не говоря уж об Испанском Гарлеме. Инельда хотела петь. Она обожала Лису-Лису, Принс, Стэси Лэттисо, боготворила Ирен Кару, Элисон Мойе (соло или с YAZ), Тину Мари (особенно «Лавгёл»), «Лэтин Раскалз», Бренду Старр, Ольгу Таньон, «Кавер Гёрлз», «Экспоус», Лютера Вэндросса, и ей пока еще не надоел Джон Секада; но сердце ее принадлежало всему, что связано с сальсой. На глаза Инельде попадались объявления: «Оркестра Рекордз» приглашали на прослушивание бэк-вокалисток. Они, похоже, всегда были в поиске бэк-вокала. И Девчонки словно вернулись на десять лет назад, только теперь Инельда могла спеть.

Девчонки приходили вместе, всегда вместе, в толпе других исполненных надежды певиц; они отмечались у охранников и поднимались по узкой лестнице, которая вела в звукозаписывающие студии «Оркестра Рекордз», где все отдавало дешевкой. Студия записывала массу пластинок на 78 оборотов, ломавшихся с легкостью яичной скорлупы, причем певцы и музыкальные группы бывали в основном безвестными, «Оркестра Рекордз» возлагала на них большие надежды. Но часто продать удавалось всего несколько сотен пластинок, а остальные оканчивали свои дни в коробках из-под молочных бутылок, составленных в магазинах, торгующих «колдовскими» принадлежностями, вроде «Сан Ласаро и Лас Сиете Вуэльтас», «Отто Чикас» или «Эль Конго Реал», или в барбершопах латиноамериканских кварталов по всей Америке. На подходах к красной двери с надписью «СТУДИЯ» имелась маленькая приемная, где Девчонки, вместе с другими приглашенными девушками, просиживали долгие часы на раскладных стульях. Стену украшали приклеенные скотчем фотографии звезд лейбла. В стене студии имелось окошко, и Девчонкам было видно, как духовики настраивают инструменты, а рядом на полу стоят бутылки со спиртным. Размером студия была с большую кухню; на стенах пробковое покрытие для звукоизоляции, в центре два больших RCA-микрофона и еще четыре – для музыкантов. Духовики сидели по одну сторону, ударная секция (барабаны, конги, тимбалы, бас) и фортепиано – по другую, кое-кто по случаю переполненности стоял, многим приходилось придумывать, где найти место. Центр всегда оставляли для певца. Вызвали Инельду. Настал ее час. Но семейное предание гласит, что в этой сказке, когда Инельда уже готовилась к прослушиванию, явилась переодетая принцем жаба и увлекла мою мать за собой.

О последовавших за этим событиях я знаю только потому, что в детстве любил, когда к родителям приходили в гости друзья. Взрослые ставили старую музыку, много пили и говорили о вещах, которые следовало держать под замком. Меня отправляли спать, я уходил к себе, прижимался ухом к двери и слушал, о чем говорят взрослые. Слушал, как мои здорово подпившие родители рассказывают истории о своей молодости. Мне было лет двенадцать, когда я во время одной такой вечеринки и услышал о Бобби el Pollo con la Voz[87] Арройо. На этого salsero «Оркестра Рекордз» возлагала большие надежды. Студия тратила на него изрядно денег, «мерседес-бенц» у него был надежным. Бобби ходил развязной походкой латиноамериканского любовника и держал себя так, будто он – последний стакан кока-колы в пустыне. Я слышал, что у Бобби хороший голос – не изумительный, но хороший. При этом Бобби был прекрасным поэтом-песенником, способным сочинять на лету, – второй Лаво, который незадолго до этой истории умер. Однако его аранжировкам требовалась доработка, да и выдающимся мелодистом он не был. «Оркестра Рекордз» намеревалась окружить его своими самыми яркими талантами, словно его дебюта с нетерпением ждала сама Вселенная. Выглядел Бобби сногсшибательно. Но своей рыночной реализуемостью он был обязан не столько миловидной внешности, сколько тому достойному гордости факту, что он, уроженец Соединенных Штатов, мог считаться сыном четырех латиноамериканских народов, и не каких-нибудь, а Большой Четверки. Его мать была наполовину пуэрториканка, наполовину кубинка, отец – доминикано-мексиканец. «Оркестра Рекордз» слышали, как кассиры трезвонили, что во всех американских, а в особенности североамериканских городах вроде Нью-Йорка, Чикаго, Майами, Бостона, округ Колумбия, и Лос-Анджелеса пуэрториканцы, доминиканцы, мексиканцы и кубинцы могли объявить Бобби el Pollo con la Voz Арройо своим человеком.

Мои родители, как и в большинстве семей, укрепляли меня в вере, что мама всю жизнь любила только папу, а папа – только маму. Это неправда. Про Бобби я знаю исключительно по сплетням, которые на вечеринках, по району и в церкви распространяют друзья, или же потому, что Сальвадор просветил меня насчет вещей, о которых я не имел понятия. Такие тайны лишь порождают еще больше тайн, когда их пытаются хранить. Я слышал, что моя мать влюбилась в Бобби до безумия. Они везде появлялись вместе: на пляже ли, на рынке «Ла Маркета», и мать приобнимала Бобби так, будто знала его всю свою жизнь. Летом они ездили на Кони-Айленд. Зимой катались на коньках на «Ласкер-Ринк» или играли в боулинг – да, в боулинг – в «Порт Ауторити» на 42-й улице. Но вечера были только для его концертов, на которых он пел сальсу и которые мать, если была в Нью-Йорке, не пропускала, а после концертов наставало время вечеринок, которые моя мама, а она тогда все еще жила с родителями, не посещала. Каждый раз Бобби говорил маме: «Sólo un chin, un chin, mami[88], всего на пару минут». Что означало: он пробудет там всю ночь. Мать оставалась предоставленной сама себе, но ее это не слишком заботило. Моя мама хотела замуж за этого парня; сочетаться браком не со Свидетелем Иеговы было вроде как не очень хорошо, но так мама хотя бы могла оставить дом своего отца, как предписано. Однако выйти замуж за Бобби было невозможно, потому что, вот незадача, у Бобби el Pollo con la Voz уже имелись и жена, и дети.

Карьера Бобби свернулась со скоростью некипяченого молока, потому что Эктор Лаво был и мог быть только один. Дебют Бобби в смысле продаж оказался смехотворным. Его сингл Apriétame La Cintura[89] не крутили ни «Супер Ки-Кью», ни «Ла Мега»; так же обошлись с ним другие испаноязычные радиостанции. Его менеджер угрозами добился от «Оркестра Рекордз» записи более танцевальной, по его мнению, Tirando a Pelota[90] – с тем же результатом. Вскоре начались проблемы и с концертами. Менеджер Бобби убедил «Оркестра Рекордз» рискнуть и взять на себя расходы по организации большого летнего концерта в Центральном парке. Дождь шел три дня, и когда наконец выглянуло солнце, на газоне собралось больше комаров, чем людей. Менеджер пытался добиться, чтобы «Оркестра Рекордз» ставил Бобби в концерты артистов с репутацией получше, но Бобби привлекал так мало зрителей, что другие артисты не хотели работать с ним. Когда в их концертах появлялся el Pollo con la Voz, они теряли деньги. Артисты взбунтовались. И пригрозили, когда их контракты закончатся, перейти в «Фаниа».

Но мама продолжала любить Бобби. После работы она запросто ехала на автобусе через весь город, из Испанского Гарлема в Верхний Вест-Сайд, в «Йогиз», бар в стиле кантри, – там Бобби пил целыми днями. Она сидела с Бобби el Pollo con la Voz Арройо в баре, где ни один звук, исходящий из музыкального автомата, не мог перенести Бобби в его оказавшееся провальным прошлое. Мама старалась оправдать его. На него слишком сильно давили. Во всем виновата «Оркестра Рекордз». Во всем виноват менеджер Бобби. Для релиза выбрали не ту песню. Прошляпили более удачные номера, которые подчеркнули бы красоту его голоса, песни, против заводного сальсового ритма которых невозможно было бы устоять. Вина, по мнению мамы, лежала на всех, кроме Бобби; по-моему, этот факт придавал ему святости в ее глазах. Чаще всего вечер кончался тем, что мама грузила пьяного Бобби в такси и везла его домой, к жене. И оставляла под дверью, надеясь, что жена его обнаружит. Мама никогда не сталкивалась ни с женой, ни с детьми Бобби, хотя обе стороны знали о существовании друг друга. А однажды, когда мама притащила пьяного Бобби домой, на двери ее ждала записка от жены Бобби: «Я терплю его, потому что он платит за квартиру. Но тебе-то он зачем?»

Однажды вечером, когда Дэвид Аллан Коу пел о том, как забирал мать из тюрьмы, в «Йогиз» зазвонил телефон, висевший на стене, по соседству с большим деревянным медведем. Барменша сняла трубку. Человек на том конце каким-то образом знал, что Бобби el Pollo con la Voz пьянствует именно здесь. Прикрыв трубку, барменша крикнула Бобби, сидевшему рядом с моей мамой: «Это ваш менеджер!»

И Бобби, и мама наверняка испытали прилив надежды. Веру в Бога, который не позволит рухнуть на самое дно.

– Они хотят, чтобы я записал пластинку? – спросил Бобби в трубку.

– Нет, Бобби, вот этого им точно не нужно.

У «Оркестра Рекордз» объявился бодрый молодой красавчик, изумительный исполнитель реггетона[91], пуэрториканец-колумбиец-никарагуанец-гондурасец; подобно его происхождению, его пение несло на себе отпечаток всего. В нем были брызги сальсы, меренге, хип-хопа, даже латиноамериканского джаза, и связывалось все это характерными движениями. Ожидалось, что продажи взлетят под облака, а так как фамилия молодого певца тоже была Арройо, он пожелал стать первым и единственным Pollo. Арройо-второй стал давить на «Оркестра Рекордз», требуя фамилию себе. У компании не осталось выбора. «Оркестра Рекордз» подумывала показать проморолик по «Телемундо»: воссоздать студию, на которой они когда-то записали первый и последний клип Бобби el Pollo con la Voz, ввести подтанцовку, одетую так же, как в старом клипе; далее на экране возникал Бобби и объявлял: «Yo ya estoy cocinaó»[92]. После чего на экране возникал юнец, отталкивал Бобби и с головоломной скоростью начинал реггетон: «Yo soy el nuevo pollo, el único con orgullo, Jessie Arroyo. Tú tienes un hoyo, cuidado con mi pollo»[93]. Запись стала хитом. Бобби заплатили двести долларов, и он вернулся к своему вялому прозябанию.

А как же Инельда?

Как же мантра «всегда вместе»?

Моя мать вилась возле этого парня, как привязчивая мелодия, и совсем забыла лучшую подругу. Стоило Бобби появиться на том прослушивании в «Оркестра Рекордз» со словами «Mami, ¿cual es tu nombre?»[94], как мама покинула Инельду. Хотелось бы мне сказать, что мне в подробностях расписывали, сколь чудесно пела донья Флорес в тот далекий день! Хотелось бы мне сказать, что родители говорили мне: голос Инельды посрамил Мерседес Сосу. Но все, что я смог вынести из обрывков семейных разговоров и сплетен в церкви, – это что Инельда в тот день пела болеро а капелла. И как менялись люди, сидевшие рядом с ней. Голос Инельды говорил: латиноамериканцы умеют петь грустные песни, как никто другой, потому что они не столько поют, сколько повествуют о страданиях, о том, как страдание становится мостом от одного человека к другому и как все мы должны пройти по этому мосту, иначе нас ждет смерть. До меня доходили слухи, что, когда Инельда окончила свое выступление, слышно было, как муха садится на комок ваты. Но больше Инельда в «Оркестра Рекордз» не появлялась. Она боялась ходить одна. Лучшая подруга отвергла ее, и Инельда спряталась в себя еще глубже. Больше я не знаю о донье Флорес ничего. Знаю только, что, наверное, ее голос Таина и унаследовала.

То, что потом происходило с мамой, туманно, словно за занавеской в душевой, образы размыты и нечетки. Все началось с фонаря под глазом. Однажды вечером El mejor sonero del mundo, sí, señor[95] Бобби, пьяный после очередной порции виски, заехал маме в глаз. Велел ей заткнуться. Он достаточно наслушался, и все оправдания, которые придумывала моя мать, для него ничего не значили. Он лучший. Он все еще крут, кто бы что ни говорил. «Lavoe, – орал он за минуту до того, как их обоих выставили из бара, – era un canario en heroína. Pero yo, yo soy el pollo con la voz»[96].

В ту ночь мама приехала к родителям растерянная, напуганная и в слезах. Мне говорили, что ее видели соседи. Видели родственники и друзья. Все ее видели. Все слышали, что произошло, и каждый или каждая составили собственное мнение. Поговаривали, что имело место кое-что похуже фонаря под глазом. Почему мамины родители так устыдились, что увезли ее в Панаму «отдохнуть»? Зачем покинули город, как покинула город, забеременев, Мария? Не знаю. Когда я, двенадцатилетний, подслушивал разговоры взрослых, меня поражало не то, через что прошла мама или что произошло с Инельдой. Меня поражало, что я никогда, ни единого раза не слышал от отца хоть слово по этому поводу. Мамины друзья перебивали ее, посмеивались, о чем-нибудь спрашивали, но отец – никогда. Могу только представить себе, как он сидит, молча, глядя поверх голов, с бутылкой пива в руке, и позволяет маме излагать историю, с которой он ничего не в силах поделать. Историю, которую маме, может быть, не стоило бы излагать. Во всяком случае, в его присутствии.

Людей, любящих тебя, можно узнать по подаркам. Подарки не обязательно должны дорого стоить – они лишь должны говорить что-то о тебе или о другом человеке. На 103-й улице, между Парком и Лексингтон-авеню, есть пестрый книжный магазин «Ла Каса Асуль». Голубые «маркизы», на торце – мексиканские «иконы»: Фрида Кало и неориканские[97] поэты вроде Педро Пьетри, а также множество скелетов. Магазином владела красавица-чикана[98] по имени Аурора Анайя; я спросил, есть ли у нее книги, которые могут понравиться девочке лет пятнадцати. Она принесла мне несколько книжек. Я купил их, а еще купил книгу о происхождении Вселенной. Потом я на «шестерке» поехал в центр. Купил там айпод и журналы для Таины, футболку с крокодилом для П. К., фотоаппарат для Саля, льняное постельное белье для новой кровати доньи Флорес и кое-какую кухонную утварь для отца. Маме я купил цветы, сережки и диск Хосе Луиса Пералеса Exitos. Покупки радовали меня, потому что я чувствовал: и Таина, и П. К., и папа с мамой поймут по моим подаркам, какими я их вижу. Поймут, как много они для меня значат.

– Они точно не паленые? – спросила мама, когда я вручил ей сережки.

– Мам! Я тебе подарок принес, а ты обвиняешь меня в воровстве?

– Está bien, Julio. Pero…[99] – Она покусала нижнюю губу, потому что сережки ей понравились. – Недавно ты мыл мне ноги, теперь сережки принес? Не знаю…

– У меня дела хорошо идут.

На кухне отец взволнованно открыл холодильник – посмотреть, что он может приготовить в новой посуде.

– Я тебе оставила «Сторожевую башню», ты ее читаешь?

– Да, – соврал я, чтобы она не тревожилась.

– И ты знаешь, что тебе пора к врачу на обследование. – Мама сжала сережки в ладони. – Ты все еще веришь, что Таина забеременела сама по себе?

– Опять? – Я вздохнул. – Опять?

– Веришь или нет?

– Ты сама веришь, – поддразнил я ее. – Ты каждое воскресенье ходишь в церковь поздороваться с ее Сыном. – Но сильно дразнить маму я не решился. Иногда такое сходило, но сейчас бы точно не сошло.

– Ты прекрасно меня понял. – В мамином голосе зазвучало недовольство. – И смотри не забудь про врача.

– Конечно. – Теперь я знал, через что прошла мама, и знал, что она не может ошибаться.

– Yo voy contigo[100].

– Нет! – запротестовал я. Ходить к врачу с мамой – это же со стыда сгореть. – Мне семнадцать лет, я и один могу пойти…

– Или не пойти, а потом сказать, что ходил. Так что я пойду с тобой, y se acabó[101].

И мама направилась к проигрывателю поставить свою новую пластинку Хосе Пералеса.

Quisiera decir / Quisiera decir tu nombre…[102]

Отец закрыл холодильник.

– Я знаю, что приготовлю, – прокричал он по-испански. – Схожу куплю все, что нужно, и приготовлю seco de chivo[103].

Эквадорскую версию пуэрто-риканского асопао[104].

– Терпеть его не могу. – Мама даже бросила подпевать. – Я не буду оленятину. Лучше не ходи за дичью.

– Ты хоть раз пробовала?.. Нет? Так откуда ты знаешь, что тебе не понравится?

– Ay bendito, не обязательно иметь дыру в голове, чтобы понимать, что дыра в голове – это плохо.

– Я все равно приготовлю. К тому же seco de chivo – это просто название, можно и с курицей приготовить.

– Мне все равно, – объявила мама. – Я не буду тебе подавать.

– Отлично. Тогда есть будем мы с Хулио, и я буду подавать сам.

И оба стали смотреть на меня.

Мне надо было решить, кто из них прав.

С тех пор как отец потерял работу, готовка стала его единственным рычагом власти. Мама приносила деньги в дом, а теперь и я тоже приносил деньги. Отцу хотелось приготовить эквадорское блюдо, потому что только так он мог продемонстрировать, что сохраняет хоть какой-то контроль. Они с матерью были из одного теста. Мама любила Пуэрто-Рико, но оно осталось в прошлом, ближе всего к нему в ее жизни стал Испанский Гарлем. А у отца подобных чувств к Нью-Йорку так и не возникло. Отца продолжал удерживать Эквадор его коммунистической юности.

Настанет день, любил проповедовать отец за обеденным столом, когда родится Новый Человек, и с ним придет Новый Порядок. Сборщиков квартирной платы и сутенеров из социальной службы повесят на их собственных кальсонах, гремел отец не хуже Фиделя Кастро. В детстве я тоже ждал, когда же настанет этот день. Я понимал, что без квартирной платы нам будет оставаться больше денег. Может быть, даже хватит на свежее мясо и нам не придется день за днем подъедать остатки. Хватит и мне еще на одни джинсы, еще на одни кеды, а может, даже и на кино останется. В коммунистических брошюрах отца были рисунки: счастливые сильные мужчины работают в полях, их полногрудые жены подают им воду, яблоки и хлеб, а малыши вроде меня собирают цветы. И над всеми нами улыбался Красный Товарищ Ленин, обещавший изобилие для всех.

Мама возражала: это Иегова злых людей уничтожит, а землю превратит в рай. Новый Порядок придет, но с Иеговой. В детстве я и этого дня ждал. Когда он настанет? В «Сторожевой башне», журнале, который читала мать, изображался сияющий рай: счастливые сильные мужчины работают в полях, их полногрудые жены подают им воду, яблоки и хлеб, а малыши вроде меня играют с тигрятами, львятами и зебрятами. А фрукты едят сколько влезет. И над всеми нами простерта рука невидимого Иеговы, обещающего все для всех на этой земле.

Мои родители познакомились не здесь, а в Панаме. Отца выдворили из Эквадора за коммунистические убеждения. В Эквадоре не убивают: там выдают билет в один конец до какой-нибудь центральноамериканской страны. Отец выбрал Панаму, а не Никарагуа, потому что в Панаме революция еще возможна, а устраивать революцию в Никарагуа – все равно что оперировать здорового человека. Там он и встретил мою маму, которая приехала в Панаму с родителями отдохнуть. Плакала она тогда больше, чем плакучая ива, и родители решили, что ей будет полезно съездить куда-нибудь, где солнце. А может, дело было в позоре, который навлекли на них неприятности с Бобби, и они просто хотели обо всем забыть. Этого я так и не узнал. Но я знал, что мама увидела этого красного хулигана, а он увидел ее и, как гласит семейная легенда, послал ей записку: Cuando te ví flores crecieron en mi mente[105]. Так все и началось. Моей маме нравились плохие мальчики, и она искренне считала папу именно таким, потому что его вышибли не из какой-нибудь пивной, а из целой страны. Как же она ошибалась!

Мой отец, подобно большинству латиноамериканских коммунистов, только разглагольствовал о революции. Он считал Соединенные Штаты врагом. Капиталистом, который, по его словам, ради квартирки в Ист-Хэмптоне способен вырвать бивни последнему кенийскому слону. Спилить последнее каучуковое дерево в Бразилии ради карты «Дайнерс Клаб»[106]. У капиталистов нет друзей, потому что они живут по принципу «человек человеку волк» и способны сожрать друг друга, если бы фондовая биржа одобряла такие сделки. Мои дети, заявлял отец маме, родятся не под зеленым капиталистическим небом, они родятся под голубыми небесами. Моя красотка-мама продолжала краситься в блондинку и носить зеленые контактные линзы, а ее платья в обтяжку обнаруживали больше изгибов, чем на любом американском шоссе. Мама рассказала отцу, что в центре Нью-Йорка есть место, где все говорят по-испански. И не надо учить английский. И он, инженер, выпускник Гуаякильского университета, без труда найдет там работу. Это волшебное место – Эль Баррио. На Манхэттене. Родители поженились, и к тому времени, как папа обнаружил, что все не так, что его эквадорский диплом здесь бесполезен, что английский надо учить, а работу найти не так-то просто, – к тому времени меня уже зачали.

– Я буду, – сказал я, чтобы у папы не испортилось настроение. – Я буду seco de chivo. – В конце концов, он задумал это блюдо, почему бы не попробовать.

– Какая гадость, – высказалась мама. – Пойду схожу за едой. За рисом, за gandules, pasteles, chuletas, pechuga de pollo[107], понимаешь? За нормальной едой.

– И что же такое нормальная еда? – осведомился отец.

– Я только что перечислила.

– Это для тебя нормальная, а в Китае…

– Мы не в Китае. Хочу нормальной еды.

Отец решил не спорить. Он запыхтел, засопел и пошел обуваться. Новая собачка, которую я одолжил у хозяев, лежала на подушках рядом с ними. Не говоря ни слова, отец нацепил на собачку поводок. Я хотел сказать папе, чтобы не выводил собаку, но он как взбесился. К тому же он собирался за покупками, так что убил бы двух зайцев. И я решил: пусть идет. Я пошел к себе и переоделся в чистое. Взял купленное для Таины – айпод, книги, журналы. Направляясь к двери, я заметил, как мама в ванной смотрится в зеркало. Сережки болтались у нее в ушах, мама улыбалась и напевала. Quisiera decir / Quisiera decir tu nombre[108].

Песнь седьмая

В руках у меня были айпод, галлон[109] мороженого, кое-что из еды, «Блоу Попс», «Старберст», простыни, книги, журналы и биоразлагаемые подгузники, потому что я читал, что пластиковые подгузники вредят окружающей среде. Еще у меня был конверт, набитый деньгами. Я постучал. Ждать мне не пришлось.

– Проходи, papo. Проходи. – Мне открыл Саль. – Я здесь не дома, поэтому не могу ничего тебе предложить, понимаешь?

– Я поужинал.

– Мы тоже. То есть… если бы я знал заранее… Ну, в следующий раз papo, ладно? – И он помог мне сложить пакеты с подгузниками у стены, а еду унес на кухню.

На стене гостиной висел новенький плоский телевизор, настроенный на «Телемундо». Шла развлекательная передача: слишком легко одетая женщина со стаканчиком наклонилась к офисному кулеру, рядом мужчина пытался ксерить документы; когда он увидел задницу коллеги, копии из ксерокса полетели веером. Фоновый смех звучал приглушенно, словно донья Флорес не хотела, чтобы соседи услышали, что она, подобно многим латиноамериканцам, склонна к такому юмору. Старому. Грубоватому и не очень умному, но именно такие передачи нравились нашим родителям. На диване я заметил одеяло и подушки и подумал сначала, что здесь ночевал Сальвадор, но скоро сообразил, что на диване спит донья Флорес, потому что спальня здесь всего одна, и там спит Таина. Дверь в комнату была закрыта.

Сальвадор постучал в дверь ванной. Донья Флорес вышла сияющая, словно это она была беременной. Первым делом она спросила про деньги. Я отдал ей конверт. Глаза у доньи Флорес стали как луны. Она даже не спросила, как я, как мама. Ничего не спросила, только сказала: «Juan Bobo, Ta-te está en su cuarto. Sólo toca antes de entrar, ¿okay?»[110] Потом они с Сальвадором уселись на кухне и стали считать деньги, тихонько переговариваясь насчет Петы Понсе.

Я еще никогда не бывал у Таины, вообще не бывал в девчачьих комнатах и не знал, чего ожидать. Я тихонько постучал и услышал раздраженный голос Таины: «¡Coño![111] Подожди, я одеваюсь». Я стал ждать – в руках мороженое, книги и журналы, в душе тревога. Наконец из-за двери раздалось: «Все. Заходи, чучело».

Я открыл дверь и шагнул через порог. Дверь я не стал закрывать, и полоска света из спальни с виноватым видом сбежала в гостиную, где работал телевизор.

В комнате Таины пахло тальком, этот запах смешивался со слабым ароматом персикового мыла. Стены оказались не розовыми – я думал, у всех девочек розовые стены, – а серо-белыми, оттенка моли. На стенах ни постеров с кинозвездами, ни картинок с котятами или щенками, только зеркало. Большую часть пола покрывал яркий ковер. Темно-красный комод по цвету сочетался с постельным бельем, стеганым одеялом и подушками. Темно-красный – хороший цвет, подумал я, потому что на нем не видно пятен и нечистоты. Во сне я пускал слюни на подушку, так что у меня постельное белье тоже было красное, чтобы скрыть пятна.

Таина осмотрела мои приношения. Первым делом она взялась не за мороженое и не за журналы, а за книги. Забрала их у меня и медленно усадила беременное тело на кровать. Спину пристроила на лежавшую в изголовье подушку и похлопала рядом с собой, веля мне сесть. Кровать Таины представляла собой устрашающее месиво из крошек «Читос», «Доритос», попкорна и чипсов. Где же тараканы, подумал я, они наверняка любят Таину не меньше, чем я. Я сел на кровать. Мне было тревожно.

– Ботинки-то сними, чучело придурковатое. Постель мне загадишь. – Она взяла «Блоу Попс», но передумала и взялась за «Старберст».

В постели было полно крошек, так что я не очень понял насчет «загадишь», но все-таки снял ботинки, аккуратно поставил их на пол и снова сел на кровать. Таина натянула на свое всегдашнее платье футболку, но на этот раз на футболке были складки, как на новой. Платье скрывало ее ноги, оставляя открытыми прелестные стопы и отекшие лодыжки. До появления младенца оставалось, наверное, всего несколько недель.

– Симпатичная у тебя комната, – сказал я. Таина пожала плечами, не отрываясь от чтения обложек. Губы слегка шевелились, как в молитве. За спиной у нее разливался свет – так изображают святых на картинах в Метрополитен-музее. Не хочу, чтобы мои слова прозвучали глупо, но у нее вокруг головы и правда как будто сиял нимб. Золотистое свечение, словно за спиной у Таины источник света. Потом сияние затуманилось и погасло.

– Вот эти усраться какие хорошие! – Она прижала книги к груди и скрестила, а потом снова выпрямила ноги.

– Хочешь мороженого? – спросил я, потому что подумал, что, если она не займется мороженым, оно растает. – Я принес тебе мороженое…

– Да ну его. А жвачку принес?

Жвачку я забыл.

Я пришел в ужас, и Таина все поняла. Она шумно выдохнула и покачала головой.

– Кто бы сомневался. Ты хоть что-нибудь можешь сделать нормально? Смотри в следующий раз не забудь, чучело.

Я поставил ведерко с мороженым на пол, рядом со своими ботинками, и отдал Таине айпод. Сказал, что он уже подключен к нашему домашнему вайфаю, ей надо только создать аккаунт – и можно слушать все что хочешь.

– Правда? – Она взволновалась, но как-то недоверчиво.

– Правда.

Таина умела обращаться с айподом. Она живо создала аккаунт и с улыбкой набрала какое-то слово.

– Хочешь узнать мой пароль? – спросила она, и я кивнул. – Окей. Bigbichos2000. – Таина изо всех сил пыталась скрыть возбуждение и не рассмеяться.

– Хороший пароль… – Я не знал, что еще сказать. – Такой просто так не взломаешь.

Таина обрадовалась, что дома снова будет музыка. Секунды две она напевала какую-то приятную мелодию – я даже подумал: она вот-вот запоет по-настоящему. Но Таина, как будто занервничав, спрятала айпод и наушники под матрас.

– Чтобы Мами не увидела.

– Почему? Он же правда только для музыки.

– Мами говорит, музыка мешает духам.

– Да?

– Да. Если духи услышат музыку, то запутаются и забудут, что со мной произошло.

– И ты веришь?

– Ну, если это правда, то они какие-то придурковатые духи. Но я не хочу, чтобы Мами огорчалась. Буду слушать, когда Мами спит.

Я согласился.

Таина снова занялась книгами.

Я принес ей «Под стопой Христовой», «Карамело», «Я – пуэрториканка» и «Как девочки Гарсия стали говорить без акцента». Радости Таины не было конца, но, увидев книжку про Вселенную, она вскинула на меня глаза.

– Это… это что еще за фигня?

– Это о том, откуда мы произошли. В смысле, все мы, и вообще всё – планеты, солнце, галактики. Как всё началось.

«Космос», огромная иллюстрированная книга с красочными изображениями туманностей и галактик, повествовала о зарождении Вселенной. Я часто листал ее в школьной библиотеке. Мне нравились картинки. Но особенно мне нравилось, какими простыми, обычными словами в ней все объясняется. Простой язык, понятный неподготовленному читателю.

– Понимаешь, – из-за «Космоса» я чувствовал себя умным и говорил умно, – Вселенная, как Усмаиль, тоже создала себя сама.

Таина разглядывала картинки.

– Произошло примерно то же, что и в твоем теле. Один атом спросил у другого, можно ли составить ему компанию, и тот ответил: «Да». Так что Вселенная вроде как началась со слова «да». Сначала не было ничего, только парящие в пустоте частицы, а потом одна частица спросила другую, можно ли присоединиться, та частица сказала: «Да», и вот – бах – Большой взрыв. Все и произошло. В начале было слово, но слово было «да». Понимаешь, нет нужды ни в Отце, ни в Боге. Вообще ни в чем. Одно только «да» – и все.

– Да, – глумливо ответила Таина. – Вот ты скажи, что эта книга – полный отстой, и я отвечу: «Да». – Она бросила «Космос» на кровать. – И не заводи, пожалуйста, про свою идиотскую революцию. Я сегодня уже блевала, и если меня от твоих россказней опять затошнит, я тебя убью.

Но я продолжал твердить, что Вселенная стала разумной, развившись из мертвого ничто. И с ней, Таиной, произошло нечто подобное. Что давным-давно, миллионы лет назад, земные белки и аминокислоты плавали в клейкой спермообразной субстанции, в резервуаре, напоминающем лоно. И все мы, как младенцы, произошли из этой вязкой запруды.

– Ну и где тут эта бредозапруда? – вопросила Таина, снова раскрыв «Космос». Я решил, что она заинтересовалась, потому что теперь она рассматривала иллюстрации внимательнее. А я смотрел на ее маленькие руки, на ногти с траурной каймой, не обращая внимания на грязь, присохшую у нее между пальцами.

Я показал изображение юной, похожей на вулкан Земли и сказал, что там и находились «запруды».

– Да ладно. – Таина надулась и закрыла книгу. – Ни хрена я не вижу. Мне скучно. А ты жвачку не принес. И кровать мне запачкал своими дерьмодавами.

– Послушай, Таина: революция, которая произошла у тебя в теле…

– Да уймись уже! – Она громко вздохнула, и живот у нее поднялся, как гора. – Поэтому Мами и хочет, чтобы приехала эта сука Пета Понсе, ты понял? Espiritista, которая ей помогла после моего рождения. Я в курсе. Знаю, что Мами с собой сделала. – Я понимал, о чем говорит Таина: Саль мне рассказывал. И я понимал, что подобные вещи легко изгнать из сознания, вытеснить. Вещи эти столь ужасны, что человек изо всех сил старается их забыть, а потом, обманув себя, начинает думать, что ничего не было. – Мами говорит, что еspiritista и мне поможет. Вытащит из меня правду. – Таина отшвырнула «Космос», как грязную салфетку. – И я точно знаю, Хулио, что эта тупая сука еspiritista ни слова не скажет ни про какую сраную революцию, которая типа во мне расфигачилась, понял? Так что все, хватит.

– Откуда ты знаешь, что Пета Понсе не станет говорить о революции?

– Да уж знаю.

– Откуда?

– Знаю – и все.

– Откуда знаешь?

– Знаю – и все! Отвали уже.

Таина без особого труда слезла с кровати и встала перед зеркалом.

– А еще знаю, что я сейчас рехнусь из-за соринки в глазу. Поди сюда, – велела она, после чего запрокинула голову и оттянула веко левого глаза в попытке избавиться от соринки. – Подуй, только не сильно… не сильно, балда.

Я с нежностью и тревогой обхватил ладонями ее теплые виски; мы стояли лицом к лицу. То есть я был на семь дюймов выше Таины, в ней росту было пять футов и дюйм.

– Тут эта пакость… – Она подвигала глазным яблоком. – Срань мелкая…

Я несильно подул на ходившее туда-сюда глазное яблоко.

– Да потише, идиот. Не так сильно.

Тело ее напряглось, потом снова расслабилось. Прелестные губы раскрылись. Теплый круглый живот прижимался ко мне. И мои губы коснулись уголка ее – сухих, шершавых, коснулись летучим поцелуем, а потом, нетерпеливо изогнувшись, прижались к губам Таины. И мир стал другим.

У ее слюны был вкус «Читос» и лимонных карамелек «Старберст».

Таина отодвинулась и вытерла губы о мое плечо. Щеки у нее пылали, губы блестели; она отвела с лица прядь волос. Я укрепился душой, ожидая оскорбления.

– Я хочу, чтобы, когда придет Пета Понсе, ты был здесь, – кротко сказала Таина. – Хочу, чтобы ты был здесь. Ладно?

– Ладно.

– Обещай.

– Обещаю.

– Нет, ты получше обещай.

– Обещаю и клянусь.

– Ладно.

Таина открыла мне дверь.

– Мне понравилось, – сказала она. – Даже очень. Прямо чума. И спасибо за айпод. Жду не дождусь, когда Мами уснет. В следующий раз принеси мне «Твинкис», ладно?

Таина, коротко улыбнувшись, послала мне воздушный поцелуй и закрыла дверь своей спальни.

Песнь восьмая

– Она бес-цель-но бродила по Центральному парку, – сказал я. Хозяйка собаки смотрела на рыдающего Ральфи. – Наш младший брат ее обожает, но когда мы поняли, что она потерялась, то привели ее к вам.

На этот раз хозяйка выдала нам вознаграждение сразу.

– Купите ему собаку, похожую на Миссис Дэллоуэй, – сказала она, хотя это была моя реплика. Хозяйка даже не дождалась, когда Ральфи, весь в слезах, уткнется в протез П. К. – Она чистокровный королевский спаниель. – Название звучало роскошно, но я подумал, что собака просто похожа на Леди из диснеевского мультика. – Здесь денег хватит на такую же. Знали бы вы, как вы меня обрадовали.

И она поцеловала собаку, которая быстро пролаяла мне свою благодарность за заботу. Дом с консьержем располагался в квартале от Музея Гугенхайма. Вознаграждение мы получили большое, а я уже открыл счет в банке. Заполнил все документы. У мамы, которая учила меня не доверять банкам, все-таки был счет в «Банко Популар» на углу 106-й улицы и Третьей авеню. Теперь я относил полученные за собак деньги туда. Отдавал П. К. его долю, что-то отдавал Салю, маме, что-то папе, что-то тайком клал в мамин ботинок. Остальное шло донье Флорес.

Таине я принес жвачку и «Твинкис».

– Это же вредно, – буркнула она. – Хочешь, чтобы я разжирела? Тебе что, совсем на меня насрать?

Я не знал, не смеется ли она, потому что она ведь и растолстела – из-за беременности. Но Таина, к великой моей радости, поцеловала меня в щеку. Донья Флорес спала в единственной спальне, и я, не спрашивая разрешения, положил руку на живот Таины. Касаясь ее живота, я знал, что не смогу воскресить это ощущение в памяти. Оно было коротким, как жизнь мыльного пузыря. А когда Усмаиль родится, то и такого не будет. Так что я держал ладонь на ее животе, чувствуя, как пинается внутри Усмаиль. Таина сбросила мою руку.

– Ну чего, пень трескучий, в ладушки собрался с младенцем поиграть? Господи.

Таина взяла меня за руку и повела к дивану. В гостиной работал телевизор.

– Помассируй мне ноги.

Я подумал, что ослышался.

– Ну чего встал? Иди сюда. Помассируй… мне… ноги.

Я оцепенел от счастья. Таина легла головой на подлокотник; ее живот уставился в потолок. Стопы она пристроила мне на колено, я сидел на другом конце. Я взял в руки ее ступню. Теплая. Слабо пахнет кремом для тела и нафталином. Мне захотелось поцеловать ее пятку.

– Я не умею, – застенчиво сказал я. Но Таина уже закрыла глаза, что-то в полудреме промурлыкала от удовольствия и поерзала. Чем дольше я разминал ей ступни, тем больше она ерзала, и подол платья ехал вверх по ногам. Моя собственная одежда стала мне жалким образом тесна, я думал, она порвется. И я стал изучать голые ноги Таины.

– Я хочу еще книжек, – проговорила Таина, не открывая глаз. Услышав ее голос, я обрадовался, а то уже перестал понимать, где я и на какую часть Таины смотрю. – Мне понравилась та, что про фермеров. Эстерелла понравилась. Хорошая книжка Вирамонте. Остальные – отстой.

– Я принесу, – пообещал я, удостоверившись, что глаза у нее закрыты, и продолжая отслеживать ситуацию с подолом платья. Вскоре я увидел крохотную родинку на ляжке, знакомую мне по первому вечеру.

– И смотри, побольше принеси. – Голова Таины покоилась на подлокотнике дивана, волосы рассыпались. – Хулио, мне бы так хотелось туда. – Глаза все еще закрыты, рука поднялась к губам. Таина стерла нитку слюны запястьем.

– Куда? – Я мягко сжимал и массировал ей ступни, пятки, лодыжки и голени. Голые колени Таины медленно касались друг друга.

– Ну, в разные места. Очень хочется их увидеть. Ты там был?

– Только в Пуэрто-Рико и Эквадоре.

– Как бы мне хотелось в Пуэрто-Рико. Мами говорит, там просто рай. – Поерзала, зевнула. – Ненавижу быть одна. Хоть бы ребенок уже родился, у меня бы тогда был кто-нибудь еще. Мне хочется петь малышу.

– Петь…

– Я сказала, малышу, а не тебе, понял?

– Понял.

Не знаю, откуда у меня взялось столько смелости, но одна моя рука перестала разминать ступню Таины и поднялась к синеватому пятнышку на ляжке. Я потер его пальцами, словно желая стереть. Потом обе мои руки вернулись к ступне. Платье на Таине задралось уже до живота и выше. Лифчик украшало изображение Тасманийского дьявола из «Веселых мелодий».

Таина, видимо, ощутила дуновение прохладного воздуха. Она живо открыла глаза, одернула и расправила подол, хотя так и лежала, пристроив ноги мне на колени, словно загорала. Облизала губы, пошевелилась. Таина наверняка знала, что я глазею на нее, но ей, кажется, было все равно; она ничего мне на этот счет не сказала.

– Ляжки болят, Хулио. Разомни мне ляжки.

Сердце пропустило удар.

Руки скользнули к коленям Таины и выше, я понимал, что скоро мне станет влажно и горячо, и я ничего не смогу с этим поделать, – как вдруг из комнаты Таины послышался голос.

– Peta Ponce, Peta Ponce, ayuda a mi nena[112], – пробормотала донья Флорес.

Таина быстро, насколько ей позволяло тяжелое тело, убрала ноги с моих колен и села. Я тоже выпрямился, пристроив руки перед собой. Мы слушали, как донья Флорес бормочет: «Peta Ponce, por favor, dime, dime que pasó, Peta Ponce»[113]. Потом она снова провалилась в сон.

С минуту мы сидели притаившись.

Слышно было только, как тихонько работает телевизор.

– Мама не должна знать, что мы сидели тут, пока она спала.

И Таина подвела меня к двери, но, прежде чем выпроводить, поднялась на цыпочки и поцеловала в губы. А потом закрыла за мной дверь.

Я остался стоять в коридоре, окруженный тишиной. И это было хорошо. Все было хорошо, и я вспомнил, что написал мой отец в записке, переданной моей матери: «Когда я увидел тебя, у меня в душе расцвели цветы».

Мама пошла со мной и долго говорила, а врач слушал ее излияния. Потом сказал, что в происходящем со мной нет ничего нового. Сказал, мальчики часто влюбляются в беременных женщин. Давать жизнь – чудесный дар. Сказал, есть мужчины, которым нравятся только беременные, их возбуждает беременность. Врач все говорил, говорил. Мама хлопнула меня по плечу и резко вклинилась в разглагольствования врача:

– Расскажи про эти свои атомы, расскажи.

Я снова изложил свою теорию субатомной беременности, с парой новых вывертов насчет возможностей внутреннего космоса.

– Ты же знаешь, что атомы, которые составили тебя, когда ты родился, уже распались, – сказал врач. – И теперь ты состоишь из совершенно других атомов.

Я согласно кивнул.

– Так как же один атом может устроить революцию, если атомы в нас все время меняются?

– Ну, это же не вдруг происходит. Может, год понадобится, – сказал я. – За это время мятежный атом успеет насажать новых копий себя в клетки, которые из этих атомов состоят. Мученика убили, но революция живет и крепнет. Как-то так.

– Ты сам знаешь, что это маловероятно. – Врач нахмурился.

– Но все-таки. Если мы состоим из атомов, и все наши первоначальные атомы заменились новыми… – Врач скрестил руки на груди. – …Как мы можем оставаться собой, если первоначальная материя полностью сменилась?

Врач нахмурился, как будто никогда о таком не думал или как будто я его утомил. Он снова сел и посмотрел на маму.

– Он что-нибудь принимает? Лекарства, наркотики? – Врач делал вид, что тревожится за меня, но я-то видел, что он просто прикидывается перед мамой.

– Нет, – сказала мама.

Врач крутнулся в кресле и снова развернулся лицом ко мне. Посмотрел мне в глаза и снова повернулся к маме. И стал говорить, что волноваться не о чем. Что это не психотическое поведение. Что я не собираюсь причинять вред себе или еще кому-нибудь, что я просто влюбился по уши, что он – врач, а не специалист по квантовой физике. Сколь прекрасна, сказал он, эта своеобразная взрослая невинность молодых. Как жаль, что с возрастом мы ее теряем. Вот почему друзья, которых мы приобретаем в юности, становятся для нас образцами для подражания. Разглагольствования врача прервал громкий мамин вздох.

Врач спросил, не хочу ли я, чтобы мама вышла из кабинета. Я сказал: «Нет», и он задал мне вопрос напрямую:

– Ты когда-нибудь употреблял наркотики?

– Нет, – честно ответил я.

– Может быть, курил траву?

– Да, один раз. – Я и забыл, что это наркотик, хотя еще не видел, чтобы кто-нибудь умер от передозировки марихуаны. Как-то П. К. нашел в банке из-под кока-колы, валявшейся под водостоком, пакетик на десять долларов. Пакетик, наверное, принадлежал какому-нибудь дилеру, которого арестовали на улице, и он не успел забрать траву. Так что траву выкурили мы. Но это было всего раз, да мы и курили, наверное, неправильно, потому что я ничего не почувствовал, только здорово закашлялся.

– Ay Jehovah[114], – прошептала мама. Врач не обратил на нее внимания, потому что понял: он что-то нащупал.

– Значит, ты все-таки употреблял наркотики?

– Наверное, да. – Я пожал плечами; мне не хотелось поворачиваться к маме. Она и так ломала голову, что сказать отцу и, что еще важнее, старейшинам в Зале Царства.

– А спиртное? Пьешь?

– Нет, но…

– Значит, пробовал?

– Нет, – сказал я.

Наконец врач прекратил задавать вопросы и молча проглядел мои ответы, он их записал. Потом достал из ящика стола картонный стаканчик с Симпсонами. Мог бы ничего и не говорить, но все-таки сказал:

– Мне нужен образец.

Я схватил стаканчик и шумно выдохнул, как Таина, когда ей было скучно, тошно или что-нибудь надоедало.

За дверью кабинета открылся коридор психиатрического отделения Линкольновской больницы, выкрашенный детсадовским нежно-розовым. Из окна холла на десятом этаже перед пациентами открывалась грандиозная панорама Нью-Йорка. Многим она казалась красивой. Многие подтаскивали стулья поближе к огромному окну. Может быть, панорама города напоминала пациентам о потерянной свободе.

В туалете я наполнил стаканчик и отнес его назад, в кабинет. Врач повторил маме, что волноваться не о чем, что по образцу мочи он поймет, употребляю я наркотики или нет, и если употребляю, то какие. И не те ли это наркотики, от которых бывают галлюцинации. Вот как он это называл: галлюцинации. И что если мама так тревожится, она всегда может записать меня к специалисту. На этот раз мама успокоилась. А я обрадовался, что легко отделался.

Песнь девятая

Я собирался сделать несколько снимков для Саля и тут заметил П. К. Мой друг сидел возле дома на скамейке, недалеко от почтового ящика. Левый рукав рубашки с крокодилом, которую я ему подарил, висел пустой. П. К. плакал злыми слезами обиды. Сквернословил. И дожидался меня.

– Ее забрал этот говнюк. – Он сплюнул без слюны, словно в глазах у него было больше влаги, чем во рту. – И айфон тоже.

П. К. расхаживал по школе в новой одежде, с айфоном, айпадом и айподом, его видели то в кино на новом фильме, то в ресторанах вроде «Чипотля» и «Шейк Шека»; он хвастался кожаной курткой, пересчитывал свои сотки и вообще жил шире, чем какой-нибудь рэпер.

– Хулио, он хочет долю.

Побои П. К. принял от Марио – за то, что не захотел посвятить его в подробности нашей аферы.

– Ладно. Ты не волнуйся. Давай сначала заберем твою руку.

Я же не знал, сколько стоят такие вещи. Наверняка немало. Вдруг мать прибьет П. К., когда он явится домой без руки.

– Как? – П. К. вытер щеки, отхаркнул слизь и прокашлялся. – Он хочет за руку пять сотен.

– Пойдем забирать руку, – повторил я.

Марио жил на Плезант-авеню, в симпатичном многоквартирном доме рядом с церковью. Джентрификация хоть и облагородила Эль Баррио, но стереть его прошлое не смогла. Шесть кварталов Плезант-авеню протянулись со 114-й по 120-ю улицы, к востоку от Первой авеню. Тот самый итальянский анклав, что изображен в «Крестном отце». Сцена, в которой Сонни Корлеоне нападает на Карло и оставляет его истекать кровью у открытого пожарного гидранта. Отношения между итальянцами и пуэрториканцами были напряженными.

Теперь все обстоит гораздо спокойнее, но время от времени проявляется какой-нибудь Марио Де Пума, и снова начинается вражда, потому что прошлое – оно как алюминиевые банки из-под консервов: подлежит переработке и вторичному использованию.

Мы поднялись и постучали в нужную дверь.

Открыл отец Марио. Не выпуская сигару изо рта, он мотнул головой, словно спрашивая: что надо? Отец Марио был более крупной и мощной версией самого Марио, с руками, как ящики из-под молочной тары. Такой тремя пальцами придушит. Волосатые костяшки походили на валуны в Центральном парке.

– Мистер Де Пума, – нервно заговорил я, – мой друг остался без руки, ее забрал ваш сын.

Отец Марио посмотрел на пустой рукав П. К.

Вынул сигару изо рта и захохотал, как Санта Клаус.

– Мы просто хотим вернуть руку, и все.

Я не понял, почему он смеется, но он не замолкал.

– Давай-ка начистоту. – Он говорил без итальянского акцента, какой изображают в голливудских фильмах, в голосе просто звучала отвратительная грубость. – Твой приятель подрался с Марио и не сумел постоять за себя? – Он снова захохотал. – И Марио забрал его сраный протез?

П. К. молчал как рыба. Я тоже.

– Ну и кто в этом виноват? – Отец Марио снова сунул сигару в рот. В открытую дверь я увидел гостиную, где у гладильной доски стояла толстая женщина. На стенах висели фотографии ее детей. Был там и Марио – маленький мальчик в матросском костюмчике, он гонялся за утками в Центральном парке. Ничто в нем не указывало, в какого бугая он превратится потом. Еще на стенах висели распятие, фотографии Марлона Брандо, Синатры и Ди Маджио, а также снимок Папы.

Толстая женщина на минуту отвлеклась от утюга и спросила:

– Рука? Какая еще рука? Чья рука? Что – рука? – после чего продолжила гладить. Отец Марио обернулся к ней и рассказал, что произошло.

Тяжеловесная женщина не рассмеялась. Продолжая гладить, она пожала плечами.

– Ну так отдай ему эту руку.

– Нет-нет, погоди-ка, сначала я задам этим парням один вопрос. – Отец Марио снова повернулся к нам. – Потому что Марио – мужчина, и я горжусь моим мальчиком. Марио – настоящий мужчина. – Он оглядел нас с П. К. – Но мы же здесь все мужчины, верно?

Кивнул в ответ только я. П. К. начал как-то линять, унижение становилось все более чувствительным.

– Вы же не какие-нибудь девчонки? Что я с этого буду иметь? – Сигара снова оказалась во рту.

– В каком смысле? – спросил я.

– Если я отдам вам руку, то что? – Отец Марио выпустил дым. Подождал нашего ответа.

Вынул сигару, сплюнул, снова сунул ее в рот, зажал боковыми зубами; кончик сигары смотрел вниз.

– Вы знаете, кем был мой отец?

Я не знал. П. К. уже чуть не плакал.

– Его называли Винни Мясник. У него был мясной магазин на углу 119-й улицы и Первой авеню. Вам известно, что он за все время не продал ни единой отбивной? Красные пятна у него на фартуке не менялись, оставались одного размера и формы, потому что магазин был для отца прикрытием. – Он снова выдул дым. – Но тут понаехали вы. И загадили прекрасный некогда район. До вашего появления на Плезант-авеню и двери никто не запирал. – Отец Марио скрестил руки на груди и дернул головой. – Мой отец не продал ни единой отбивной, потому что магазин был прикрытием, но, когда понаехали вы, в магазин поперли ваши дуры-матери. Спрашивать про мясо. Где мясо? Это же мясной магазин, так где мясо? Вашим матерям это мясо покою не давало. Вы уничтожили дело моего отца. Вы все изгадили, а теперь хотите, чтобы вам отдали руку!

– Сэр, мы здесь ни при чем, – очень вежливо сказал я, но отец Марио просто взбесился.

– Где вы ни при чем? – Он выдул дым.

– Ну, в том, что случилось с вашим отцом. – П. К. здоровой рукой похлопал меня по плечу, предлагая уйти. – Наши матери же не знали, что магазин – это просто фасад, они не понимали…

– Что тут понимать? Я вас терпеть не могу, – загремел отец Марио. – Нечего тут понимать. Хотите, чтобы вам руку вернули? Мой сын отнял у тебя руку, и вы, как девчонки, вы же все такие, явились за рукой не к нему, а ко мне. Решили, раз я отец, то на меня и нажать можно? – Он уже орал. Женщина у гладильной доски отставила утюг и направилась к нам.

– Какого цвета рука? Как выглядит? – обратилась она к П. К., слегка раздраженная тем, что ей пришлось оставить свое занятие.

– Ну… она рука, – прошелестел П. К.

– Какого цвета? – повторила женщина.

П. К. молча протянул руку, показывая свою коричневую кожу. Женщина демонстративно вздохнула и отправилась инспектировать комнату сына.

Мы стояли на пороге, отец Марио пускал на нас дым, обвиняя всех пуэрториканцев в том, что они ему жизнь сломали.

– До того как вы понаехали, мы аварийные окна оставляли открытыми на всю ночь, никакие решетки не нужны были, а потом явились вы. Ворье. Бросишь монетку в фонтан – вы ее схватите еще до того, как она в воду упадет.

Толстая женщина вернулась, неся руку П. К.

– Идите. – Она сделала движение, словно отгоняла мух. – Идите, идите. У меня семья, дел полно.

И она вернулась к гладильной доске. Отец Марио сплюнул табачную крошку, снова сунул в рот сигару и захлопнул дверь.

Толстым черным маркером, большими буквами Марио написал на руке П. К. «ПИДОР».

– Можно рукавом прикрыть, – сказал я П. К., но он в ответ промолчал. – Никто не увидит. Смотри! Рукав все закрыл. Потом попробуем растворителем для краски.

В школе я старался не налететь на Марио. Пока вокруг меня люди – все в порядке. Я отправился на встречу со старым мистером Гордоном, консультантом по профориентации, обсудить колледжи и всю эту шнягу насчет финансовой помощи. Я, в общем, и не знал, куда подавать заявление, кроме Принстона, – просто не знал, что хочу изучать. Есть люди, которые покупают вино по принципу «этикетка красивая», вот и я стал спрашивать про учебные заведения, которые типа покруче. Я назвал Пеппердин, потому что название звучало как имя персонажа из мультика про Пинатсов. Мистер Гордон рассмеялся. И сказал: я туда никогда не поступлю. Ладно, а Дьюкский? Нет, сказал он, никогда не поступишь. Вандербильт – хорошо звучит? Нет, не поступишь. Баудон? Нет, не поступишь. Помона? Нет, не поступишь. Соуртморский колледж? Нет, не поступишь. Йель, на елку похоже? Без шансов, сказал мистер Гордон, не поступишь вообще никогда в жизни. Корнелл? Нет. Пердью, смешное название? Нет. Принстон? Ни в жизнь. Когда я сказал: «Гарвард», мистер Гордон остановил меня и дал мне длинный список. Велел погуглить вступительные заявления этих учебных заведений, и все у меня будет нормально.

Через несколько минут я уже шел по коридору (стараясь не столкнуться с Марио); тут меня увидела мисс Кэхилл и спросила, что я с таким интересом читаю.

– Это что? – Она нахмурилась. – Почему здесь только муниципальные колледжи?

– Он сказал, что, если даже меня и возьмут в какой-нибудь частный колледж, я буду в долгах до конца жизни. – Мне казалось, что это не так, но я был приучен уважать старших на публике и поносить их за глаза, так что, когда мистер Гордон сказал мне про колледжи, я промолчал.

Мисс Кэхилл сердито сдула выбившуюся прядь волос и отвела меня в пустой класс. Закрыла дверь и попросила сесть рядом с ее столом.

– Куда бы ты хотел подать заявление?

– В Принстон. – Я знал, что там преподавал Эйнштейн. – Хотя не знаю, хочу ли я заниматься наукой. Мне нравится, но не знаю… К тому же я смогу жить дома, дешевле выйдет.

– Прекрасная мысль и прекрасный выбор, – одобрила мисс Кэхилл, а потом понизила голос, хотя мы были в классе одни. – Есть учителя… – она говорила осторожно, но я понял, на кого она намекает, – …которые задержались в прошлом. Они пришли в нашу школу в ХХ веке и жить продолжают все в том же ХХ веке. Хулио, я читала твое вступительное сочинение. – Мисс Кэхилл каким-то ласковым движением перебрала бумаги, лежавшие у нее на столе, и нашла мою работу. – Блестящее сочинение. Именно такие студенты нужны колледжам. Люди, которые готовы прийти на помощь другим. И написано оно творчески, сжатым, точным, грамматически верным языком. Ты действительно дружишь с тем бывшим заключенным?

– Ага. Но я еще не до конца написал.

– Хорошо. Пожалуйста, заканчивай, и прежде чем отсылать, покажи мне. У тебя и оценки хорошие, по предметам с углубленным изучением – тоже. Не блестящие, но хорошие… – Ее айфон, лежавший на столе, завибрировал, и на экране появилось изображение полицейского – в форме, но с расстегнутой рубашкой. Мисс Кэхилл приняла звонок и торопливо попросила перезвонить позже.

– Ну да, – сказал я, – но я все равно не хочу влезать в долги.

– Слушай. Я знаю, что получить дотацию на образование нелегко. Я сама без нее осталась. И все, что я тебе могу сказать… – Мисс Кэхилл на минуту задумалась, подбирая слова, наверное пыталась найти в моей жизни что-нибудь особенное, что-то, от чего она сможет оттолкнуться. – Ты же ходишь в церковь, да?

– Когда-то ходил. Но ходил, да.

– Ну вот, а теперь слушай. По-моему, так говорится в Библии: кто не работает, тот не ест[115]. Правильно?

– Это апостол Павел. Мой папа-коммунист говорил, что Ленин тоже так сказал. Странно, мисс Кэхилл, да?

– Вовсе нет. Христианство и коммунизм не так уж далеки друг от друга. – Мисс Кэхилл собралась было продолжить свою речь, но тут айфон у нее снова зазвонил. На экране возник другой полицейский, на сей раз совершенно голый, даже без рубашки. Из всей одежды на нем была только форменная фуражка; его колбаска болталась на вольном воздухе. Мисс Кэхилл поторопилась перевернуть телефон, пока я не заметил. Я сделал каменное лицо. – Я что хочу тебе сказать: есть люди, родившиеся в достатке, им не обязательно работать. Есть люди, которые достаток унаследовали: умер дядюшка и оставил им деньги, умерли родители и оставили им деньги. Есть люди, которые выиграли свой достаток в лотерею или на бегах. А самое грустное и несправедливое – это то, что есть люди, которые тяжко трудятся на жаре (например, гастарбайтеры, которые собирают клубнику или салат) и еле-еле зарабатывают на хлеб, а то и вовсе не зарабатывают.

– Я понял, – сказал я, хотя на самом деле хотел спросить про Таину, про день, когда она пела. Я знал, что мисс Кэхилл была тогда в зале. Но я дал ей закончить.

– Прекрасно. Потому что, Хулио, никто не может ни унаследовать, ни выиграть, ни заработать… время. Время – вот настоящее золото. Время, а не деньги. По-настоящему важно лишь то, на что ты тратишь свое время. Поэтому если хочешь – подавай заявление в Принстон, я тебе помогу. Сделай попытку. В долгах не в долгах – ты потратишь время на попытку добиться того, чего тебе хочется, и это прекрасно.

Какое-то время мисс Кэхилл смотрела мне в глаза. Я не стал говорить ей, что старый мистер Гордон просто мешок дерьма.

– Мисс Кэхилл, можно спросить кое о чем? Не про колледж.

– Да-да, конечно. – Она занервничала, потому что знала, что мальчики ее обожают. Наверное, она знала, что очень красива, и это ее пугало. А Таина не знала, что красива.

– Помните Таину?

– Таину… Таину? А, та девочка. Очень грустная история. – Голос у нее изменился, как будто речь шла о раненом щенке. – Ужасно грустная.

– Она когда-то пела в зале. И вы там были, да?

– Да?

– Я слышал: вы говорили, что можно увидеть человека, которого любишь и который любит тебя. Это правда?

Мисс Кэхилл сосредоточенно уставилась в одну точку и задумалась. Между бровями пролегла морщинка. Потом мисс Кэхилл заговорила:

– Да, я помню, как она пела. Чудесный голос. Просто волшебный.

– И вы правда видели людей, которых любите?

– Ты серьезно?

– Да. Я слышал, вы так говорили.

– Ну… может быть, в тот раз и видела, но вот что я помню… – Пауза; мисс Кэхилл порылась в памяти. – Мне бросилось в глаза, что Марио… Знаешь Марио? Да его все знают. Его тогда так захватило ее пение, что он как будто подобрался.

– Марио?!

– Немножко смешно было. Такой крутой парень – и его настолько тронуло пение, что он просто растаял. – Мисс Кэхилл усмехнулась.

– Марио?!

– Да, Марио. Мне кажется, до того как она прекратила ходить в школу, они были парочкой, потому что, как на них ни посмотришь, – они друг при друге. Как все влюбленные подростки. Я не насмешничаю. Мне это нравится. – Она улыбнулась. – Ужасно, ужасно нравится.

– Марио?

– Да.

– Не может такого быть, не может!!!

Песнь десятая

Я вышел на игровую площадку Плащмена, пофотографировать. Поле было залито светом и цветом. На гандбольной площадке красовались большие голубые буквы: «Джентрификаторы придут за тобой». Во времена Сальвадора эта часть города назвалась Адской Кухней: грязные забегаловки, проститутки, сутенеры, жулики и торговцы наркотиками, а также работяги и их семьи – все они занимались своими делами и жили в квартирах, какие могли снять. Игровую площадку перестроили, теперь ее окружала ограда из блестящей белой сетки. По обеим сторонам новенькие деревянные скамейки. Посредине островок – выкрашенный в жизнерадостный цвет домик, в котором хранились метлы и все прочее для уборки. Песочница со свежим песком, длинная серебристая горка, рядом – ряды железных качелей. Здесь качались те двое мальчишек и их друзья, они невинно ловили ветерок, когда явился Плащмен со своими «вампирами». Я прошел чуть дальше и сфотографировал Шестнадцатый участок на 47-й Западной улице, где арестовали Плащмена. Я купил Салю в подарок фотоаппарат и теперь делал снимки, чтобы показать ему, как выглядят разные места при свете солнца. Подарю ему фотоаппарат сразу с фотографиями. Может быть, тогда Салю захочется выходить из дома и днем, а в один прекрасный день он сам станет фотографировать.

Дома я включил ноутбук и стал гуглить всю подноготную про Саля. Все, что мог найти. Про его жизнь, когда он еще был Плащом, про его судьбу. Я сидел на кровати и читал, делая выписки для своего сочинения:

Сальвадору Негрону было шестнадцать лет, когда его, на излете эпохи ду-вуп, в конце пятидесятых, судили как взрослого. Он стал самым молодым преступником, приговоренным к смерти на электрическом стуле. Два года смерть спала, ела, и дышала вместе с ним, и смеялась над ним до того рокового дня. К своей последней трапезе он попросил пуэрто-риканские блюда: pernil, arroz con gandulez[116], флан и высокий стакан maví, но получил вместо того жареную курицу с картофельным пюре, зеленый горошек, чесночный хлеб и яблочный пирог. Обедать было грустно, но его радовало, что через пару часов он, может быть, узрит небеса. Когда объявили его имя и номер: «На выход!», он потерял сознание. Открыв глаза снова, он увидел, что он не на небесах и не пристегнут к стулу; он снова в своей камере. Нельсон Рокфеллер, бывший тогда губернатором штата Нью-Йорк, помиловал его в последнюю минуту.

Я остановился. Из головы не шло, каким я увидел Саля в первый раз. И как он тогда напомнил мне старого сломленного Христа, которого давным-давно бросили ученики.

Песнь одиннадцатая

Открыв дверь, Таина прижала палец к губам.

– Мами опять спит в моей комнате, – прошептала она. – Потише, чучело.

Я сердито прокрался в квартиру. Слышно было, как донья Флорес что-то бормочет во сне, выхрапывает какую-то страшилку. Мы с Таиной сели на диван; она была теплой, жаркой, как мой гнев, и все в том же полупрозрачном платье, только сегодня без футболки. И вот я увидел, как красные круги закручиваются в синие внутри белых кругов, и в этих кругах громко билось мое сердце.

– С колбасками, грибами и перцем, тебе наверняка понравится, – сказал я, стараясь не смотреть на нее. – Я не знал, какую ты любишь, поэтому выбрал эти. Если не понравится, ужасно жалко. – Но я уже выдал себя с головой, Таина поняла, что я гляжу на ее груди, и скрестила руки. – А, и еще жвачка. – Я старался говорить дружелюбно, хотя все еще злился.

В прошлый раз Таина подняла шум из-за жвачки, но теперь вместо жвачки взялась за пиццу.

– Пицца какая-то отстойная, – проговорила она с набитым ртом, – ужас просто. – И Таина подцепила еще кусок. – Кошмар. Где ты ее вообще нашел? Такую гадость можно есть, только если с голоду помираешь, – прибавила она, не переставая жевать.

Я сделал вид, что смотрю телевизор – какой-то пиксаровский мультик с еле слышным звуком. Мне хотелось поцеловать Таину, как в прошлый раз. Начать с того, на чем мы остановились. Но в комнате как будто сидел Марио.

– В следующий раз принеси кока-колу. Как есть пиццу, если ее нечем запить? – И Таина довольно громко велела сходить на кухню, принести ей что-нибудь. Хотя когда я заходил в квартиру, она сама сказала двигаться потише. – И не апельсиновый сок! – крикнула она мне в спину. Донья Флорес спала мертвым сном.

В почти пустом холодильнике из питья не нашлось ничего, кроме апельсинового сока и молока.

Я принес Таине стакан молока, и она скривилась.

– Ты отсталый, что ли?

– У вас больше ничего нет, а ты сказала, что апельсиновый сок не хочешь.

– Ну так воды принеси. Господи! Воду-то сумеешь найти? А?

И я принес ей воды.

– Не прошло и года. – Таина отпила из стакана.

Хотелось есть, но я ни к чему не притрагивался, оставив всю пиццу Таине. Я с наслаждением наблюдал, как она ест. Мне нравилось, как блестят от жира ее губы, как двигается кожа на висках, когда Таина жует. Понятно, почему в нее влюблялись все парни поголовно.

Когда маме надо было сказать мне что-нибудь, о чем ей говорить не хотелось, она просто говорила. Выкладывала все, не задумываясь, словно прыгала в холодную воду. Без обиняков.

– Марио. – Я бы, наверное, не стал орать, если бы оставался спокоен, не бесился и сумел взять себя в руки.

– Кто – Марио? Что – Марио? – Таина пожала плечами.

– Марио, из школы. Ты наверняка его знаешь.

– Да кого?

– Марио, итальянца. Такой здоровенный, мускулы во всех местах, кроме мозгов.

– А, этот.

– Да. Этот.

– Он был хороший.

– Что?

– Один из тех немногих, кто не говорил мне гадостей. И оставлял мне канноли на парте. Я серьезно.

Таина, наверное, увидела, как у меня раздулись ноздри, или услышала, как стучит, подобно барабану-конге, мое сердце. Она улыбнулась и подняла голову, будто знала, к чему все сводится. И почему я так бешусь.

– Ya sé qué bicho te picó[117]. – Она покачала головой. – Все вы, мужчины, одинаковы.

– Я пошел.

– Ну и зря, – громко сказала Таина. – Потому что ничего не было.

Я остался, но смотреть на Таину не мог и повернулся к ней спиной. Передо мной оказалась широко открытая дверь спальни. Донья Флорес лежала неподвижно. Если бы она не храпела и не бормотала во сне, то могла бы сойти за мертвую. Тело покоилось на спине. Руки сложены на груди. На донье Флорес было очень милое голубое платье, словно она только что вернулась с вечеринки или лежит на смертном одре.

Таина развернула меня к себе, и мы с ней оказались лицом к лицу. Таина увидела, как я несчастен, и в кои-то веки разнервничалась больше, чем я. Она потеребила прядь волос, убрала ее за прелестное левое ухо. Облизала губы и мягко усадила меня на диван. А потом так же мягко усадила рядом со мной свое беременное тело.

– Ты знаешь, что из-за твоей матери моя осталась ни с чем?

– Ну. Знаю.

– Именно тогда, когда маме так нужна была дружеская поддержка.

– Знаю.

– Я не называю твою мать стервой только потому, что знаю тебя. И вот… Лучшая подружка смылась, кругом дерьмо – тут моя мама и встретила того парня. Моего никчемного папашу, из тех латиносов, которые ненавидят остальных латиносов. – Голос Таины звучал мягко, но цветные пятна никуда не делись.

– Я знаю. Твой дядя Саль мне рассказывал. К Марио это все какое отношение имеет?

Таина помолчала. В сердитых глазах был приказ: не перебивай.

– Ты дай мне договорить… и я все расскажу. Господи… Когда Мами забеременела мной, она только и слышала от моего папаши, как латиносы ненавидят друг друга. Всех латиносов поголовно он винил в том, что вырос в Южном Бронксе, что его отец работал на сраной фабрике, что его мать получает сраное пособие, что жить ему приходится в этом сраном доме, – во всей своей сраной жизни он винил латиносов. Особенно пуэрториканцев. Он был пуэрториканец, и их-то он ненавидел больше всего. Говорил, что мы приехали в эту страну раньше прочих латиносов и никакой срани не творили. Что мексиканцы захапали Калифорнию, кубинцы наложили лапу на Майами, что даже сраные спекулянты-корейцы захватили все овощные лотки на рынке, а пуэрториканцы ни хрена не смогли сделать. Он тогда работал в банке в центре города, Мами мне рассказывала, как они познакомились. Она пришла в банк получать наличные по своему зарплатному чеку. Папа был хорошим кассиром: судя по тому, что Мами мне рассказывала, он ловко управлялся с цифрами. Ненавижу цифры, слава богу, что я от него ни черта не унаследовала. Но в этом самом банке папаше нравилось работать с белыми. А еще Мами говорила, он занимался на вечерних курсах, хотел получить повышение, но в один прекрасный день, когда его уже вот-вот должны были повысить, его обошли и должность досталась какому-то черному парню. – Таина помолчала, глядя на меня, исходящего злобой. – Как же трудно тебе что-то рассказывать. Смотришь, как будто я твоего пса придушила…

– Марио тут каким боком? – Я изо всех сил старался не сопеть.

– Клянусь богом, если ты опять скажешь его имя до того, как я договорю, я тебе в морду залеплю…

– Ладно, договаривай.

– Мой никчемный папаша не особо огорчался, что должность ушла черному парню. Не огорчался, пока не узнал, что менеджер банка – который и в колледже учился, и английский у него классный – не какой-нибудь белый, а доминиканец. Всем в банке заправлял сраный белый доминиканец. И ни с того ни с сего этот сраный белый доминиканец его утопил. Мы, латиносы, будем держать друг друга под водой, пока не утопим, говаривал папа. Папашу уволили, и домой он не вернулся. Этот гад бросил Мами, прямо со мной внутри. Так мне Мами говорит. Я никогда его не видела, сволочь такую. Надеюсь, он сдох. Надеюсь, он…

– Марио.

– Придержи коней, я как раз пытаюсь объяснить. В одиннадцать лет я уже понимала, что мужики заглядываются на мою задницу; так вот, когда я это поняла, то стала держаться подальше от латиносов. Поэтому, когда я в школе понравилась итальянцу – понимаешь, он приносил мне канноли, – я подумала: э, да он не латинос. Это хорошо. Это гут, понимаешь? А ты… – Она ткнула пальцем мне в руку. – …Ты был классный, но латинос и молчал как рыба, как трусло какое-то. Или задрот.

– Я правда классный, по-твоему?

Таина улыбнулась и вздохнула. Я не стал просвещать ее насчет того, что итальянцы тоже из латинцев, потому что вроде как понял, что она хотела сказать. Ее не самый заботливый в мире отец рос в Южном Бронксе во времена, когда пустыри там ширились, подобно злотворным садам. Он рос в окружении уличной шпаны; если этих мальчишек ловили за руку на краже – они врали, если их били – они сквернословили, а если их отправляли в тюрьму – они лягались и крикливо обвиняли весь мир в том, что весь мир их ненавидит. Вероятно, отец Таины изо всех сил пытался не уподобиться им. Да, он не умер, не оказался в тюрьме, но они успели заразить его. Он носил в себе дух гетто. Так с чего мне винить Таину? Она, как умела, защищала себя от того же скотства, от которого пытался увернуться я. Но это, конечно, не значит, что такое объяснение пришлось мне по вкусу.

– Я помню, как – прежде чем Мами забрала меня на хрен из школы – я сидела на скамейке в школьном дворе, совсем одна, потому что никто не садился рядом со мной. Даже ты…

– Я боялся тебя, – прошептал я. – Ты права. Я боялся, ты была такая красивая.

– Чего? Громче! Я была – что?

– Ничего. – Но, по-моему, Таина меня расслышала.

– Отлично. – Она внимательно посмотрела мне в лицо и продолжила. – А он подошел и сел рядом со мной. Не буду тебе врать: мне нравилось, что он сидит рядом.

– Гос-с-с-поди. – Я думал, меня вырвет.

– Нет, правда. Я чувствовала, что он хочет сказать мне что-нибудь хорошее, только ни хрена не знает как. Понимаешь, примерно как я вот ругаюсь, как матрос, и ничего не могу с этим поделать. А потом он увидел, что из школы вышла его компания. Я же знаю вас, мальчишек. Когда появляется ваша компания, вы целый спектакль разыгрываете…

– Что было дальше?

– Достал уже. Ладно. Ничего не было. Он молчал, молчал, потом оставил канноли на лавке, закурил и пошел к своим парням, как будто я пустое место. И с того дня он всегда приносил мне канноли.

– Всегда?

– Ну. Он знал, где я сижу, знал мое расписание и оставлял свежие канноли у меня на парте, в пластиковом пакете.

– А ты что делала?

– Ела, конечно. Что, по-твоему, с ними еще делать? Вкусные, заразы.

Таина подвинулась очень близко и взяла меня за руки.

– А больше ничего не было.

– Ничего?

– Клянусь жизнью своего малыша, – сказала она, и я сразу ей поверил. – Ну что, мир?

Я молчал, потому что в глубине души не винил Марио, Таина так красива! Но в то же время мне хотелось с ним поквитаться, только я не знал как.

– Мир? Или как? Чего молчишь, блин?

Я кивнул. Злиться на Таину было невозможно.

– Хорошо. Я хочу кое-что тебе показать, – прошептала Таина, а шептала она редко. – Мне так нравится айпод. Я его слушаю, но только по ночам.

Мы встали с дивана (я помог Таине поднять ее беременное тело, которому оставалось всего несколько недель до родов), и она подвела меня к стенному шкафу. Полки и пол были завалены детскими музыкальными инструментами: детский маракас, детская труба, маленькие бонго и барабан, укулеле, детское пианино и маленький синтезатор, батарейки в котором давно разрядились.

– И ты на всем этом играешь? – спросил я, но Таина не ответила.

Еще здесь были полученные Таиной музыкальные награды и школьные дипломы, а также кучи ее детских фотографий, и на всех она пела. Семилетняя Таина в джинсах и футболке с Винни-Пухом стояла перед микрофоном, и микрофон был больше ее лица.

– А ну отдай. – Таина выхватила фотографию у меня из рук.

– Можно посмотреть?

– Нельзя. – Она как будто защищалась. – Мать не покупала мне игрушки. Она все свои гроши тратила на музыкальные инструменты, чтоб их.

– И ты умеешь на них играть?

– Да, умею, доволен? Я вообще не их тебе хотела показать. – Она указала на самую верхнюю полку и скомандовала: – Достань вон то.

Сама она не могла дотянуться.

Верхняя полка была забита стопками пластинок, тут имелись все три скорости: 78, 33⅓ и 45 оборотов в минуту. «Сеньор 007» Рэя Барретто, «Коса Нуэстра» и «Ло Мато» Вилли Колона, «Оменахе и Лос Сантос» и «Асукар Негра» Селии Крус, «Фиеста Борикуа» Исмаэля, «Эль Сонеро Майор» Риверы, «Эль Гран Комбо», Рубен Блейдс; были и более старые альбомы звезд вроде «Лос Панчос», Шавьера Кугата, Исраэля Фахардо, Тито Пуэнте, Мигелито Вальдеса, Рамона el Jamón[118] Ортиса, Мачито, Ла Лупе, и Ирис Чаконы, и знаменитый альбом Нестора Кастильо «Короли мамбо поют песни о любви»[119]. Приложив некоторые усилия – пластинка была в самом низу стопки, которую я снял, – Таина показала мне альбом Эктора Лаво La Plancha.

– Твоя мама, да?

Я взял в руки старую пластинку на 33⅓ оборота. Бессмысленно великолепная, с улыбкой на лице, в лифчике и крошечных трусиках лежала на гладильной доске юная крашеная блондинка с контактными линзами фиалкового цвета. Стоявшие за доской Эктор Лаво и музыканты с раскаленными утюгами в руках готовились отутюжить ее, как следует.

– Очень симпатичная, – сказала Таина.

– Не очень естественная, – ответил я.

– Все девушки неестественные, придурок. Косметика, каблуки и еще до фига всего.

Мы услышали, как заворочалась донья Флорес. Что-то сказала стенке насчет Петы Понсе. Спросила стенку о чем-то.

Таина забрала у меня пластинки, мы поскорее убрали все обратно в шкаф, и Таина повела меня к двери.

– Пета Понсе. Ты же будешь со мной, да?

– Конечно.

Я подумал, что она сейчас поцелует меня, как в тот раз, и повернулся к ней.

– В следующий раз не забудь кока-колу. Кому нужна пицца без газировки?

И Таина закрыла за мной дверь.

Недобрый это был вечер. Таина дала шанс Марио; может, он ей даже нравился. А меня не поцеловала на прощание. Как жестокосерды боги, думал я. Есть жизнь вечная, но вечной молодости нет. Есть дар предсказывать будущее, но твоим словам никто не верит. Есть фотография горячей девчонки в лифчике и трусиках, но эта девчонка – твоя мать. И Таина не поцеловала меня.

Песнь двенадцатая

– По-моему, твоя мать на меня злится, поэтому я хочу приготовить для нее что-нибудь по-настоящему вкусное, – сказал по-испански отец. И спросил, могу ли я одолжить ему сотню долларов. Я подумал, что это хорошая, просто отличная мысль.

– Ты как-то готовил seco de chivo – очень вкусно было. – Я тогда попробовал, и мне понравилось, а мама ни кусочка не съела. Даже сходила за бигмаком, чтобы показать, какая гадость это seco de chivo.

– Хочу купить цветов, pernil (я его запеку), бутылку «Чивас» (твоя мать любит «Чивас») и какую-нибудь старую пластинку, только я не знаю какую. И еще новые туфли.

– Ты знаешь ее размер?

– Нет, но я захвачу с собой ее туфлю, покажу в магазине.

Отец говорил дальше, а я сообразил, что все это он собирается сделать не потому, что хочет извиниться или еще что, а потому, что у мамы день рождения. Мама, как все Свидетели Иеговы, не отмечает дни рождения. Ни свой, ни отцовский, ни мой, ни чей-нибудь еще. Но отца это не останавливало; он всегда устраивал маленькие праздники для нее или для меня. Когда у него еще была работа, на мой день рождения он водил меня в кино или на трибуны стадиона «Янки». А купленные маме подарки специально заворачивал, потому что как Свидетель Иеговы мама не могла получать подарков. Но отец их заворачивал, потому что знал: мамино любопытство пересилит. Она протестовала. Просила у своего Бога прощения. Но под конец всегда сдавалась.

– Я даже буду подавать на стол, – объявил папа.

– Sí, claro[120], Pa, у меня есть для тебя сотня долларов. – Я только что отдал собаку и временно процветал. Хотя большая часть денег предназначалась донье Флорес, потому что Сальвадор говорил: Пета Понсе прибудет из Пуэрто-Рико уже через пару дней. Таина попросила меня быть рядом, и ничто и никто, ни ангелы, ни демоны не смогли бы помешать мне, когда espiritista явится к ней в дом.

– Я горжусь тобой. – Отец сжал мое плечо, и я почувствовал себя счастливым. Дело было не в деньгах. Дело в том, что отец способен попросить меня, не испытывая неловкости. Как бы мне хотелось, чтобы мама тоже так могла, хоть немного. Но мама все держала в себе, предпочитая прятать чувства за гневом или язвительными шутками.

– Я найду работу и все тебе верну.

– Да ну, пап. – Потому что он мой папа и я должен ему больше чем деньги. – У тебя есть работа. Ты готовишь, убираешь, выгуливаешь моих собак, кормишь их и все такое.

– Нет-нет, – твердо сказал отец. – Мне нравится выгуливать собак. А готовлю и убираю я только ради того, чтобы не мучиться угрызениями совести, пока не найду работу.

Отец был хроническим безработным. Стоило ему найти место, как его почти сразу увольняли. Отец вечно твердил, что власти виноваты, что боссы ни для чего не нужны. Что сообщество богатых держится на страхе перед тем, что в один прекрасный день бедные, доведенные до отчаяния, вышибут двери, ворвутся незваными, станут грабить особняки и затопчут персидские ковры. Что дела в его родном Эквадоре обстоят не в пример лучше. Марксизм – вот ответ. И так далее и тому подобное. Для отца слова Маркса были таким же законом, как для мамы – слова Иеговы. Вскоре отец так всем надоедал, что его увольняли. Наверное, мама еще и поэтому так злилась. На нее столько всего навалилось! Я не виню отца. Я просто пытаюсь лучше понять маму. Заботы о том, чтобы холодильник был полон, лежали на ней одной.

– Пап. – Я положил руку ему на плечо, хотя редко так делал. – Usted sabe que Mami lo hizo ¿Verdad?[121] – Я говорил по-испански, да еще положив руку ему на плечо; все вместе должно было означать, что у меня к нему важный разговор.

– Что сделала? – ответил по-испански отец – так, словно я попросил его купить зубную пасту.

– Mami lo hizo, ¿usted sabe?[122] – Я старался смотреть отцу в глаза, но его гораздо больше интересовал пылесос.

– Нет. Что сделала? Скажи. – Отец заблудился хуже, чем Колумб.

– La operación.

Услышав это слово, отец оцепенел и замкнулся.

– Папа, скажи мне то, что считаешь нужным сказать, и все. – Я говорил тихо и уважительно. – Все нормально. А если ничего не хочешь говорить, это тоже окей.

Отец прокашлялся и переступил с ноги на ногу, как боксер. Сунул руки в карманы, потом вынул. Облизал губы, не зная, с чего начать. Потом прокашлялся еще раз и сказал:

– Не думай, что я тебя не люблю.

– Я и не думаю.

– Не думай, что я не люблю твою мать.

– Не думаю.

– Я тогда не знал языка. Совсем ничего не знал. Когда это произошло, я жил в стране меньше года. – Отец покачал головой, словно все еще не мог поверить в произошедшее. – Со мной говорили врачи. Говорили, что так будет лучше всего. Мне не надо было соглашаться, но… но я не понимал. Я был здесь новым человеком.

– Мама же понимала по-английски, – сказал я. – Она должна была понимать, чего от нее хотят. Должна была тебе перевести?

– Не обвиняй свою мать. Она тогда только-только родила тебя. – Я никогда еще не видел, чтобы отец готов был заплакать. – Она происходит из общества, где такое считается пустяком. Где такое делают очень многие. Столько женщин вынуждены делать la operación, что это стало считаться пустяком. Я только знаю, что твоя мать никогда ни в чем не винила меня. И я тоже не стану ее винить.

– Мне большего и не надо, – сказал я.

– Я помню только тебя. Ты громко кричал, я держал тебя на руках. Твоя мама рассказала мне все только потом. Она много плакала, стала ближе к своему Богу. Я подумал: пусть, потому что ей так было легче. – Теперь отец говорил более собранно и спокойно, но ему все еще требовалось прочистить горло, которое никак не прочищалось.

– А Пета Понсе?

– Хватит. Достаточно, – утомленно сказал отец. – Эта сумасшедшая? Хулио, разве мы с тобой не мужчины? – Как будто мужчины не могут говорить о таких вещах. – Мужчины. Мы мужчины. Верно?

Моего отца создало другое время, другая страна, философия коммунизма. Подобно тому, как мой отец не обвинял маму, а она не обвиняла его, я не мог ставить отцу в вину его способ мыслить, не мог изменить его. Хотя папа всегда говорил мне, что мы, мужчины, не должны ни от чего уклоняться. То, от чего ты бежишь, в один прекрасный день вернется к тебе окрепшим и вооруженным до зубов. И вот теперь отец не следовал собственному совету, но он сказал достаточно, не стоило сердить его. Представится еще один случай поговорить об этом – и отлично. Нет – тоже хорошо. Разговор уже состоялся. Недоговоренности, висевшие между нами, больше не имели силы.

– Да, пап, мы мужчины, – сказал я, потому что именно это он хотел услышать. Я еще раз обнял его. Он убрал деньги, что я ему дал, в карман и быстро взялся за пылесос.

Я вручил Сальвадору фотоаппарат. Саль подержал его в руках, словно подумывал продать, но, когда я сказал ему, что в конверте, он чуть не вырвал конверт у меня из рук.

– Это – днем?

Не дождавшись ответа, Саль быстро вынул из конверта фотографии и принялся изучать их, словно играл в «Найди Уолдо». Рот приоткрылся, но не в улыбке. Старик как будто испытывал благоговейный трепет перед светом дня. Я навестил его пораньше, около половины девятого, потому что хотел, чтобы он прошелся со мной. Может, даже пригласил бы Таину и свою сестру прогуляться до наступления ночи.

– А знаешь, мы можем сходить на Ист-Ривер, – сказал я. – Там красиво.

– Ох, мне бы увеличительное стекло, – пробормотал Саль, не отрываясь от фотографий. Он прищурился, и глаза у него стали как муравьиные щелки.

– Можно сходить купить. В «Дуэйн Рид» наверняка продается.

– Что?

– Лупу. Давай зайдем за Таиной и ее матерью и пойдем покупать лупу.

– Нет. – Саль держал фотографию игровой площадки так, чтобы на нее падал свет. – Нет, papo, мне надо рассмотреть все прямо сейчас.

Я оставил его рассматривать фотографии, прислонился к старому пианино и стал изучать костюм vejigante, висевший на двери чулана, – красочный, он царил в этой маленькой квартирке. Я спросил Саля, не наденет ли он костюм сегодня вечером. Но Саля словно парализовало. Я перестал существовать. Он что-то коротко пробормотал себе под нос, кивнул. По-моему, он был счастлив, но в чем состояло его счастье, я не мог разгадать. Саль взял в руки фотографию площадки – и сделал шаг назад. Посмотрел на стену, снова на снимок, а потом перевел взгляд на меня.

– Ты уверен, что это то самое место? Не похоже.

– То же самое, Саль.

– Вот черт. А я, понимаешь, никогда его таким не видел. Никогда не видел, чтобы там было столько света. И правда, игровая площадка. Давай пойдем туда, papo, прямо сейчас пойдем.

– На площадку?

– На площадку.

– Ты что, серьезно?

– Да. Идем же.

Игровая площадка призывала его. Старый Саль обулся, надел плащ, схватил трость. Я много чего хотел сказать, но решил промолчать; как-нибудь в другой раз. Мне страшно хотелось выбраться из полуподвала.

– Заплатишь за меня в метро, papo?

– Давай сделаем лучше, – предложил я. – Возьмем такси.

Сальвадор взял с собой фотографии. Во время поездки он молчал, глядя в окошко, за которым мелькал Испанский Гарлем. Сальвадор много где жил, в разных кварталах. Он пел ду-вуп на бесчисленных углах бесчисленных улиц; теперь, когда он смотрел на эти места из окна такси, его воспоминания оживали. Мы пересекли Центральный парк, поехали к Верхнему Ист-Сайду, а потом по направлению к Клинтону.

На углу 46-й Западной улицы и Девятой авеню я расплатился с водителем. Сальвадор выпрыгнул из машины, словно объятый пламенем. Подбежав к ограде, он вынул из конверта фотографию. Сравнил настоящую площадку со снимком. Поток воспоминаний нес Саля вдоль ограды. Потом старик положил руки на сетку и закричал так, словно хотел обрушить ее.

Я чувствовал, как ему неловко. Как стыдно, что я стал свидетелем его вопля. Наконец Саль снова сделался смиренным стариком.

– Знаешь, papo, единственное мое желание – это начать все сначала. Начать сначала, больше мне ничего не надо. Но начать сначала невозможно. – Что-то подобное он мне уже говорил. – Но если бы я мог все начать заново, – Саль явно не один раз вел этот разговор с самим собой, – то где бы я начал? – Он снова взглянул на фотографию. – С того самого дня моя жизнь пошла под откос. Где бы я мог начать?

– Может, прямо сейчас? Сегодня? – сказал я. – Саль, не надо и дальше наказывать себя, ты и так живешь в темноте.

– Я должен так жить. – Он убрал снимок и зашагал к полицейскому участку.

– Нет, не должен. Слушай, тебе не обязательно жить в стыде, ты расплатился сполна, ты столько лет просидел в тюрьме…

– И никого не вернул, – перебил он меня твердо, но вежливо. Я наконец увидел кривую улыбку, хотя ее, скорее всего, вызвала к жизни печаль.

Мы шли через Адскую Кухню Сальвадора. Через жестокий район, породивший уличного супергероя марвелловских комиксов, ирландца Сорвиголову. Но джентрификация превратила Адскую Кухню в Клинтон, и адскими здесь теперь были только цены на жилье.

– Mira, papo, ты слышал историю о том, как босяк играл в карты с Судьбой?

Я помотал головой.

– Так вот, приходит Судьба играть в карты, и босяк думает, что он сейчас ее обыграет и изменит свое будущее. Но он, понимаешь ли, замечает, что Судьба жульничает. Босяк видит все ее подлые трюки и проигрывает. Судьба говорит ему: ты всегда будешь босяком. Потому что ты жульничаешь, отвечает босяк. А Судьба ему: верно, но я все же дала тебе сыграть.

– Не понял, – сказал я.

– Это значит, что у меня с самого начала была подлая жизнь. Но она у меня была. Может быть, в этом все дело? Может быть, мне надо радоваться и своей несчастной жизни? Да? Но как мало в этом смысла, papo.

– Знаешь, Саль, может, espiritista и тебе поможет. В смысле – Пета Понсе. Она все равно приезжает, так что и тебе не повредит.

Но Саль шел вперед.

Оказавшись возле полицейского участка, он сравнил его с фотографией, как сравнивал фотографию игровой площадки с площадкой реальной.

– Саль, я знаю, что солнечный свет как-то действует на тебя, но давай придем сюда днем? Так, чтобы ты был не один?

– Нет, papo. – Он не отрывал взгляда от участка. – При свете дня я могу наткнуться на кого-нибудь из них.

– На кого?

– На матерей.

– На матерей? Чьих?

– Тех мальчиков, – сказал Саль, удивляясь моей непонятливости.

Я подумал: это вряд ли. Слишком давно все произошло, матери мальчиков, наверное, уже обратились в прах. Умерло и поколение Плащмена. Большинство тех, кто был тогда взрослым, наверняка покинули этот мир. Но Саль думал иначе. Матери мальчиков ходят по земле, как и он сам.

– Саль, шансы, что ты столкнешься с теми женщинами, равны примерно нулю.

– Нет, papo. – Он как-то очень быстро затряс головой. – Они здесь. Прямо сейчас. Спят где-нибудь. – Его глаза цепко оглядели многоквартирные дома и таунхаусы, расположившиеся напротив нас, они теперь стоили миллионы. – И если я наткнусь на них, что я им скажу? Как сказать матери, что ее сына больше нет и в этом виновен я? Объясни, papo?

Не один только свет солнца повергал его в стыд. Саль умел сотворить живых людей из мертвого прошлого. Даже если бы одна из тех женщин оказалась жива и он бы случайно встретился с ней, она ни за что не узнала бы его, а он – ее. Но Сальвадор в глубине души верил, что встреча неизбежна. Призраки жили у него в голове.

– Давай сходим на могилы мальчиков, ночью, – предложил я.

– Для чего? – Саль перевел глаза с полицейского участка на меня.

– Скажем, что ты раскаиваешься в содеянном.

И его лицо набухло. Даже в темноте было видно, как наливаются омуты его глаз. Сальвадор плакал беззвучно. Даже не хлюпал носом – просто молча истекал слезами, забивавшими сетку морщин у его глаз, и морщинистое лицо покрывалось ломкой коркой воспоминаний.

– Это надо живым. Ходить на могилы – это для живых, papo. Я не могу просить прощения у мертвецов. – Его пропитанный слезами голос не сорвался. Сальвадор медленно взошел по ступенькам полицейского участка и открыл дверь.

– Вот именно, – сказал я. – Тебе самому полегчает. Ты ведь живой. Тебе станет легче.

– Мне? При чем тут я? Главное – эти мальчики. А для них уже слишком поздно.

Я думал, Саль собирается войти, но он закрыл дверь.

– Меня вывели в наручниках, – сказал он, спускаясь по ступенькам и стирая с лица слезы, но не печаль. – На улице была толпа народу, телевидение, съемочные группы, свет, журналисты. Загородили путь полицейской машине, которая должна была отвезти меня в тюрьму. – Саль показал, где именно на тротуаре выстроились телевизионщики, и остановился у бордюра. – Журналист сунул микрофон мне прямо в лицо. Я и раньше его видел – в очках, с Четвертого канала, его звали Гейб Прессман, он-то и спросил меня: «Понимаешь ли ты, что чувствует сейчас твоя мать?» – Глаза Саля продолжали сочиться влагой, но говорил он уже не задыхаясь. – Вот тогда я и сказал те слова. – Которые, подобно солнечному свету, повергали его в стыд. – Тогда я и сказал те слова, papo, те самые слова. Я был мальчишкой. На меня направили столько яркого света! Я чувствовал себя плохим и великим. Как кинозвезда. Я был мальчишкой. И я сказал те слова, но я был всего лишь мальчишкой. Меня прозвали Плащменом, но я был мальчишкой. И я сказал, да, я так сказал: «Если меня сожгут – наплевать. Пусть мама посмотрит».

– Все нормально, Саль, – сказал я, хотя мне трудно было представить себя на его месте. Осознать его вину за деяния, которые он не мог отменить. Он ничего не мог ни сделать, ни сказать. Вся жизнь Саля свелась к вопросу морали, он увяз в своей жизни, и неважно, сможет ли кто-нибудь извлечь урок из его истории, будет он прощен или нет, – кнопки «перезагрузка» не существует. Жизнь без репетиций. Актер выходит на сцену без подготовки, без сценария.

– У меня никогда в мыслях не было так говорить о своей матери, papo.

– Я знаю, Саль.

– Она умерла, пока я сидел. – Он имел в виду – в тюрьме. – Так что я уже никогда не смогу попросить у нее прощения.

Какой жестокий счет, как у того типа из греческих мифов, который катит камень в гору лишь для того, чтобы камень снова скатился вниз. Саль и был им. Сизифом. Он не жаловался, не говорил про несправедливость – он просто катил свой камень. Он жил с болью, жил с печалью и стыдом, но принимал тот факт, что он совершил ужасное деяние и что страдать должен он один. Саль сжился со страданием. Он бессчетное число раз проигрывал в уме события той ночи, и каждый раз он оказывался убийцей.

– Единственное мое желание – это начать все сначала.

На этот раз Саль не закончил фразы. Он ссутулился, старые нескладные руки упали вдоль тела. Вся его длинная хрупкая фигура безжизненно повисла, как висел у него в квартире костюм Вехиганте. Я хотел обнять этого Вехиганте, но не смог дотянуться до его плеча. Слишком он был высокий. И я просто похлопал плачущего старика по спине.

– Все нормально, Саль. – Я похлопал старика по спине, словно давал ребенку срыгнуть. – Нормально. Все нормально.

Песнь тринадцатая

Я зашел в наш многоквартирник и, когда двери лифта разъехались передо мной, увидел Марио. Марио схватил меня за шею и втащил в кабину. Ткнул кулаком мне в лицо, ткнул пальцем кнопку последнего этажа и выволок меня на крышу. Ночное небо было прекрасным. На веревках неподалеку от дома сохло свежевыстиранное белье. Белые простыни полоскались на ветру, и панорама Нью-Йорка сияла во всей своей славе.

– Если я правильно помню, вы с тем калекой раньше ходили только в «скечерах», а теперь носите «найки», – начал Марио, предварительно швырнув меня на гудрон.

– Марио, может, поговорим? Все можно разрулить. – Я надеялся, что он не настолько псих, чтобы скинуть меня с крыши, как проделывали с пуэрториканцами копы в прежние времена. А может, и в наше время так делают.

Марио отвесил мне оплеуху.

Я разозлился.

– Давай поговорим! – Я вспомнил слова Таины, я старался взглянуть на Марио иначе. Может, он просто выделывался перед своими дружками, а на самом деле не такая уж сволочь. Я тоже не без греха. Я врал друзьям и делал не совсем похвальные вещи, чтобы выглядеть в их глазах крутым.

– Слушай, Марио, я вот что…

Марио пнул меня в живот.

Я снова оказался на асфальте.

– Я взял у твоего приятеля руку, но он уже получил свою граблю назад. Так что говори, чем вы промышляете.

Я смотрел на Марио снизу вверх и в жизни не сумел бы разглядеть в нем парня, который приносил Таине канноли. Доброго, по мнению Таины, парня сейчас на крыше не было. Марио сгреб меня за рубашку и без видимых усилий поставил на ноги.

– Ты всегда при деньгах. Говори, чем промышляешь. – Он малость отпустил меня, чтобы я мог ему ответить, и заорал: – Где деньги берешь?

Я стоял на крыше дома, под небесами, близко к Богу. Похоже, Бог не спешил мне на помощь.

– Говори, чем промышляешь, и не заливай мне про тайны мадридского двора!

– Марио, ну почему ты такой? – в тоске сказал я. – Таина говорила, ты приносил ей пирожные…

Оплеуха свалила меня с ног.

– Чего?

– Говорила, что ты хорошо к ней относился.

– Врет она, стерва! – заорал он. – Чтобы я ей канноли приносил!

– Вот видишь! Я же не говорил, что это были канноли. Откуда ты зна…

Новая оплеуха, и я снова валяюсь.

Я быстро вскочил и развернулся головой к нему: может, у меня получится сбить его с ног, но он просто отшвырнул меня, как перышко. Я приземлился на спину. Надо мной сияла полная луна. Еще на небе было темное облако, похожее на птицу.

– Пошла она. Сиськи большие, а больше и нет ничего.

Жаль, что Таины здесь нет, подумал я. Посмотрела бы, какой он сейчас. Но я все-таки решил не драться, а попробовать столковаться с Марио.

– Ладно, – сказал я. – Тогда работай с нами. Я возьму тебя в долю, окей?

– Чего? Какое еще «работать»? Работать будешь ты. А я просто поставлю тебя на счетчик.

Марио отвесил мне пощечину, ожидая, что я дам сдачи.

Я не шевелился.

Марио ждал. Злился он больше меня, потому что я молчал.

– Включаю счетчик. Сотня в месяц.

Я не сдержался и обругал его. Ну и зря. Марио пнул меня в живот. Пока я корчился от боли, Марио обчистил мне карманы. Пересчитав деньги, он возрадовался и объявил:

– Инфляция. Две сотни в месяц.

Я молчал. Было больно.

– Это в счет твоего долга. – Он помахал передо мной моими же деньгами, которые теперь стали его деньгами. – Первый платеж – через месяц. Или я отберу руку не у П. К., а у тебя.

Угрозы сыпались из Марио, как из худшего представителя Плезант-авеню, когда она еще была не Плезант-авеню, а Маленькой Италией и последние гангстеры разводили на деньги тех, кто не решался пойти в полицию. Людей вроде меня, которые разводили на деньги кого-нибудь еще. Нас с Марио поразил один и тот же вирус, ходивший в нашем районе, – вирус жестокости, но из-за боли я никак не мог осознать этот факт.

Наконец Марио отцепился от меня и ушел.

Я с облегчением смотрел, как он удаляется. Желудок болел, будто я наелся камней. Я сидел на гудронной крыше, на четырнадцать этажей выше земли, и жалел, что не могу перепрыгнуть на крышу соседней высотки. Приземлиться бы возле веревок с бельем, завернуться в чистую белую простыню. Меня трясло от унижения; я созерцал панораму Нью-Йорка, и мне казалось, что город душит сам себя до смерти. Слишком много здесь построили дешевых уродливых небоскребов, линия горизонта являла собой беспорядочное нагромождение прямоугольников. Красавцы вроде Крайслер-билдинг[123], чтобы блистать, нуждаются в собственном пространстве, собственной сцене. А их зажали, задушили, расплющили другими небоскребами. Никакие гаргульи больше не нужны. Самая прекрасная панорама мира затерялась среди пучка сплющенных многоэтажных лачуг из дерьма и палок.

Четвертая книга Хулио. Пета понсе

Есть духи, несвятые духи, которые, однако, способны творить чудеса более великие, чем чудеса святых, чьи изображения выстроились на алтаре, ибо эти несвятые духи бродят по миру, они не исчезли, они живут среди нас, они дают нам советы.

Хосе Доносо. Непристойная ночная птица

Песнь первая

Пета Понсе родилась чужой собственному телу. С головой, слишком большой для коренастого торса, и руками разной длины, словно горб вобрал в себя часть ее правой руки. Эта женщина, черная, как вар, в детстве не знала ничего, кроме печали. Родители боялись, что их будущие дети окажутся такими же, и потому ненавидели ее, своего первенца. В Кабо-Рохо – деревне, название которой дали копи красной соли, – Пете Понсе нашлась работа. Она вытирала пыль, подметала, кроила, гладила, готовила еду, вымешивала тесто, подавала на стол, и не раз ей приходилось глотать обиду.

Однажды в Кабо-Рохо прибыли врачи, как прибывали они и в другие деревни: с черными чемоданчиками, в выданных правительством фургонах. Правительство нанимало этих врачей и отправляло по деревням не для того, чтобы просвещать или лечить, но для того, чтобы высмотреть в деревнях женщин, которые были в их глазах физически негодными, слабоумными или «распущенными». Когда они заметили Пету Понсе, рассказывал мне Сальвадор, они увидели не юную девушку, а существо, которое их усилиями должно было стать последним представителем своего вида. Врачи заверили родителей Петы Понсе, что операция пойдет ей на пользу, надо удалить «аппендикс», хотя с аппендиксом Петы Понсе все было в порядке. Они не стали ничего объяснять ни Пете Понсе, ни ее родителям; врачи не дали им возможности выбрать. Для родителей слова врачей прозвучали как откровение, исходившее из уст самого Господа. Все в Кабо-Рохо верили врачам. Жители деревни не знали, что эти врачи часто выставляли стерилизацию как процедуру, необходимую для здоровья девушек. Крестьяне Кабо-Рохо не понимали, говорил мне Сальвадор, что для Соединенных Штатов Пуэрто-Рико – источник дешевой рабочей силы, безналоговый и очень прибыльный бизнес, а также испытательная площадка для контроля над рождаемостью. Даже противозачаточные таблетки испытывали именно здесь. Все были заодно, все брали взятки. Врачам платило правительство Пуэрто-Рико, которому, в свою очередь, расходы возмещали Соединенные Штаты. Церковь получала свою плату за молчание, и колонизация женского лона десятилетиями шла полным ходом.

Сальвадор рассказывал, что почти никто ничего не знал. Врачи приезжали в селения, где жили фермеры, крестьяне, беднота; кое-кого они лечили – а женщин стерилизовали. Никто не задавал вопросов. Но когда врачи уезжали, в деревнях повисала грустная тишина.

Тогда-то, рассказывал мне Сальвадор, Пета Понсе и поняла: чтобы противостоять этому, она должна научиться говорить с мертвецами.

Пета Понсе покинула Кабо-Рохо. Она пешком ходила из деревни в деревню, ночуя по церквям, салонам красоты, рынкам, хижинам, в руслах пересохших рек, на полях – везде, где espiritistas, santeros[124], блаженные и мистики того или иного селения желали видеть ее, говорить с ней, передать ей свои знания о мертвых. Она бродила по острову, собирая обломки и обрывки устных преданий, суеверий, chisme[125] – всего, что имело отношение к нашим корням: к корням таино[126], африканским корням, к католическому мистицизму, от espiritismo до Меса Бланка, до Пало Монте, до Регла Лукуми[127]. Пета Понсе вбирала в себя все. И старейшины-посвященные видели, что ей всегда сопутствует свет.

Как-то ночью в Гуаяме, в деревне Лос Брухос, Пету Понсе, в ее старых пропотевших одеждах, вонявших ромом и рисом, отвели на берег реки. Там, на мелководье, в неистовых волнах произошло посвящение Петы Понсе в espiritista; сделали это старшие посвященные, которым, говорил Сальвадор, духи нашептали, что у этой молодой женщины врожденный дар заставлять людей видеть «Ты» там, где другие видят лишь «Оно». Пета Понсе знала пальмы, растения, холмы, грибы, coquís, кладбища, зной, реки, ущелья, скалы, игуан, змей и обширные грязи, кошек, рыскавших ночами в Эль Морро, – весь остров говорил с ней на языке, в котором реальность и фантазии, явь и сны менялись местами. И Пета Понсе тоже откуда-то знала все, как дети знают своих родителей, но не могут вспомнить, кто же сказал им: это ваши родители.

Как-то ночью на пустынном берегу реки, рассказывал мне Саль, во время церемонии посвящения послышался пронзительный крик. Тихий и медленный вначале, он словно исходил прямо из пузырящегося ила, становясь все громче и яростнее. Полный ненависти, он изливался в словах, которых не знают человеческие существа. Эти вопли звучали бы осмысленно только в каких-то иных сферах. Кричавшую силой удерживали на покрытой илом земле три человека. Три espiritistas не могли успокоить ее. До тех пор, пока не пришла Пета Понсе. Она приказала espiritistas отпустить кричавшую. Подняв глаза на Пету Понсе, измазанная илом женщина затихла, словно одна только Пета Понсе могла понимать ее язык. Глаза женщины начали мало-помалу фокусироваться, словно она возвращалась откуда-то издалека и заново открывала для себя этот мир. Женщина, дрожа, схватилась за оборванное платье Петы Понсе, умоляя не бросать ее умирать. И Пета Понсе, рассказывал Сальвадор, прошептала той женщине, что мертвые помогут ей по-новому истолковать значения и смыслы ее скорбей.

Пета Понсе, подобно врачам, переходила от селения к селению. Ее монструозная внешность пугала мужчин, но женщины тянулись к ней, как тянутся к магниту железные опилки. Женщины, которые молились всем богам своих матерей. Женщины, которые молились всем святым, унаследованным от бабок. Женщины, которые молились всю свою жизнь, но не обрели умиротворения, – эти женщины хотели видеть Пету Понсе. Она улавливала их чувства: сожаление, стыд, бессилие перед жестокостью – и придавала новое значение их страшным переживаниям. Пета Понсе умела складывать и переворачивать их опыт до тех пор, пока они не начинали видеть произошедшее в совершенно ином свете. Слова, которые описывали их страшные переживания, обретали новые значения. Духи и только духи ссужали Пету Понсе силой сплетать, сворачивать, перекручивать эмоции, наводить на них рябь так, чтобы душа смогла найти путь к счастью.

Пета Понсе считала, что существует некое невидимое основание, скрытая от взглядов плоскость, на которой покоится материальное. Материальный мир принадлежит не только нам; мы делим его с мертвыми. Мертвые всегда вокруг нас, они одним махом перемещаются из материального мира в мир духов. Не злой умысел приводит их сюда; они ищут возможности справедливо разделить этот мир с живыми. Мертвые бесконечно печалятся, что утратили плоть и кровь, но они так же бесконечно благодарны за то, что продолжают существовать в ином состоянии. Пета Понсе верила, что существует один лишь уровень, недоступный для мертвых: тот, где обитает Бог. Мертвые не видят лика Господня, потому что Бог не квартирует с мертвецами. Мертвые остаются здесь, на земле, они бродят по планете, живут с нами. Мертвые здесь для того, чтобы направлять нас, помочь нам понять, что все сводится лишь к тому, с какой точки зрения посмотреть. И когда настанет твой черед покинуть материальный мир, мертвые помогут тебе освоиться с новой формой твоего бытия. Так же, как люди ждут тебя, когда ты должен родиться, учила Пета Понсе, люди будут ждать тебя и за порогом жизни.

Позже Пета Понсе основала школу, собственный маленький дом, La Casa de Ejercicios Espirituales de la Encarnación[128]. Туда стекались сломленные женщины; иные оставались, иные уходили, но истории их были одинаковы. Женщины, которым лгали, которых насиловали, которых обманом или принуждением склонили к la operación. Женщины, которым пришлось потерять детей, чтобы сохранить работу, женщины, над которыми издевались, которых как только ни били; и все они нуждались в Пете Понсе, чтобы наполнить свои печали новым, иным значением.

Скоро о Пете Понсе прослышали на Большой земле. Там тоже делали la operación – в Южном Бронксе, Нижнем Ист-Сайде, Бушуике, Испанском Гарлеме, Чикаго, Филадельфии, Нью-Джерси, Лос-Анджелесе, Хартфорде, Бостоне: трудилась ли женщина на каком-нибудь потогонном заводе, у кассы или ходила со шваброй по офису, – всюду боссы желали, чтобы женщины приносили им деньги, а не детей. Соединенные Штаты вообще не хотели, чтобы пуэрториканки рожали. Контроль над рождаемостью обернулся контролем над численностью населения. Выбор делали не женщины, а государство. Малоимущие женщины детородного возраста были виновницами бедности. Чем больше детей они рожают, тем шире распространяется бедность и тем больше Пуэрто-Рико становится уязвимым для коммунистических идей.

Услышав все это от Саля, я стал с благоговейным трепетом ждать встречи с Петой Понсе.

Пета Понсе явилась в дом Таины, одетая во все белое. Волосы ее были туго повязаны банданой, из-под которой, как белое ухо, торчала гвоздика. Свое короткое, крепко сбитое тело она носила энергично и шагала тяжело, словно хотела проломить половицы. Пета Понсе прочесала всю квартиру, обнюхала углы, как только что принесенный щенок. Поковыряла ногтями стены, словно желая оставить после себя царапины. Ее наружность и действия пугали меня, хотя я чувствовал облегчение от того, что она наконец приехала.

Кухонный стол покрывала белая скатерть, на столе стояли белые цветы и белые свечи. Еще здесь были пуэрто-риканские тарелки, с некоторых ели – донья Флорес устроила пиршество в честь espiritista и Таины, – а некоторые тарелки остались нетронутыми, они были для духов. В гостиной сидела напуганная Таина в красивом белом платье до пят. Распущенные волосы аккуратно ниспадали с плеч. Карие глаза в обрамлении недавно наклеенных ресниц, на нервных губах розовая помада. Живот круглился земным шаром. До родов оставалось всего несколько дней. Никогда еще я не видел Таину такой красивой и такой знакомой. Увидев, что я здесь, она выдохнула и легонько улыбнулась, но не пошевелилась. Таина явно боялась Пету Понсе – она не произнесла еще ни единого ругательства.

Я, с деньгами в кармане, уже собирался сеть на пол рядом с Салем.

– Afuera[129], Juan Bobо, – сказала по-испански донья Флорес и протянула руку за деньгами.

– Таина хочет, чтобы я был здесь, – ответил я по-испански, так как почти весь вечер мы говорили по-испански.

Сальвадор кивнул сестре: все нормально.

– Нет. – Донья Флорес помотала головой. – Это семейное дело. А Хуан Бобо не член семьи.

Я повернулся к espiritista, ища поддержки.

– Familia, no más[130], – сказала Пета Понсе.

Таина в панике открыла рот и немного подалась вперед, словно желая протестовать против моего ухода. Но я понимал, что против матери она не пойдет.

– Тогда я и деньги заберу, – сказал я.

– Нет, ты обещал отдать деньги мне, чтобы я могла заплатить espiritista.

– Инельда, это неправильно, – заговорил Сальвадор. Я знал, как высоко она ставит слова брата, и решил, что смогу остаться.

– Он мешает духам, они не знают, кто он, – ответила донья Флорес брату, которого почитала за святого. – Только духи знают, что случилось в этом доме, а он не часть дома.

Сальвадор согласно кивнул и склонил голову перед Петой Понсе.

Я тоже поклонился маленькой женщине, которая умела складывать время, выворачивать смыслы, менять значения чувств и беседовать с мертвыми.

– Хуан Бобо, – ласково сказала донья Флорес, – отдай мне деньги. А с Та-те повидаешься потом, когда мы узнаем правду.

– Нет. Я уйду, но и деньги с собой унесу. – Я взглянул на Таину. – Я к тебе потом зайду, ладно?

Таина кивнула едва заметно – так она была напугана. И в эту минуту, по этому ее еле заметному кивку, я понял, что она, может быть, тоже любит меня, какой бы бранью она меня ни осыпала.

Донья Флорес начала ругаться.

– Malcriado, puñeta![131] Отдай деньги! Ты обещал.

Направляясь к двери, я услышал, как espiritista спрашивает у Саля, есть ли деньги еще у кого-нибудь. Когда Саль сказал «нет», espiritista остановила меня.

– ¿Tu nombre, mijo?[132]

– Хулио, – сказал я. – Меня зовут Хулио, а не Хуан Бобо.

Пета Понсе принялась обнюхивать воздух, пространство вокруг меня, потрогала и обнюхала мою одежду, она касалась меня, как какой-нибудь непристойной ночной птицы.

– De rodillas[133], – велела она. Я опустился на колени. Пета Понсе прижала меня лицом к своим тяжелым грудям и начала молиться.

– Santa Marta, recurro a la ayuda y protección; como prueba de mi afecto quemare esta vela cada martes; intercede por mi familia, y protége a este extraño[134]. – А потом, словно ей кто-то что-то сказал, она оттолкнула меня и я растянулся на полу.

– Los espíritus ya saben quién es este muchacho[135]. – Пета Понсе поглядела на меня сверху вниз. – Tu madre, yo sentí a tu madre[136].

Я так и лежал на полу, напуганный этой женщиной, которая, прикоснувшись ко мне, узнала, кто моя мать.

Но приехала она не из-за меня или моей матери, не из-за Саля или доньи Флорес; она проделала весь путь из Кабо-Рохо ради Таины.

Донья Флорес купила ей билет на самолет, но за сеанс еще не заплатила.

– El derecho, pa’ lo’ espíritus[137], – потребовала Пета Понсе. Я поднялся с пола. Порылся в кармане и протянул ей пачку соток. Пета Понсе с отвращением оттолкнула мою руку.

– Инельда. – Еspiritista указала на донью Флорес. – El derecho me lo da Inelda[138].

Я не видел большой разницы, но послушался и отдал деньги донье Флорес, а та в свою очередь передала их espiritista. Пета Понсе, не пересчитав, разделила пачку надвое и набила лифчик слева и справа, словно чтобы уравновесить свое тело.

Она велела донье Флорес наполнить чашу водой, смешанной с agua maravilla, зажечь белую свечу и поставить то и другое на стол в гостиной, где она собралась вызывать духов, проживавших у Таины. Духов, бывших свидетелями того, как Таина забеременела. Эти-то духи и должны поведать ей, как все случилось.

Пета Понсе приблизилась к дивану, на котором сидела Таина, и помогла ее беременному телу подняться. Пета Понсе ласково улыбалась Таине и добрым голосом шептала, чтобы та не боялась.

Она объяснила Таине, что духи, mi bella[139], обитают рядом с нами. Парят над нашими телами, когда мы спим, ¿tú sabes?[140] Потом Пета Понсе взяла Таину за руку, как малыша, который учится ходить, обе женщины ушли в спальню Таины, и espiritista закрыла дверь.

Я услышал бормотание, шепоты, мягкий голос приказал Таине показать всю одежду, украшения, лекарства, тампоны. Все, что espiritista требовалось взять в руки, потому что духи оставляют после себя следы. Духи трогают наши вещи, носят нашу одежду и нюхают наши выделения, когда нас нет рядом. Они согревают руки над нашими погруженными в сон телами, словно у костра, чтобы вспомнить, как сами были существом из плоти и крови. Но верно и обратное: мы кажемся духам прозрачными и матовыми, и иногда они нуждаются в том, чтобы мы направили их.

Когда Таина и Пета Понсе вернулись в гостиную, на Таине была та самая рубашка, в которой я ее уже видел. Наверное, в этой рубашке она спала в ту ночь, когда обнаружила, что беременна. Держа Таину за руку, espiritista провела ее по всей квартире. Пета Понсе, не переставая быстро читать короткие молитвы, обнюхала каждый угол и потрогала стены и пол, после чего облизала кончики пальцев.

Закончив молиться, Пета Понсе погасила все лампы. Теперь квартиру освещали только свечи. Пета Понсе приказала нам не шевелиться. Она вытащила белую гвоздику, томившуюся у нее под белой банданой, и окунула цветок в чашу с водой. Потом побрызгала на нас этой гвоздикой и произнесла: «Como el dia que nacimos, fue una mujer que no’ conectó a Dios». Нас соединила с Богом женщина, как в день нашего появления на свет.

Донья Флорес сидела на диване, Сальвадор рядом с ней. Я поместился на полу. Espiritista усадила Таину на стул и встала у нее за спиной. Короткая, крепко сбитая, она не возвышалась над Таиной, но была выше ее, сидящей.

Миска с водой стояла рядом. Пета Понсе провела пальцем по ее стенкам, описав круг, и пощелкала ногтем указательного пальца по стеклу. Чаша прозвенела, как колокол, Пета Понсе словно давала Вселенной знать: misa[141] вот-вот начнется.

Espiritista ничего не делала, просто стояла позади сидящей Таины. Ничего не происходило. Пета Понсе просто смотрела в пространство перед собой.

Молчание длилось целую вечность.

И вот.

Пета Понсе издала тягучий низкий стон, он гудел, как работающий без перебоев двигатель.

Пета Понсе закрыла глаза.

Пальцы ее задвигались, приближаясь к волосам Таины. Сначала Пета Понсе перебирала ей волосы медленно, потом пальцы разогнались, они перебирали волосы Таины все быстрее, словно Пета Понсе намыливала ей голову шампунем. Потом она оставила волосы Таины в покое и принялась быстро-быстро тереть ладони друг о друга, словно намеревалась добыть огонь. Движения все ускорялись, Пета Понсе притопывала короткими тяжелыми ногами, отбивая равномерный ритм; потом начала хлопать в ладоши – во всех направлениях. Ритмичные движения становились все быстрее, стон – громче. Пета Понсе погружалась в непознаваемый язык духов.

– Кто был здесь в ту ночь, в ту ночь? В тот день? – пронзительно прокричала она – по-испански – стенам. Тем же стенам, с которыми вела беседы донья Флорес. – Кто был здесь в тот день? В ту ночь? – взмолилась она, и ее тело сотряслось. Пета Понсе начала растирать Таине руки, после чего захлопала в ладоши, вопрошая духов, кто был здесь. Потом быстрым изящным движением подхватила со стола зажженную белую свечу, словно схватила само пламя, молниеносно опустила ее в чашу с водой, утопила огонек и пронзительно закричала.

Глаза у Таины были дремотными, словно она вот-вот уснет. Голова опустилась на грудь. Я видел только волосы, закрывшие лицо. Таина сидела неподвижно, а Пета Понсе производила всякий шум и читала молитвы на неизвестном мне языке.

Потом espiritista замолчала, словно кто-то пнул ее в горло.

Она поместилась за спящей Таиной, вытянула руки и принялась грациозно поводить ими, словно крыльями.

– В ту ночь я лежала в постели, и вот они появились, – закрыв глаза, мягко заговорила espiritista по-английски, причем голос у нее стал как у юной девушки. – Я лежала в постели, когда в окно влетели два голубя. Два белых, чистых, красивых голубя.

Espiritista открыла глаза, и вся ее манера держаться переменилась. Грудь вздымалась, словно Пету Понсе охватил трепет перед юношей. Горб медленно, грациозно подрагивал, как будто он тоже флиртовал.

– Они влетели в окно и стали кружить по спальне. Иногда сталкивались в воздухе, как будто целовались. Один был белее. Потом оба опустились на розовый коврик, который мама купила мне в магазине, где все по девяносто девять центов.

Тут донья Флорес молча кивнула, подтверждая, что такой коврик имеется.

– Две красивые птицы стали смотреть друг на друга. – Еspiritista кокетливо захлопала глазами. – Потом голуби посмотрели на меня и шагнули вперед. Снова посмотрели друг на друга, на меня. Не знаю, в какую минуту, но крылья у них засветились. Крылья медленно росли, стали огромные, как стволы деревьев, и тела их тоже увеличились. Глаза голубей теперь испускали белый свет, голуби сделались прозрачными, как призраки. – Еspiritista продолжала грациозно поводить руками, словно парящая в небесах чайка. Она поводила руками, и голос у нее был как у школьницы. – Они начали издавать звуки – голубиные: попкоррн, попкоррн, но не совсем попкоррн. Они этими словами разговаривали друг с другом, они ссорились. А потом стали драться. Но не руками. И не ногами. И не клеваться, как клевались бы голуби. Они били друг друга громадными крыльями, даже сшибли мои учебники на пол и чуть не разбили зеркало, которое висит у шкафа.

Донья Флорес, не в силах больше этого выносить, сердито перебила:

– А где была я, когда все это происходило? Где?

Espiritista в гневе резко повернулась к ней, и голос Петы Понсе сказал:

– Спала на диване. Еще раз заговоришь, и я уйду.

Я похолодел.

Я не собирался перебивать ее рассказом о революции в теле Таины или еще о чем, так меня пугало происходящее.

А Пета Понсе снова заговорила голосом школьницы:

– Птицы быстро-быстро били друг друга крыльями. Я думала, они танцуют, но они не танцевали, и мне стало страшно. Эти голуби были самцами, и я стиснула ноги и скрестила руки, вот так. – Еspiritista прикрыла промежность. В голосе юной девушки зазвучали нотки отчаянного страха и паники. – Я дрожала всем телом. Я хотела закричать, но звук не шел. Я хотела закричать. Голуби были уже не голуби, а ангелы. И эти ангелы сражались друг с другом. А я только могла закрываться руками. И понимала, что один ангел сейчас тяжко ранит другого. Тот, что был белее, повалил второго на коврик. Крыльями сбил его на пол, второй ангел упал. Белый ангел стал быстро летать по спальне, набирать скорость. А потом спикировал на ангела, распростертого на коврике. У белого ангела были когти. Он был ангел с когтями. – Еspiritista опустилась на колени за спиной спящей на стуле Таины и обняла ее, по-матерински обвила своими короткими ручками. Пета Понсе заплакала, а духи продолжали давать ей силу сворачивать время. – Белый ангел, не переставая, когтил того, что темнее. Тот, как мог, закрывался крыльями, но мало-помалу сдался. Лежал, как мертвая птица, и на него сыпались удары.

Сальвадор сдвинулся на край дивана, донья Флорес тихо ахнула. Я не знал, как это все понимать.

– Темный ангел плакал, как дитя; я увидела, что у него сломано крыло. Когда я открыла глаза, он на секунду взглянул на меня, но я на него не очень смотрела, и он, наверное, ушел в окно, потому что больше я его не видела. Свет у меня горел, но в спальне было темно. Белый ангел воспарил надо мной, его громадные крылья еле помещались в комнате. Я чувствовала, как его тень накрывает меня. Он слетел ниже, к кровати. Я замерла. Закрыла глаза, потом открыла, чтобы убедиться, что передо мной – белый ангел. И еще сильнее стиснула ноги. Чуть-чуть посмотрела и увидела, что у него голубые глаза. Добрые. Ангел сказал мне лежать спокойно. Белый ангел сказал: «Ш-ш-ш». Не знаю, зачем он сказал «ш-ш-ш», я и так все время лежала тихо. Не руками и не ртом, а кончиками крыльев он отвел мои руки с того места, где я их держала. Я сначала не хотела убирать руки, хотела и дальше закрываться. Но он коснулся меня кончиками крыльев, и прикосновение было, как ветер. Как ветерок.

Espiritista, обнимая Таину, посвистела, как будто сквозь закрытое окно пробился свежий сквознячок. Свист вихрем прошел по гостиной.

– И что сделал этот ангел? – снова вмешалась донья Флорес. Однако дух уже забыл свою угрозу, и Пета Понсе ответила:

– Он сделал то, зачем был послан. – Еspiritista все еще говорила голосом юной девушки. – То, зачем он был послан.

– Ангел снял штаны? – вопросила донья Флорес.

– Ангелы не носят штанов, – рассмеялась espiritista. Она все еще была словно в трансе и обнимала Таину, неподвижную, погруженную в сон.

– Только крыльями? – спросила донья Флорес.

– Нет. Не крыльями, – прозвучал тот же девичий голос. – Вообще ничем. Он воспарил надо мной, и вокруг меня все начало вращаться. Комната закрутилась. А потом остановилась, как когда останавливается вентилятор. Мне хотелось спать.

– Боли не было? – спросила донья Флорес.

– Нет. – Глаза espiritista все еще были закрыты.

– А кровь? Кровь была? – не унималась донья Флорес.

– Из меня как будто излилась вода. Белый ангел провел по ней пером из крыла, и вода ушла. Потом он вылетел в окно. Я поднялась с кровати и выглянула, чтобы посмотреть, как он летит. Но я увидела только голубя, голубь смотрел на меня, сидя на почтовом ящике через дорогу. – Глаза espiritista вдруг распахнулись. – Он сказал мне его имя: Усмаиль.

Молчание длилось секунду, потом еще полсекунды.

– Padre nuestro que estás en los cielos, santificado sea tu nombre, que se haga tu voluntad en los cielos como en la tierra[142], – начала молиться Пета Понсе. Она вернулась к нам, в материальный мир, который мы делим с мертвыми. Вернулась очень уставшая.

Пета Понсе подошла к миске с водой и стала обрызгивать комнату. «Limpieza, limpieza, limpieza»[143].

Таина не сразу, но пробудилась и сказала, что ей ничего не снилось. Что она просто спала. Крепко. Пета Понсе начала пересказывать Таине, что сообщил нам дух насчет ее беременности.

– А зачем Бог послал двух ангелов? Двух зачем? – спросила Таина.

Пета Понсе тепло улыбнулась ей и объяснила с добротой, какая водится только у бабушек:

– Dios no mandó dos ángeles. Dios mandó sólo uno[144].

– Кто тогда послал этого второго чмошника?

– Tú sabe’ quien, mija, el Negro. El Malo[145]. – Глаза Петы Понсе были полны сострадания. Она опустилась на колени и принялась бережно растирать Таине ступни. Как я когда-то.

Таина удовлетворилась этим ответом. Я почти слышал, как радостно стучит у нее сердце; она приняла рассказанное. Таина обняла освободившую ее espiritista. Она обнимала Пету Понсе так, будто хотела выжать из маленькой женщины весь воздух: ее печали и неопределенность или ушли, или изменились.

Донья Флорес смеялась, безмерно обрадованная. Она в буквальном смысле протанцевала до шкафа, к которому водила меня Таина, и распахнула его дверцы, как распахивают высокие двери в сад или сокровищницу. Собрание детских инструментов Таины посыпалось на пол. Инструменты засыпали пол, как «Чириос». Лицо доньи Флорес светилось. Но не инструменты Таины ее интересовали. Донья Флорес подтащила стул и сняла старые пластинки – и 45 оборотов, и 33⅓, и ломкие на 78 оборотов. Она была как человек, не евший несколько дней и оказавшийся вдруг перед буфетом: не знает, что выбрать. Саль подошел, чтобы ей помочь. Донья Флорес улыбнулась мне. Я знал: она хочет денег на стереосистему.

Таина громко объявила, что хочет писать. Слегка раскрасневшаяся, она без особого труда подняла свое беременное тело со стула. Улыбнулась мне застенчивой улыбкой и, переваливаясь, направилась на кухню. Там она выпила воды, цапнула недоеденную куриную ножку и ушла в туалет, не закрыв за собой дверь. Она сидела на унитазе, и мочилась, и ела.

Песнь вторая

Я сказал Сальвадору, что не верю.

При всем моем уважении к Пете Понсе или она, или дух ошибались. У меня не было возможности переговорить с Таиной, потому как донья Флорес, сияющая, как подсолнух, сразу после окончания misa выпроводила нас с Сальвадором, желая остаться с Петой Понсе наедине. Я сказал Салю: мы побывали во внешнем космосе и хорошо представляем себе, что там происходит. Но во внутренний мир, где обитают атомы, мы так и не попали. Мы не сможем отправить туда ни астронавтов, ни космический зонд, чтобы узнать, что же находится там, в пустом пространстве. Там, где на внутреннем небосклоне Таины зародилось дитя Усмаиль. Я сказал Салю, что читал: всему есть образец. Даже среди хаоса отдельные части связываются воедино, подчиняясь некоему порядку. Может быть, в теле Таины этот порядок или образец изменились. Изменились в неправильную или, наоборот, правильную сторону. Законы ДНК Таины перестали выполняться или вообще не подлежали выполнению.

Сальвадор ответил, что в таком случае атомы должны обладать чувствами и разумом, что атомы живые и способны мыслить. А это, сказал он, не так. Я ответил: а вдруг такое возможно, я же не знаю. Откуда мы знаем, способна некая сущность мыслить или нет? Камень, рыба, омар, карандаш, сказал я Салю, все они состоят из тех же атомов, что и мы. Из тех же атомов, что и тело Таины. И чтобы все произошло, нужен один, всего один атом-бунтовщик. Но я по глазам Саля видел, что он не хочет говорить об этом. Ему это неважно. Для него, как и для всех остальных, после откровения Петы Понсе дело закрыто.

Тем вечером Сальвадор, прежде чем расстаться со мной на улице, сказал:

– Послушай, papo, если Таина верит, что два ангела бились той ночью за право стать отцом ребенка по имени Усмаиль, то и ладно. – Он положил костлявую руку мне на плечо. – Если ты веришь в революцию, которая свершилась где-то там, в глубинах тела Таины, где живут атомы, то это тоже неплохо. Мир огромен, в нем возможно все, – заключил Саль, и прежде чем длинные ноги понесли его прочь, он прибавил, ласково глядя на меня: – Знаешь, papo, ты мой единственный друг. У меня всегда было мало друзей. Всегда мало друзей. Может, даже ни одного не было. Так что спасибо тебе, papo, спасибо за все.

Тем вечером я вернулся домой не сразу. Я поднялся на лифте на крышу, смотрел на Манхэттен и размышлял, есть ли смысл в том, что я только что услышал и увидел.

И мне было видение.

Я больше не сидел на крыше.

Я гулял в северной части Центрального парка. Городской воздух пах озоном. Пруд был чистым. Дети ловили рыбу возле Центра имени Чарльза Даны. На скамейках и на траве сидели люди всех цветов кожи, из всех стран, африканцы, афроамериканцы, латиноамериканцы из обеих Америк, и все они загорали на солнце. И я видел.

Я видел хрустальный город.

Город света и цвета, в котором нет ничего невозможного. Через центр города тянулся, отделяя западную часть от восточной, зеленый прямоугольник парка. Рядом был ход под землю, где перемещались мужчины и женщины всех цветов кожи, ориентации и уровня дохода. Город окружали четыре пригорода – окружали или составляли вместе с ним единый город из пяти частей. А потом я увидел нас, втроем. Дитя по имени Усмаиль не сидело больше внутри Таины. Сама Таина спала, растянувшись на покрывале на зеленой лужайке. Я лежал рядом. Волосы у Таины рассыпались, тело звало, руки и ноги раскинуты, прелестно тонкие, словно она не знала материнства. Напротив нас дитя Усмаиль, уже подросток, каталось на коньках, хотя стояло лето и никто не катался на коньках по Гарлем-Меер, даже когда пруд зимой покрывался льдом. Таина не просыпалась. Я поднялся и стал смотреть, как изящно и элегантно скользит на коньках Усмаиль. Потом дитя Усмаиль заскользило ко мне. «Важно не то, – заговорило оно, – как я здесь оказалось. Важно, что я здесь. Будешь ли ты заботиться обо мне? Будешь?»

Я устал от постоянных приставаний Марио и к тому же никак, никак не мог бы платить ему каждый месяц. Поэтому я сделал кое-что весьма непохвальное. Отступать было некуда. Подобно Салю, я мог только попытаться исправить то, чего не мог изменить. Да, так вот. Я подписался от имени Марио на гейский порножурнал под названием «Голубой». В заказ я добавил пару вибраторов, плетку и кожаную маску. Я знал, что, когда все это добро доставят к ним домой и его увидит отец Марио, произойдет взрыв. Я хотел, чтобы Марио испытал унижение. Чтобы он испытал страх и ужасную неловкость. Я хотел, чтобы отец излупил его, как сам Марио излупил меня. Чего я не ожидал, так это того, что отец уложит его на больничную койку.

Мы с П. К. стояли у входа в Центральную больницу.

– Не пойду, – сказал П. К.

– Надо.

– Чего это? Поделом ему. Ты вспомни, как он до нас докапывался во время ланча, как обзывал нас мокроспинниками.

– Надо же ему что-то сказать.

– Он у меня руку отнял.

– Тебе ее вернули.

– И хотел долю от нашей работы.

– Ну и что? Он хотел обжулить нас, таких же жуликов.

– Да ничего.

– Да ну, П. К. Мы должны ему хотя бы посочувствовать.

Марио как раз исполнялся двадцать один год. Системе предстояло или пропустить его дальше, позволив ему закончить образование и получить диплом, или полностью отказаться от него, старшака-переростка. В любом случае нам не придется больше иметь с ним дела. И все же на душе у меня было скверно.

– Это была твоя идея, ты же у нас горазд на великие идеи. Я отсюда не сдвинусь. – П. К. скрестил руки на груди и сел на лавку, с которой явно не собирался вставать. – Останусь здесь, и точка. – Он порылся в кармане и достал «Джолли Ренчер».

Я открыл дверь больницы. Кондиционер работал на полную катушку, и я понял, что школьный год вот-вот закончится. И Таине подошел срок рожать.

– Вы родственник? Навещать можно только родственникам, – сказала мне женщина, сидевшая за стойкой, куда надо было обращаться, чтобы навестить больного.

– Да. Родственник.

– Вы не похожи на итальянца.

– Он мне сводный двоюродный брат. – Да, я собирался навестить травившего меня расиста и с этой целью объявил себя его кровным родственником.

Женщина цепко оглядела меня и пожала плечами, словно говоря: меня это не касается.

– Номер палаты написан вот здесь. – Она показала, где именно. Я взял голубую карточку, на которой жирными черными буквами значилось «ПОСЕТИТЕЛЬ», и поднялся на лифте. С собой я нес комиксы, мне пришлось заткнуть их за пояс штанов, потому что я стеснялся сказать П. К., что несу Марио комиксы. Я купил те, что он постоянно читал: про Песочного Человека, Темного Рыцаря и Людей Икс. Выйдя из лифта, я не пошел в палату Марио сразу, а сначала заглянул в приоткрытую дверь. У Марио был вид человека, которого стоило бы оставить в покое. Наверное, он знал, какие слухи ходят про него в школе. Слухи, которые я же сам и распустил. Что плохой мальчик Марио Де Пума оказался педиком и что его отец, узнав такую новость, отправил его на больничную койку. Ребята смеялись у Марио за спиной.

Марио сидел, опираясь на подоткнутые под спину подушки. У него была сломана челюсть. Рука в гипсе, но ноги в порядке. Я медленно вошел. Марио повернул голову, ему явно было неловко и больно.

– Какого… тебе… надо? – Сквозь стиснутые зубы Марио говорил, как Клинт Иствуд.

– Никакого. – Я выдавил улыбку.

– Копы… до тебя… добрались?

– Почти, но пока не добрались.

– Насчет… твоих… дел?

– Какая разница. Я их закончил.

– Паршиво… – Ему, наверное, было больно, потому что он резко вдохнул. – Прости.

– За что? – Я увидел у него во рту стальную проволоку. И еще увидел резиновые бандажи.

– Все… тебе… испортил.

– Да ладно, – сказал я. Марио смотрел на меня: хотел знать, зачем я явился. Но я не собирался ему признаваться, еще чего. Я пришел, потому что прийти значило для меня попросить прощения. Я ничем не лучше его. Я сыграл на страхе перед совершенно естественным делом. На ерундовом страхе. Но в Испанском Гарлеме такие вещи совсем не ерунда, и я знал, что для отца Марио такая ерунда о-го-го сколько значит. Я знал, что мальчишки бывают жестокими, и эта жестокость не всегда выражается физическим насилием. Я нанес Марио удар столь же жестокий, как если бы всадил в него нож.

– В школе… что… про меня… говорят? – просипел Марио сквозь стиснутые зубы.

– Что ты придурок.

– Да?

– Да.

– Точно?

– Да, и правильно говорят, потому что ты придурок.

Наверное, он обрадовался.

– Ладно… хорошо.

– Марио, мы с тобой просто двое парней, которые оказались на мели. Мы же другой жизни не знаем. И просто пытаемся что-то делать.

Я положил перед ним комиксы. Марио покрутил головой, от чего ему стало еще больнее и неудобнее.

– Старье… читал уже.

Я знал, что этих он не читал. Продавец сказал мне, что они только что вышли. Но я промолчал.

– В школе увидимся, – сказал я, и Марио едва кивнул мне в ответ. Но когда я уже повернулся к двери, он закряхтел.

– Погоди… Таина… – Марио сделал глубокий вдох, готовясь к какой-то длинной и мучительной для него речи. – Если увидишь… скажи… хочу с ней… поговорить.

Я, конечно, не собирался ничего говорить Таине, но сказал:

– Обязательно.

– Ладно.

Марио устал. От обезболивающих его клонило в сон. Перед уходом я взглянул на него в последний раз и осознал, что у Марио есть все, чтобы стать надежным парнем, другом. Если бы только он умел этим всем воспользоваться и взялся за ум.

Песнь третья

Я должен был понять: что-то не так. Когда я вошел, музыка в нашей квартире молчала. Мать ждала, скрестив руки на груди, как Муссолини.

– Вот эти книги о беременности… – Мама покачала головой. – Думаешь, я дура? Женщины все понимают. – Значит, мама порылась в моих вещах. – Una mujer sabe[146]. – Она подняла руку, как для удара, но не ударила меня. – Зачем тебе книги про беременность? – Она фыркнула. – Я знаю, что ты продолжаешь ходить туда. – Губы сжались, как у ребенка, который не хочет открывать рот у зубного врача. – Женщины, которые живут на втором этаже… – Мама изо всех сил старалась сдержать гнев. – Да к ним любой бандит может влезть в окно. Я сегодня пропустила рабочий день. Pero esto se acaba hoy, señorito[147]. – По тому, что отец не вышел на ее крики, я понял: он на ее стороне.

В вагоне метро, пока мы ехали в Оссининг, мама повторяла:

– Я это делаю ради тебя. Que el Señor me ayude[148]. Я делаю это ради тебя.

Видеть того человека мне не требовалось, у меня была своя правда, свое мнение о том, как забеременела Таина. У Петы Понсе имелось другое мнение, она вкладывала в историю Таины другие смыслы. Таина выбрала поверить Пете Понсе. Хотя какая теперь разница. Когда-то я сам ездил к этому человеку, желая получить ответы, но вернулся с пустыми руками; теперь у меня не осталось вопросов, и ответы мне больше не нужны. Но мама меня не понимала. И явно подготовила эту поездку, потому что у тюремного автобуса нас ждала мать того человека.

Когда мы вошли в большую комнату для свиданий, меня поразил стоявший там гул. Заключенные и их родственники что-то неразборчиво говорили, кашляли, смеялись, вскрикивали, целовались; плакали малыши. Вскоре надзиратель ввел Орландо Кастильо, без кандалов и наручников. Кастильо легко мог бы сойти за белого: светловолосый, с бледно-голубыми глазами – самый белый из виденных мной пуэрториканцев. Мы заняли места рядом с его матерью; коротко взглянув на нас с мамой, он медленно сел напротив. Нас разделяли только стол со стеклянной перегородкой посередине. Телефон не требовался; стекло было невысоким и с отверстиями. Кастильо улыбнулся своей матери, и она улыбнулась ему в ответ. Он приложил ладонь к стеклу, она тоже. Я не видел на его лице склонности к насилию – только радость: к нему приехала мать. Может, сказать маме, что лучше оставить их вдвоем? А вопросы зададим потом. Но мама, не отрываясь, смотрела на другого заключенного, сидевшего через две семьи от нас. Словно забыв о моем существовании, забыв, зачем она притащила меня сюда, мама поднялась и медленно двинулась туда, где сидела раздраженная белая женщина, приехавшая на свидание к мужу.

– Бобби? – прошептала мама и сказала уже громче: – ¿Ese eres tú?[149]

Мужик оторвал взгляд от жены, поднял глаза на маму и зажмурился, словно в лицо ему светило солнце.

– Черт. Mami! – громко сказал он, и его голос перекрыл стоявший в комнате гул. – Mami, ты какого здесь делаешь?

Он смутился еще больше, чем мама. Его жена, не вставая, смерила маму взглядом, злобно кивнула и цыкнула зубом. До этого дня они с мамой не встречались, но знали о существовании друг друга.

– Это моя жена, Энджел.

Мужчина указал на сидевшую за стеклом перед ним миловидную, невысокую белую женщину. На женщине были джинсы и закапанная кофе блуза. Заколок сто, не меньше, держали закрученные в пучок волосы. На ней были туфли на плоской платформе – такие туфли носят, чтобы казаться повыше. Мама виновато протянула ей руку.

– Может быть, – жена Бобби проигнорировала протянутую руку, – вы тогда и купите ему этот идиотский сэндвич с курицей и колу?

Не отрывая глаз от мужа, она передала надзирателю для осмотра наполовину заполненный чем-то бумажный пакет. Надзиратель заглянул в него, после чего поставил пакет рядом с сидевшим напротив мужем.

– Да, да, просто скажи Хунито, чтобы проведал меня, – прокричал мужчина вслед жене, которая уже двигалась к выходу. – Черт! Я же все-таки его отец, coño, и какая разница, сколько ему лет.

Жена показала ему средний палец и вышла. Тогда мужчина как ни в чем не бывало улыбнулся моей матери. Мама вежливо и очень растерянно улыбнулась в ответ, но не села на освободившийся стул. Она осталась стоять, и он тоже встал, чтобы смотреть ей в глаза, так что надзиратель заорал: «А ну сядь!» Мужчина сел. У мамы из носа потекло.

– Бобби, хочешь сэндвич с курицей и колу? Я принесу, – ласково сказала мама. Она так и не села.

– De verdad?[150] Это бы очень неплохо, нас здесь кормят как каких-то pericos[151]. А ты, Мами, выглядишь совсем не так, как я ожидал.

– De verdad? По-моему, ты хорошо выглядишь, – сказала мама, – все так же хорошо.

Но я понимал, что она кривит душой. Щеки человека за стеклом покрывали рытвины; у него на лице были написаны все те деяния, которые привели его в тюрьму.

– Точно, я был и остался pollo[152]. Но я думал, ты выглядишь получше.

По выражению маминого лица я понял: она до последнего цеплялась за надежду, что в Бобби сохранилось хоть что-то из того, на что она когда-то клюнула.

– Это твой сын? – спросил pollo. Мама еле заметно кивнула. Я кивнул ему в ответ. – Как тебя зовут?

– Я принесу вам сэндвич. – Как меня зовут, я говорить не стал.

– Chevere[153], – обрадовался Бобби. – И колу. Диетическую, ладно? И еще кофе бы, и сахару туда побольше, ладно? Еще печенья, чипсов, соленых крендельков и «Сникерс». – Он быстро облизал губы. – Да, и еще сэндвич с салатом и яйцом, на потом. Соленых крендельков два пакетика. Принесешь?

Я ответил кивком, как мама, и пошел к дальней стене, где выстроились, как дополнительный отряд из шести надзирателей, шесть автоматов. Один продавал печенье, другой – кофе, третий – сэндвичи, четвертый – газировку; прочие выдавали чипсы и шоколадные батончики. Я принялся скармливать автоматам бывшие у меня купюры; в стекле автоматов мне было видно, что происходит у меня за спиной. Мама так и стояла. Бобби el Pollo con la Voz Арройо сидел и что-то быстро говорил, бурно жестикулируя, словно боялся, что мама уйдет, не дослушав. Время от времени мама переступала с ноги на ногу, но говорила она, я уверен, немного. Даже несмотря на шум, я понимал: говорит не она. «Заказ» я сложил в пакет, взятый из аппарата, и вернулся к маме. Мужчина за стеклом говорил:

– Поверь мне, mami, mamita, la salsera, любовь моя. Ты должна мне поверить. Lo juro[154]. Lo juro, клянусь жизнью своих детей.

Лицо матери не выражало любви к этому человеку – только вежливость и, может быть, какие-то отвратительные воспоминания. Мама стояла, не говоря ни слова: она всматривалась в свое прошлое. Когда я протянул пакет надзирателю для проверки, мама сказала:

– Пошли.

– А как же?.. – Я указал на два стула – там, где Кастильо с такой любовью разговаривал со своей матерью.

– ’Tá bien. ’Tá todo bien[155], – сказала мама и взглянула на Бобби. Тот обрадовался: надзиратель передал ему еще жратвы. – Знаешь, Бобби, я тебя прощаю. – И мама собралась уходить. Бобби рассмеялся:

– Ты меня прощаешь? Coño. Ты прощаешь меня? Меня, который сделал твою скучную никчемную жизнь такой яркой? Pa’ carajo[156].

– Ты безобразно обходился со мной. Не хочу вспоминать, но я тебя прощаю.

– Mierda[157], я сделал твою жизнь особенной, а теперь ты заявляешь: «Я тебя прощаю». Да черт тебя дери, это я должен прощать или не прощать тебя. Ты умирала со скуки, пока не встретила меня, а теперь говоришь: «Я тебя прощаю»?

Тогда мама наконец-то взглянула ему в глаза и смотрела долго, а потом произнесла:

– Que Dios te cuide[158].

– No, ’pera, mami, подожди, nena, ’pera, – в отчаянии заговорил Бобби, когда мать высморкалась и повернулась к нему спиной. – Не уходи. Прости, прости меня. Сама знаешь, мы тогда все были не в себе. Сумасшедшие. Todo el mundо[159]. Понимаешь, mami?

Мама шла к выходу, я за ней. Отчаяние Бобби росло, мы оба слышали, как он громко сказал:

– Ты сможешь приехать ко мне еще? Просто привезти мне кое-что? Зубную пасту, кое-какую одежду? Ладно? ¿Mami? … ¿Mami? – взывал он. – Просто привези кое-что, ладно?..

Поняв, что она не вернется, Бобби прокричал через всю комнату:

– Вот видишь, как ты со мной обходишься? Видишь? Да и пошла ты!

Всю обратную дорогу мать молчала. Просто смотрела перед собой, время от времени переводила взгляд на меня, но ничего не говорила. Я не стал к ней приставать с разговорами. Так мы и прибыли на «Метро-Норт» в Испанский Гарлем, на остановку на углу 125-й улицы и Парка.

Когда мы вошли, отец что-то готовил.

– Как съездили? – спросил он по-испански.

Мама, не отвечая, прошла прямиком в спальню и закрылась там. Отец постучал в дверь, спросил, все ли в порядке. Я думал, мама сейчас гаркнет, чтобы ее оставили в покое.

– Все в порядке, – миролюбиво ответила мать через закрытую дверь. – Со мной все в порядке.

Отец взглянул на меня, спрашивая, что стряслось. Я повторил: с ней все в порядке. Отец еще раз спросил, что стряслось. Я сказал: ничего. Отец сжал мое плечо, давая понять, что он мне не верит, но тут услышал, что у него что-то выкипает, и убежал на кухню.

Последняя собака, которую я одолжил у хозяев, еще крутилась у нас в квартире. Я покормил пса, но он отказался есть: отец уже успел накормить его. Я ушел к себе и стал листать книжки, но читать не смог. Я все думал про Пету Понсе и двух голубей, которые стали ангелами и бились за право стать отцом ребенка по имени Усмаиль. Почему я должен верить только в одну историю, думал я? Внутренние небеса огромны, места достанет, чтобы поверить во что угодно. Пета Понсе складывала время и меняла значения и смыслы, позволяя напуганным женщинам обрести покой. Я тоже обрел покой, потому что революция свершилась. Я один хотел, чтобы история Таины имела именно такой смысл.

Послышался стук в дверь. Я думал, это отец, потому что мама только что скрылась у себя. Но это была мама. Она не плакала, на ней были сережки, которые я ей купил. Лицо мягкое и вежливое – такое выражение она «надевала» только на публику. Мама спросила, можно ли ей присесть ко мне на кровать. Я усмехнулся и ответил:

– Ну да, ты же ее купила.

– Про pa’ Lincoln я всегда говорила не всерьез, – ласково начала она. – Я бы никогда не оставила тебя в больнице. – Я обрадовался, потому что всегда думал, что она на такое способна. – Но если бы я все-таки тебя там оставила, то приезжала бы к тебе каждый день. – Мама знала, о чем говорит, потому что в гневе была способна на все. Боже вас упаси рассердить пуэрториканку.

– Мам, – начал я, но она не дала мне продолжить. И спросила, не грустно ли мне, что у меня никогда не было ни братьев, ни сестер. Я не ответил, потому что мама хотела сказать мне кое-что, чего прежде не говорила.

– Тебе нравится эта девочка. Una madre sabe[160].

– Да, – сказал я. – По-моему, она чем-то похожа на тебя.

– Дети похожи на своих родителей, и если Таина, как и ее мать…

– Талантливая? У Таины есть талант. Она поет, как и ее мать, – сказал я.

– Прекрасно. Но я не это хотела сказать. – Мама хлюпнула носом. – Я знаю Инельду. Она сумасшедшая.

– Мы все сумасшедшие, мама. Весь мир.

Мама крепко сжала губы и кивнула в знак согласия.

– Okay, pero hay locos y hay locos[161], – сказала она, отмежевываясь от того, что она, подобно матери Таины и всему остальному миру, сумасшедшая. – Я тогда не сошла с ума. Я просто хотела помочь подруге. Загладить свою вину, я ведь не поддержала ее, когда она хотела петь. Бросила ее – ради этого… поющего дурака. – Мама взглянула на меня. Мне было грустно, и она знала, что мне грустно, и тоже грустила.

– Но дело не только в этом. – Мама заговорила быстро, словно желая выговориться, пока не передумала. – Я не хотела, чтобы ты ходил вниз, потому что Инельда сделала это. Ella lo hizo. Сделала сразу после Таины. И я пошла с ней, я ее не отговорила. Я пошла с ней. Я знала, куда идти, потому что, tú sabe… – Мама упорно смотрела в пол. – Мы обе выросли… – она сглотнула и начала сразу с середины фразы: – В Пуэрто-Рико было полно женщин, поэтому la operación никогда не считалась чем-то из ряда вон выходящим. – К этому времени слово уже туманом висело в комнате и не рассеивалось в плотной, как кирпич, сырости. – На меня она подействовала не так сильно, как на Инельду. Когда Инельда начала разговаривать сама с собой, я отвела ее к Пете Понсе. Она помогла мне, когда я сделала это, после твоего рождения. – Мама замерла, сидя на моей кровати и глубоко дыша. Она еще не плакала, но я понимал, что до слез осталось недолго. – Я не сказала старейшинам, – выговорила она, и я понял почему: в таком случае ее изгнали бы из общины. Несколько бесконечных секунд мама молчала, глядя на пол, по которому я раскидал грязные носки. – Твой отец, конечно, знает. – Она наконец взглянула мне в глаза. – Я боялась, что будут еще дети, а он не мог удержаться ни на одной работе, я испугалась, понимаешь? После тебя я очень испугалась.

Я знал, что после этого она замкнется в себе. Не было ни нужды, ни смысла пытаться выдавить из нее еще что-нибудь.

– Мам, – сказал я, – все нормально. – И обнял маму. Глаза у нее были мокрыми, а я с трудом говорил, но все было нормально. Ей ничего больше не нужно мне объяснять. – Мама, – прошептал я, – Пета Понсе – на втором этаже.

Песнь четвертая

Таина сидела у нас. Папа хлопотал рядом с ней, ежесекундно спрашивая, удобно ли ей. Не хочет ли она пить. Не хочет ли она есть. Меня радовало, что отец тоже очаровался Таиной, на свой лад. Отец наготовил великолепной еды – и пуэрто-риканской, и эквадорской. Они с Таиной сидели за столом, дожидаясь, когда Пета Понсе, донья Флорес и мама выйдут из ванной, потому что Пета Понсе пожелала, чтобы женщины совещались с духами именно там.

Я сидел рядом с Таиной в гостиной. Последняя собака – я все глаза проглядел, но никак не мог найти объявление о пропаже – радостно лаяла.

Женщины в ванной о чем-то громко шептались.

Мы слышали их неразборчивые речи в глубине квартиры.

Мы втроем – отец, Таина и я – пытались не обращать внимания на происходящее в ванной. Папа – на ломаном английском – спросил Таину, хорошо ли она себя чувствует. Не хочет ли она есть.

– Sí, muchas gracias[162], – ответила она с несвойственной ей учтивостью.

Отец вышел, чтобы принести Таине – и только ей – чего-нибудь; всем остальным предстояло дождаться окончания misa. Таина взяла меня за руку.

– Мне нравилась твоя дебильная история. Дебильная, но симпатичная.

– Какая история? – спросил отец, а потом добавил: – А, про революцию в теле. Да. Claro. – Он кашлянул, потому что так и не поверил в мою историю. Что ж, пусть понимает все, как хочет.

– Я всегда знала, что ты на меня смотришь. – Лицо Таины оказалось совсем близко, и она зашептала мне на ухо: – Но я была не против.

Я словно попал в новый мир.

Донья Флорес и моя мать рыдали над делами и событиями своей молодости, и мы едва могли разобрать слова. Слышались стук по стенам, вопли и пронзительные крики на английском, испанском и помеси испанского и английского. «Yo te trasteo»[163] – расслышал я. Мама кричала, что доверяла Пете Понсе и своей подруге.

Отец не вынес громких голосов, раздававшихся за дверью ванной. Он неловко вздохнул, потому что происходящее в ванной было маминой идеей.

– Пап, – сказал я, – все не так ужасно, они просто кричат громко.

– Ты думаешь? – спросил по-испански отец и натянуто улыбнулся.

– Ну да, мама просто делится тем, что у нее на душе. Пета Понсе – ее мозгоправ.

– А где духи? – в издевательском тоне отца все отчетливее звучали нетерпеливые нотки. Вместо призраков ему явилась чернокожая горбатая карлица, которая заперлась с его женой и ее подругой в ванной. А тем временем приготовленные им яства остывали.

– Они всюду вокруг нас. – В голосе Таины послышался сарказм. – Прямо сейчас корчат рожи, а вы и не видите. – Она рассмеялась, но отцу ее слова не показались смешными.

– Чушь! – С отца было довольно. Со словами «Вернусь, когда все закончится» он взял собачонку на поводок.

И я остался с Таиной наедине. Живот ее уже готов был выпустить дитя по имени Усмаиль на волю. Мне хотелось поцеловать ее. Таина знала, что я хочу ее поцеловать, но как хорошо было просто сидеть рядом с ней.

– Ты знала, что я тебя рассматриваю?

– Конечно, голова с опилками. А уж массажист из тебя! У меня после твоего массажа ноги болели. Руки у тебя из задницы, вот что.

Крики прекратились. Мы услышали, как открыли кран, как задернули душевую шторку. Услышали, как Пета Понсе что-то неразборчиво произнесла.

Все три женщины вышли из ванной – мокрые, обновленные – и отправились в мамину комнату переодеться и поесть.

По-испански – все говорили по-испански – Пета Понсе сказала маме и донье Флорес, что раны их глубоки и что им поможет специалист по душевному здоровью. Пета Понсе предупредила, чтобы женщины не обманывались сегодняшней щедростью духов, все может рассыпаться в прах в любой момент. Поэтому стоит и дальше искать помощи. Мама взглянула на меня, потому что теперь настал ее черед наведаться к мозгоправу.

– Я пойду с тобой, – сказал я, и мама в ответ скривилась.

И тогда Пета Понсе засмеялась. Мы не знали, как реагировать на этот гулкий смех, а она все смеялась. И мы тоже стали смеяться. Мы смеялись, на столе перед нами стояла нетронутая еда, мы ждали, когда вернется отец и мы все вместе сядем за стол. Пета Понсе не унималась.

И тут зазвонил телефон. Наша квартира была одной из последних в Испанском Гарлеме, где еще имелся стационарный телефон. Пета Понсе указала на аппарат.

Мама взяла трубку.

Оказалось, отца арестовали.

Песнь пятая

Отец дошел с собакой до Верхнего Ист-Сайда, и кто-то ее признал. Чтобы его отпустили, мне пришлось явиться с повинной. В допросной на меня надели наручники, хотя бежать все равно было некуда. Человек двадцать копов столпились вокруг меня, одного мальчишки. Они поздравляли друг друга. Фотографировались со мной. Вот он, тип, за которым мы охотились. Вот он, похититель собак. Мы его взяли. Что-то эти копы не спешили ловить настоящих преступников. Просто толклись вокруг меня, будто я – могучий супермен в плаще и с меня нужно глаз не спускать. Женщины, чьих собак я заимствовал, были самыми могущественными женщинами Верхнего Ист-Сайда. Могущественными они были потому, что их мужья были самыми могущественными мужчинами Верхнего Ист-Сайда. Эти женщины не работали по-настоящему, зато посещали всякие светские мероприятия. И уж они постарались, чтобы о моем преступлении узнал весь Нью-Йорк. Появились съемочные группы, «Нью-Йорк Таймс» прислала своих репортеров, чтобы «освещать» историю. «Нью-Йорк Пост» помянула моего отца, статья называлась «Собачий сын». Журналисты и фотографы были повсюду.

В допросную вошел грузный белый следователь с пивным брюхом. От него пахло потом. Следователь положил на стол нож и спросил:

– Твой?

Хотя он наверняка и так знал, что мой, он же, наверное, обыскал мою комнату.

– Да, – сказал я, – это мой нож.

– Зачем он тебе?

– Поводки резать.

– Поводки металлические, для поводков тебе нужны кусачки. Так зачем ты носишь с собой нож? Убивать людей?

– Богатые женщины покупают дорогие поводки из тонкой кожи, таким хватит обычного кухонного ножа.

Именно кухонный нож следователь и обнаружил. Он делано фыркнул, как будто я сказал ерунду.

– Сколько собак ты украл?

– Нисколько, – вежливо сказал я. – Я их всех вернул.

– Сопляк. – Следователь поднялся. – Получишь по заслугам. – И он вышел из допросной. Остальные двадцать копов ни о чем меня не спрашивали. Просто стояли, словно ждали дубля.

Потом меня перевозили. Когда меня вели через вестибюль полицейского участка, я опять увидел пузатого следователя. Я его не интересовал; он лебезил перед богатыми женщинами. Уверял их, что мне дадут тюремный срок. Что они могут выдвинуть обвинения, если хотят. Женщины в ответ обещали ему, что расскажут мужьям, какую огромную работу он проделал, как он изловил этого Пёсмена, сеявшего хаос и разрушения и принесшего им столько бед.

Когда полицейские вывели меня на улицу, там уже ждала толпа. Я стал высматривать родителей, Саля, Таину – безуспешно. Толпа завывала: жестокий то, бессердечный это. Я стал ждать, когда за мной приедет тюремный фургон. Один репортер (я его узнал, потому что видел по телевизору) подобрался ко мне, чтобы задать вопрос.

– Что ты можешь сказать о своей матери?

– Я горжусь ею.

– Тогда зачем ты воровал собак?

– Чтобы помочь. Чтобы помочь тем, кто мне не безразличен.

Репортер посмотрел на меня так, будто ждал совсем других слов.

Прибыл тюремный фургон, меня завели внутрь. Сирена завыла так, будто фургон мчался на пожар.

У ворот нью-йоркской тюрьмы «Томбс» меня поджидала еще одна толпа.

– Ах ты засранец! – Какая-то полуголая женщина с плакатиком РЕТА[164] швырнула мне в лицо отбивную. Я подумал, что можно было распорядиться едой более разумно.

В здании тюрьмы меня препроводили в большую комнату вроде небольшого зала суда и велели ждать. Еще десятку полицейских не нашлось дела получше, кроме как сторожить одного подростка в наручниках. Богатые женщины, чьих собак я заимствовал, ждали за дверью. Некоторые даже курили, не обращая внимания на знак «Не курить», и полицейские им разрешали. Богатые женщины были в гневе. Они говорили, что я учинил над ними страшное насилие без их согласия. Я вводил их в заблуждение. Я их запугивал. Дурачил их. Утаивал от них информацию об истинном положении дел. Я нанес этим богатым женщинам страшную душевную травму, от которой они не излечатся до конца своих дней. Они никогда уже не станут прежними. Я унизил их, покрыл позором, и раны их столь глубоки, что жизнь их отныне исковеркана.

Наконец женщины вошли. Я ожидал увидеть родителей, но полицейские их не пустили. В большой комнате стояли скамьи, на которых и расселись все эти богатые. Я уже сел (наручники с меня так и не сняли), когда ко мне подошла мисс Кэхилл, она села рядом со мной. Увидев ее, я обрадовался. Она, как и все в Нью-Йорке, прослышала о Пёсмене. И взяла в школе отгул, чтобы прийти мне на помощь. Мисс Кэхилл сказала, чтобы я не боялся. Что она будет говорить от моего имени. Если собравшиеся женщины не станут выдвигать обвинений, меня освободят. Она сказала, чтобы я позволил ей говорить; очень важно, чтобы эти женщины увидели оборотную сторону медали. Мисс Кэхилл наверняка уже делала это и для других учеников, потому что пузатый следователь захотел сначала обратиться к собравшимся женщинам.

– Не позволяйте сбить себя с толку, – напутствовал он. – Придерживайтесь фактов. Не поддавайтесь жалости и эмоциям. Оставьте снисхождение и сочувствие суду присяжных. Если вы выдвинете обвинения, общество отправит этого мужчину – и не ошибитесь, он мужчина, а не ребенок – под суд.

Женщины покивали, и пивобрюхий следователь передал слово мисс Кэхилл. Он, наверное, знал ее, потому что называл по имени – Меган.

– Итак, вы потеряли некоторую часть того, чего у вас всегда в избытке: деньги, – начала мисс Кэхилл. – А собак вам вернули невредимыми.

Но женщины все еще бесились. Тогда мисс Кэхилл добавила чуть-чуть лирики, и настроение у женщин изменилось.

– Перед вами умнейший молодой человек, никто из нас, собравшихся в этом зале, не сравнится с ним в самобытности. – Кое-кто покачал головой. – Стартовые условия у Хулио Кольминьяреса были гораздо хуже, чем у нас с вами. И все же… – мисс Кэхилл порылась в сумочке и извлекла оттуда мой табель с оценками, – …его баллов хватит, чтобы поступить в колледж. – И она пустила табель по залу. Некоторые женщины заглядывали в него, кивали и передавали дальше. – Если Хулио Кольминьярес спасется – он спасет всех нас. – Мисс Кэхилл встала и приблизилась к скамьям, на которых сидели женщины. – Если мы хотим, чтобы наше общество и наш город развивались, то начать мы должны здесь, с этого мальчика. Многоуважаемые дамы! Вы все – умные, образованные женщины, сформированные гуманистической культурой с ее верой в значимость эстетики. Любимые вами Метрополитен-музей, Музей современного искусства, Линкольн-центр – это не только о красоте, но и о причастности к высшей правде. Но какой смысл находить высшую правду в прекрасном, если вы не сможете найти ее в способности прощать? – Мисс Кэхилл сделала пазу. – Поэтому я отдаю этого юношу вам и молю вас вернуть его всем нам.

Женщины все как одна выдвинули обвинения против меня.

Мне зачитали права.

Меня оштрафовали.

Мама опустошила свой ботинок.

И внесла залог за меня.

Я вернулся домой и стал ждать суда.

Последняя книга Хулио. Усмаиль

SIEMPRE QUE SE HACE UNA HISTORIA SE HABLA DE UN VIEJO DE UN NINO O DE SI'[165].

Сильвио Родригес

Кода

В тот вечер я не мог уснуть. Родители спали как убитые, но я, повинуясь какому-то импульсу, вылез из кровати и посмотрел в окно. Выглянув с десятого этажа, я увидел демона. Дьявол стоял возле почтового ящика. Дьявол с нетерпением ждал меня. Тем вечером дьявол ждал, когда я вылезу из кровати и спущусь к нему. Сальвадор надел весь свой пестрый костюм: рогатую маску, комбинезон, плащ. Увидев Вехиганте, я обрадовался.

Я тихонько прокрался вон из квартиры, спустился на лифте и вышел к почтовому ящику.

– Где ты был? – спросил я.

– На могилах, – ответил Сальвадор из-за маски. Наверное, он стал думать по-другому и отправился просить прощения у тех, кого лишил жизни, хоть и не мог ни вернуть их, ни изменить прошлого.

– Сегодня День Великих Трудов, papo, – объявил он и снял маску.

– День труда в мае.

– Нет, я не о том. Сегодня День Трудов Таины.

Сердце у меня бешено заколотилось.

– Где, в какой больнице? Где? – Я готов был последовать за Вехиганте куда угодно. – Саль, в какой она больнице?

Даже если родители меня потом убьют, я пропущу школу и буду оставаться рядом с Таиной, пока не родится Усмаиль.

– С ней Пета Понсе. Пета Понсе говорит, врачи обращаются с беременными так, будто беременность – это болезнь, а не самое естественное дело в мире.

– Она что, рожает дома? – Я готов был перебежать через дорогу, к квартире Таины, где ожидал увидеть рядом с ней Пету Понсе. Сальвадор увидел, как я разволновался.

– Спокойней, papo, спокойней. Идем со мной.

Касита – гостевой домик – оказался облезлым строением на пустыре на углу 111-й улицы и Мэдисон-авеню. Когда-то здесь помещался обувной магазин «Бастер Браун». С сороковых по девяностые годы здесь покупали обувь в рассрочку многие вновь прибывшие пуэрториканцы и другие эмигранты. Рядом с обувным некогда располагался магазин магических снадобий. Здесь же стоял семейный ресторан, на вывеске которого по-испански значилось: «ЕСЛИ ЖЕНА НЕ УМЕЕТ ГОТОВИТЬ, РАЗВОДИТЬСЯ НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО. ПОЕСТЬ МОЖНО И ЗДЕСЬ». Теперь от времен, когда эмигранты ехали в Америку, мечтая, чтобы их сыновей нанимали люди, на которых сейчас работают они, отцы, а матери мечтали, что их дочери будут спать в особняках, которые они, матери, сейчас убирают, осталась одна лишь касита. Пустырь очистили от мусора, обнесли забором, и на нем утвердилась эта хибарка, выкрашенная яркой краской. Хибарка гордо несла свои четыре окна и хвасталась верандой перед входной дверью. На двери висела табличка: «UN PEDACITO DE PUERTO RICO»[166]. У деревянной, с жестяной крышей каситы окна не вписывались в рамы, но дело свое делали: открывались и закрывались, впуская воздух и солнечный свет. Возле строения был разбит опрятный садик, в котором виднелись всходы овощей и трав. Бегали петухи и цыплята, собаки и кошки жевали базилик и мяту. За оградой на тротуаре стоял сломанный уличный фонарь; за долгие годы ржавчина проела в нем дыру, и теперь в ней спал, свернувшись, енот.

Старик, построивший каситу, носил белую-белую рубаху-гуяберу и шляпу jíbaro[167]. Он был беден и в жизни никому не причинил зла. Его звали Сантос Мелангес, а Пету Понсе он знал с детства, еще когда был мальчишкой и жил на острове.

Касита, хоть и без водопровода, была чистой. Там имелись раздвижной диван, маленький буфет с посудой, в углу стояла ванна. Стены украшены плакатами с изображением разных пуэрто-риканских мест: Кабо-Рохо, Фахардо, Баямон, Маягуэс, Каролина, Лойса Альдеа, Понсе, Агуадилья, Сантурсе, Гуаяма, остров Вьекес, его младшая сестра – Кулебра и, конечно, столица – Сан-Хуан. Имелась еще грязная схема нью-йоркского метро, на которой кто-то нацарапал: «El barrio más grande de Puerto Rico, Nueva Yol»[168].

Таина была в домике и на ногах; она вдыхала и выдыхала. Пета Понсе велела ей ходить кругами по тесной касите.

– Нам надо в больницу, – сказал я Пете Понсе.

– No, – твердо ответила Пета Понсе, – aquí, aquí está perfecto[169].

– Отстой, сука, что ж за жесть такая. – Еле дыша, Таина сквернословила сквозь стиснутые зубы. Пета Понсе спросила, не хочет ли она выйти на улицу, на воздух. – Ну, – простонала Таина, как будто боль еще усилилась.

– А где донья Флорес? – спросил я. Пета Понсе сказала, что, когда все начиналось, Инельда спала и пусть спит, пока все не кончится.

Стояла прекрасная погода. Нью-Йорк притих, словно в ожидании чуда.

– Пета, – проговорила Таина, глубоко дыша. – Я бы лучше легла, на хрен.

Я помог Пете Понсе снова ввести Таину в каситу.

Мы с Сальвадором выдвинули диван, превратив его в кровать. В разложенном виде диван занял почти весь домик. Пета Понсе порылась по ящикам, отыскала чистое белье, подушку и постелила постель. Я помог ей уложить Таину. Таина таращила глаза, стоны становились все громче. Пета Понсе посмотрела на мужские часы, застегнутые у нее на запястье.

– Mija, tus dolores están llegando ma’ y ma’ cerca[170]. – Заметила она и подала Таине воды. Теперь, когда диван разложили, да еще учитывая ванну в углу, в касите стало не повернуться.

– ’fuera! ’fuera! – Пета Понсе велела нам с Сальвадором выйти, а потом добавила: –’Pera, Salvador, vete a buscar a Willie.

Саль отправился на поиски указанного Уилли.

Таина была мокрой от пота.

– Y tú… – И Пета Понсе велела мне сходить в лавку, купить бутылку кока-колы, галлон молока, вылить и то и другое, а пустые бутылки принести ей.

Я кинулся исполнять приказ.

Открыл калитку, перешел улицу и вошел в круглосуточный магазинчик. Когда я вернулся с пустой тарой, Пета Понсе взяла только бутылку из-под кока-колы.

– Mira, así, ¿ve’?[171] – Приложив пустую бутылку ко рту, Пета Понсе подула в нее, как во флейту. – Así. Ve’, así, mija. – Она вручила пустую бутылку Таине, и та тоже начала дуть в нее. Бутылка засвистела. Свист успокаивал, он не становился ни громче, ни быстрее. Таина свистела в бутылку, и, кажется, ее это немного успокаивало.

Я снова вышел, чтобы освободить место Пете Понсе.

– Mira, mijo, – окликнула меня Пета Понсе в окно. Она велела мне налить воды в бочку из-под бензина, лежавшую у ограды, и развести под ней огонь. У меня не было ни гаечного ключа, чтобы открыть пожарный кран на тротуаре, ни зажигалки.

Понимая это, Пета Понсе раскрыла свою черную сумку и вытряхнула содержимое на грязный пол. Там оказались крестик, изображение какого-то святого, зубная щетка, сигара, салфетки, презервативы, сотовый телефон, несколько монеток, еще сигара. Порывшись во всем этом добре, Пета Понсе отыскала зажигалку и гаечный ключ и протянула их мне в окно.

Я перешел дорогу, открыл пожарный гидрант и несколько раз наполнил и вылил бутыль из-под молока – до тех пор, пока железная бочка не наполнилась. Кто-то ловко водрузил бочку на два поставленных на попа шлакоблока, оставив внизу достаточно места для костра. Я собрал валявшиеся на земле ветки и развел огонь. Когда вода нагрелась до нужной температуры, Пета Понсе велела перелить ее в ванну, стоявшую в касите. Я снова несколько раз наполнил и опустошил бутыль из-под молока; наконец ванна наполнилась горячей водой. Пета Понсе забрала у обливавшейся потом Таины бутылку-дудочку. В касите мы с Петой Понсе подняли Таину с дивана. Пета Понсе помогла Таине раздеться. Я в первый раз видел Таину обнаженной – и ничего не испытывал. Мне хотелось только, чтобы ей было не больно.

Мы с Петой Понсе аккуратно усадили обнаженное тело Таины в ванную.

– Coño, горячо! – взвыла Таина, обливаясь слезами.

– Mejor, mijа, – проговорила Пета Понсе. Так говорили наши родители.

– Горячо, сука. Хулио! – жалобно взывала Таина, словно я мог оспорить методы Петы Понсе. – Горячо же, сучья жопа как горячо!

У меня разрывалось сердце, но я молчал. Я доверял Пете Понсе, как доверяла ей моя мать, как женщины доверяли Пете Понсе.

– Все в порядке, Таина, – сказал я. – Пета Понсе знает, что делает.

Но Таина, невзирая ни на что, продолжала сквернословить от боли. В ванне она сидела выпрямившись. Пета Понсе заставила ее выпить еще воды и велела пошире раздвинуть ноги: más, más, más, раздвинь ноги, mija, еще, еще, чтобы горячая вода проникла внутрь, расслабь тело, mija. Пусть горячая вода отворит двери, и Усмаиль выйдет наружу.

Боль усилилась.

Схватки стали чаще.

– Сука, я сейчас сдохну на хер, – выла Таина.

– Nadie se muere, mi bella[172]. – Пета Понсе заверила Таину, что многие из тех, кто выдает себя за повитух, на самом деле лишь умножают число ангелов. А я не создаю ангелов, сказала она.

– ¡Puñeta, me muero![173] – завывала Таина, продолжая сквернословить.

– Mea, mea… – Пета Понсе теперь просила Таину помочиться. – Сможешь пописать? Пописай, mija, пописай в воду. Это поможет.

Стоны Таины мешались с ругательствами и слезами. Она не сразу, но помочилась. Вместе с мочой из нее потянулись нити крови, словно из нее изливались внутренности. Пета Понсе сказала, что это хороший знак, шейка матки открывается. Усмаиль уже у дверей. Пета Понсе отправила меня найти среди множества валявшихся во дворе веток палочку в двенадцать дюймов[174]. Принесенную палку она ополоснула в ванне и сунула Таине в рот. Таина крепко прикусила палку и стала поспокойнее.

Я снова помог Пете Понсе вынуть Таину из ванны. Пета обсушила Таину, мы перенесли ее на диван и аккуратно уложили на спину. Я вылил воду из ванны и еще немного побегал туда-сюда с бутылью из-под молока, а потом опять присоединился к Пете Понсе. Хлопнула калитка.

Через двор шли Сальвадор и какой-то человек – всклокоченная борода, глаза с нависшими веками.

– Пета Понсе, я здесь, – донеслось со двора. – Это я, Уилли. Я нужен тебе, Пета? – и он почтительно поклонился старухе.

– No sé, – ответила Пета Понсе. – Quizá[175]. – Она велела Уилли никуда не уходить: роды затягиваются.

– Я принес все необходимое, донья Понсе, – сказал Уилли. – Принес иголки, и большие тоже. Купил кое-что на улице – все равно, что стадол[176]. И обезболивающее посерьезнее. У меня есть все, что тебе нужно, чтобы притупить боль.

Пета Понсе сказала дилеру, что у родов есть начало и есть конец, но Таина застряла посредине. И чтобы он никуда пока не уходил.

– Я выйду во двор, – спокойно сказал Уилли, и я понял, что Пета Понсе и этот тип проделывали подобное уже много раз. Саль молча вышел вместе с Уилли и тоже стал ждать.

– Suave, suave, mija. Mira… – Пета Понсе нежно погладила Таину по голове и сказала, что, если боль сделается непереносимой, она, может быть, вколет ей что-нибудь. Толстая иголка – это больно, но потом Таина ничего не почувствует. Но тогда и роды затянутся.

– Так не ждите, – сказала Таина, грызя палку. – Мне похрен. Вкалывайте. – Таине хотелось, чтобы боль прекратилась. – Мне все равно, что там за хрень. Колите.

Однако укол был крайним средством. Пета Понсе понимала, что Таине больно, но знала, что боль скоро закончится. Она отправила меня на улицу и успокаивающе – голос не имел ничего общего с ее бесформенным туловищем – зашептала, что они с Сантосом Мелангесом построили эту каситу много лет назад, что касита – последнее, что связывает их со временем, когда старые люди вроде нее, Петы Понсе, были молодыми. Они приезжали в новую страну, в новые города, дни были холодными. Но летом они собирались все вместе в каситах. Мы строили их на пустырях, чтобы отмечать праздничные дни и танцевать, говорила Пета Понсе. Рождение твоего ребенка – праздник. И она поцеловала залитое потом лицо Таины. «Este bohío es donde Usmaíl tiene que nacer, mija»[177].

Потом Таина выплюнула палочку, и во время одного из самых ужасных ругательств из ее промежности показалась покрытая черным пухом головка.

– Ven, – велела Пета Понсе ребенку. – Ven, sale, que el mundo es bello[178].

Дитя не двигалось.

Мы с Сальвадором и Уилли заглядывали в окна каситы, но Пета Понсе позвала только меня. Мы с ней помогли Таине сойти с кровати и распрямиться; Пета Понсе велела ей расставить и согнуть ноги. Пусть земное притяжение поможет тебе, mija. Я поддерживал Таину справа, Пета Понсе – слева, чтобы не дать ей кувыркнуться вперед.

Таина согнула ноги. Пета Понсе велела мне встать за ней и держать крепко. Я обхватил присевшую Таину сзади, моя рука обвила ее беременный живот. Пета Понсе отпустила Таину, легла на пол и заглянула ей между ног. Лежа на полу и глядя в промежность, она вытянула обе руки, утвердила их на ляжках Таины и расширила проход. «Asi, puja[179], mija». Таина потужилась; с бесконечной нежностью Пета Понсе обхватила хрупкое темечко и ювелирно-точным, уверенным движением вытянула Усмаильеву головку на свет дня.

– Así, así, así, muy bien, muy bien[180], – приговаривала она, лежа на спине и глядя в промежность Таины. Держа головку младенца, она высвободила и все остальное тельце, покрытое кровью. Зубами Пета Понсе перекусила пуповину, и Таина с громким ругательством изгнала плаценту.

На свет божий.

Услышав младенца, Уилли быстро достал карманный ножик и зажигалку. Высек огонек под лезвием и в окно передал прокаленный ножик Пете Понсе. Пета продизенфицировала и завязала перекушенную пуповину. Влажной тряпкой слегка обтерла младенца и передала его Таине.

– Bien hecho, mija. ’Tá ma’ bella, tu nena[181], – сказала она. Таина держала на руках свою дочь, и улыбалась, и плакала, и снова смеялась.

Там, на улице, лаяли собаки, мяукали кошки, еноты рылись в мусоре, летали краснохвостые сарычи, шныряли крысы и тараканы, проститутки клеили клиентов, воры крали, дилеры толкали наркоту, копы патрулировали участки, яппи плясали, ели и пили, иммигранты работали, работали и работали, отцы работали, работали матери, дети учили уроки – этот вечер в Испанском Гарлеме ничем не отличался от других вечеров в Испанском Гарлеме.

Когда я вышел во двор, оба – и Уилли-дилер, и Сальвадор Негрон, Плащмен, – поклонились мне, и я ответил им поклоном; они уже направлялись домой, в темноту. Саль на секунду задержался, словно хотел мне что-то сказать, но снова зашагал.

Пета Понсе вытерла пот с бровей и прошептала себе – или духам, – что, когда мы рождаемся, есть люди, которые ждут нас, и так же люди будут ждать нас, когда мы станем умирать. В первый раз за этот вечер ее глаза встретились с моими, и она сказала, что проще сотворить хорошего ребенка, чем привести в порядок поломанного взрослого.

Я ее понимал. Усмаиль была величайшим даром, какой только могла дать внутренняя вселенная Таине и всем нам. Никогда не забуду минуты, когда Усмаиль впервые увидела божий мир, как громко она заплакала, словно давая внутренним небесам понять: она прибыла на место; словно хотела, чтобы все атомы вселенной услышали: революция свершилась, никто не пойдет на попятный. Усмаиль все кричала, кричала. Таина выпила еще воды, съела половинку сэндвича, дала грудь Усмаиль, а потом обе – и мать, и дочь – потянулись, зевнули и, утомленные, провалились в глубокий сон.

Все в Испанском Гарлеме стремились взглянуть на трех женщин. Таина и ее мать легко заговаривали друг с другом и со всеми, кто желал видеть Усмаиль, кто приходил взглянуть на ребенка. Женщины открыто ходили по улицам: мать крепко держала дочь, дочь катила коляску; они делали необходимые визиты в супермаркет и в «Чек-О-Мейт» за социальным пособием, в кинотеатр, в пекарню, в салон красоты. Женщины жили среди обычных людей, изо всех сил старались свести концы с концами, но казалось, что даже толпа не может стереть их улыбки. Ни улюлюканье шпаны в адрес Таины: «Mira, ¿to’ eso tuyo?»[182] («Пошел ты», – огрызалась Таина, катя коляску.) Ни сплетни женщин в прачечной, жала которых были направлены на донью Флорес.

Таина вернулась в школу. Она села с другими малолетними матерями, обсуждавшими детские распродажи, одежки или просто болтавшими об обычной подростковой чепухе. Ее не заботили ни одежда, ни косметика, ни популярность. Подобно своей матери, она улыбалась, когда улыбались ей, словно говоря этой улыбкой, что она тебе не враг и что от тебя зависит, станешь ты ее другом или нет. Она нравилась мальчикам, все поголовно влюблялись в нее, и я не стал исключением. И, как и все остальные, я ждал, когда Таина запоет.

В ту летнюю ночь над Нью-Йорком сверкал метеоритный дождь, самый яркий за всю историю города. Даже уличные огни не могли приглушить свет падающих звезд. Вспышки все длились и длились, словно ангелов-хулиганов низвергали с небес на землю. К тому же на город накатила волна зноя, и каждый искал спасения на улице.

В ту ночь самым прохладным местом оказалось кафе «У Карлито» на углу 107-й улицы и Лексингтон-авеню. Кафе владела добрая уроженка Андов из боливийского Ла-Паса, ее звали Элиана Кодой. Кафе она назвала в честь своего отца, стены там были расписаны местными художниками, но в «Карлито» люди устремлялись ради музыки. В «Карлито» я слушал Лилу Даунс, Ману Чао, Сусану Баку, Таню Либертад, Габи Морено, Ракель Риверу, Лас Лолас и Тото Ла Момпосину. Но та ночь – ночь падающих звезд – принадлежала Таине. Сальвадор провел меня и моих родителей к столику в углу. Мама была счастлива, отец держал ее за руку. В полупустом кафе я заметил Таину – она читала партитуру. Красное платье в обтяжку, ноги и изгибы – тело Таины словно не знало материнства. Заметив меня, Таина послала мне воздушный поцелуй и снова вернулась к своему занятию. Музыканты сгрудились на маленькой сцене – дурачились, смеялись, на полу у их ног стояли бутылки. Усмаиль пребывала в собственном мире; она спала в коляске рядом с доньей Флорой, сидевшей через столик от нас.

И вот…

Шарканье, кашель, бармен разливает последние напитки. Мало-помалу наступила тишина.

Сальвадор размашисто прошагал к пианино. Подождав, пока стихнет негромкий шепот, он уверенно и мягко пробежал пальцами по клавишам. Таина одиноко стояла перед старым микрофоном, и влажный свет из окна обрамлял ее милое лицо. Когда родился ее первый, низкий и печальный звук, кафе охватила великая тишина, словно упала первая капля и небеса вот-вот разверзнутся. Таина запела печальные слова, плач которых рождала сама мелодия. Запела песню, которую мы слышали всю жизнь, с которой выросли, но понимать начали, лишь когда ее запела Таина. Песня Таины открыла нам: мы страдаем, потому что не покоряемся любви другого. Когда нас целуют, мы делаем вид, что взволнованны, но нами движет в основном чувство долга. Таина пела, что, как дети, как книги, любовь стала пылью мира. Ее нежный голос обещал, что однажды мы поцелуем всех, кого не поцеловали, и я понял, что собравшиеся в кафе «У Карлито» сейчас видят тех, кого любят. Любимых мертвецов. Мертвецов, по которым тоскуют. Перед глазами у людей стояли лица тех, кто когда-то держал их за руку, слушал их клятвы, менял им пеленки, одежду или просто видел их первую улыбку и первые шаги, но кого больше не было в живых. Любовь не невольница времени, пел голос Таины, любовь не знает смерти в лицо и ей неподвластна. Голос Таины пел, что неостановимая река, что течет меж нами, есть не время, но любовь. Таина бросала слова в огонь, чтобы они были пожраны без остатка и тем обрели вечную жизнь. Она была спокойна, собранна и казалась старше, ее голос стал глубже, напряженнее, взмыл выше, наполняя пространство пронзительным ликованием, – и люди заплакали. В ее голосе были все наши страдания, все потери и все радости. Я видел, как Сальвадор Негрон, Вехиганте, Плащмен, предводитель «вампиров», человек, новые лица которого складывались, как стеклышки в калейдоскопе, всегда печальный, страдавший от сознания своей вины, преобразился в шестнадцатилетнего мальчишку. Он касался клавиш так нежно, так безмятежно, словно мертвецы нашептывали ему: все в порядке, они все понимают.

Грудь доньи Флорес раздувалась от гордости. Это был и ее голос. Таина пела обо всех неслучившихся поцелуях доньи Флорес. Ее дочь вдыхала сейчас воздух, наполнявший в тот давний вечер студию «Оркестра Рекордз». Этот мост начала строить Инельда Флорес: ее дочь Таина окончила его, и мы все могли совершить переход.

В голосе Таины я видел тех, кого люблю, и тех, кто любит меня. Но не Таину я видел. Я видел свою маму. Видел ее мечты, и мечты своего отца я тоже видел. Они были растоптаны и не завершены. Руки и ноги моих родителей были в мозолях от камней, что им довелось толкать, и цементных тротуаров, по которым им пришлось пройти босиком. Голос Таины говорил мне: мои родители не сдались, они передали свои мечты мне. Теперь толкать камень предстоит мне и детям моих детей.

Таина запрокинула голову назад, глубоко вдохнула, закрыла глаза и взяла звук, который все длился, длился – казалось, он будет длиться до самого Второго Пришествия, – весь зал ахнул, как когда происходит что-то неправдоподобно чудесное, ни с чем не сравнимое. Потом голос медленно закачался, вперед-назад, вперед-назад. Если бы лебедь мог быть чем-то большим, чем лебедь, то Таина стала этим большим.

Пианино затихло. Сальвадор, усталый, выпил воды, прошаркал назад к стулу; покачнулся, неуверенно сел, схватился за грудь. Но старик улыбался, словно знал, что, если сегодня ночью ему суждено умереть, он уйдет под музыку. Таина тоже выпила воды, проверила Усмаиль. Мятежные атомы, составлявшие младенческое тело, спокойно спали, во сне им являлись бесчисленные возможности, и не было для них ни царя, ни бога. Революция жила, но теперь она достигла пункта назначения и отдыхала. Рядом с Усмаиль сидела ее бабушка, счастливая, вновь поющая голосом своей дочери.

Вскоре в вакууме, образовавшемся после звуков пианино, медленно забили барабаны-конги, руки конгерос отбивали ритм. Таина поцеловала спящую дочь, желая ей спокойной ночи, и снова поднялась на сцену, к музыкантам. Она начала танцевать. Звучала музыка – хибаро, афро-кубинская, плена, бомба, сантеро. Руки Таины взлетали то вбок, то вперед, глаза были устремлены в небеса. Ритм конги ускорился, чтобы поспеть за ее движениями; у людей прояснились глаза, люди принялись раскачиваться. Хлопать в ладоши. Отбивать ритм ногами. Двигать коленями вперед-назад, все быстрее. Две трубы, саксофон, тромбон, бас, timbalero[183] и два cuatros[184] слились в единой мелодии, и настала очередь голосу Таины измениться, запеть le-lo-lai. Кровь стучала в висках, плыл зной.

Кафе «У Карлито» содрогалось, словно дрожала сама планета. Какие-то яппи, должно быть, услышали на улице, как поет Таина, потому что вскоре кафе уже переполняли коврики для йоги. Яппи ходили ходуном, задевали друг друга пропотевшими хипстерскими одеждами.

Стены «У Карлито» готовы были рухнуть, в зал набилось столько народу, что пришлось открыть двери и окна. Прохладному воздуху, порожденному кондиционером, нечего было делать здесь этой ночью, и он быстро испарился во влажном лете, которое водоворотом обтекало разгоряченные тела. Насыщенный добротой ветер овевал людей. Иные сотрясались так, что не могли остановиться, пока что-то у них внутри не отключало их. И люди падали, и другие поднимали их и подавали им пить.

Голос Таины взбирался все выше и по капле сочился вниз, пропитывая каждую клетку наших тел. Вскоре к Таине присоединились пять одетых в белое женщин с бубнами-тамбуринами. Они запели, но Таина быстро потопила их голоса, и они поняли, что им надлежит подпевать santeras. Мелодия без усилий ускорилась, голос Таины шел рука об руку с ансамблем, призывал музыкантов бежать за ней. Призывал людей следовать за ней. Ее голос говорил нам: мы свободны, и ей надо, чтобы мы бежали вместе с ней, и так она сама обретет свободу.

Таина импровизировала, ансамбль отзывался на ее импровизации; глаза ее были закрыты, тело вибрировало, как Бруклинский мост. Таина вела ансамбль в лишь ей одной известное место. И мы шли за ней.

Я выглянул в окно.

И увидел Пету Понсе. Руки и ноги у нее двигались вверх-вниз, как у марионетки, словно кто-то наверху привязал к ее суставам невидимые ниточки и теперь управлял ее движениями. Еspiritista плясала с той угловатой грацией, которая в Испанском Гарлеме пропитывала мужчин и женщин всех цветов кожи, ориентации и уровня дохода. Этой ночью на улицах Испанского Гарлема составился из костей всех латиноамериканских групп становой хребет мира, его cordillera, здоровый скелет возможностей. Конкистадоры тоже были здесь – я видел, как испанцы размахивают флагом, откупоривают винные бутылки и делят со всеми сыр и хлеб.

На тротуары высыпали дети с мелками. Мужчины танцевали с мужчинами, женщины с женщинами, иногда они менялись. Появилась патрульная машина; из нее вышла мисс Кэхилл с каким-то молодым полицейским. Они извивались, быстро поводили плечами, словно плясали шимми, и пожарный гидрант в нашем квартале не выдержал. Люди, с улыбками на лицах, простерли руки навстречу мелкому дождику. Небо продолжало изливать огонь, звездопад усиливался, словно намеревался раскалить луну, превратить ее в новое солнце. Пожарные лестницы домов расцвели бельем, развешанным на просушку, и заполнились телами, которым казалось: у них выросли крылья и они сейчас взмоют над трущобами.

В ночь, когда пела Таина, ни у кого не было долгов по кредитной карте, никому не надо было платить за квартиру, никто не страдал никакой болезнью, никакими несовершенствами, все забыли значения грустных слов, никто не помнил о зиме. Всем заплатили в срок и сполна. Все были молоды. Каждый выстроил лестницу к звездам. Каждый делал для других то, чего хотел для себя. Каждый человек был влюблен. Каждый видел любимых. И каждый обрел прощение.

Об авторе

Эрнесто Киньонес родился в Эквадоре. Когда ему было восемнадцать месяцев, мать-пуэрториканка и отец-эквадорец привезли его в Нью-Йорк. Киньонес вырос в Восточном Гарлеме, также известном как Эль Баррио. Доцент Корнеллского университета.

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Анна Золотухина

Литературный редактор Юлия Милоградова

Арт-директор Вера Голосова

Иллюстрация обложки Анастасия Сингирцова

Корректоры Екатерина Тупицына, Елена Сухова

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Сноски

1

Мужчина – может (исп.). Здесь и далее, если не указано иное, примечания переводчика.

2

Бог свидетель (исп.).

3

Это все твое? (исп.)

4

Собаки о своих дочерях лучше заботятся (исп.).

5

Стыд (исп.).

6

Испанский (Восточный) Гарлем.

7

Пролив в Нью-Йорке.

8

Коки, древесная лягушка (исп.).

9

О господи! (исп.).

10

Видишь? (исп.)

11

Исполнительница сальсы (исп.).

12

Видя меня, ты трепещешь (исп.).

13

Папа не знает (исп.).

14

Хорошо (исп.).

15

В Библии все правда (исп.).

16

Молодой человек (исп.).

17

Эта Инельда сумасшедшая. Слышишь? (исп.)

18

Гора и заповедник в Пуэрто-Рико.

19

Спиритизм (исп.).

20

Да, и кто это все читает? (исп.)

21

Хватит… Ты меня до приступа доведешь (исп.).

22

И поэтому ты дрожишь (исп.).

23

«Чудесная вода», настойка гамамелиса (исп.).

24

Да (исп.).

25

Дружище, друг (исп.), ласковое обращение к приятелю, принятое в Пуэрто-Рико.

26

Скользящий переход от звука к звуку (в пении).

27

Один из боссов нью-йоркской мафии, «время правления» – 1986–1992 гг.

28

Мокрая Спина – прозвище мексиканцев, нелегально приехавших в США на заработки.

29

Грейс Агилар.

30

Манера пения (бэк-вокал).

31

Облагораживание запущенных районов за счет заселения их представителями среднего класса.

32

Шерман-парк. «Игла» – название, которое дали парку наркоманы.

33

Клинтон, район Манхэттена.

34

Опять (исп.).

35

Схожу с ума по твоему имени, схожу с ума по твоему голосу (исп.).

36

Боже мой (исп.).

37

Ты меня слышишь? (исп.)

38

Конец близок, Хулио. Так приготовься (исп.).

39

Ладно… Просто обещай мне (исп.).

40

US Mail (англ.) – Почта США. Прим. ред.

41

Плач боринкано (исп.).

42

Сокращенное espera – «подожди» (исп.).

43

Колумбийка (исп.).

44

Коренная пуэрториканка (исп.).

45

Боже милостивый, что будет с Боринке? (исп.)

46

Ты мне врешь? (исп.)

47

Ты что, думаешь, я из добрых евреев? (исп.)

48

У меня нет (исп.).

49

Гуаякиль моей любви (исп.).

50

Конечно (исп.).

51

Сынок (исп.), обращение.

52

Дом «Остров бедных» (исп.).

53

Банан (исп.).

54

Только Пете Понсе известно (исп.).

55

Понимаешь (исп.).

56

Ну что уставился, е-мое? Телок никогда не видел? (исп.)

57

Вперед, только вперед (исп.).

58

Старику (исп.).

59

Свободу Пуэрто-Рико! (исп.)

60

Послушай (исп.).

61

Австралийский курорт.

62

Белые (исп.).

63

Вот и хорошо (исп.).

64

Отбивная (исп.).

65

Миленькая (исп.).

66

Я больше не могу так, не могу не видеть тебя, мое одиночество… (исп.)

67

Журнал, издаваемый обществом Свидетелей Иеговы.

68

Это ты, Хулио? (исп.)

69

Шлепанцы (исп.).

70

Спасибо (исп.).

71

Танец и музыкальный стиль родом из Доминиканской Республики (исп.).

72

Храни тебя бог (исп.).

73

Мексиканцы (исп.). Прим. ред.

74

Она сделала это (исп.).

75

Цыпленок, курица, карандаш, ручка (исп. и англ.).

76

Он больше не может играть в оркестре, потому что за любовь и музыку надо расплачиваться (исп.).

77

Блондинка и Рыжая (исп.).

78

Девчонки (исп.).

79

Афро-кубинский музыкальный стиль и танец.

80

Курсивом выделены танцы и музыкальные стили Латинской Америки.

81

Испаноязычные радиостанции.

82

Бездельниц (исп.).

83

Мама, этот черный неистов, он хочет танцевать со мной (исп.).

84

Эктор является, когда захочет (исп.).

85

Утюг (исп.).

86

Останетесь старыми кошатницами (исп.).

87

Петушок с голосом (исп.).

88

Одну капельку, всего капельку, детка (исп.).

89

Обними меня за талию (исп.).

90

Бросая мяч (исп.).

91

Смесь регги и хип-хопа.

92

Я готов (исп.).

93

Я новый петух, единственный гордый Джесси Арройо. Береги свою дыру от моего петушка (исп.).

94

Детка, как тебя зовут? (исп.)

95

Лучший звук в мире, да, сеньор (исп.).

96

Лаво – героиновая канарейка. Это я, я настоящий петух с голосом (исп.).

97

Неориканец – житель Нью-Йорка пуэрто-риканского происхождения.

98

Чикана – американка мексиканского происхождения.

99

Ну хорошо, Хулио. Но… (исп.)

100

Я поеду с тобой (исп.).

101

И без разговоров (исп.).

102

Я хотел бы произнести твое имя (исп.).

103

Букв. «сухой козел» (исп.).

104

Жареная курица с рисом.

105

Когда я увидел тебя, у меня в душе выросли цветы (исп.).

106

Международная кредитная карта для оплаты (в первую очередь путешествий и развлечений).

107

Горошек, пирожки, отбивные, куриная грудка (исп.).

108

Мне хотелось бы, хотелось бы произносить твое имя (исп.).

109

3,785 л.

110

Хуан Бобо, Та-те у себя. Только постучи сначала (исп.).

111

Черт! (исп.)

112

Пета Понсе, Пета Понсе, помоги моей малышке (исп.).

113

Пета Понсе, пожалуйста, скажи мне, скажи, что случилось (исп.).

114

Ай-ай-ай (исп.). Прим. ред.

115

«Если кто не хочет трудиться, тот и не ест» (Второе послание апостола Павла к фессалоникийцам).

116

Окорок, отбивная с рисом (исп.).

117

Понимаю, какая муха тебя укусила (исп.).

118

Окорок (исп.).

119

Одноименный роман Оскара Ихуэлоса, удостоен Пулитцеровской премии.

120

Конечно (исп.).

121

Ты знаешь, что мама это сделала. Правда? (исп.)

122

Мама это сделала, ты же знаешь (исп.).

123

Небоскреб корпорации «Крайслер», шедевр американского ар-деко. Построен в 1930 году, высота со шпилем – 320 м.

124

Знахари (исп.).

125

Слухи (исп.).

126

Коренные племена островов Карибского моря.

127

Духовные практики народов Карибского бассейна.

128

Дом духовных упражнений воплощения (исп.).

129

Прочь (исп.).

130

Только семья (исп.).

131

Невоспитанный, проклятый! (исп.)

132

Как тебя зовут? (исп.)

133

На колени (исп.).

134

Святая Марта, прошу у тебя помощи и защиты, в доказательство привязанности я буду каждый вторник сжигать свечу; защити мою семью и этого незнакомца (исп.).

135

Духи знают, кто этот юноша (исп.).

136

Твоя мать. Я знаю твою мать (исп.).

137

Право, для духов (исп.).

138

Право дает мне Инельда (исп.).

139

Красавица (исп.).

140

Понимаешь? (исп.)

141

Священный обряд (исп.).

142

Отче наш… (исп.)

143

Очищение, очищение (исп.).

144

Бог послал не двух. Бог послал только одного (исп.).

145

Ты сама знаешь. Темный. Лукавый (исп.).

146

Женщина знает (исп.).

147

Но сегодня этому конец, молодой человек (исп.).

148

Помоги мне Бог (исп.).

149

Это ты? (исп.)

150

Правда? (исп.)

151

Попугаев (исп.).

152

Петушок (исп.).

153

Круто (кубинск. исп.).

154

Клянусь (исп.).

155

Все нормально (исп.).

156

Да пошла ты (исп.).

157

Сволочь (исп.).

158

Храни тебя Бог (исп.).

159

Весь мир (исп.).

160

Мать знает (исп.).

161

Но сумасшедшие бывают разные (исп.).

162

Да, большое спасибо (исп.).

163

Trasteo – искаженное английское trust, «доверять».

164

Организация «Люди за этичное обращение с животными».

165

Во всякой истории говорится или о ребенке, или о старике, или о «да» (исп.).

166

Кусочек Пуэрто-Рико (исп.).

167

Крестьянскую (исп.).

168

Нью-Йорк – самый большой район Пуэто-Рико (исп.).

169

Нет. Здесь прекрасно (исп.).

170

Боли у тебя все сильнее (исп.).

171

Вот так, видишь? (исп.)

172

Никто не умрет, моя красавица (исп.).

173

Черт, умираю! (исп.)

174

Около 30 см.

175

Не знаю. Может быть (исп.).

176

Обезболивающее.

177

Это место, где должно родиться дитя по имени Усмаиль (исп.).

178

Выходи, и ты увидишь, что мир прекрасен (исп.).

179

Так, тужься (исп.).

180

Так, так, хорошо (исп.).

181

Молодец. Какая твоя малышка красавица (исп.).

182

Эй, это все твое? (исп.)

183

Литавры (исп.).

184

Венесуэльская гитара.

Content

Эрнесто Киньонес
Тайна

Первая книга Хулио. Тайна

Песнь первая

Песнь вторая

Песнь третья

Вторая книга Хулио. Плащмен

Песнь первая

Песнь вторая

Песнь третья

Песнь четвертая

Песнь пятая

Песнь шестая

Песнь седьмая

Третья книга Хулио. Собачьи дни

Песнь первая

Песнь вторая

Песнь третья

Песнь четвертая

Песнь пятая

Песнь шестая

Песнь седьмая

Песнь восьмая

Песнь девятая

Песнь десятая

Песнь одиннадцатая

Песнь двенадцатая

Песнь тринадцатая

Четвертая книга Хулио. Пета понсе

Песнь первая

Песнь вторая

Песнь третья

Песнь четвертая

Песнь пятая

Последняя книга Хулио. Усмаиль

Кода

Об авторе

Над книгой работали

Сноски