Руслан Зайнуллин, Илона Макаренко, Фарит Аминев, Олег Полстовалов, Аслям Халиков, Алексей Эксархопуло, Ильгиз Гарифуллин, Алина Файзуллина, Айгуль Халиуллина

Криминалистика: теоретический курс

Раздел 1. Основы теоритеской криминалистики

Глава 1. Криминалистическая теория: познавательная сущность и практическое значение

1.1. Сущность и компонентный состав криминалистической теории

Криминалистика, прежде чем сформироваться в самостоятельную науку, прошла долгий путь накопления и систематизации эмпирических данных. И на всем этом пути, решая прикладные задачи правосудия, основоположники новой науки стремились к теоретическим обобщениям и объяснению тех явлений, с которыми приходилось иметь дело органам, призванным бороться с преступностью.

Интерес к разработке теоретических аспектов ведения следствия по уголовным делам возник по сути дела сразу, как только на рубеже ХIХ-ХХ веков сформировалась сама научная дисциплина, которую один из ее основоположников — профессор Пражского университета, а в прошлом австрийский судебный следователь Ганс Гросс назвал «Криминалистикой».[1] Обнаружив впоследствии недостатки содержания своего «Руководства для судебных следователей как системы криминалистики», выразившиеся в смешении «чисто теоретических» и «практических» учений, Ганс Гросс при очередном его переиздании пришел к выводу о необходимости кардинального перераспределения собранного материала. В предисловии к четвертому изданию «Руководства» автор предложилпринципиально новую «систему криминалистики» в виде двух частей, первая из которых была им названа «Теоретическое учение о проявлениях преступлений», вторая — «Практическое руководство для производства следствия».[2]

В процессе развития новой науки ее теоретические проблемы все чаще становились объектом внимания ученых. Их активная разработка стала отражением общей закономерности развития научного знания, а формирование теоретических основ свидетельствовало о переходе науки на более высокий уровень исследования.[3]

Задача исследования криминалистической теории на методологическом уровне имеет множество аспектов и путей разрешения. Это иуяснение сущности криминалистической теориикак законченногоучения, как основы систематизации накопленного эмпирического материала и базы для разработки криминалистических средств, приемов и методов, это и осознание условий возникновения криминалистической теории как определенного этапа качественных изменений в науке и множество иных направлений исследования проблем криминалистической науки, проводимых на методологическом уровне.

Между тем, до середины ХХ столетия большинство теоретических исследований в криминалистике носили частный характер и велись преимущественно в направлении разработки отдельных криминалистических учений на основе систематизации накопленного эмпирического материала. Исследований криминалистической теории на методологическом уровне, ее генезиса, сущности, структуры, функций по сути дела не проводилось. А без этого трудно было ответить и на вопрос, чем криминалистическая научная теория отличается от иных форм рационального мышления — понятий, суждений, гипотез, от простого описания изучаемых явлений или систематизированного изложения обобщенных эмпирических данных. Такие описания нередко выдавались за новые криминалистические теории, число которых с каждым днем неуклонно росло и продолжает расти. Многие из этих учений и теорий, так и остались увлечениями исключительно их создателей, искренне верящих в познавательную ценность своих «творений», которой те на самом деле не обладали.

Справедливо было замечено Фрэнсисом Бэконом более четырех веков назад, что «… во многих случаях у людей вошло в привычку на основании самых незначительных аксиом и наблюдений сразу же воздвигать чуть ли не законченное и величественное учение, поддерживая его кое-какими соображениями, пришедшими им в голову, украшая всевозможными примерами и связывая воедино определенными способами».[4]

Анализируя состояние теоретических разработок в криминалистике Р. С.Белкин имел все основания дать подобным исследованиям оценку как «открытиям», представляющим «собой своеобразные криминалистические фантомы, игру ума амбициозного автора, пытающегося таким путем оставить свой след в науке».[5]

Чтобы ответить на вопрос о том, какие из завершенных криминалистических исследований имеют право называться научной теорией, а какие в лучшем случаезаслуживают оценки как более или менее удачные описания научной проблемы, нужно понять методологическую сущность научной теории, которую иногда называют «передним краем методологического анализа».[6]

О сущности научной теории как системы знания написано достаточно много[7]. Не вдаваясь в подробности этой дискуссии, приведу лишь одно из многочисленных суждений, отличающихся, на мой взгляд, лаконичностью и наибольшей убедительностью. Его автор Г. И.Рузавин — известный ученый-философ, посвятивший анализу научной теории специальную монографию. В ней он определил научную теорию как систему абстрактных понятий и утверждений, представляющих собой идеализированное отображение действительности. В этом идеализированном отображении понятия и утверждения «описывают не свойства и отношения реальных явлений или систем, а особенности поведения идеализированной схемы, или концептуальной модели, которая была построена в результате исследования той или иной реальной системы».[8]

Исходя из предложенной конструкции научной теории, в ней можно выделить ряд компонентов, присущих, разумеется, и любой сформировавшейся криминалистической теории. В их числе, прежде всего, идеализированная модель реального явления, описываемого теорией в виде взаимодействующих абстрактных объектов. Понятно, что не все эти компоненты, особенно на этапе формирования того или иного учения, представлены в нём в равной мере или явно выражены. Но их наличие с несомненностью отличает теорию от простого описания изучаемых криминалистикой явлений и объектов, даже если такое описание и систематизировано.

Любая криминалистическая теория, представляя собой идеализированную модель какого-либо фрагмента познаваемой криминалистической наукой действительности, концентрирует в себе накопленное научное знание и, как и любая научная теория, отображает закономерности функционирования реальных объектов. Эти закономерные связи и отношения между познаваемыми реальными объектами, в теории описываются посредством законов, принципов, исходных понятий и терминов, обозначающих свойства взаимодействующих объектов и явлений, именуемых в теории абстрактными объектами.

Таким образом, криминалистическая теория, как и любая научная теория, имеет в своей основе описание идеализированной модели познаваемой действительности. Это ее первый компонент. В качестве идеализированной модели теории может выступать отображение либо самой криминалистической науки (основа науковедческих теорий), либо преступного события (криминалистические теории преступления), либо деятельности по установлению истины в процессе раскрытия и расследования преступлений (криминалистические теории познания события преступления).

Так, в науковедческих теориях, криминалистическая наука представлена идеализированной моделью, в описании которой раскрываются связи и отношения специфических абстрактных объектов, обозначаемых такими понятиями и категориями, как предмет, объект науки, ее система, методы, задачи, язык криминалистики, и т. д. Соответственно формируется учение о предмете и методах криминалистики, криминалистическая систематика в части описания системы науки и принципов ее построения, и некоторые другие теории и учения.

В свою очередь в криминалистических теориях преступления модель преступного события описывается в виде взаимодействий и закономерных связей абстрактных объектов, обозначаемых специальными терминами «преступник», «жертва преступления», «способ совершения преступления», «следы преступления» и т. д. Так, в учении о способах совершения преступлений дается описание типичных действий преступника, используемых им орудий, особенностей взаимодействия тех и других с материальной обстановкой места преступления, а также закономерно возникающих следов такого взаимодействия. К этой группе относятся учение о личности обвиняемого, криминалистическая характеристика преступлений (криминальная техника) и другие.

Криминалистические теории третьей группы представляют собой идеализированную модель деятельности по установлению истины. В них описываются связи и отношения таких абстрактных объектов, как «следователь», «следственные действия», «криминалистические средства, приемы и методы», и т. д.

В частности, теория криминалистической идентификации моделирует процесс установления тождества путем описания объектов идентификации, их идентификационных признаков, особенностей процесса отождествления на разных его этапах и т. д.

В любой криминалистической теории связи и отношения познаваемых объектов идеализированы, «очищены» от всего многообразия отношений и воздействий, которые они испытывают в реальности. Потому их и называют абстрактными объектами теории. Такая идеализация в теоретическом исследовании не только возможна, но и необходима, чтобы вскрыть важнейшие их связи, позволяющие в научном исследовании «отвлечься от весьма сложной и запутанной картины изучаемых реальных систем и вместо них анализировать отношения между абстрактными объектами теории».[9]

В теории, например, криминалистической идентификации, все многообразие взаимодействий преступника, орудий преступления и т. д. с окружающей обстановкой в момент совершения и сокрытия следов преступления описывается с помощью абстрактных объектов, именуемых идентифицируемым (тождество которого необходимо установить) и идентифицирующим (с помощью которого устанавливается тождество). Выделяя в теории идентифицируемый объект как отображаемый и идентифицирующий как отображающий, тем самым абстрагируются от их реальных взаимосвязей, в которых каждый испытывает действие другого, и поэтому может выступать одновременно и в качестве отображаемого и в качестве отображающего объекта. Ибо, «невозможно никакими логическими операциями выработать представление о таком непосредственном взаимодействии, при котором один из объектов действовал на другой объект и, в то же самое время, не испытывал бы на себе действие этого второго объекта».[10]

Отвлекаясь от множества реально существующих отношений между двумя этими объектами, в теоретических исследованиях удается сконцентрировать внимание на главном — на отображении свойств идентифицируемого объекта в особенностях идентифицирующего.

Подобная идеализация реальных взаимодействий, частью которыхв теории можно пренебречь, позволяет выделить одностороннюю зависимость идентифицирующего объекта от идентифицируемого, и тем самым обосновать принципиальную возможность установления их связи посредством отождествления второго по отображению его признаков в первом.

Вторым компонентом криминалистической теории выступают исходные понятия, принципы и законы, которыми выражаются связии отношения между абстрактными объектами идеализированной модели действительности.

И сама наука криминалистика, и событие преступления, и процедура установления истины по уголовным делам в представленной теорией идеализированной модели описываются с помощью криминалистических понятий, терминов и категорий, которыми обозначаются как сами абстрактные объекты, так и их свойства и признаки.

Так, в криминалистических теориях преступления «преступник» характеризуется возрастными данными («взрослый», «несовершеннолетний»); криминальными навыками и связями («профессиональный преступник», «член преступного сообщества»); психическим состоянием («вменяемый», «невменяемый», «находившийся в состоянии аффекта») и т. д. С использованием специальных терминов дается описание и «жертвам преступления», и «способам совершения преступления», и «следам преступления», и иным абстрактным объектам теории.

Аналогично и в криминалистических теориях познания преступления для описания абстрактных объектов и их связей также используются специальные термины: «следователь», «следственные действия», «криминалистические средства, приемы и методы», «специалист», «эксперт» и т. д.

Криминалистические категории, понятийный аппарат как компоненты теории имеют особый смысл, поскольку именно благодаря развитому понятийному аппарату науки раскрываются не только свойства отражаемых криминалистической теорией абстрактных объектов, но и их связи, выраженные в криминалистических законах. Иными словами, если понятия, категории, термины раскрывают свойства объектов познания, то законы — их взаимосвязи.

В каждой отдельной криминалистической теории (учении) раскрываются закономерные связи, разумеется, не всех «абстрактных» объектов идеализированной модели, а лишь некоторых из них, что, собственно, и дает основание говорить о разнообразии теорий в существующей системе теоретического знания криминалистики. И поэтому только система криминалистических теорий способна отобразить предмет криминалистики в целом — и тем более адекватно, чем более эта система развита.

Криминалистические законы как отражения познаваемых криминалистикой закономерностей взаимодействия реальных объектов в процессе реализации преступного замысла и в ходе установления истины по уголовному делу, не следует путать с законами развития самой криминалистической науки. Если в первых раскрываются связи объектов, на которые призвана воздействовать криминалистическая наука, то в закономерностях ее функционирования, криминалистика сама выступает в качестве объекта такого воздействия. Соответственно законы развития криминалистической науки становятся обязательными компонентами науковедческих теорий. Отсюда следует различать криминалистические законы и законы развития криминалистики.[11] И те и другие являются обязательным компонентом теории криминалистики, как целостной системы ее теоретического знания.

Говоря о компонентах криминалистической теории, нельзя не остановиться на криминалистических принципах. Этот вопрос интересен как с точки зрения разработкипринципов криминалистической науки, ориентированной на поиск тех основных начал, исходных положений, которыми следует руководствоваться в научных криминалистических исследованиях, так и принципов познавательной деятельности, имеющей цель установления обстоятельств криминального события. Думается, что идея разграничения криминалистических принципов на принципы науки и принципы практической деятельности, реализующей криминалистические разработки, может оказаться плодотворной, поскольку позволит сконцентрировать усилия на том направлении теоретических исследований, которое имеет непосредственный практический выход.[12] Тем более, что каких-либо специфических принципов криминалистической науки — и в этом нельзя не согласиться с Р. С.Белкиным, — отличных от принципов развития иных отраслей знания, нет и быть не может,[13] ибо научная деятельность едина по своей гносеологической сущности, и исследование ее принципов вряд ли имеет смысл проводить в масштабах каждой науки в отдельности.

1.2. Криминалистические закономерности и законы

Из множества закономерных связей, обусловленных разнообразием взаимодействий, имеющих место в механизме реализации преступного замысла и в процедуре выяснения обстоятельств события преступления, для целей криминалистического познания наиболее существенны те, которые наблюдаются в процессах возникновения и обнаружения источников информации. Эти закономерности можно представить двумя группами: 1) закономерности возникновения источников информации о преступлении, в которой отражается криминальное событие; 2) закономерности получения, исследования, оценки и использования этой информации в процессе раскрытия и расследования преступлений.

Потребность в изучении этих закономерностей осознавалась не только современными учеными, занимающимися изучением проблем борьбы с преступностью, но и теми, кто стоял у истоков криминалистической науки. Г.Гросс, в частности, писал: «Исследовать «доказательства» и сделать из них вывод, в сущности, значит «о предшествовавшем умозаключить по последствиям и, наоборот, — о последствиях умозаключить по предшествовавшему».[14] Эту мысль основоположника криминалистики следует понимать так. Если мы на месте преступления обнаруживаем те или иные материальные следы, то, зная, в какой зависимости находятся «последствия» и их «причина» (то есть, зная закономерности возникновения «последствий»), мы можем высказать обоснованные суждения о том, кем, или каким орудием обнаруженный след был оставлен, как, при каких обстоятельствах эти следы возникли. Познание обстоятельств события идет, таким образом, от «следствия» к «причине».

В работе по раскрытию преступлений полезно бывает и изучение обратных связей, то есть от «предшествовавшего» к «последствиям». Обладая знанием о «причине», к примеру, о типичных способах действий преступников, можно высказать обоснованные суждения о последствиях («следах»), которые эти «причины» должны вызывать. А значит, и определить направления поиска доказательств.

Познание закономерностей объективной действительности, содержанием которых являются объективно существующие постоянные и повторяющиеся связи реальных объектов, ведет к открытию новых законов. Слово «закон» и «закономерность» — понятия не тождественные, хотя и непосредственно связанные друг с другом. «Слово закон …обозначает… то или иное языковое утверждение, а закономерность — объективно существующие постоянные связи свойств реального мира».[15] То есть закон — это суждение, описывающее закономерность. В теоретических построениях, следовательно, имеют дело с формулировкой именно законов.

Изучаемые криминалистикой закономерности реальной действительности, о которых идет речь, в их кратком описании можно свести, таким образом, к формулировкам двух базовых криминалистических законов, представив их следующими «языковыми утверждениями»:

1. Невозможно совершить преступление, не оставив при этом следов. В этом криминалистическом законе отражены закономерности возникновения информации о событии преступления.

2. Не существует принципиально не раскрываемых преступлений. В предлагаемой формулировке второго фундаментального криминалистического закона содержится лаконичное описание закономерностей познания события преступления.

Для уяснения сути закономерных связей абстрактных объектов, описываемых первым криминалистическим законом, необходимо, прежде всего, представить механизм совершения преступления как частный случай проявления всеобщей связи и взаимообусловленности явлений природы, о которой знали еще в глубокой древности. Так, Демокрит утверждал, что «ни одна вещь не возникает беспричинно, но все возникает на каком-нибудь основании и в силу необходимости».[16] Обусловленность причиненного вреда действиями (бездействием) преступника и есть один из примеров такой их взаимосвязи.

Совершение преступления в самом общем виде есть не что иное, как особый вид воздействия преступника на объект преступного посягательства. Воздействие (взаимодействие) и есть тот фактор, который определяет причинно-следственную связь между поведением правонарушителя и наступившими вредными последствиями.

Говоря о воздействии преступника на объект посягательства, мы фактически абстрагируемся от неизбежного в данном случае объективного, не зависящего от воли исполнителя преступного замысла взаимодействия с иными предметами материальной обстановки. Иными словами, в рассуждениях о непосредственном воздействии преступника на объект преступного посягательства всегда присутствует идеализация реальных отношений. Реальное же их взаимодействие всегда конкретно и поэтому имеет множество сторон и аспектов, опосредующих явлений, смежных и промежуточных звеньев. «В конкретном взаимодействии, — отмечает Б. С.Украинцев, — участвует большое количество объектов; у каждого из взаимодействующих объектов могут изменяться одновременно разные параметры; в рамках конкретного взаимодействия возникают системы объектов, взаимодействующие друг с другом как целостные образования; конкретное взаимодействие имеет сложную пространственную и временную структуру; при конкретном взаимодействии складывается иерархия взаимодействий и взаимодействующих объектов».[17]

Как объект преступного посягательства не может существовать вне связи с материальной средой, в которой он находится, так и непосредственное воздействие на него невозможно изолировать от воздействия на окружающую среду. В механизме совершения преступления также можно обнаружить значительное количество опосредованных связей. Так, и проникновение на место преступления и удаление с него после выполнения задуманного, связано с необходимостью преодоления определённых препятствий. Чтобы попасть в помещение, откуда преступник планирует похитить имущество, он вынужден воздействовать на запирающие устройства, двери, окна, иные преграды, оставляя при этом следы рук, орудий взлома и т. д. Перемещаясь на местности или в помещении, преступник оставляет следы ног. Даже само пребывание в определённом месте вносит температурные изменения в окружающую среду и в предметы, к которым преступник прикасался. Не все эти изменения, вносимые преступником в материальную обстановку, могут быть в дальнейшем использованы в качестве источников информации о расследуемом событии. Но все они реально существуют и сохраняются более или менее продолжительное время.

В результате взаимодействия материальных объектов (применительно кмеханизму совершения преступления — преступника, с материальной обстановкой, в которой реализуется его преступный замысел) в каждом из них происходят определённые изменения, сущность которых состоит в воспроизведении некоторых особенностей «партнёра» по взаимодействию. Иными словами «воздействие одного тела на другое предполагает, что первое влияет на второе так, что запечатлевается в нём, оставляет свой «след» на более или менее длительный срок».[18] В таких «следах» воспроизводятся не только признаки внешнего строения взаимодействующих тел, но и иные их свойства, например, в объемных следах ног человека отражаетсяего масса, в следах колес транспортного средства — скорость движения автомашины, определяемая по протяженности тормозного пути, направление движения и другие характеристики.

Воспроизведение свойств одного тела в другом, как результат их взаимодействия, составляет суть отражения — свойства, которым обладает все материальные объекты. Способность одних материальных объектов воспроизводить в своих особенностяхособенности других, взаимодействующих с ними объектов, проявляется в ходе причинно-следственных отношений и является определённым результатом всякого взаимодействия. А поскольку взаимодействие есть универсальное состояние движущейся материи, то всеобщим свойством материальных тел, процессов, явлений должна быть признана способность объектов, «задействованных» в преступлении (преступник, орудия и обстановка преступления, потерпевший, свидетели и т. д.) не только отражать, но и быть отражаемыми.

То, что не существует принципиально не отражаемых явлений, означает их объективную познаваемость, а закономерности отражения этих явлений в материальной среде — принципиальную возможность обнаружения источников информации о познаваемых явлениях, в данном случае о преступном событии.

После своего возникновения отображение становится объективной реальностью. И, хотя событие преступления уже находится в прошлом, по отображению можно судить о его характере. Причем, не только о механизме взаимодействия «участников преступного события», но и о свойствах и признаках объектов, воспроизведенных в отображении (преступника, орудий преступления, обуви, следы которой обнаружены на месте преступления и т. д.). Зная об этих свойствах и признаках можно не только организовать целенаправленный поиск их носителей, но и высказать обоснованные суждения о возможных способах сокрытия искомых объектов, подобрать технические средства для их обнаружения и т. д. Впоследствии по отобразившимся в материальной обстановке свойствам и признакам взаимодействовавших объектов можно идентифицировать обнаруженные предметы и лиц, участвовавших в расследуемом событии, подтвердив тем самым их связь с преступлением.

Второй криминалистический закон, говорящий о принципиальной раскрываемости любого преступления, содержит краткое описание закономерностей познания события преступления. В формулировке данного закона внимание обращено, прежде всего, на невозможность совершить преступление, которое в ПРИНЦИПЕ нельзя было бы раскрыть.[19] Нельзя «в принципе» значит — ни сейчас, ни в перспективе. Здесь слово «принцип» — ключевое слово. Принципиально не раскрываемых преступлений в природе не существует также, как и принципиально неразрешимых проблем. «… доказательства неразрешимости проблемы, — утверждает В. Н.Карпович, — на самом деле не является последним шагом на пути ее исследования».[20] И если проблема может оказаться неразрешимой по причине ограниченных возможностей науки сегодня, то преступление часто остается нераскрытым ввиду отсутствия необходимых для этого познавательных средств.

Характерной особенностью раскрытия и расследования преступлений является ретроспективный, опосредованный характер познавательной деятельности следователя. Дело в том, что к моменту производства по делу событие преступления, как правило, находится в прошлом и непосредственное его восприятие субъектом познания невозможно. В противном случае он из субъекта познания должен превратиться в свидетеля. Поэтому приходится весь процесс доказывания обстоятельств преступления строить на информации, возникающей как отражение прошлого события. Источники этой информации и должны быть обнаружены, выявлены в процессе расследования. Несмотря на сложность ретроспективного познания, обнаружение источников сведений о преступлении вполне реально, поскольку также носит закономерный характер и, прежде всего, потому, что материальная среда, обязательно подвергаясь в результате совершения преступления изменениям, сохраняет в пределах определённого времени эти изменения, создавая тем самым объективные предпосылки их выявления, обнаружения, распознавания, «расшифровки». Известный болгарский учёный — философ, академик Т.Павлов писал, что даже после прекращения процесса отражения, результат этого процесса — собственно отражение, не уничтожается сразу и абсолютно, а продолжает существовать в отражающем объекте как «след».[21]

Реальность существования «следов» преступления становится, таким образом, основой для организации целенаправленной работы по их обнаружению. Однако, чтобы возможность обнаружения источников информации о преступлении превратилась в действительность, нужно обладать необходимыми знаниями и прежде всего знаниями закономерностей их возникновения. Но и одних этих знаний оказывается недостаточно, чтобы можно было говорить об обнаружении источников информации о преступлении, как о процессе закономерном.

В природе, как известно, не существует абсолютно идентичных процессов, явлений, вещей. Не исключение и событие преступления. Всякий преступный акт зависит от конкретных условий, в которых происходит его реализация, и поэтому он имеет свои специфические особенности, обусловленные как объективными, так и субъективными факторами — особенностями ситуации. Здесь важно иметь в виду, что отступление, отклонение от обычных для данной ситуации условий возникновения информации о преступлении, всегда относительно. Во всяком, на первый взгляд, различном проявлении ситуации, можно найти сходные, типичные для неё черты. Эти типично проявляющиеся черты прошлого события и создают, как писал Р. С.Белкин, «необходимые объективные предпосылки к их распознаванию в той среде, где они находятся».[22]

Поэтому практической деятельности по обнаружению источников информации о преступлении обязательно должна предшествовать определённая мыслительная работа. Анализируя особенности конкретной ситуации, и сопоставляя эти особенности с известными типичными ситуациями, следователь путём логических операций высказывает обоснованные суждения о том, какие материальные изменения обстановки, в которой совершено преступление, наиболее вероятны, наиболее характерны для данной ситуации. Это и есть то важное в работе следователя, о чем писал Ганс Гросс: умение «по предшествовавшему судить о последствиях».

Определение типичных для данной ситуации материальных изменений как творческий мыслительный процесс имеет в своей основе обобщенный практический опыт раскрытия и расследования преступлений, который систематизируется в теоретическом знании. Поэтому каждому из познающих событие преступления субъектов, и в особенности следователю, важно изучать и использовать положительный опыт работы наиболее квалифицированных и профессионально более подготовленных коллег. Опыт не только подсказывает, какие и в какой ситуации могут реально существовать источники информации о расследуемом событии, но и как следует действовать, чтобы их обнаружить.

Таким образом, осознание реальности существования источников информации о преступлении, подкрепленное предшествующим опытом использования эффективных способов её получения, предопределяют повторяемость процессов обнаружения этих носителей информации. Действуя аналогичным образом в сходных ситуациях, можно рассчитывать и на вполне закономерный исход — положительный результат поисковой деятельности. Закономерность обнаружения информации о преступлении, а значит и доказательств, проявляется, таким образом, в закономерно достигаемой цели поисковой деятельности, однако, при условии, если реализация возникающей в этом потребности основывается на готовности при осуществлении поисковых мероприятий действовать в конкретной следственной ситуации определённым образом. Таким образом, «возможность обнаружения доказательств, — как указывал Р. С.Белкин, — становится действительностью, закономерным явлением, ибо приобретает необходимый, повторяющийся, устойчивый и всеобщий характер».[23]

Практика, однако, свидетельствует о том, что далеко не всегда объективные предпосылки обнаружения доказательственной информации оказываются реализованными. По этой причине суждение о раскрываемости любых преступлений нередко подвергается беспощадной критике, правда, без учета оговорки о существовании такой возможности в принципе. Одни авторы ограничиваются деликатным заключением о декларативности подобных рассуждений,[24] другие в своих оценках опускаются до заурядного хамства. Например, профессор А. С.Александров, усмотрев в данном положении одно из проявлений «смертных грехов современной криминалистики», назвал суждение о том, что не существует не раскрываемых преступлений «дурацким оптимистическим пафосом».[25] Оставим, однако, «дурацкую» оценку на совести автора. Проблема не в нём.

Значительная часть преступлений сегодня действительно остается нераскрытой, в том числе по объективным, не зависящим от воли следователя или иного субъекта процессуального познания причинам. Невозможность раскрыть и расследовать преступление Р. С.Белкин связывал, например, с нетипичностью процесса отражения как следствия «воздействия на него различных случайностей (объективный фактор), а также умышленное вмешательство в этот процесс (субъективный фактор) …».[26]

Но это, в целом верное суждение вовсе не означает «ПРИНЦИПИАЛЬНОЙ» невозможности установить обстоятельства нераскрытого преступления в будущем, имея в виду вполне объяснимое с позиций сегодняшнего дня несовершенство наших знаний. Как писал Ф.Энгельс, «… мы можем познавать только при данных нашей эпохой условиях и настолько, насколько эти условия позволяют».[27]

Успех в деле раскрытия совершаемых преступлений, несомненно, зависит от того, каким арсеналом познавательных средств мы располагаем в настоящий момент. А вот потенциальные (принципиальные) возможности решить эту задачу будут определяться тем, какими эти средства окажутся завтра, что для целей раскрытия преступлений нам наука предложит в будущем. В частности, создаст новые технические средства, позволяющие обнаружить те источники информации о совершенном преступлении, которые науке пока еще не известны. Понятно, что во многом именно ограниченными возможностями науки обусловлен круг доступных для выявления и исследования источников информации о преступлении. Таковыми, разумеется, могут стать только те «следы», которые науке известны, которые мы сегодня умеем отыскивать, распознавать и использовать в целях раскрытия преступлений. Их утрата, конечно же, может стать причиной того, что данное преступление останется нераскрытым. Но не по причине принципиальной невозможности их раскрыть, а потому, что утраченными (по объективным или субъективным причинам) окажутся именно те следы преступления, которыми исчерпывается круг доступных для восприятия и исследования источников информации, позволяющих решить эту задачу сегодня, то есть с учетом современных возможностей науки и техники.

Сколько преступлений, оставшихся нераскрытыми в донаучную эпоху формирования криминалистических знаний, удалось бы раскрыть сегодня, если бы «следователи» прошлого, к примеру, знали о возможностях дактилоскопии. Не говоря уже о микроследах или источниках генетической информации. Значит ли это, что такие преступления были в ту пору принципиально не раскрываемы. Отнюдь. Их нельзя было раскрыть с тем инструментарием, которым практика располагала в те далекие времена. Но не «в принципе». То, что не удавалось в прошлом, вполне может стать доступным для познания в будущем. Вот один из поучительных примеров.

Легенда об отображении образа преступника на сетчатке глаза жертвы, о чем, по свидетельству И. Ф.Крылова, впервые сообщалось в 1879 году как о достоверно установленном факте,[28] позже была опровергнута, в том числе экспериментально.[29] Все эксперименты в новой области, названной «оптографией», разумеется, проводились с использованием технических средств, которые для своего времени по понятным причинам оценивались как вполне совершенные. Реакция оказалась ожидаемой. Одни ученые, узнав об отрицательных результатах, прекратили дальнейшие исследования, дав повод для категорического отрицания принципиальной возможности решить данную проблему в будущем, другие продолжили научные поиски.

Увы, но многие отечественные ученые традиционно предпочли первое. Так, известный специалист в области уголовного процесса и криминалистики, профессор А. М.Ларин, пытаясь уличить в научной безответственности одного из коллег, который в своей книге воспроизвел некоторые газетные сообщения о возможности «увидеть образ убийцы, запечатленный в глазах трупа», заявил: «В действительности же глаз, как и другое тело с гладкой поверхностью, отражает те или иные предметы, доколе они перед ним находятся. Какого-либо закрепителя, позволяющего зафиксировать в зрачке последнее зрительное восприятие, в природе не существует».[30] (выделено мной — А. Э.).

Что дало автору основание для столь категорических оценок, сказать трудно. Отрицать существование в природе чего бы то ни было, претендуя при этом на истинность своего знания, не может никто. Ни одному человеку не дано знать достоверно о вещах и явлениях, не существующих в природе. Чтобы говорить о том, чего в природе нет, нужно исчерпывающе знать, что в природе есть. Как только наука достигнет такого объема знания, она тотчас прекратит свое существование из-за своей бесперспективности.

И если доктор юридических наук, не будучи ни офтальмологом, ни даже признанным специалистом в области исследовательской фотографии, высказывает столь безапелляционные суждения, то о развитии научного знания и прогрессе науки, по крайней мере, в обсуждаемой сфере, можно забыть.

На самом же деле безответственно не гипотезы озвучивать, ибо с них — с гипотез, как известно, начинается путь к открытию новых законов, безответственно сравнивать человеческий глаз — этот сложнейший «инструмент», функционирующий во многом благодаря деятельности мозга, и предназначенный для зрительного восприятия внешнего мира — с «телом», имеющим «гладкую отражающую поверхность». Еще более безответственно для ученого категорически отрицать целесообразность любых научных исследований, направленных на поиск ответов на вопросы, которые только сегодня воспринимаются как фантастические.

Тем временем, по истечении почти полутора сотен лет с того момента, когда было распространено первое сообщение об отображении образа преступника в глазу трупа, «Комсомольская Правда» в одной из публикаций 2006 года предложила читателям ознакомиться с результатами современных исследований американских офтальмологов. Они оказались интересны тем, что содержали ответ на вопрос, который А. М.Ларин с легкостью отверг как в принципе не решаемый. Популярная газета писала: «Сотрудниками медико-биологической лаборатории USSecretService (секретная лаборатория США) разработан метод считывания с сетчатки глаза трупа того, что человек видел перед смертью… — Конечно, это не означает, что, подняв веки, можно увидеть чей-то портрет, — говорит профессор офтальмологии Мюнхенского университета Рудольф Штерн. — В сетчатке глаза имеются амакриновые клетки, функция которых до сих пор не была ясна. В отличие от других клеток сетчатки, работающих как приемник, эти являются излучателями…» Амакриновые клетки сетчатки глаза, как выяснилось, излучают постоянные электромагнитные волны, представляющие собой «направленные потоки импульсов». Эти потоки, продолжает профессор, «четко соответствуют потоку мыслей человека. Сетчатка уникальна тем, что эта ткань мозга выдвинута на периферию, поэтому она прекрасно осведомлена обо всех наших мыслях… Амакриновые клетки живут несколько дольше, чем остальные клетки мозга, поэтому после смерти человека можно снять с них информацию. Современная аппаратура позволяет «переводить» электромагнитные волны, которые излучают эти клетки, в картинки — в данном случае в портреты убийц».[31]

Амакриновые клетки сетчатки глаза, возможно, и есть тот самый «закрепитель», существование которого в природе незадолго до открытия уникальных свойств этих клеток американскими офтальмологами категорически отверг известный отечественный ученый — криминалист.

Можно только сожалеть об упущенном времени, и о том, что для некоторых ученых человеческий глаз так и остался «телом с гладкой поверхностью», способным отражать непосредственно воспринимаемое, причем лишь до тех пор, пока ведется наблюдение. Видимо отечественный опыт становления и развития многих отраслей знания, объявленных в свое время «лженауками», нас так ничему и не научил. А ведь еще более четырех веков назад Френсис Бэкон предупреждал: «… редкое и необычное, представляющееся большинству невероятным, не должно вообще отбрасываться, ибо не следует отнимать у потомков возможности узнать об этом».[32]

1.3. Принципы криминалистического познания

Важнейшим компонентом криминалистической теории наряду с законами, понятиями, криминалистическими категориями и терминами являются криминалистические принципы. Также, как и криминалистические законы, их не следует отождествлять с принципами криминалистической науки, то есть с теми основными началами, исходными положениями, которыми руководствуются ученые в своих научных исследованиях. В отличие от принципов криминалистической науки принципы криминалистического познания раскрывают основные начала практического обеспечения криминалистическими средствами, приемами и методами познавательной деятельности, направленной на установление истины по уголовному делу. Поэтому под криминалистическими принципами должны пониматься лишь те основные начала, исходные положения, руководствуясь которыми можно обеспечить или создать наилучшие условия для максимально эффективного применения разрабатываемых криминалистикой познавательных средств, приемов и методов в практической деятельности. Среди таких исходных положений могут быть названы следующие:

1. Принцип приоритета предписаний закона над криминалистическими научными рекомендациями. В формулировке данного принципа акцент делается не просто на необходимости соблюдения требований закона при использовании криминалистических рекомендаций следователем, оперативным работником, экспертом или судом, а еще и на том, что в ситуациях, когда предписаниям закона в качестве альтернативной линии поведения может быть предложена научная рекомендация, предпочтение должно быть отдано именно закону. И это, несмотря на всю привлекательность и заведомую эффективность в определенной ситуации именно научной рекомендации по сравнению с линией поведения, предписанной законом. Такие коллизии должны разрешаться в пользу нормативных предписаний даже тогда, когда закон не отражает требований сегодняшнего дня и явно тормозит внедрение новейших достижений науки и техники в уголовное судопроизводство. Однако бывало, что в практике предпочтение отдавалось научной целесообразности, что, естественно, не способствовало укреплению законности. К примеру, до принятия в 2001 году нового УПК РФ, довольно часто возникала ситуация, когда требовалось привлечь к проведению экспертизы лицо, которое уже принимало участие в производстве следственных действий по данному делу в качестве специалиста. Однако, следователь вопреки известному законодательному запрету иногда шел на его нарушение, допуская совмещение в одном лице этих процессуальных участников расследования. Можно, конечно, понять сложность положения следователя, для которого следование букве закона создавало дополнительные и не всегда преодолимые организационные трудности, а иногда могло повлечь и утрату дополнительных источников доказательственной информации. Тем не менее, и в таких ситуациях целесообразность не могла стать оправданием нарушений закона.

2. Принцип взаимосвязи криминалистической науки и практики. Этот принцип охватывает довольно широкий спектр возможного их взаимодействия, означая, что не только практика (следственная, экспертная, оперативно-розыскная и т. д.) должна извлекать пользу из результатов научных исследований, но и наука из практического опыта. Процесс взаимного обогащения криминалистической науки и практики имеет, разумеется, вполне определенную конечную цель, а именно, повышение эффективности работы правоохранительных органов. Практический работник должен быть заинтересован не только в «потреблении» данных криминалистической науки, но и в передаче ученым информации о положительном опыте и негативных тенденциях развития практики борьбы с преступностью. То же касается и ученых, ведущих научные исследования в области криминалистики.

3. Принцип ориентации на передовой опыт криминалистического обеспечения правоохранительной деятельности. Принцип ориентации на передовой опыт работы лучших следователей, оперативных работников, экспертов раскрывает один из основных путей повышения практическими работниками своего профессионального мастерства, поскольку положительный пример в любой сфере деятельности всегда оказывал и оказывает благотворное влияние на эффективность выполняемой работы.

4. Принцип творческого подхода к решению практических задач. С точки зрения криминалистической науки любое преступление неповторимо в своих деталях, а, следовательно, уникально. Лишенным стереотипов должно быть и расследование, что возможно только при творческом подходе к решению задач правосудия в этой стадии уголовного процесса. Творческий подход к решению практических задач познания события преступления как криминалистический принцип ориентирует на принятие нестандартных, обусловленных особенностями складывающейся следственной ситуации, решений, реализация которых способна обеспечить успех в установлении истины по уголовному делу.

5. Принцип сочетания высокой оперативности и обоснованности принимаемых криминалистических решений. Для оценки работы правоохранительных органов, в том числе работы по криминалистическому обеспечению расследования, термин «высокая оперативность» более точен, нежели упоминаемый иногда принцип быстроты предварительного расследования. Высокая оперативность предполагает не просто быстрый темп работы, а быстрое реагирование на изменение следственной ситуации, недопустимость промедления с принятием ответственных решений, которое может привести к утрате доказательств. И если «быстрота» в большей мере ассоциируется с торопливостью, с необходимостью уложиться в процессуальные сроки (что, разумеется, тоже важно), то в принципиальном требовании «высокой оперативности», отражающей криминалистическую его сущность, заложен более глубокий смысл. Однако даже высокая оперативность в работе правоохранительных органов еще не гарантирует достижения целей расследования с максимальной эффективностью. Высокая оперативность обязательно должна сочетаться с продуманностью, обоснованностью принимаемых решений, в основе которых лежит использование криминалистических средств, приемов и методов. Обоснованность решений — это тот необходимый «противовес», который не позволяет быстрой оперативной работе превращаться в поспешное, торопливое исполнение следователем (оперативным работником, экспертом) своих процессуальных обязанностей.

1.4. Условия формирования криминалистической теории

Начало формирования теоретических основ любой науки обычно связывают с переходом в научном познании от эмпирического обобщения к изучению закономерностей объективной действительности. В криминалистике ими стали закономерности, имеющие место в механизме преступления и деятельности, направленной на установление истины по уголовному делу. Познанные закономерности составили, таким образом, основу для разработки первых частных криминалистических теорий (1940–1950-е годы), а их систематизация послужила началом формирования общетеоретических основ криминалистики (с начала 60-х годов). В таком развитии теории криминалистики отразилась общая тенденция развития научного знания, суть которой выразил Г. И.Рузавин: «сначала возникают частные, менее глубокие теории, которые впоследствии сменяются теориями более общими, раскрывающими существенные черты изучаемых процессов».[33]

Со временем общетеоретические проблемы криминалистики привлекли внимание многих ученых, став предметом постоянного обсуждения. И хотя до окончательного их разрешения еще далеко, уже то, что сделано сегодня, позволяет говорить о новом перспективном направлении в криминалистических научных исследованиях, определившем начало нового этапа в историческом развитии криминалистической науки — этапа формирования общей теории криминалистики, объективными предпосылками которого явились накопленные знания и практический опыт.[34]

Их обобщение и систематизация, предвосхищая содержание предстоящих научных исследований, тем не менее, еще не определяли саму потребность в создании теории. Нужен был стимул. Таковым стимулом всегда оказывались некие затруднения с решением вопросов, возникающих в процессе обобщения опыта и систематизации знаний. Для преодоления этих затруднений, называемых проблемами, требовалось проведение исследований на эмпирическом или теоретическом уровне. Иначе говоря, главной побудительной силой, стимулирующей познавательную деятельность, в том числе на теоретическом уровне, оказывались научные проблемы. «Научное познание по самой своей сущности, — отмечал Г. И. Рузавин, — связано с возникновением и разрешением новых проблем. Отказ от разрешения проблем означал бы отказ от научного поиска и привел бы к застою в науке».[35]

Именно проблемная ситуация, внешним выражением которой чаще всего становилась невозможность объяснить вновь обнаруженные факты действительности с позиций накопленных знаний или уже сформировавшихся теорий, определяла потребность в создании новой или пересмотре старой научной теории. Выдающийся ученый, академик П. Л.Капица справедливо заметил, «наиболее мощные толчки в развитии теории мы наблюдаем тогда, когда удается найти неожиданные экспериментальные факты, которые противоречат установившимся взглядам. Если такие противоречия удается довести до большей степени остроты, то теория должна измениться и, следовательно, развиться».[36] С обнаружения криминалистических проблем начиналось формирование и любой криминалистической научной теории.

В криминалистике новые проблемы удавалось обнаружить в ходе научного исследования, в процессе применения научных данных для практических целей либо в результате обобщения практики борьбы с преступностью. Вынуждая искать новые решения, криминалистические проблемы становились, таким образом, важнейшим стимулирующим фактором прогрессивного развития научного знания.

Ситуацию в криминалистической науке можно оценить как проблемную, если для объяснения новых эмпирических или научных фактов тех знаний, которые были накоплены криминалистической наукой, оказывается недостаточно. Проблемы возникают и тогда, когда эти знания (теории) входят в противоречие с новыми фактами, либо новое знание, новая криминалистическая теория, объясняя по-новому известные ранее факты, опровергает прежние представления о них.

Для этапа формирования первых теоретических концепций криминалистики, первых ее частных теорий характерными были ситуации первой разновидности, когда простого обобщения эмпирического опыта, которое преобладало в системе криминалистического знания на этапе эмпирического развития науки, оказывалось явно недостаточно, и требовались исследования на теоретическом уровне. Таков, к примеру, был путь становления теории криминалистической идентификации: от эмпирии А.Бертильона с его антропометрической системой опознания преступников до общих принципов отождествления материальных объектов по их отображениям, разработанных С. М. Потаповым.

На проблему удавалось «выйти» и тогда, когда новые условия порождают критическое отношение к ранее предложенным криминалистикой решениям, имеющим, как оказывалось, альтернативные варианты. «Необходимо критически относиться к предлагаемым решениям ранее поставленных проблем, — отмечает В. Н.Карпович, — даже если на первый взгляд эти решения кажутся безупречными. В любом случае можно найти некоторые недостатки, или, по крайней мере, обобщить найденное решение или конкретизировать его применительно к какому-либо частному случаю».[37]

Критическое отношение к ранее предложенным решениям тех или иных криминалистических проблем как путь обострения проблемных ситуаций и стимул проведения новых теоретических исследований в криминалистике, может быть проиллюстрировано на примере научных дискуссий о предмете криминалистики. Казалось бы, вполне сформировавшееся представление о криминалистике как о науке, призванной создавать средства борьбы с преступностью, в конце ХХ начале ХХI веков некоторыми учеными подверглось принципиальному переосмыслению. Особенно с принятием в 2001 году нового УПК РФ. Фактом, породившим проблему, стала переориентация уголовного судопроизводства во всех его стадиях на принцип состязательности, что позволило высказать мнение о необходимости вести дальнейшую разработку криминалистических средств, приемов и методов сообразно профессиональной ориентации участников уголовного процесса — принадлежности к стороне защиты или стороне обвинения.[38]

Вместе с тем критическое отношение к ранее решенным в криминалистике проблемам не только стимулирует пересмотр прежних решений, но нередко порождает и новые проблемы в науке. Так дискуссия по вопросам определения места организационных основ расследования преступлений, сформировавшихся в рамках криминалистической тактики, а позднее получивших развитие в общетеоретической части криминалистики, вполне может породить проблему совершенствования всей системы криминалистики. В частности, за счет создания ее нового структурного раздела «Криминалистической стратегии» с перераспределением уже сформировавшихся теорий и учений, в том числе учения об организации борьбы с преступностью, которой в новом разделе предлагается занять центральное место.[39]

Возвращаться к некогда, казалось бы, однозначно решенным проблемам в прогрессивно развивающейся науке бывает полезно, особенно если учесть, что криминалистика в своем развитии испытывает усиленное воздействие не только новейших достижений научно-технического прогресса, но и масштабных преобразований, проводимых в стране на основе политических, экономических и правовых реформ. Критическое отношение к некогда решенным проблемам порождает дискуссии в науке, способствуя тем самым возникновению и решению новых проблемных ситуаций. Именно через научные дискуссии в свое время формировалось представление о природе криминалистики. Так, устоявшееся в период становления криминалистики мнение о ее технически прикладном характере, сменилось взглядами о двойственной природе криминалистики: юридической и естественно-технической. Затем общепризнанным становится представление о самостоятельности криминалистики как науке юридической природы. Сегодня, когда процессы интеграции научного знания все сильнее затрагивают и криминалистику, возникают идеи пересмотра и этого, казалось бы, окончательно сформировавшегося представления о ее природе.[40]

То же можно сказать и о сущности криминалистической характеристики преступлений и ее месте в структуре частной методики расследования, о правовой природе проверки показаний на месте, как самостоятельном следственном действиии многих других проблемах криминалистики, в свое время поставленных в рамках проведенных дискуссий и в них же получивших разрешение. Часть из них перестали существовать как проблемы криминалистики, часть продолжают обсуждаться, а некоторые, будучи по признанию большинства ученых решенными, получают новые импульсы для проблемного обсуждения.

Помимо научных дискуссий, ситуация может быть признана проблемной и в результате применения получивших признание научных решений ранее поставленных проблем для объяснения новых фактов, новых явлений. Данное направление поиска новых научных проблем становится преобладающим в науке с развитой теорией, поскольку любое новое явление действительности, познаваемой наукой, становится возможным оценивать под углом зрения теорий, а не эмпирических обобщений, что, несомненно, отличается большей достоверностью, ибо теоретическое знание охватывает не только известные законы, но и еще не открытые. «Достоверность теории — указывает Г. И. Рузавин, — несомненно, выше, чем, например, эмпирическое обобщение».[41] Возможность оценивать и объяснять новые факты с позиций развитой теории открывает несравненно большие перспективы в научном познании.

Такой видится и перспектива решения проблем современной криминалистикой, ибо уже сегодня с этой целью могут эффективно применяться положения вполне сформировавшихся частных криминалистических теорий и среди них, прежде всего положения теории криминалистической идентификации. Наглядным примером использования известных теоретических концепций для объяснения новых фактов, могут служить теоретические исследования, которыми обосновывается возможность индивидуального отождествления конкретных объемов жидких, сыпучих или газообразных веществ с позиций теории криминалистической идентификации. Некоторые из положений этой теории оказались вполне корректными для признания такой возможности, другие породили споры вокруг криминалистической сущности исследований, проводимых в рамках экспертизы материалов, веществ и изделий,[42] и, соответственно, новую проблему.

Известно, что научную основу криминалистической идентификации составляют два фундаментальных положения, раскрывающих свойства материальных объектов, на которых базируется сама идея о возможности их индивидуального отождествления. Это индивидуальность материальных объектов и их способность отображаться при взаимодействии с другими материальными объектами. В принципиальном плане и то и другое свойственно и материалам, и веществам. Между тем, некоторые ученые, особо не вдаваясь в философскую сущность вопроса, способность материальных тел отображать и отображаться распространили и на отделенные от целого части и частицы материалов и веществ, объявляя их объектами, отображающими целое, компактную массу, от которой они оказались отделены. Такое «механическое» привнесение в теорию идентификации положений, составляющих научную основу традиционной криминалистической идентификации, породило новую проблему — проблему установления посредством идентификации связи отделенных частей жидких (сыпучих, газообразных) веществ с некоей их компактной массой. То, что ни у кого не вызывало сомнений в оценке результатов традиционной криминалистической идентификации, оказалось весьма сомнительным при оценке результатов идентификации материалов и веществ.[43]

Говоря о путях выявления новых криминалистических проблем, следует вспомнить и об источникахформирования криминалистических знаний, круг которых и сегодня постоянно пополняется благодаря применению известных решений научных проблем, найденных в других отраслях знания (но еще не апробированных криминалистикой), для объяснения новых явлений или фактов, возникающихв практике борьбы с преступностью. Применение достижений одних наук для разрешения проблемных ситуаций других нередко ведет к возникновению новых, внутренних, собственных проблем в науке, заимствующей такие достижения. Данный путь научных исследований, порождающих новые проблемы, весьма специфичен для криминалистики, которая и возникла и развивается наиболее интенсивно именно как наука, активно и творчески приспосабливающая данные иных наук для собственных нужд и целей.

Являясь отражением общей тенденции к интеграции научного знания, такое развитие криминалистики порождает и новые криминалистические проблемы. Например, заимствование криминалистикой технических средств, созданных в общей технике для целей, не связанных с уголовным судопроизводством, неизменно создает новые, теперь уже криминалистические, проблемы. В частности, связанные с необходимостью разработки специальной методики применения нового для криминалистики технического средства, заимствуемого из общей техники.

В истории науки результатом взаимопроникновения различных областей знания нередко становилось рождение нового направления научных исследований. «Хорошо известно, — писал П. Л.Капица, — что принципиально новое в науке чаще всего рождается, когда две различные области встречаются друг с другом, они как бы оплодотворяют друг друга, и тогда рождается что-то новое».[44] Наглядный пример тому сама криминалистика, возникшая еще в ХIХ веке как результат интеграции уголовного права, уголовного процесса с достижениями естественных и технических наук.

Интеграция знаний в равной мере проявилась и в объединении проблем различных наук, разрабатывающих меры борьбы с преступностью, которые, будучи интерпретированы криминалистикой применительно к своим специфическим целям и задачам, порождали новые криминалистические проблемы, требующие исследований на теоретическом уровне. По данному пути идет, к примеру, разработка теоретических основ криминалистической профилактики,[45] криминалистического прогнозирования,[46] криминалистических аспектов теории доказательств[47] и некоторых других проблем, к которым проявлялся общий интерес в науках, разрабатывающих меры борьбы с преступностью.

Выход на проблемную ситуацию более общего порядка возможен и в результате объединения известных проблем, возникающих в отдельных отраслях криминалистики. Обобщение нескольких криминалистических проблем, которое вело бы к возникновению новой криминалистической проблемы, возможно, однако лишь при условии, если объединяемые проблемы криминалистики имеют общие «точки соприкосновения», позволяющие искать общие пути их решения. Этот путь постановки и разрешения проблем в современной криминалистике весьма наглядно прослеживается в попытках сформировать ее частные теории и учения, имеющие общекриминалистический смысл, то есть те учения и теории, положения и принципы которых применимы как руководящие начала к любому из разделов криминалистической науки. Этот путь становится одним из основных источников проблемных ситуаций, нуждающихся в разрешении на общетеоретическом уровне. В свое время исследования именно в этом направлении привели к осознанию общей для всей криминалистики проблемы — создания теоретических основ индивидуального отождествления материальных объектов по их отображениям. То же происходило и в результате обобщения проблем логического обеспечения познавательных процессов в рамках оперативного розыска, производства судебных экспертиз, ведения следствия и пр. Так формировалось общекриминалистическое учение о версии. По сути дела, любая теория, раскрывающая общие для всей криминалистической науки, для всех ее разделов законы и принципы, строилась именно на базе обобщения частных криминалистических проблем.

Плодотворным с точки зрения поиска новых криминалистических проблем может оказаться и перенесение уже известных проблем из одного раздела, из одной отрасли криминалистики в другие отрасли и разделы науки, где эта проблема оказывается интерпретированной в соответствии со специфическими задачами нового структурного раздела криминалистики. Распространение проблем в рамках нескольких отраслей одного раздела криминалистики, в частности, криминалистической техники, имело место в истории становления и развития судебной баллистики, некоторых идентификационных исследований в технико-криминалистической экспертизе документов, в фотопортретной экспертизе, для которых методы и методики основаны на ранее найденных решенияхтрассологических идентификационных проблем.

Примером межотраслевого «заимствования» может служить и решение проблем организации расследования, которые в равной мере оказались интересными для решения и в криминалистической технике, и в следственной тактике, и в частной методике расследования. Также и проблемы использования ЭВМ, зародившись в криминалистической технике, сегодня успешно осваиваются частной методикой, разрабатывающей алгоритмы расследования отдельных видов преступлений. Технической все более становится проблема поиска скрытых криминалистических объектов, в то время как возможности тактики в ее решении практически уже исчерпаны и т. д.

Проблема, требующая внимания и изыскания способов ее разрешения криминалистической наукой, может быть обнаружена, как отмечалось, и в результате обобщения практического опыта применения криминалистических средств, приемов и методов. В ходе такого обобщения нередко обнаруживаются факты, не имеющие объяснения или не вписывающиеся в известные эмпирические или теоретические законы и принципы криминалистики. Здесь полезным для обобщения может стать не только опыт, приобретенный в сфере борьбы с преступностью, но и опыт экспериментальных исследований, проводимых в криминалистике, опыт применения познавательных средств и методов в тех отраслях знания, из которых они заимствованы криминалистикой. Наконец, полезным на пути поиска новых проблем криминалистики может оказаться и опыт использования криминалистических средств, приемов и методов в правоприменительной деятельности, выходящей за рамки уголовного судопроизводства, например, в таможенной практике, в гражданском или административном процессе и др.[48]

Определяя основные пути поиска новых криминалистических проблем, как предпосылок и стимулирующих факторов проведения криминалистических научных исследований на теоретическом уровне, важно иметь в виду, во-первых, что в данном случае речь идет об осознанных путях такого рода научных поисков, что не исключает неконтролируемого возникновения новых неожидаемых проблемных ситуаций. И, во-вторых, то, что, говоря о различных путях поиска научных проблем в криминалистике, не следует идеализировать тот или иной из них, изолируя друг от друга, тем более представляя их как альтернативные варианты в научном исследовании. Эти пути могут сочетаться, чередоваться, объединяться или быть относительно самостоятельными. Очевидно, что нет, и не может быть теории, в том числе криминалистической, истоком которой была бы научная проблема, целенаправленно найденная и выделенная в исследовании, проведенном в одном, заранее заданном направлении. Теории создаются благодаря комплексному, разностороннему подходу к поиску новых и разрешению возникающих научных проблем и только когда для возникновения теории имеются объективные предпосылки. Нет и быть не может каких-то заранее установленных схем или методик построения криминалистической теории, ибо этот процесс всегда отличается творческим началом. Анализировать его, предлагая свои «рецепты», можно только оценивая в том или ином аспекте, в том или ином отношении уже созданное, оставляя простор для творческих подходов к созданию нового теоретического знания. «Процесс построения научной теории, — указывает Г. И.Рузавин, — нельзя регламентировать какими-то жесткими правилами и схемами, но его можно контролировать посредством, как логики, так и опыта».[49]

Постановка проблемы — это только начало, порождающее потребность в формировании научной теории, но начало исключительно важное и ответственное. Будучи своеобразной интерпретацией новых выявленных фактов, вызывающих затруднения с их объяснением, новая научная проблема ставит перед исследователем задачу вскрыть возникающие противоречия и дать им объяснения. Эти объяснения проблемных ситуаций на начальной стадии формирования криминалистической теории всегда предлагаются в виде научных гипотез. Их выдвижение и является первым шагом на пути создания теории.[50]

В дальнейшем гипотезы находят подтверждение и становятся законами, система которых, описывая закономерности взаимодействия реальных объектов, составляет базис научной теории. Путь от проблемы до закона — это путь становления научной идеи, научной теории. Так формировалась в свое время теория дактилоскопии,[51] для которой некогда выдвинутые гипотезы об индивидуальности, восстанавливаемости и неизменяемости папиллярных узоров, получив подтверждение, стали основными ее законами.[52]

На сегодняшний день в дактилоскопии выдвинуто множество научных гипотез, которые объясняют взаимосвязь строения кожи на ладонной поверхности рук (дерматоглифические признаки) со многими характеристиками личности человека: с его расовой принадлежностью, перенесенными заболеваниями, с наследственностью, с интеллектуальными способностями и некоторыми другими.[53] По мере подтверждения этих гипотез, дальнейшее развитие, несомненно, получит и теория дактилоскопии, пополняясь новыми законами.

Интересные результаты можно ожидать и от проверки гипотезы, долгое время считавшейся фантастической, и лишь сравнительно недавно, спустя почти полторы сотни лет, получившей новое подтверждение, о котором сообщила «Комсомольская Правда».[54] Речь идет об отображении образа преступника на сетчатке глаза жертвы. И если сообщение газеты окажется достоверным, то для судебной фотографии, несомненно, откроются перспективы, сопоставимые с открытием в конце ХIХ века метода фотографического усиления контраста, которым наука обязана выдающемуся русскому ученому Е. Ф.Буринскому.

Фантастическими сегодня выглядят и результаты экспериментов по фотографированию мысленных образов, проведенные доктором психиатрии Джулом Эйсенбадом. Метод получил название психокинетической фотографии.[55]

Можно только предполагать, какие перспективы откроются для криминалистики в случае подтверждения и этой гипотезы. Главное, чтобы своими безапелляционными, часто дилетантскими оценками не мешать научным исследованиям, памятуя, что «неспособность к сомнению и слепая поспешность, заставляющая принимать решение, не обдумав, как подобает до конца свое суждение» есть одно из тех заблуждений в науке, которые почти пять веков назад Френсис Бэкон назвал ее опасным «извращением».[56]

1.5. Криминалистическая теория и правоохранительная практика: проблемы связи

До недавнего времени, рассуждая о значении теории и практики для научного познания, принято было обращаться к трудам классиков марксизма-ленинизма. Решая извечный вопрос о том, какие науки важнее и каким из них следует отдать предпочтение — теоретическим или практическим — советские ученые, как правило, были единодушны. Знаменитое ленинское «Практика выше теоретического познания»[57] стало аксиомой для всех, кто, так или иначе, занимался проблемами науки.

Между тем, в споре о приоритетах теории над практикой и наоборот, нелишне будет вспомнить высказывания древних философов, которые оказались вполне осведомлены о том, какому способу познания и на каком основании следует отдавать предпочтение. Мнение Аристотеля, надо полагать достаточно авторитетно, чтобы, по крайней мере, задуматься над этой проблемой. Древнегреческий философ, за два тысячелетия до В. И.Ленина убежденно говорил, что «…теоретические дисциплины выше практических, а самое высшее место занимает познание принципов»[58]. И что «… теоретические науки заслуживают наибольшего предпочтения по сравнению со всеми остальными…».[59]

Однако, руководствуясь соображениями о приоритете правоохранительной практики, и признавая, тем самым, второстепенную роль теории криминалистики, отдельные представители, в основном смежных наук, принялись с усердием, достойным лучшего применения, обвинять не только ученых, но и саму криминалистическую науку во всех «смертных грехах»,[60] ставших причиной ее нынешнего, как им показалось, кризисного состояния.[61]

Особо не вникая в суть решаемых современной криминалистикой проблем, они стали рассуждать о вырождении криминалистики как отрасли знания, призванной создавать средства борьбы с преступностью. «Утратив прикладной, утилитарный характер, — заявил, в частности, профессор А. С.Александров, — криминалистика перестала быть созидательной силой; забыв свое первоначальное предназначение, она изменила своей сути…»[62].

Руководствуясь собственными умозаключениями о современном состоянии криминалистики, производящей, по мнению А. С.Александрова, «никому не нужные знания»,[63] и не догадываясь, судя по всему, о существовании объективных закономерностей развития любой науки, профессор взялся поучать «грешных» криминалистов: «Криминалистам надо понять то, что теория не их удел…», и недвусмысленно призвал ученых «вернуться к черновой, полевой работе — техническому обслуживанию уголовного процесса».[64] (выделено авт.).

Не доросли, мол, вы до уровня уголовно-процессуальной науки, чтобы заниматься теорией, ваш удел — обслуживать нас процессуалистов, не более того. Учить известного ученого основам науковедения — значит зря тратить время. И прежде всего, ввиду непоколебимости его веры. Тем не менее, позволительно было бы привести некоторые из авторитетных суждений, с которыми профессор А. С.Александров явно не знаком, но берется рассуждать о том, чем криминалистам нужно заниматься, чтобы их наука развивалась, а от чего им следует воздержаться.

История формирования научного знания свидетельствует о том, что любая наука «увлечение теорией», иначе говоря, стремление к теоретическим обобщениям, всегда воспринимала не как «грех», тем более «смертный», а как вполне закономерный переход от эмпирического к более высокому — теоретическому уровню исследования. «Появление теорий, — писал известный в нашей стране и за рубежом исследователь феномена научной теории, профессор Г. И.Рузавин, — свидетельствует о переходе науки на достаточно высокий уровень исследования».[65] Отличаясь большей по сравнению с результатами эмпирических исследований достоверностью,[66] теоретическое знание, — «отражая сущность явлений, рисует более глубокую картину действительности, чем знание эмпирическое».[67]

Стремление науки к теоретическим обобщениям и в итоге к созданию собственной теории, становится, таким образом, показателем её зрелости, а не вырождения, как полагает А. С.Александров. Призывая криминалистов отказаться от разработки теории, «разоблачитель» грехов криминалистики, судя по всему, не готов принимать криминалистику ни как отрасль знания, ни как науку, ни даже как просто научную дисциплину. В восприятии А. С.Александрова удел криминалистики лишь «техническое обслуживание» уголовного процесса, то есть, как он сам выразился, исключительно «черновая работа».

А то, что криминалистика во многом благодаря теории из совокупности разрозненных эмпирических данных о средствах противодействия преступности превратилась в полноценную отрасль научного знания, понять дано не всякому. Это ведь только выдающийся русский ученый-химик А. М.Бутлеров мог позволить себе возразить еще не родившемуся профессору А. С.Александрову, сказав, что «только при посредстве теории знание, слагаясь в связное целое, становится научным знанием; стройное соединение фактического знания составляет науку».[68]

Между тем в понимании сути и значения теории для развития любой науки у выдающегося русского ученого нашлись вполне убежденные последователи. «Основная цель построения теории, — писал, к примеру, Г. И.Рузавин, — состоит в том, чтобы свести в единую систему все знания, накопленные в определенной области исследования».[69]

Вряд ли нужно напоминать профессору, считающему себя вполне осведомленным в проблемах современной криминалистики, что именно систематизацией накопленных эмпирических фактов и знаний, иначе говоря, теоретическим их обобщением, прославился основоположник криминалистической науки Ганс Гросс. Ученый и практик, он прекрасно понимал значение теории для криминалистического познания, назвав первую часть очередного, запланированного им издания Руководства для судебных следователей, «Теоретическим учением о проявлениях преступлений».[70]

О значении систематизации эмпирических данных для создания теории расследования преступлений говорили и российские современники основоположника криминалистики. «Действительная научная теория, — писал, например, известный русский юрист В. П.Даневский в 1895 году, имея в виду теорию предварительного следствия, — покоится на данных опыта, она — концентрация этих данных, проверенных и систематизированных».[71]

Всем, кто когда-либо серьезно занимался прикладной наукой, хорошо известно, что изучение и систематизация данных опыта, практики необходимы не только для выявления возникающих в практической деятельности проблем, с которых, как известно, начинается формирование научной теории. Но и как способ познания закономерностей изучаемой наукой действительности, составляющих то, что называют базисом научной теории, её обязательным компонентом.

Обобщение следственной, судебной и экспертной практики позволяет сконцентрировать внимание на наиболее существенных свойствах и отношениях явлений в изучаемой сфере деятельности, обнаружить их внутренние связи. Если связи наблюдаемых явлений не обнаруживаются, то нет необходимости и в их научном исследовании. Ибо случайные явления для науки безразличны. Еще Аристотель заметил, что случайно данное «не может быть предметом никакого <научного> рассмотрения… никакой науке нет дела до него — ни теоретической, ни направленной на действие, ни направленной на творчество».[72] И «что не существует науки о случайном бытии…, ибо всякая наука имеет своим предметом или то, что есть всегда, или то, что бывает в большинстве случаев».[73]

Без уяснения причинно-следственных и иных связей, иначе — закономерностей изучаемых наукой явлений не могут возникнуть сколько-нибудь продуктивные идеи, в том числе по усовершенствованию имеющихся или созданию новых познавательных средств, предназначенных для «преобразования действительности» (то есть для практики). Ибо бессмысленно создавать средства и методы для разового их применения. Но они окажутся именно одноразовыми, если необходимость создания новых средств будет продиктована однократно наблюдаемым опытом. Важно понимать, что внимания и реагирования со стороны науки требуют не случайные, а систематически возникающие проблемы, в противном случае найденные их решения окажутся лишенными перспективы, а, следовательно, и всякого практического смысла.

И если обнаружение проблем правоохранительной практики стимулирует активность ученых по созданию новых познавательных средств, предназначенных для их решения, то выявление связей и отношений познаваемых явлений порождает потребность в теоретических исследованиях. Поэтому обобщение правоохранительной практики, систематизация накопленного опыта, заметно приближаясь к уровню теоретического исследования, становятся важным фактором, стимулирующим формирование самой научной теории, первым шагом к её созданию.

Однако даже в стремлении криминалистики познавать закономерности, прежде всего путем изучения практического опыта расследования преступлений, одиозные критики её современного состояния находят место для своей неуместной иронии. Так, назвав «гордыню» первым «смертным грехом» криминалистки, профессор А. С.Александров написал: «Самодовольством веет от рассуждений коллег о «закономерностях», которые якобы открывает (открыла?) криминалистика. Наиболее ярко концепт «закономерности» отразился на определении «предмета» — обязательного элемента автореферата диссертации. Пожалуй, других заметных последствий криминалистического учения о «закономерностях» назвать затруднительно».[74]

Ошибается, однако, профессор, ибо далеко не во всяком криминалистическом автореферате представлен «концепт закономерностей» в определении предмета. Например, по данным Мухина Г. Н. и Исютина-Федоткова Д. В. число диссертаций, написанных по тематике общих положений криминалистики, а анализ предмета данной науки к таковым и относится, составляет менее 5 % от общего числа защищенных научных работ (117 против 2504-х).[75] Но даже, если кто-либо из авторов, посвятивших свои диссертации сугубо прикладным проблемам криминалистики — технике, тактике или криминалистической методике, и затрагивал «предметную тему», то вряд ли кому-нибудь придет в голову назвать эту часть диссертационных исследований «обязательным их элементом». А вот то, что действительно присутствует и может быть легко обнаружено в подавляющем большинстве авторефератов криминалистических диссертаций, профессор Александров А. С., увы, предпочел не заметить. Незамеченными остались материалы правоохранительной практики, без обобщения которой не может состояться ни одно диссертационное исследование по криминалистической тематике. При этом всякий, кто брался за изучение практики, вполне отдавал себе отчет в том, что любое её обобщение есть средство выявления не только проблем, но и закономерностей познаваемой наукой действительности. Полученные результаты и становились тем своеобразным «отчётом» соискателей ученых степеней об обнаруженных ими закономерностях, знание которых давало авторам диссертационных исследований основания формулировать теоретические выводы и вносить обоснованные предложения по решению проблем современного следствия, а значит и по совершенствованию практики. Нужно быть очень далеким от исследований, которые ведут криминалисты, и не видеть их результатов, чтобы с категоричностью, походящей на навязчивую идею, утверждать о продуцировании криминалистикой «никому не нужных знаний».

Впрочем, в том, что профессор-процессуалист затрудняется назвать «последствия» криминалистического изучения закономерностей и преступления и процедуры его познания, нет ничего удивительного. Чтобы такие закономерности обнаружить в результатах криминалистических исследований, нужно, по крайней мере, понимать, о чем идет речь. Повторю еще раз: результаты изучения и любого обобщения практики раскрывают именно закономерности той деятельности, о которой получены статистические данные, поскольку в них находит отражение то, что, как говорил Аристотель, «есть всегда или то, что бывает в большинстве случаев».

И если, к примеру, учеными получены данные о том, что из общего числа опрошенных следователей только 10 % в текущем году овладели знаниями и навыками применения новейших разработок криминалистики, а десять лет назад тот же показатель составлял 20 %, то это не просто статистика. Это показатель, раскрывающий закономерность снижения уровня профессионализма следственного аппарата, поскольку в нём отражается не только общий уровень криминалистической осведомленности следователей, но ещё и их способность вести расследование уголовных дел на уровне современных достижений криминалистики. Без теоретического осознания такого рода закономерностей немыслимо повышение эффективности следственной, экспертной, судебной и т. д. деятельности, чьи недостатки обнаруживаются по результатам изучения практики. Понятно, что «последствиями» учения о таких закономерностях в обслуживаемой криминалистикой сфере деятельности, может и должна стать научная разработка криминалистических рекомендаций, ориентированных на устранение недостатков и исправление систематически допускаемых практическими работниками ошибок.

Как верно заметил О. М.Глотов более 40 лет назад, формирование криминалистической теории «вытекает из практических потребностей»[76], поскольку именно теория призвана указывать «пути совершенствования практики».[77]

Именно так понимали суть взаимосвязи научной теории и практики многие, в прошлом весьма авторитетные ученые, считавшие, что практика во все времена нуждалась в теории не меньше, чем теория в эмпирических обобщениях. И если верно то, что теоретик в своих рассуждениях не может не опираться на данные опыта, то также справедливо и утверждение о том, что любой практик, хочет он того или нет, вынужден по результатам своей практической деятельности приходить к общетеоретическим выводам.[78]

О функциональной взаимосвязи теории и практики много говорилось и в отечественной философской литературе. «В принципе, — писал, к примеру, В. В.Степин, — теоретические знания создаются именно для того, чтобы объяснять и предсказывать результаты опыта, и поэтому они должны сопоставляться с эмпирическим материалом».[79]

Весьма доходчиво объяснил значение теории, но уже для юридической практики основоположник современного науковедения Фрэнсис Бэкон, написав в конце 16-го века: «В равной мере мы считаем, что неверно поступают те, кто для ведения судебных дел и тяжб приглашает стряпчих, имеющих известные практические навыки, но неопытных в теории юриспруденции. Ведь их легко заставить умолкнуть, как только речь зайдет о чем-то новом, что выходит за пределы их привычной практики».[80]

Возможно, именно из-за непонимания сути познаваемых криминалистической наукой закономерностей поборники её исключительно практической целесообразности и одновременно беспощадные критики теоретических увлечений криминалистов, ничего не смогли сказать про то, как ученые должны разрабатывать тактико-технические средства для нужд следствия и суда, не прибегая к теоретическим обобщениям накопленного опыта. То есть без выявления закономерных связей познаваемых явлений и без осознания актуальных проблем практики по результатам изучения этих закономерностей.

Обвиняя криминалистов и вообще криминалистическую науку, в том, что, увлекаясь теорией, она перестала заботиться о нуждах практики, отдельные представители, в основном смежных отраслей знания забывают, что практика, не восприимчивая к теории, способна воспитывать работников правоохранительной сферы исключительно на ставших им известными примерах. А значит, ограничивающих их кругозор только известным опытом. И этот опыт, оставаясь поучительным лишь на уровне позитивных примеров, всякий раз, когда практические работники столкнутся с ситуациями, выходящими за известные им рамки, будет ставить практику в тупик. Что вполне естественно, ибо каждый из них в поисках ответа на возникающие вопросы будет руководствоваться исключительно личным или ставшим ему известным опытом коллег, которого окажется недостаточно.

Можно, конечно, понять разочарование Александрова А. С. по поводу обеспеченности уголовного процесса научными рекомендациями криминалистики. Однако, «бросая камень» в науку, нужно, по крайней мере, быть безгрешным самому. Легко рассуждать о чужих «грехах», ни разу в своей научной карьере, не испытав «радости» от внедрения собственных научных разработок в практику. Во всяком случае, о таких авторских успехах мне ничего не известно. Поэтому, я готов поделиться своим личным опытом создания поисковых технических средств, который я приобрел в 70-е -80-е годы прошлого века. Попытки внедрить эти новые научно-технические разработки в отечественную практику показали абсолютную бесперспективность любых усилий, прилагаемых на этом поприще.[81]

Справедливости ради стоит, однако, сказать, что ошибки, спекуляции, издержки «производства», наносящие вред науке, и откровенная глупость разработчиков пустопорожних теорий встречаются в любой сфере научной деятельности. Криминалистика, разумеется, не исключение. Она, особенно в последние годы действительно продуцирует множество идей, провозглашаемых их авторами как некие новые частные теории, которые, впрочем, оказываются весьма далекими от научности и не всегда убедительными с точки зрения их практической целесообразности. Однако, еще больший вред авторитету науки наносят невежественные поучения ученых, претендующих на компетентность, но в критикуемой ими отрасли знания таковой не обладающих, и, тем не менее, пытающихся ниспровергать криминалистические теории и учения только потому, что сами в них не очень-то разбираются.[82] Но при этом советуют криминалистам заниматься проблемами, суть которых вряд ли смогут толком объяснить сами.

Чего стоит, например, лишь один упрек, высказанный профессором А. С.Александровым в адрес криминалистической науки, в частности, о том, что «современная криминалистика не только не изучала, но даже не поставила на повестку изучения и преподавания» лингво-психической силы судебных доказательств.[83] (выделено авт.).

Откуда автор извлек для своих рекомендаций этот непознанный криминалистикой «лингво-психический» аспект судебных доказательств, сказать трудно. Известно лишь то, что в науке существуют только такие понятия как лингвопсихология и психолингвистика (психологическая лингвистика)[84], но не «лингвистическая психиатрия» или «лингвистическая психика», и не «психическая лингвистика». Можно предположить, что специалист в области уголовно-процессуального права, профессор А. С.Александров просто не видит разницы между психологией и психиатрией. Избавиться от такого рода заблуждений можно, надо полагать, только путём изучения предметов данных отраслей научного знания.

А пока этого не случилось, придется признавать бессилие криминалистов, которым действительно трудно разобраться, что имел в виду автор, рассуждая о лингво-психической силе судебных доказательств, но еще труднее понять, как можно изучать, да еще и преподавать эту неведомую «силу», не вторгаясь в теорию судебных доказательств. Тем более, что для познания «психических» атрибутов судебных доказательств, если таковые действительно существуют в природе, уместнее было бы обратиться не к криминалистике, а к судебной психиатрии.

Не так, видимо, страшно, когда ученые обвиняют своих коллег в «грехах», которые они находят в повальном увлечении теоретическими исследованиями и в отсутствии рвения к получению прикладных результатов. Подобные обвинения можно отнести к издержкам авторского понимания задач смежной отрасли знания, кстати, вполне допустимым в научной дискуссии. Куда опаснее, когда те же критики принимаются обвинять криминалистику не только в забвении своего исторического призвания, которое, как нам разъяснил профессор А. С.Александров, заключается в том, чтобы «быть служанкой уголовного процесса». Но и в том, что именно на криминалистике лежит ответственность за очевидные просчёты, недостатки, а порой и откровенные злоупотребления, допускаемые представителями правоохранительных и судебных органов.

Так, один из наиболее последовательных сторонников идей профессора А. С.Александрова, краснодарский автор В. Ю.Сокол, диагностировавший «кризисное состояние» современной криминалистики, к примеру, заявил следующее: «… вывод о том, что сотрудники правоохранительных органов плохо выявляют и раскрывают преступления — это упрек и в адрес криминалистики, которая исторически возникла как «наука о раскрытии преступлений»… Следовательно, не вызывает сомнений тот факт, что криминалистика (и криминалисты) несет существенную долю ответственности за нераскрытые в стране преступления, а также за в общем то примиренческую и пассивную позицию в этом вопросе».[85] (выделено авт.).

Идею возложить вину за нераскрытые преступления на криминалистику, вряд ли, однако, разделят сами практические работники, которые в большинстве своём черпают свои знания не из практических пособий и литературы по криминалистике, а из собственного опыта и опыта, заимствованного у коллег по работе. Об этом говорят статистические данные опроса следователей.[86] Притом, что на низкий уровень своей профессиональной подготовки как на причину неудовлетворительного состояния борьбы с преступностью, в среднем указали лишь 18,9 % следователей.[87] Но даже эти обвинения стали лишь скромной прелюдией к озвученному разоблачителем «кризисной криминалистики» пониманию причинно-следственной связи между достижениями науки и злоупотреблениями практики.

Указав, во многом справедливо, на оторванность науки от практики, В. Ю.Сокол, по сути дела, взял на себя смелость оправдать использование практическими работниками незаконных методов ведения следствия тем, что к этому их вынуждает отсутствие научных криминалистических разработок и рекомендаций.

Имеет смысл привести полностью этот «удивительный» фрагмент его рассуждений, якобы подтверждающих факт пребывания криминалистической науки в кризисном состоянии, которая, по убеждению автора, своим бездействием вынуждает практику использовать изощренные пытки в отношении подследственных:

«Без современных, научно обоснованных криминалистических рекомендаций (и научного обеспечения их внедрения), — пишет В. Ю.Сокол, — практика самостоятельно решает возникающие проблемы, нередко поощряя развитие и широкое применение различного рода сомнительных, а порой уродливых и преступных способов раскрытия и расследования преступлений, примеров которых великое множество в современной России («слоник», «фантомас», «ласточка», «крутилка» и т. п.).[88]

Понимать это заявление Сокола В. Ю. следует так: коль скоро криминалистика не удосужилась разработать для практики научно-обоснованные рекомендации, то следователям и оперативным работникам для раскрытия и расследования преступлений не оставалось ничего иного, кроме как жестоко пытать подследственных, добиваясь от них признания вины, для чего использовать «слоники», «фантомасы», «ласточки», «крутилки» и прочие экзотические средства. Добавлю к этому перечню еще и электрошокеры, бутылки из-под шампанского и иные вынужденные «заменители» криминалистических научных рекомендаций. Блестящая, прямо скажем, «логика», с которой, по крайней мере, для читателей книги В. Ю.Сокола, «кризис отечественной криминалистики», конечно же, станет очевиднее.

Объявляя о «грехах» и «кризисе» криминалистической науки, обвиняя её в излишнем увлечении теорией на фоне отрыва от практики, в отказе от разработок новых средств и методов, отвечающих практическим потребностям, критики современной криминалистики, как правило, умалчивают о том, как разработанные ею научные рекомендации осваиваются практическими работниками. Насколько заинтересованно они применяют те криминалистические способы познания неизвестных событий, которые уже давно существуют в арсенале криминалистики, и их потенциал как средств работы с доказательствами ещё далеко не исчерпан. Тем более, что многие из давно созданных криминалистикой познавательных приемов и средств и сегодня способны сделать работу следователей, оперативных работников и судей более качественной и эффективной. И в том, что этого не происходит, вина, прежде всего самих практических работников, не желающих осваивать научные рекомендации, а предпочитающих пользоваться иными, часто недозволенными способами повышения раскрываемости преступлений. Многочисленные примеры из следственной, судебной и экспертной практики наглядно иллюстрируют то, что работа по освоению не только новейших, но даже хорошо известных с давних времен криминалистических разработок, оставляет желать лучшего. А главное, после ознакомления с российской правоохранительной практикой возникает ощущение, что никакие, дажесамые современные разработки криминалистики, будь они предложены сотрудникам полиции, следователям или судьям, вряд ли изменят их откровенно пренебрежительное, если не сказать безразличное отношение к науке и к любым её рекомендациям. Для таких сотрудников более простыми, надежными и вполне безопасными с точки зрения ответственности за допускаемое беззаконие, средствами достижения цели так и останутся, хотя и противоправные, но достаточно эффективные способы воздействия на подследственных. И именно потому, что их применение, за которое редко следует наказание, кратчайшим путем ведет к «раскрытию» любого, даже самой высокой степени сложности преступления.

Своей первобытностью современная практика[89] доказывает, что невежество ученых, критикующих теоретические увлечения криминалистов и мечтающих наконец-то увидеть результаты их практических разработок, по своим негативным последствиям несопоставимо с невежеством оперативных работников, следователей и судей, для которых освоение теоретических знаний воспринимается не более чем пустая трата времени. Возможно, по этой причине вопрос о том, чего не хватает правоохранительной практике, и какова сегодня её восприимчивость к рекомендациям криминалистической теории, остается открытым.

Глава 2. Проблемы общей теории криминалситики

2.1. Систематизация криминалистических знаний на рубеже ХIХ-ХХ веков как первый этап формирования теоретических основ криминалистики

Отдельные успехи в создании научных методов борьбы с преступностью, достигнутые в ее истории, еще не давали оснований говорить о рождении новой науки. Как система научных методов раскрытия и расследования преступлений криминалистика возникла лишь в конце ХIХ века, и в первую очередь, благодаря усилиям профессора Грацкого университета — Ганса Гросса, долгие годы проработавшего судебным следователем. Заслуга Гросса состояла в том, что он систематизировал накопленные знания, изложив основные положения новой наукив своем фундаментальном «Руководстве для судебных следователей», изданном в русском переводе тремя выпусками в Смоленске, а позднее четвертым изданием под новым названием: «Руководство для судебных следователей как система криминалистики» (СПб: 1908 г.), где автором для обозначения новой науки был впервые предложен термин «криминалистика». Именно с систематизацией накопленных знаний связывал Ганс Гросс возникновение новой науки и переход от донаучного к научному этапу развития криминалистики. «Тот, кто осматривал следы от человеческих ног, — писал основоположник криминалистики, — кто запечатлел в памяти слово из воровского жаргона, кто начертил план места происшествия — каждый из них применил те или иные из положений криминалистики. Но эти отдельные действия не имели научного обоснования, а когда все эти приемы и действия подвергнуты были разработке и приведены в систему, то мы получили право потребовать признания за криминалистикой значения науки…».[90]

Формированию научной криминалистики в России в известной мере способствовалиотказ от такого варварского способа получения показаний от допрашиваемых как пытка, а несколько позже и от таких методов «опознания» (идентификации) преступников, как калечение и клеймение, которые на протяжении веков оставались едва ли не единственными способами, позволявшими отличить преступников от законопослушных граждан.[91] Пришлось искать этим средневековым «познавательным» средствам замену в научных рекомендациях.

На смену членовредительству, как способу опознания преступников, пришли фотосъемка, антропометрия и дактилоскопическая уголовная регистрация.

Например, с изобретением в 1835 году фотографии, названной по имени своего создателя — «дагеротипией», появилась возможность использовать её в криминалистических целях. Фотосъемку начинают применять для регистрации преступников, а позднее и для фиксации обстановки мест совершения преступлений.

Трудности с получением показаний, возникшие в связи с запретом пытки, в известной мере удалось компенсировать более широким привлечением в уголовное судопроизводство вещественных доказательств. Так, уже в начале ХIХ века различные материальные следы стали использовать не только при розыске преступников, но и в качестве доказательств по уголовным делам. Для этого были разработаны и внедрены в практику технические способы их моделирования, в частности, средства изготовления слепков со следов, обнаруживаемых на местах происшествий. Польза от технического моделирования состояла в том, что эти средства позволяли более длительное время сохранять обнаруженные следы в копиях и в дальнейшем использовать их в доказывании обстоятельств уголовных дел.

С этой целью в 1850 году французом Гюгуленом был, например, предложен способ закрепления объёмных следов, оставленных на песке, земле и прочих поверхностях, с помощью стеарина, который предварительно расплавляли (стеарин применялся для изготовления свечей). Сама процедура закрепления следов с помощью стеарина оказалась довольно сложной и трудоемкой, поэтому широкого распространения не получила. С изобретением гипса был найден более простой способ изготовления слепков с объемных следов. Первое сообщение об этом способе появилось в 1867 году.[92] Таким образом, создавалась база для формирования трасологии как самостоятельной отрасли криминалистической техники.

Большой вклад в создание научных основ криминалистического исследования некоторых видов вещественных доказательств внесли и отечественные ученые, такие как Д. И.Менделеев (занимался, в частности, изысканием средств предупреждения подлогов денежных знаков), А. М.Бутлеров (изучал возможности самовозгорания нефти, что было особенно важно при расследовании пожаров), и некоторые другие.[93]

Несмотря на свою очевидную значимость, эти исследования оказывались лишь эпизодами в научной и практической деятельности известных ученых, по роду своих занятий далеких от практики борьбы с преступностью. Они, очевидно, и не задумывались над перспективами формирования на основе своих эпизодических прикладных «увлечений» самостоятельной науки, главным предназначением которой стало бы обеспечение раскрытия и расследования преступлений научными рекомендациями.

Первым, кто стал целенаправленно проводить такую работу, оказался чиновник Французской полиции Альфонс Бертильон. В 1879 году он предложил новый метод опознания (регистрации) преступников, получивший название антропометрического, известного еще как «бертильонаж» по имени его создателя.

Антропометрическая система А.Бертильона состояла в измерении отдельных частей тела человека, результаты которых заносились в регистрационную карту. Сюда же заносились данные о личности преступника. В антропометрической регистрационной карте рекомендовалось помещать и его фотографию. Для отождествления личности Альфонс Бертильон полагал достаточным проведение 11 измерений.

Обосновывая свою систему регистрации, он исходил, во-первых, из того, что к 20 годам костяк человека можно считать полностью сформировавшимся и в дальнейшем существенно не изменяющимся, во-вторых — что размеры костяка строго индивидуальны, и, наконец, в-третьих — из простоты и возможности добиться высокой точности измерений. В 1882 году Парижская Префектура в порядке опыта ввела систему регистрации, предложенную А.Бертильоном. В России антропометрия была введена в 1890 г. в Санкт-Петербурге.

До этого на разных этапах исторического развития применялись малоэффективные способы распознавания преступников. От варварских, в частности, членовредительства и клеймения, использовавшихся в основном в средние века, до письменной регистрации анкетных данных преступников. Своеобразный способ выявления среди задержанных ранее привлекавшихся к уголовной ответственности лиц, использовался в ХIХ веке в тюрьмах Англии. Он состоял в опознании таких лиц чиновниками полиции и поэтому получил название «полицейских парадов». С изобретением фотографии стали создаваться альбомы фотоснимков ранее судимых лиц, которые в картотеке раскладывались по фамилиям зарегистрированных. В постоянно пополняемом массиве крайне трудно было осуществлять поиск нужной карточки. К тому же для ее отыскания требовалось точно знать фамилию преступника, что делало эту работу, порой, бесперспективной.

Таким образом, антропометрический метод стал первым в истории криминалистики научно обоснованным методом идентификации преступников. С именем Бертильона и с этим его методом ученые обычно связывают начало формирования научной криминалистики.

Между тем, достаточно скоро обнаружились и недостатки предложенной А.Бертильоном антропометрической системы уголовной регистрации: невозможность применения по вполне понятным причинам к лицам, не достигшим совершеннолетия; несовершенство измерительных приборов, которое приводило к расхождению показателей при измерении одних и тех же лиц; сомнения в научности вывода о том, что рост человека полностью прекращается к 20 годам (некоторые ученые на основе опытных наблюдений утверждали, что в отдельных случаях он продолжается до 30–35 лет), при увеличении числа регистрируемых лиц возникали трудности поиска нужной регистрационной карты и т. д. Но, несмотря на недостатки и несовершенство антропометрии, она сыграла заметную роль в истории криминалистики, будучи впервые представлена как система уголовной регистрации. Ганс Гросс по достоинству оценил это открытие, сказав, что «величайшее значение системы Бертильона в ее международности, в ее одинаковой приложимости в любом культурном государстве земного шара».[94]

Надо сказать, что интересы А.Бертильона не ограничивались лишь антропометрией. Им, кроме того, была создана система описания признаков внешности человека — «словесный портрет», лежащий в основе современной судебной габитологии, разработаны правила опознавательной («сигналитической») фотосъемки, которые, занимая свое место в такой отрасли криминалистической техники как «судебная (криминалистическая) фотография, и сегодня применяются на практике.

В конце XIX начале ХХ века на смену антропометрии пришел дактилоскопический метод, основанный на неповторимости узора папиллярных линий, покрывающих ладонную поверхность и фаланги пальцев рук человека. Первое научное описание папиллярных линий было дано итальянским биологом Марчелло Мальпиги в 1686 году. Однако практического применения в сфере борьбы с преступностью результаты его исследований не получили, да и цели такой автор, очевидно, перед собой не ставил. Дальнейшее развитие дактилоскопии, сначала как метода уголовной регистрации, а затем и метода идентификации преступников по оставленным ими следам рук на местах преступлений, связано с именами В.Гершеля и Г.Фолдса. Вильям Гершель в семидесятых годах ХIХ века ввел в одной из тюрем Бенгалии (Индия) дактилоскопирование заключенных, обосновав идею о неизменности пальцевых узоров в течение всей жизни человека. Заслуга Генри Фольдса в развитии дактилоскопии состояла в том, что он первым в 1880 году сообщил о возможности установления преступников по отпечаткам пальцев путем их сличения.[95]

Однако ни В.Гершель, ни Г.Фолдс не решили проблему классификации папиллярных узоров, без которой практическое использование дактилоскопии для целей уголовной регистрации оказалось весьма затруднительным.

Первым папиллярные узоры ногтевых фаланг пальцев рук человека разделил на типы Френсис Гальтон, опубликовавший результаты своих исследований в 1892 году в книге «FingerPrints». Он различал шесть групп рисунков папиллярных линий (три основных и в каждой подгруппа). Система регистрации преступников по отпечаткам пальцев, предложенная Ф.Гальтоном, была одобрена Правительством Англии в 1894 году, а с 1895 года началось ее практическое освоение.

В дальнейшем систему дактилоскопической регистрации усовершенствовал главный инспектор полиции в Калькутте Эдвард Генри. Благодаря его усилиям, начиная с 1897 года, антропометрия в Индии уже не применялась. В своей системе Э.Генри выделил четыре типа узоров: дуговые линии, петлевые, спиральные и сложные линии, которым придавались определенные обозначения, образующие 1024 комбинации. Таким образом, была решена задача классификации папиллярных узоров, что позволяло осуществлять быстрый поиск нужной регистрационной карты. Эта система, получив название системы «Гальтона-Генри», большинством стран мира была положена в основу дактилоскопического учета преступников и сохраняется практически неизменной до настоящего времени. Наряду с другими видами криминалистических учетов дактилоскопический учет сегодня занимает основное место в системе уголовной (криминалистической) регистрации, представляющей собой одну из отраслей современной криминалистической техники.

По поводу сформировавшихся к концу ХIХ века двух способов уголовной регистрации — антропометрической и дактилоскопической — Г.Гросс писал: «В недавнее время способ выяснения тождества личности по папиллярным линиям признавался лишь дополнением к системе Бертильона, в настоящее же время, при развитии этого способа, благодаря трудам советника полиции Виндта в Вене и старшего советника Кеттига в Дрездене, он явился серьезным конкурентом системы Бертильона и весьма возможно, что способ этот вполне заменит последнюю систему».[96]

Дактилоскопия на практике доказала свои преимущества перед антропометрической системой уголовной регистрации, и сейчас остается во всех странах мира основным способом учета лиц, совершивших преступления. Однако, в качестве вещественных доказательств по уголовным делам пальцевые отпечатки начали широко использовать лишь в начале ХХ века.

В России дактилоскопическую регистрацию преступников стали внедрять с 1906 года. Основанием для этого явилось распоряжение Главного тюремного управления Министерства юстиции. Первое время дактилоскопия существовала наряду с антропометрической системой, дополняя друг друга. В качестве доказательств по уголовным делам дактилоскопические отпечатки, изъятые с мест происшествия, стали фигурировать в судебных процессах с 1912 года. Начало этому было положено Лебедевым В. И., который провел первую дактилоскопическую экспертизу в Санкт-Петербургском окружном суде.

Говоря о формировании самостоятельных отраслей в системе криминалистики как науки нельзя не упомянуть о тех открытиях ХIХ века, благодаря которым наметились целые направления криминалистических исследований. И здесь, прежде всего, следует вспомнить о судебно-исследовательской фотографии, создателем которой по праву считают русского ученого Евгения Федоровича Буринского, основавшего в 1889 году первую в мире судебно-фотографическую лабораторию при Санкт-Петербургском окружном суде. Е. Ф.Буринскому криминалистика обязана и открытием фотографического метода усиления контраста, который и сегодня используется для выявления маловидимых и невидимых записей при производстве технико-криминалистических экспертиз документов. Эффективность своего метода Е. Ф.Буринский блестяще продемонстрировал на примере исследования древних рукописей, обнаруженных при проведении земляных работ в Московском Кремле в 1843 году. Долгие годы видные ученые России и зарубежных стран безрезультатно трудились над расшифровкой этих рукописей. Их мнение оказалось единодушным — текст прочитать невозможно из-за того, что краситель, которым он был исполнен, бесследно выцвел. В 1894 году Е. Ф.Буринский взял на себя смелость решить эту задачу. В результате проведения многочисленных опытов Е. Ф.Буринскому удалось изготовить фотоснимки, на которых невидимый ранее текст стал доступен для чтения. Суть нового метода заключалась в многократной пересъемке одного и того же документа с последующим изготовлением нескольких его негативных копий. Эти негативы накладывались друг на друга, и с них печатался фотоснимок, на котором фактически оказывалось «суммированным» позитивное изображение исследуемого документа с увеличенной соответственно количеству негативов контрастностью. Эта работа была по достоинству оценена Российской Академией наук, присудившей ученому свою высшую награду — премию М. В.Ломоносова.[97]

Немало заслуг в деле создания методов научной криминалистики, положенных в основу формирующихся отраслей криминалистической техники, принадлежит и выдающемуся русскому хирургу Н. И.Пирогову, который одним из первых ученых поставил судебно-баллистическое исследование на научную основу. Судебные органы не раз поручали ему проведение экспертиз огнестрельного оружия как специалисту в области «полевой хирургии», имеющему богатый опыт в лечении огнестрельных повреждений, который он приобрел еще во времена «Крымской» («Восточной») войны 1853–1856 годов. Каждое свое исследование Н. И.Пирогов иллюстрировал многочисленными опытами, чтобы не осталось сомнений в достоверности, строгой научности формулируемых им выводов. Это в наше время криминалистам хорошо известна методика определения дистанции, с которой производился близкий выстрел. Во второй половине ХIХ века такими сведениями наука не располагала, хотя потребности в них практика ощущала весьма остро, особенно когда необходимо было выяснить, имело ли место убийство с применением огнестрельного оружия, самоубийство или несчастный случай. И. Ф.Крылов приводит по этому поводу интересный пример из практики Н. И.Пирогова. Обстоятельства дела таковы.

15 октября 1873 года крестьянка С.Нагибина, желая напугать воров, которые, как ей показалось, пытались проникнуть в дом, выстрелила из ружья холостым патроном в окно. Время было позднее, но мужа дома не оказалось. Нагибина взяла другое ружье, подошла к окну и пыталась его зарядить. В этот момент раздался выстрел, и Нагибина упала мертвой.

В убийстве обвинили мужа Нагибиной. Суду важно было выяснить, помимо иных вопросов, еще и с какого расстояния производился выстрел. Если с расстояния вытянутой руки, то не исключался несчастный случай, если с большего расстояния, то факт убийства можно было считать доказанным. Решение данного вопроса суд поручил Н. И.Пирогову. Он провел множество опытов с ружьями разной длины ствола, производя экспериментальные отстрелы. При этом учитывалась возможность принятия потерпевшей различного положения в момент рокового выстрела. На основе проведенного исследования Н. И.Пирогов сформулировал категорический вывод о том, что Нагибина была убита выстрелом через окно.[98]

Несмотря на отдельные успехи в формировании криминалистических отраслей знания, в целом их развитие шло преимущественно в одном направлении — естественно-техническом. Об односторонности развития новой науки говорило и содержание книги Ганса Гросса, в которой криминалистика конца ХIХ начала ХХ века была представлена главным образом средствами и методами криминалистической техники, только начинавшими обособляться в её самостоятельные отрасли. Значительно меньше внимания в эти годы уделялось вопросам тактики и методики расследования отдельных видов преступлений, которые сформировались в самостоятельные разделы криминалистики лишь к тридцатым годам ХХ столетия. Тем не менее, отдельные отрывочные сведения из этих областей криминалистического знания можно найти в древних источниках права и трудах, главным образом, ученых — процессуалистов ХIХ века.[99]

Например, даже для применения пытки в России существовали тактические правила, регламентированные первым в России уголовно-процессуальным законом, называвшимся «Кратким изображением процессов и судебных тяжб», который был принят в качестве Приложения к Воинскому Уставу 1716 года. Этими правилами устанавливалась наиболее целесообразная очередность применения пытки к нескольким обвиняемым, обеспечивающая эффективность их допроса. В значительной части эти правила были впоследствии заимствованы тактикой очной ставки.[100]

Тактические правила, в частности, по организации допросов свидетелей содержались и в других законодательных актах прошлого: в Учреждении о губерниях (1775 года), Уставе Благочиния (1782 г.) и других источниках.[101] Многие из них дают вполне определенное представление об истоках формирования, как криминалистической тактики, так и частной методики расследования отдельных видов преступлений. Однако в виде системы научных приемов и методов расследования преступлений тактика и частная методика сформировалась значительно позже.

Именно в работах известных ученых-процессуалистов прошлого можно найти первые научно обоснованные рекомендации по проведению отдельных следственных действий и расследованию отдельных видов преступлений. Так в работе Н.Орлова под названием «Опыт краткого руководства для произведения следствия», изданной в 1833 году, имеется ряд тактических рекомендаций по проведению допросов свидетелей, очных ставок. Общие тактические правилаобыска(и не только обыска) были сформулированы еще в первой половине ХIХ века, о чем свидетельствовали сочинения Я.Баршева, прежде всего, его работа под названием «Основания уголовного судопроизводства с применением к российскому уголовному судопроизводству» (СПб, 1841 г.). В числе таких правил автор считал основным, в частности, необходимость производить «домашний обыск … неожиданно, со всею внимательностью и наблюдением за действиями лиц, живущих в обыскиваемом доме».[102] Им же были предложены для руководства и некоторые методические рекомендации по расследованию отдельных видов преступлений: убийств, краж, подлогов и др.[103]

В специальной криминалистической литературе, изданной в конце ХIХ, начале ХХ века, хотя и бессистемно, но также содержались рекомендации тактического и методического характера. Так, у Г.Гросса есть отдельные главы, посвященные допросу (глава вторая), производству осмотра и обыска (глава третья), подготовительным действиям при выезде на место преступления (глава четвертая). У Р. А.Рейсса — помимо вопросов проведения отдельных следственных действий (осмотра трупа, одежды убитого; обыска), в Отделе VI его книги («Расследование пожаров и поджогов») дается подробное описание категорий пожара, их причин, мотивов, которые могут побудить преступника к совершению поджога, способов поджога и другое.[104] То есть, все то, что сегодня мы называем криминалистической характеристикой данного вида преступлений.

Дальнейшее развитие тактики и частной методики расследования отдельных видов преступлений как самостоятельных разделов криминалистики происходило в отечественной науке уже после Октябрьской революции 1917 года, и связано было, прежде всего, с именами таких ученых как А. Н.Якимов, В. И.Громов и некоторых других.

2.2. Понятие общей теории криминалистики и ее место в науке

Вопрос о создании общей теории криминалистики был впервые поставлен А. И.Винбергом еще в 1947 году.[105] В то время предложение ученого еще не могло быть реализовано, но как перспективная для реализации идея, несомненно, сыграло свою позитивную роль, положив начало активной разработке общетеоретических проблем криминалистики.

Первые исследования в этом направлении, которые начались в середине 50-х годов, по вполне понятным причинам были ориентированы, прежде всего, на разработку философских, общеметодологических основ криминалистической науки и ее теории. А. А.Пионтковский писал, что, прежде чем рассматривать методологические проблемы криминалистической науки, важно осмыслить основные философские категории.[106]

Среди общетеоретических вопросов, подлежащих исследованию в криминалистике, А. А.Пионтковский на первое место поставил понимание истины в уголовном процессе, затем роль чувственного познания в работе следователя (прежде всего, следственных версий), проблему планирования следствия и, наконец, основные вопросы оценки доказательств на предварительном следствии.[107]

Таким образом, в представлениях А. А.Пионтковского общетеоретические проблемы криминалистики оказались фактически сконцентрированными вокруг проблем уголовного процесса (понимание истины и оценка доказательств) и следственной тактики (следственные версии и планирование расследования). Заслуга автора состояла, однако, в том, что он, верно, указал на необходимость разработки философских основ криминалистики как необходимое условие создания ее теории. В полной мере реализовать эту идею А. А. Пионтковскому не удалось. Не случайно, видимо, общую теорию советской криминалистики, судя по более поздним его высказываниям, автор представлял скорее в виде общих положений следственной тактики, нежели методологии криминалистической науки в целом.[108]

Дальнейшему исследованию философских проблем криминалистики посвятили свои работы Р. С. Белкин, А. И. Винберг, В. Я. Колдин, И. М. Лузгин, М. Я. Сегай, А. А. Эйсман, Н. А. Якубович и другие известные ученые. Из таких работ наиболее заметными и значительными стали монографические исследования Р. С. Белкина и А. И. Винберга.[109] В своих трудах они исходили из того, что «без исследования философских проблем конкретной области научного знания невозможно и создание ее методологии, невозможно обнаружить закономерности, обусловливающие самостоятельное существование предмета конкретной науки».[110] Философские категории лежат в основе и любой криминалистической теории, ибо «именно философские знания, идеи и представления служат главным источником выработки тех общих понятий, принципов и гипотез, которые составляют основание построения научных теорий».[111]

Авторами впервые было сформулировано и понятие общей теории криминалистики как системы «ее основных принципов и положений, определяющих содержание и структуру, перспективы развития и практическую значимость криминалистики, ее роль и место в такой специфической области человеческой деятельности, как борьба с преступностью».[112] В дальнейшем это понятие было конкретизировано Р. С.Белкиным, и в последней редакции автора выглядело так: «Общая теория криминалистики — это система ее мировоззренческих принципов, теоретических концепций, категорий и понятий, методов и связей, определений и терминов, это научное отражение всего предмета криминалистики».[113] (выд. мною — А. Э.)

Понимая сущность Общей теории криминалистики, как отражения всего ее предмета, Р. С.Белкин определил и место «Общей теории» в системе науки, где она названа первым из четырех элементов (частей) этой системы.[114] В таком виде система криминалистики представлена в большинстве учебников и в научных исследованиях, посвященных систематизации криминалистического знания. Возникает вопрос, можно ли в принципе сформировать самостоятельный раздел криминалистики, который содержал бы в себе учения и теории, отражающие весь предмет криминалистики, не поглощая теоретические основы других ее разделов. Если в такую Общую теорию, «сосуществующую» в системе криминалистики с другими ее разделами не включать теоретические положения криминалистической техники, тактики и частной методики, то можно ли будет говорить о ней как об отражении предмета криминалистики в целом? Или все же Общая теория криминалистики должна стать объединяющей все ее теоретическое знание, независимо от степени его общности. Это тот вопрос, ответ на который может определить перспективы дальнейшего развития всей теории криминалистики.

Для ответа на него следует вновь обратиться к определению общей теории криминалистики, данному Р. С.Белкиным. Из этого определения можно сделать ряд важных выводов:

Общая теория криминалистики существует только одна, двух «общих теорий криминалистики» быть не может. В противном случае такие «Общие теории криминалистики», отображая каждая в отдельности «весь предмет криминалистики», неизбежно будут дублировать друг друга, либо, отличаясь содержанием, не смогут претендовать на статус «Общих теорий», поскольку каждая из них, имея предметные отличия, будет иметь «пробелы» в объеме отображаемой ею реальности.

Теория криминалистики может быть признана «Общей» лишь при условии, если она отражает весь предмет криминалистики, а не какую-либо его часть. Поэтому «Общую теорию криминалистики» невозможно свести к какой бы то ни было одной разработанной в науке теории. Чтобы отображать «весь предмет криминалистики» нужна система теорий.

Наряду с частными криминалистическими теориями в Общую теорию криминалистики, по мнению Р. С.Белкина, должны войти и учение о языке криминалистики, о ее понятийном аппарате, описание криминалистических категорий, систематика науки и др.[115]

Возникает резонный вопрос, достаточно ли перечисленных автором в структуре Общей теории криминалистики учений, теорий, концепций и т. д., чтобы считать их совокупность в полной мере отражающей «весь предмет криминалистики»? Пусть не сейчас, а только в перспективе, когда система частных теорий вполне сформируется. Если да, то мы вынуждены будем все сведения, носящие теоретический характер и помещенные в разделах криминалистической техники, тактики и частной методики, либо переместить в «Общую теорию», либо «продублировать» в частных криминалистических теориях общетеоретического раздела криминалистики, признавая эти теоретические знания лишь своеобразным «экстрактом» из содержания частных криминалистических теорий, подобно тому, как Р. С.Белкин относился к «Общим положениям» криминалистической техники, тактики и частной методики расследования отдельных видов преступлений.[116]

Есть, однако, и другой путь — признать, что «Общая теория криминалистики» — это не отдельный самостоятельный раздел науки, а весь комплекс теоретического знания, накопленного криминалистикой, система которого адекватна системе самой криминалистической науки. Как ни одна отдельно взятая криминалистическая теория не способна выполнять функции общей теории криминалистики, так и никакая часть криминалистики не способна отобразить предмет науки в целом. Ею должна стать система теоретического знания, воспроизводящая всю систему криминалистики. Ибо невозможно представить себе теоретический раздел криминалистики в качестве самостоятельного ее раздела, не отказавшись от понимания «Общей теории» как «отражения всего предмета криминалистики». Поэтому общая теория криминалистики должна включать теории всех уровней: в т. ч. теоретические основы каждого из разделов. Только при таком построении общая теория криминалистики сможет отобразить свой предмет с максимальной полнотой, представляя собой идеализированную модель всех изучаемых наукой явлений, относящихся к предметам и техники, и тактики, и частной методики расследования.

Иными словами, понятия «науки криминалистики» и «общей теории криминалистики» — следует воспринимать не просто как сопоставимые, но и в определенном смысле — как тождественные понятия, ибо «всякая развитая научная дисциплина по сути дела представляет собой некоторую систему теорий, находящихся в различных отношениях друг с другом».[117]

«Общая теория криминалистики» подобно традиционной системе курса криминалистики в ее четырехчленном делении, должна, таким образом, содержать: Введение в общую теорию, включающее общие криминалистические теории (теории, относящихся к нескольким разделам криминалистики), и три раздела, посвященные теоретическим основам криминалистической техники, тактики и частной методики. Каждый из этих трех разделов должен состоять из частных криминалистических теорий, относящихся только к данному разделу Общей теории криминалистики.

Это не значит, что система науки (учебного курса) криминалистики лишится своего общетеоретического раздела. Просто именовать его придется иначе, например, в тех вариантах, которые уже предложены в учебниках по криминалистике, изданных за последние годы: «Введение в криминалистику и ее теоретические основы»[118], «Теория и методология криминалистики»[119], «Теоретические и методологические основы криминалистики»[120] и т. д.

2.3. Виды криминалистических теорий и их интертеоретические связи в системе общей теории криминалистики

Теоретическая база криминалистики сегодня представлена теориями и учениями разных уровней и разной степени общности. Одни из них достигли высокой степени зрелости, другие находятся в стадии формирования. Различно и их методологическое значение. Некоторые теории и учения носят общий для криминалистики характер, распространяя свои положения на все или на большинство ее разделов. Это, например, теория криминалистической идентификации и диагностики, криминалистическая теория принятия решений, криминалистические учения о способах совершения преступлений, о личности преступника, о версии и некоторые другие. Возникнув как частные учения в криминалистической технике, тактике или частной методике, они по мере своего развития и, охватывая все более широкий круг познаваемых криминалистикой явлений, превращались в теории и учения, имеющие общее криминалистическое значение. Другие теории и учения, разрабатываемые в рамках отдельных разделов и отраслей науки, отличаясь меньшей степенью общности, сегодня сохраняют свой статус криминалистических теорий частного характера, существующих в рамках какого-то одного раздела или отрасли криминалистики. К примеру, учение о следах, теоретические основы судебного почерковедения, учение о следственной версии, теория принятия тактических решений и др.

Для обозначения сформировавшихся и формирующихся в системе криминалистики теорий и учений,[121] используют разные термины в разных их сочетаниях. Например, Р. С. Белкин, обращая внимание на подчиненный характер любой отдельно взятой криминалистической теории по отношению к Общей теории науки, называет все теории «частными криминалистическими теориями»; А. А. Эйсман, наряду с термином «общая теория криминалистики» использует и такое понятие, как «теории, общие для всех ее отраслей». Иначе обозначает криминалистические теории и учения Н. А. Селиванов, различая по степени общности «общие криминалистические теории и частные криминалистические теории». Насколько это разнообразие используемых терминов способно ввести в заблуждение относительно видовых различий криминалистических теорий и учений, и соответственно, породить сомнения в их принадлежности к тому или иному разделу криминалистики, становится понятным на примере отношения авторов к теории криминалистической идентификации.

Так, Р. С. Белкин утверждал, что данная теория не может быть признана общей теорией криминалистики, поскольку охватывает не весь предмет криминалистики, а только его часть. По этой и ряду других причин теория криминалистической идентификации должна рассматриваться, по мнению автора, как частная криминалистическая теория.[122]

Возражая Р. С.Белкину, и в то же время, избегая употребления термина «общая теория криминалистики», Н. А.Селиванов, называет теорию криминалистической идентификации достаточно зрелой общей криминалистической теорией. При этом автор относит ее к общетеоретической части криминалистики, в то время как частные теории, по его мнению, должны развиваться в рамках структурных подразделений криминалистической науки: криминалистической техники, тактики и частной методики.[123] В свою очередь, А. А.Эйсман отмечая универсальный характер теории криминалистической идентификации, включает эту теорию в состав общей теории криминалистики.[124]

Таким образом, Р. С.Белкин соотносит понятие «Общая теория криминалистики» с понятием «частных криминалистических теорий» как целого и частей.[125] Частными теориями автор при этом именует любые теории и учения, которые могут относиться к одному, двум или трем разделам криминалистики.[126] По мнению Р. С.Белкина, любая частная теория в системе общей теории криминалистики может быть в свою очередь представлена системой частных теорий более низкого уровня. В качестве примера он сравнивает теорию криминалистической идентификации с теорией графической или трассологической идентификации. Их связи действительно соответствуют связям «общего» и «частного». Между тем, вряд ли из этого следует делать вывод, будто бы с частными теориями более высокого уровня, частные теории меньшей степени общности «находятся в отношении целого и части».[127]

Дело в том, что общее и частное могут соотноситься между собой не только как часть и целое, но и как род и вид теорий. Именно в таком соотношении находятся идентификационные криминалистические теории рассматриваемых Р. С.Белкиным уровней. В них теория трассологической идентификации, не являясь «частью» общекриминалистической теории идентификации, представлена как ее подвид, наряду с баллистической, фотопортретной, почерковедческой и т. д. идентификацией. Тем не менее, их связь очевидна, но не как связь части и целого, а как связь рода и вида теорий.

Применяя для обозначения теории криминалистической идентификации разный понятийный аппарат, все авторы на самом деле пытаются сопоставить несопоставимое. Так, если Р. С. Белкин сравнивает теорию идентификации с общей теорией криминалистики, то Н. А. Селиванов, возражая ему, — с общей криминалистической теорией. В результате создается иллюзия разнообразия взглядов на методологическую сущность данной криминалистической теории и на ее место в системе теоретического знания. Ясно, однако, что смысл используемых понятий различен в той же мере, в какой различны понятия «общей теории права» и «общеправовой теории». Общая теория права, как известно, является самостоятельной отраслью знания, включающей множество теорий и учений, каждая из которых в отдельности, разумеется, не образует «общей теории права». И все же вполне может именоваться «общеправовой теорией», сформировавшейся в рамках правовой науки наряду с другими теориями и учениями общего характера (например, теорией правоотношений, учением о нормах права, теорией правового регулирования и т. д.).

В этом смысле теория криминалистической идентификации является общей криминалистической теорией, имеющей родовые признаки, по отношению к теории графической, трасологической или иной идентификации, которые в сравнении с теорией более высокого уровня должны рассматриваться как вид частных криминалистических теорий. И только Общая теория криминалистики, представленная системой частных криминалистических теорий, соотносится с ними как целое и часть. Очевидно, что в представлениях Р. С. Белкина понятия «общая теория криминалистики» и «частная криминалистическая теория» отражают их связь как целого и части, в то время как у Н. А. Селиванова понятия «общая криминалистическая теория» и «частная криминалистическая теория» раскрывают их взаимосвязи как рода и вида. Оба вида связей криминалистических теорий не отрицают друг друга, а сосуществуют в рамках криминалистической науки, и уже только по этой причине они не могут друг другу противоречить. Здесь нет предмета для спора. Любые дискуссии, в которых понятия Общей теории криминалистики и Общей криминалистической теории представлены как равнозначные категории, неизбежно окажутся бесплодными.

Разумеется, при условии, если говоря об общей теории криминалистики подразумевать под ней только систему теорий, а говоря об общекриминалистической теории, — только то, что среди криминалистических теорий, помимо данной, существуют теории меньшей степени общности.

Между тем, употребление таких понятий как общая или частная криминалистическая теория, действительно имеет смысл, но лишь тогда, когда требуется обозначить подчиненную связь теорий между собой. Термин «общая криминалистическая теория» должен «употребляться», когда важно в сравнительной характеристике с другой теорией подчеркнуть ее более общий характер, отличие от другой теории степенью общности, уровнем абстрагирования. Находящаяся на более низком уровне теория будет в этом случае по отношению к первой частной теорией (хотя и не частью).

Иными словами, понятия общей и частной криминалистической теории раскрывают их интертеоретические связи как рода, вида, разновидности. Такие связи можно назвать связями по вертикали. В этом смысле теорию криминалистической идентификации можно рассматривать как общую криминалистическую теорию по отношению к частной теории трассологической идентификации. Последняя же будет в свою очередь общей в сравнении с теорией дактилоскопической идентификации и т. д. Здесь нет включения, например, теории трассологической идентификации в общекриминалистическую теорию идентификации в качестве ее части. Более общая теория включает только положения, составляющие некий базис частной теории. Например, в трассологической теории для характеристики взаимодействия выделяют следообразующие и следовоспринимающие объекты, которые в общекриминалистической теории идентификации представлены разнообразием идентифицируемых и идентифицирующих объектов.

Интертеоретические связи криминалистических теорий существуют в их взаимоотношениях не только по вертикали (общие, менее общие, частные теории, о чем уже шла речь), но и по горизонтали. Такие связи криминалистических теорий основаны на общности отражаемых ими объектов познания.

Для каждого отражаемого теорией объекта формируется своя система «горизонтально» связанных теорий. Так, «Теоретические основы криминалистической науки» (ее науковедческий уровень) представленыучением о предмете и задачах криминалистики, учением о методах и языке науки, теорией криминалистического прогнозирования (в части прогноза развития науки), и другими. Этот уровень теоретического знания включает теоретические концепции, отражающие представления о самой криминалистической науке в виде системы отдельных учений, объединенных горизонтальными связями.

В криминалистических теориях преступления окажутся, в свою очередь, сосредоточены те теории и учения, в которых раскрываются значимые для криминалистической науки аспекты события преступления, его элементов, механизма. В результате формируется система «горизонтально» связанных теорий, каждая из которых изучает свои особенные признаки и свойства познаваемого объекта. Среди таких теорий можно назвать теорию криминалистической классификации преступлений, учение о способах совершения преступлений, учение о личности преступника, криминалистическую виктимологию и др. Все эти теории и учения, благодаря горизонтальным связям, отражают с максимальной полнотой познаваемый ими объект — событие преступления.

На основе третьего познаваемого криминалистикой объекта формируются «криминалистические теории познания события преступления», отражающие разные аспекты (стороны, признаки) деятельности по борьбе с преступностью. Среди них: учение о криминалистических средствах, приемах и методах установления истины по уголовным делам; криминалистическая теория принятия решений, теория идентификации и диагностики; криминалистическое учение о версиях; теоретические основы организации расследования; учение о розыске и др.

В предлагаемой структуре теоретического знания каждой теорией раскрываются специфические закономерности функционирования каждого познаваемого наукой объекта. Первой группой теорий раскрываются закономерности функционирования самой науки криминалистики; второй — закономерности совершения преступления и возникновения информации о нем; третьей — закономерности установления истины в процессе раскрытия, расследования преступлений и их предупреждения криминалистическими средствами.

Разумеется, каждая из этих теорий имеет и соответствующие вертикальные связи по признакам их рода, вида, разновидности. Например, учение о предмете науки криминалистики вертикально связано с учением о предмете криминалистической техники, тактики и частной методики. Учение о методах науки в целом — с учениями о познавательных методах и средствах каждого из ее разделов.

То же можно сказать и о криминалистических теориях, представляющих собой идеализированную модель преступления и процесса его познания. Общекриминалистическое учение о способах совершения преступлений, например, связано вертикальными связями с учениями о способах совершения убийств, хищений, иных видов преступлений. И если первое представлено в общетеоретической части криминалистики, то остальные — в разделе криминалистической методики. Аналогично, благодаря вертикальным связям, формируются и теории познания события преступления.

При таком объединении криминалистических теорий дальнейшее формирование системы «Общей теории криминалистики» можно будет подчинить единой логике, основанной на выявлении горизонтальных и вертикальных связей между всеми теориями и учениями общего и частнокриминалистического уровня.

Разумеется, каждая теория каждого структурного элемента Общей теории криминалистики, включаемая в тот или иной ее раздел, отражает не весь познаваемый теорией объект, а только какую-то его часть или часть его признаков и свойств. Например, учение о языке криминалистики — не всю науку, а только её понятийный аппарат; учение о личности преступника — не всё событие преступления, а только такой его элемент, как субъект преступления. То есть в каждой отдельно взятой криминалистической теории отражается только тот или иной элемент объекта, познаваемого системой теорий, объединенных в относительно самостоятельные разделы. И только система всех теорий, объединенных горизонтальными и вертикальными связями, способна дать адекватное представление о познаваемых наукой объектах с максимальной полнотой. Это и будет Общая теория криминалистики, в которой общекриминалистические теории, систематизированные на основе их горизонтальных связей, должны быть дополнены криминалистическими теориями частного характера, которые связаны с более общими теориями вертикальными связями. То есть теми частными теориями, которые разрабатываются в соответствующих разделах криминалистики: криминалистической технике, тактике и частной методики. И чем более полно криминалистика будет представлена системой взаимосвязанных теорий, тем более адекватно ее Общая теория будет отражать предмет науки в целом.

Глава 3. Науковедческие теории в криминалистике

3.1. Предмет и определение предмета. Этапы развития учения о предмете криминалистики

Предмет и определение предмета. Среди науковедческих проблем криминалистики одной из наиболее обсуждаемых на всех уровнях научных исследований по-прежнему остается проблема ее предмета. Едва ли найдется еще какая-либо иная отрасль знания, кроме криминалистики, где с таким азартом, а порой, и ожесточением велись бы дискуссии на эту тему. Повышенное внимание к ней не случайно, ибо возникновение в постоянно развивающейся науке новых, перспективных для исследования идей всегда вносило коррективы в представления о том наиболее существенном в многообразии изучаемых наукой явлений, что обнаруживается только на определенном этапе ее исторического развития.

Между тем, взгляд на историю формирования учения о предмете криминалистики, дает основание утверждать, что все дискуссии на эту тему велись не столько, собственно, о предмете, сколько о формулировках определения предмета криминалистики. Это и понятно, ибо предмет науки — категория в некотором роде консервативная, стабильная в своей неизменности.

«Наука, — писал Р. С.Белкин, — живой, динамически развивающийся организм. Как всякое социальное явление, продукт своей эпохи, наука испытывает и революционные потрясения, и переживает длительный процесс эволюционного развития. Но и в период революций, и в процессе эволюции знания в науке, сохраняется нечто неизменное, своеобразный костяк, позволяющий ей сохранить свою индивидуальность, неповторимость, отличие от других областей знаний. В одних случаях это система, объекты и предмет науки, в других — ее основные категории и понятия, в-третьих — ее основные функции. Это устойчивое, неизменяемое, существенное в содержании науки приобретает значение традиционного для данной области знания, становится объектом передачи от предшественников к последователям традиций в буквальном смысле слова…».[128] (выделено мною — АЭ)

Между тем, далеко не все согласны с оценкой предмета криминалистики как относительно стабильной научной категории. Связывая учение о предмете науки с развитием знания о нем, некоторые авторы полагают, будто бы с изменением содержания и объема знаний об изучаемых криминалистикой явлениях, к чему, надо полагать, должна стремиться любая прогрессивно развивающаяся наука, меняется, расширяясь, и сам ее предмет. Так, Е. П.Ищенко и М. В.Жижина полагают, что «Предмет любой науки, как и сама наука, — явление достаточно динамичное. В зависимости от реалий, формирующихся в ходе развития общественных отношений, перечень вопросов, входящих в предмет той или иной науки, меняется: одни из них представляются актуальными в одно время, после чего их место занимают иные вопросы, иные проблемы, в качестве новых аспектов дополняющие предмет той или иной науки».[129] (выделено мною — АЭ).

Думаю, однако, что в своих выводах авторы допускают принципиальную ошибку. На самом деле никакой «перечень вопросов» в предмет науки не входит, и входить не может. Это разноплановые категории. Предмет — это изучаемая наукой реальность, фрагменты реальности, стороны, свойства и признаки объективно существующих явлений. Эту реальность, составляющую предмет любой науки, нельзя дополнить возникающими по мере ее познания новыми вопросами. Полученные в процессе развития науки ответы на возникающие и решаемые ею вопросы дополняют не предмет, а наши знания о предмете, расширяется не круг познаваемых конкретной наукой явлений и объектов, а представления о характеризующих их новых признаках и свойствах.

«… Чем выше уровень развития данной науки, — утверждают философы, — тем глубже и полнее наши знания о предмете ее исследования».[130] Предмет же остается относительно неизменным, определяя специфику науки. Криминалистика не исключение. Ее предметом, независимо от уровня развития самой науки как были, так и остаются криминалистически значимые особенности преступления и его практического исследования. Тем более предмет криминалистики, будучи объективной характеристикой познаваемых ею явлений, не зависит от того, как формировалось и менялось представление ученых об этом предмете, которое они выражали в его определениях.

Так, основоположник криминалистики Ганс Гросс, которому криминалистика обязана своим названием, в конце 19-го века определил ее как «учение о реальностях уголовного права»[131], под которыми он понимал, прежде всего, материальные следы. Через сто лет российский ученый, профессор Образцов В. А. дал криминалистике не менее лаконичное определение, назвав ее наукой «о практическом следоведении в уголовном процессе».[132] Трудно найти в этих двух определениях сколько-нибудь существенные различия.

Еще меньше отличий можно обнаружить в обозначении того круга явлений, которые изучает криминалистика. Начиная с Ганса Гросса, практически все ученые относили к ее предмету и преступное деяние, и деятельность по раскрытию и расследованию преступлений. То, «каким именно способом совершаются преступления», «как исследовать эти способы и раскрывать их» по мнению основоположника криминалистики и составляют ее предмет.[133] Через семь десятков лет профессор Р. С.Белкин, предложив принципиально новое определение предмета криминалистики, также указал на них, как на явления действительности, изучаемые криминалистикой: закономерности механизма преступления и деятельности по собиранию, исследованию, оценке и использованию доказательств.[134]

Определение предмета науки, предложенное Р. С.Белкиным, тем не менее, отличается от определения Ганса Гросса, но не новым представлением о предмете криминалистики — он как был, так и остался в рамках познаваемой данной наукой реальности. А тем «существенным» в этом предмете, что к концу ХХ века становилось наиболее важным для изучения — закономерностями познаваемых наукой явлений. Вряд ли в позициях двух выдающихся ученых можно обнаружить сколько-нибудь заметные противоречия в их отношении к предмету криминалистики. Что касается закономерностей механизма преступления и его познания, на которые в своем определении обратил внимание Р. С.Белкин, то о них, как о познаваемых криминалистикой явлениях, было известно и раньше. Для Ганса Гросса познание этих закономерностей выражалось в возможности «о предшествовавшем умозаключить по последствиям и, наоборот, — о последствиях умозаключить по предшествовавшему».[135]

Выступая составными частями предмета криминалистической науки, и преступление, и процесс его раскрытия и расследования изучаются не только криминалистикой. Оба этих явления относятся к объектам познания и в уголовном праве, и в криминологии, и в уголовном процессе, и в судебной психологии, и в других науках криминалистического цикла.

Криминологов преступление, например, интересует с точки зрения его признаков, раскрывающих «механизм» формирования преступного поведения, важных для выработки мер предупреждения преступности. Уголовное право изучает признаки состава преступления, знание которых необходимо для правильной квалификации совершенных деяний и тем самым для обоснованного применения к виновному справедливых мер наказания. То же можно сказать и о процедурах познания события преступления, осуществляемого субъектами процессуальной деятельности. Эти процедуры становятся объектом познания уголовно-процессуальной науки.

Разница в интересе к этим явлениям криминалистики, по сравнению с иными отраслями знания, состоит в том, что и преступление, и его исследование познаются ею в специфическом ракурсе, раскрывающем лишь отдельные, криминалистически значимые стороны этих явлений. Они-то и составляют ее предмет. «Одна и та же материальная система, — отмечают философы, — может служить объектом исследования различных наук, а в предмете выражается специфика данной науки, которая изучает лишь отдельные стороны или свойства объекта».[136]

В преступлении, например, криминалистику интересует только то, что, специфически отображаясь в виде комплекса оставленных следов (в широком смысле слова), позволяет устанавливать обстоятельства прошлого события. А в процедуре его раскрытия и расследования для криминалистики важно найти оптимальный способ установления истины. И именно в этом своем особом качестве и преступление, и процесс выяснения его обстоятельств, будучи общими для нескольких наук объектами изучения, становятся предметом криминалистического познания.

Эти стороны или свойства познаваемых объектов и стремятся отразить в определениях предмета криминалистики их авторы. Таких определений за всю историю развития криминалистики предлагалось немало. Между тем, разнообразие предложенных в разное время разными авторами определений предмета криминалистики не является свидетельством меняющихся взглядов ученых на сам этот предмет. Частые споры о том, какие явления должны быть включены в определение предмета науки, а какие нет, равно как и упреки в том, что кто-то из коллег, формулируя свое определение, что-то в нем упустил, вовсе не означают, будто бы ученые спорят о предмете. В таких дискуссиях чаще всего выражаются не столько взгляды на сам предмет, сколько предпочтения ученых, каждый из которых по-своему представляет себе наиболее существенное в предмете криминалистики, требующее с их точки зрения наибольшего внимания и именно в данный исторический период времени.

Вряд ли содержание предмета криминалистики изменится, если одни ученые будут настаивать и добьются, чтобы в определении нашли отражение, к примеру, закономерности изучаемых наукой процессов, а случайные явления были бы из него исключены. Или убедят коллег, что средства, приемы и методы собирания источников информации о преступлении должны быть охвачены формулировкой определения предмета криминалистики, а технико-криминалистические средства предупреждения преступлений — того не заслуживают. Важно понимать, что предмет науки и определение предмета суть категории связанные, но не тождественные. Предмет науки, в котором выражена специфика изучаемой наукой реальности, всегда только один, определений же предмета, раскрывающих наиболее существенные, по мнению очередного автора определения его стороны, может быть множество. И поэтому никакое определение не в состоянии дать исчерпывающий ответ на вопрос о том, какие стороны, аспекты, признаки изучаемых конкретной отраслью знания явлений должны в нем отражаться, ибо, как было сказано много веков назад, «предмет науки бесконечно многообразен».[137] При этом под многообразием понимается бесконечная множественность не явлений действительности, которые должны быть включены в предмет конкретной науки, а разнообразие их свойств и признаков. Следовательно, любые определения предмета криминалистики, если и способны дать описание изучаемых ею явлений, то не предмета в целом, а того существенного в предмете, которое в конкретный исторический период времени представляется наиболее значимым для исследования и, прежде всего, с точки зрения стоящих перед наукой актуальных задач.[138] Принципиальных же различий, даже в субъективных представлениях ученых о самом предмете криминалистики история ее развития знает не так уж много.

Думается, что состав явлений, включаемых в предмет криминалистики, и должен оставаться стабильным, по крайней мере, до тех пор, пока однозначно сохраняется ее главное целевое предназначение как науки, призванной обеспечивать практику борьбы с преступностью своими специфическими средствами и методами, помогающими устанавливать истину по уголовным делам. С развитием криминалистики на самом деле изменяется не предмет науки, а наши знания об этом предмете, постояннорасширяясь и углубляясь. Что, собственно, и находит свое выражение в разнообразии авторских формулировок предлагаемых определений предмета криминалистики.

И, тем не менее, в поисках лучших, более точных и адекватных определений их авторы нередко находили действительно новые аспекты, стороны, признаки явлений, познаваемых наукой. По этим изменениям можно проследить, как развивалась наука, что в познаваемом ею предмете более всего нуждалось в изучении на определенном историческом этапе, будучи наиболее важным и существенным именно для данного этапа развития криминалистики.

Этапы развития учения о предмете криминалистики. Обобщая исторический опыт, можно, таким образом, выделить три этапа разработки учения о предмете криминалистики. Первый, известный как этап её становления, связан был с необходимостью обосновать зарождение новой научной дисциплины, отличной от традиционно правовых наук — уголовного процесса и уголовного права. Это естественным образом отразилось и на определении ее предмета. Так, Ганс Гросс, образно определив ее как науку о «реальностях уголовного права», так писал о предмете криминалистики и соотношении этого предмета с предметами уголовного материального и процессуального права: «… материальное уголовное право имеет своим предметом изучение преступного деяния и наказания, формальное уголовное право (процесс) заключает в себе правила применения материального уголовного права. Но, каким именно способом совершаются преступления? Как исследовать эти способы и раскрывать их, какие были мотивы к совершению такового, какие имелись в виду цели — обо всем этом нам не говорит ни уголовное право, ни процесс. Это составляет предмет криминалистики и особенной части ее — криминальной психологии».[139] (Выд. мной — А. Э.)

Очевидно, что взгляды современных криминалистов на суть изучаемых этой научной дисциплиной явлений объективной действительности мало чем отличаются от взглядов основоположника криминалистики. «Каким способом совершаются преступления» и «как их исследовать и раскрывать» — в определении предмета криминалистики звучит и сегодня вполне современно.

Взгляды Ганса Гросса на предмет и сущность познаваемых криминалистикой явлений сохранялись в отечественной науке достаточно длительное время. Однако по мере своего развития и приобретения самостоятельности простого указания на изучаемые явления уже становится недостаточно, чтобы удовлетвориться определением предмета криминалистики, предложенным в предшествующий период. Понимание того, что в этом определении должна адекватно отражаться степень зрелости науки, приходит с обобщением и систематизацией накопленных эмпирических данных. Такая систематизация к середине 30-х годов ХХ века привела к четкому разграничению в отечественной криминалистике трех ее основных разделов: техники, тактики и методики расследования отдельных видов преступлений.

Таким образом, второй этап формирования учения о предмете оказался связан с развитием криминалистической (следственной) тактики и частной методики расследования преступлений как самостоятельных разделов криминалистической науки, наряду с первым ее разделом — криминалистической техникой. Для многих становилось очевидным, что познавательные возможности криминалистической науки значительно шире традиционных для начала века представлений о ней как о технической прикладной научной дисциплине.[140] Уже с выходом в свет первых учебников по криминалистике (1935; 1938 гг.) эта тенденция находит свое выражение и в формулируемых определениях ее предмета, и в изложении авторами своих взглядов на наиболее существенное в предмете криминалистики.

Так, в учебнике 1938 года прямо говорилось, что «криминалистика есть наука о технике, тактике и методике расследования преступлений».[141] Именно в этом направлении в дальнейшем велись поиски оптимального определения предмета криминалистики, и к началу пятидесятых годов оно в целом сформировалось. За основу было принято определение, предложенное в 1950 г. А. И.Винбергом. Он писал, что криминалистика — это наука «о технических и тактических приемах и средствах обнаружения, собирания, фиксации и исследования судебных доказательств, применяемых для раскрытия преступлений, направленных против советского строя и установленного Советским государством правопорядка, выявления виновных и изыскания способов предупреждения преступлений».[142] Для данного исторического периода, когда теоретические основы криминалистики еще только начинали формироваться,[143] предложенное А. И.Винбергом и поддержанное большинством ученых определение ее предмета вполне отражало и достигнутый наукой уровень развития и представления о том наиболее существенном в ее предмете, что требовало повышенного внимания ученых и интенсивной разработки. А именно, в числе разрабатываемых автором были названы не только технические, но и тактические средства собирания доказательств в целях раскрытия преступлений, а также способы их предупреждения криминалистическими средствами.

Дальнейшее развитие криминалистики также требовало постоянного осмысления сущности познаваемых наукой явлений с выделением в определениях науки наиболее перспективных для исследования криминалистических проблем. Таким наиболее существенным для криминалистики, какидля любой науки, достигшейопределенногоуровня зрелости, к середине 60-х годов ХХ века становится познание законов, действующих в сфере изучаемых ею явлений, и отражающих объективно существующиезакономерности. Разумеется, изменение представлений о наиболее существенном в предмете криминалистики не могло не отразиться на формулировке его определений.

О закономерностях познаваемых явлений как о наиболее существенном в предмете, изучаемом криминалистикой, первым поставил вопрос Р. С.Белкин. Такой, действительно новый и более современный взгляд на сущность познаваемых криминалистической наукой явлений не стал, однако, новым видением предмета науки, а явился отражением его более глубокого изучения.

После некоторых доработок, в 1968 году Р. С.Белкин формулирует принципиально новое определение предмета криминалистики: «Криминалистика — наука о закономерностях возникновения, собирания, исследования, оценки и использования доказательств и основанных на познании этих закономерностей средствах и методах судебного исследования и предотвращения преступлений».[144]

Вся дальнейшая разработка учения о предмете криминалистики неизменно оказывалась связанной с анализом данного определения. По результатам проведенных дискуссий и анализа определений предмета криминалистики, предложенных другими авторами, Р. С.Белкин формулирует свое определение в окончательном виде:

«Криминалистика — наука о закономерностях механизма преступления, возникновения информации о преступлении и его участниках, собирания, исследования, оценки и использования доказательств и основанных на познании этих закономерностей специальных средствах и методах судебного исследования и предотвращения преступлений».[145]

Упоминание в новом определении, наряду с закономерностями, результатов научных криминалистических разработок в виде специальных средств и методов стало, по сути дела, повторением того существенного в предмете науки, которое отмечалось и прежде, указывая на ее прикладную сущность. Ради таких средств наука в свое время и создавалась. Поэтому естественно, что ни одно из предложенных ранее определений предмета криминалистики не обошло вниманием эти познаваемые наукой объекты.

Указание в новом определении предмета криминалистики на закономерности, как на наиболее важное и существенное во всем спектре познаваемых наукой явлений, вовсе не означало, как это многим казалось, изменения взглядов на сам предмет науки. Новые определения, концентрируя внимание лишь на наиболее существенном в познаваемом ею предмете, и только с учетом потребностей сегодняшнего дня, ничего не изменили в отношении к главному — к спектру изучаемых криминалистикой явлений, отдельные аспекты, признаки, стороны которых составляют ее предмет. Эти явления объективной действительности как были, так и остаются теми, которые обозначил еще Ганс Гросс, и которые и сегодня остаются неизменными: «какими способами совершаются преступления» и как эти «способы исследовать и раскрывать».

Что касается «более криминалистических» признаков познаваемых наукой объектов и явлений, относящихся к ее предмету, то их поиск, отражая суть многих современных дискуссий о предмете криминалистики, фактически превратился в поиск новых, «более криминалистических» по мнению очередного автора формулировок определения этого предмета, а не новых явлений, заслуживающих быть к нему отнесенными.

Таких предложений в современных науковедческих исследованиях немало. В частности, для уточнения и придания большего «криминалистического» смысла определению предмета науки в последние годы предлагалось заменить в нем традиционно используемое понятие «раскрытия и расследования преступлений» на «механизм расследования». Челышева О. В., например, со ссылкой на Р. С.Белкина полагает, что таким образом легче будет отграничить криминалистику от процессуальной науки.[146]

На мой взгляд, ничуть не хуже, а в чем-то возможно даже лучше и точнее обозначить процедуру расследования термином «технология», оставив «механизм» только для обозначения криминалистических аспектов преступного деяния. Ну хотя бы потому, что термин «механизм» употребляется в качестве «определяющего порядок какого-либо вида деятельности» только в переносном смысле, а в прямом обозначает лишь внутреннее устройство машин, аппаратов и т. п.[147] Даже на слух «технология» воспринимается как более удачный термин для характеристики криминалистических аспектов предварительного расследования, поскольку вотличие от «механизма» уже в самом названии здесь заложена полезная предназначенность образующих технологию методов и процессов. Да и различать «разнополюсные» по своей природе процессы в деятельности человека — преступное деяние и его расследование, используя разнообразие заимствуемых технических терминов, было бы нелишне.[148]

Можно говорить, и это будет иметь некоторые основания, также о необходимости включения в определение предмета криминалистики не только закономерностей возникновения, но и закономерностей исчезновения доказательств, поскольку и те и другие изучаются криминалистикой.[149]

Аналогичные аргументы, которыми ученые пытаются обосновать необходимость дополнения формулировок определения предмета криминалистики, может дать нам и убежденность в том, что криминалистика изучает не только «закономерности» в процедуре познания события преступления, но и явления «случайные» по своей природе.[150]

Обнаружив таким образом «недостатки» прежних формулировок, можно развивать дискуссию и настаивать на изменении или дополнении определения предмета науки новыми «сущностями». Но правда будет и в том, что процесс «улучшения» определений не может, и не должен превращаться в бесконечные, часто бесплодные пререкания, ибо увлечение спорами «о словах» дискредитирует науку. Не случайно, 400 лет тому назад эту склонность некоторых ученых уделять «внимание главным образом словам, а не самому делу…», Фрэнсис Бэкон назвал первой формой искажений в науке.[151]

Ясно, что при всем своем желании и даже усилиями творческого коллектива найти универсальное определение предмета криминалистики, которое раз и навсегда устроило бы всех, вряд ли удастся. Хотя бы потому, что никакая формулировка не в состоянии дать исчерпывающего ответа на вопрос о всем многообразии признаков и свойств явлений, составляющих предмет криминалистической науки. Такие попытки «втиснуть» в определение предмета криминалистики буквально все, что может характеризовать специфические стороны объектов криминалистического познания, не только бесперспективны, но и, по меньшей мере, нецелесообразны.[152] Их бесконечное многообразие[153] есть свидетельство не многовариантности подходов к пониманию предмета криминалистики, а пример разнообразия мнений, выражающих предпочтения ученых и их представления о сущности явлений в предмете науки. Не говоря уже о том, что сущность отражаемых в определении предмета науки явлений со временем может меняться в зависимости от новых, возникающих потребностей в научных разработках и исследованиях. И в этом смысле все предложенные учеными определения предмета науки имеют право на существование как отражающие не эмпирически воспринимаемые, а закономерно протекающие процессы, то есть то существенное в предмете, что с развитием науки может меняться во взглядах на современную криминалистику при сохранении представлений о ее предмете в целом.

Вот о существенном для формулировок определения предмета криминалистики и спорят уже много лет ученые, понимая каждый по-своему ту составляющую «сущности», которая в этих формулировках должна отражаться. И если Г.Гросс считал «существенным» в предмете криминалистики конца ХIХ века способы совершения и способы исследования преступлений, то А. И.Винберг — технические средства, тактические приемы и методики раскрытия, расследования и предупреждения преступлений. В наши дни, начиная с Р. С.Белкина, наиболее существенными в изучаемых криминалистикой явлениях становятся закономерности совершения и исследования преступлений, что вовсе не означает, будто этими «закономерностями» исчерпывается вся предметная область изучаемых криминалистикой явлений.

3.2. Тенденции развития учения о предмете криминалистики

С момента своего зарождения и на протяжении всей истории развития криминалистики ученые постоянно возвращались к вопросу о том, что должна изучать данная наука. В конце ХХ — начале ХХI века в этих дискуссиях отчетливо наметилась тенденция расширения ее предметной области за счет включения в «сферу интересов криминалистики» не только деятельности правоохранительных органов по исследованию обстоятельств совершенных преступлений, но и любой иной правоприменительной и не только правоприменительной деятельности. При этом диапазон мнений о предмете криминалистики оказался настолько широк, что, пожалуй, наиболее адекватной реакцией на их разнообразие стало лаконичное замечание А. М.Ларина: «криминалистика — это то, чем занимаются криминалисты». Он же и пояснил, чем все же криминалисты занимаются, иронично заметив: «легче ответить, чем они не занимаются».[154]

Сегодня предложения дополнить предмет криминалистики находят свое воплощение в идеях создания универсальной криминалистики,[155] междисциплинарной теории или даже криминалистики, выходящей на «надотраслевой уровень».[156] Создается впечатление, что криминалистике ХХI века становится откровенно тесно в традиционных рамках изучаемых явлений, ограниченных преступлением и деятельностью по выяснению его обстоятельств. «… криминалистика, — пишет Е. П.Ищенко, — давно переросла уголовно-правовые и уголовно-процессуальные рамки…».[157] (выд. мною — АЭ).

Аналогично оценивает современные тенденции развития учения о предмете криминалистической науки и А. М.Кустов: «Ряд положений криминалистикипо своей теоретической и практической значимости вышел далеко за рамки собственного предмета познания…».[158] А значит, считает автор, «криминалистическая наука стоит на пороге существенного…расширения границ предмета науки и количества объектов научного познания».[159] Реализацию предлагаемых им преобразований предмета криминалистики А. М.Кустов назвал даже «историческим» призванием ученых: «Перед учеными — криминалистами, — пишет автор, — встает исторический вопрос расширения предмета науки».[160] (выд. мною — АЭ).

Главные аргументы «перехода на более высокий уровень» и «выхода за рамки собственного предмета» были и остаются до банальности простыми. Раз криминалистические разработки с успехом используются в некриминалистических отраслях знания, и никто, кроме криминалистов, не способен создать для них инструментарий подобный криминалистическому, то все эти сферы деятельности непременно должны «пополнить» предмет науки, войдя в число новых объектов криминалистического познания.[161] «…Важнейшим критерием отнесения новой, ранее не исследованной или недостаточно исследованной области к предмету той или иной науки, — считают В. В.Степанов и Р. Б.Хаметов, — является возможность наиболее эффективного и полного решения проблемы конкретной наукой при условии использования разработанных ранее в рамках определенной науки категорий, приемов, методов, средств и рекомендаций».[162]

Но чтобы признать криминалистику наукой, способной наиболее эффективно и полно решать проблемы, например, гражданского, административного и т. д. процесса, необходимо быть уверенным, что никакая иная наука, кроме криминалистики, не располагает такой возможностью.

Полагая, что расширение предмета криминалистики есть решение проблем криминалистического обеспечения цивилистической, административно-правовой, банковской и т. д. сфер деятельности, авторы идеи, судя по всему, не задумывались над тем, что криминалистических знаний для этого может оказаться явно недостаточно. Вряд ли можно рассчитывать на максимальный успех разработки криминалистических рекомендаций для новых потребителей, не имея глубоких знаний в административном, гражданском праве и процессе, не понимая тонкостей и особенностей правового регулирования той сферы деятельности, куда предполагается эти новшества внедрять. Трудно себе представить, во что могла бы превратиться криминалистика, если бы ее создатели, прекрасно ориентируясь в естественно-технических отраслях знания, не обладали знаниями уголовно-процессуального и уголовного права.

Освоение «чуждых» криминалистике знаний разработчиками средств, предназначенных для использования в том же гражданском процессе, может оказаться куда более сложной задачей, чем кажется на первый взгляд ученым-криминалистам, настаивающим на расширении предмета своей науки, но при этом несведущих в вопросах цивилистики. Простым заимствованием криминалистических средств и методов для использования в новой сфере деятельности здесь не отделаться.

А значит криминалистическая разработка познавательных средств в новой для криминалистики области, хотим мы того или нет, обязательно потребует учета особенностей правового регулирования тех сфер правоприменительной деятельности, куда их предлагается внедрять. Не зная этих особенностей, любая разработка криминалистики окажется беспредметной. Поэтому тактико-технические средства, создаваемые для того же арбитражного процесса, должны ориентироваться на предусмотренные законом арбитражно-процессуальные процедуры и правила в той же мере, в какой криминалистические средства и методы борьбы с преступностью подчиняются уголовно-процессуальным правилам и процедурам.

Кроме того, если претензии криминалистики на расширение своего предмета признать обоснованными, то к познаваемым ею явлениям придется добавить все жизненные ситуации и проблемы, для разрешения которых применимы криминалистические средства и рекомендации. Например, логично будет дополнить предмет криминалистики «реальностями» семейных отношений, имея в виду, что эти отношения как сфера урегулированных отечественным правом отношений между супругами также своего рода есть «юридическая деятельность», которая может нуждаться в тактико-техническом обеспечении. Научные криминалистические рекомендации здесь могут оказаться востребованными для решения, между прочим, весьма деликатных вопросов. Например, для изобличения супругов во лжи. Будучи заимствованы «семейной» криминалистикой, тактические приемы, разработанные в «базовой» науке, несомненно, помогут обманутой стороне обосновать свои претензии в бракоразводном процессе.

Хорошо известно, что криминалистические знания широко используются не только правоохранителями, но и преступниками для «более эффективного» совершения и сокрытия преступлений. Почему бы, руководствуясь той же логикой, не потребовать расширения предмета криминалистики и в этом направлении, создав «криминальную» криминалистику. Только вряд ли такие «нововведения» порадуют самих инициаторов формирования «универсальной» криминалистики, несмотря на то, что они в полной мере согласуются с логикой их собственных рассуждений, которая сводится к тому, что предмет криминалистики должен охватывать все те сферы общественной практики, где могут найти применение ее рекомендации.

Между тем, не существует такой науки, которая создавала бы свой научный «продукт» для монопольного потребления одними, не позволяя другим пользоваться своими плодами. С появлением новых их потребителей предмет науки не меняется — меняется, расширяясь, сфера применения ее результатов. Наука, как система знаний, по большому счету остается нейтральной и даже безразличнойк субъектам применения ее достижений, она не способна ни воспрепятствовать, нистимулировать их использование кем бы то ни было, несмотря на то, что система этих знаний в отдельных своих рекомендациях была и остается ориентированной на потребление конкретными субъектами. «В криминалистике, — указывал Р. С.Белкин, — могут быть адресные рекомендации, рассчитанные на этих пользователей, но они не образуют какой-то специфической части или отрасли криминалистической науки».[163]

Предмет познания науки, надо полагать, не изменится от того, что ее достижения будут осваиваться все новыми и новыми заинтересованными потребителями. Если же представления о предмете науки связывать с перспективами возможного распространения ее результатов среди потребителей, то четко определить этот предмет, окажется просто невозможно.

Известно, например, что физико-химические методы являются наиболее эффективными при решении задачи восстановления залитого текста или установления давности изготовления документов. То же можно сказать и об исследовании материалов и веществ, некоторых баллистических и иных объектов криминалистической экспертизы. Но от такого расширения круга потребителей естественнонаучных методов предметная область физики, химии, технических наук, из которых эти методы были криминалистикой заимствованы, не расширилась, а сами естественные и технические науки никогда не претендовали на пополнение своего предмета путем вторжения в криминалистическую сферу.

Причина заблуждений инициаторов расширения предмета криминалистики, вероятно в том, что они не видят разницы между предметом науки и ее объектами. То есть всеми теми явлениями, которые криминалистика вынуждена изучать, чтобы лучше познать свой собственный предмет.

Исследуя новые явления, далекие от криминальной сферы и правоохранительной практики, криминалистика на самом деле не выходит за рамки своего предмета, а сами эти явления не пополняют собственный предмет криминалистики. Они расширяют только круг объектов научного исследования, проводимого чаще всего с целью создания собственных познавательных средств. Трудно себе представить, например, разработку новых технико-криминалистических средств и методов без изучения современных научно-технических достижений. Изучая эти достижения, криминалистика, тем не менее, не может и не должна ставить перед собой задачу преумножать эти достижения или делать в научно-технической или естественнонаучной сфере какие-то значимые открытия. С ее научным инструментарием это было бы и невозможно. Но, если кто-либо, все же, попытается включить собственно научно-техническую сферу в предмет криминалистики, доверив ее совершенствование криминалистам, и только на том основании, что эта сфера привлекла их внимание, то тогда на поприще научно-технических нововведений начнется самая настоящая разруха, о которой говорил известный литературный персонаж.

Спектр изучаемых любой прикладной наукой явлений и объектов, несомненно, шире того круга явлений, которые составляют ее предмет. Однако, в отличие от всего их многообразия предмет познается с целью преобразования и совершенствования познанного. Иными словами, изучение объектов науки — лишь средство познания ею своего предмета.

На рубеже ХХ-ХХI веков наряду с идеей распространения сферы криминалистического познания за пределы уголовного судопроизводства стали систематически поступать и предложения о необходимости приведения содержания и предмета науки в соответствие с новшествами уголовно-процессуального законодательства, в особенности, после закрепления в УПК принципа состязательности. Суть идеи состояла в том, чтобы переориентировать развитие криминалистически на решение задач, стоящих перед двумя «конкурирующими» участниками уголовного процесса — стороной обвинения и стороной защиты.[164] «Закрепленный нормативно принцип состязательности, — писали, например, Л. А.Зашляпин и Е. И.Слышкина. — должен обязательно применяться и в теории криминалистики».[165] Ей было найдено и новое название — «криминалистика процессуальной состязательности».[166]

Аргументы сторонникам «состязательной криминалистики» добавил новый УПК, функционально противопоставив следователя стороне защиты. (п.47 ст. 5 УПК). Логика проста: коль скоро криминалистика, начиная с Ганса Гросса, и создавалась и развивалась как система рекомендаций, предназначенных для следователей, говоря современным языком, для стороны обвинения, то она, по мнению авторов идеи, не могла быть ничем иным как «криминалистикой обвинения». Отсутствие исследований и разработок, предназначенных специально для стороны защиты, одни расценивали как ограниченность криминалистики[167], другие более категорично — как ее «монополизм».[168]

Чтобы устранить этот «пробел», было предложено изменить структуру криминалистической науки, сформировав ее систему из двух равноправных частей: «криминалистики обвинения» и «криминалистики защиты». Правда, авторы идеи забыли объяснить, как должна будет функционировать наука, призванная разрабатывать рекомендации, предназначенные для использования сторонами, преследующими часто прямо противоположные цели, и при этом оставаться в равной степени научными.

То, что деятельность защитника как субъекта «судебного исследования преступления» представляет интерес для криминалистики и должна быть отнесена в известной части к изучаемым ею явлениям, в целом сомнений не вызывает. Любая наука, как было отмечено выше, изучает множество явлений действительности, чтобы создать средства, призванные усовершенствовать, порой, только одну ее сферу. Интерес криминалистики к преступлению, преступнику, тем профессионалам — защитникам, которые оказывают обвиняемому и подсудимому юридические услуги, обусловлен стремлением создать научные средства, способствующие, в конечном счете, познанию истины в уголовном судопроизводстве. Однако в проявлении со стороны криминалистики интереса к деятельности адвоката на предварительном следствии и в суде нет ничего нового и принципиального, чтобы служить основанием для изменения взглядов на её предмет. Поскольку и само преступление, и деятельность, направленная на познание события преступления, традиционно относились и относятся к тем явлениям объективной действительности, отдельные стороны и аспекты которых составляли и составляют предмет криминалистической науки. Деятельность всех участников уголовного процесса, которые так или иначе участвуют в процедуре расследования, оказывая влияние на его результаты, разумеется, также должна изучаться наукой криминалистикой. Однако степень ее внимания к этой работе адвоката как субъекта судебного исследования была и, очевидно, должна оставаться в прямой зависимости от тойроли, которую играет защитник, способный влиять на ход предварительного расследования. Новый уголовно-процессуальный закон, принятый в 2001 году, расширив полномочия защитника на предварительном следствии, действительно поставил перед криминалистической наукой новые задачи. Для их решения криминалистика не может не учитывать того влияния, которое способен оказать защитник, допущенный к участию в производстве следственных действий, на ход всего расследования и, в конечном счете, на установление истины.

Расширение полномочий адвоката на предварительном следствии не только ставит известный барьер на пути следователей, творящих произвол, но и создает дополнительные трудности в работе добросовестных сотрудников следственного аппарата. Трудности как раз в том и заключаются, что установление истины не входит в круг задач, решаемых профессиональными защитниками в уголовном судопроизводстве, которые не вправе отказаться от принятой на себя защиты в силу закона.

Что касается разработки средств противодействия произволу следователя, то и здесь нет оснований для расширения предмета криминалистики, поскольку для выявления признаков заведомой неправосудности принимаемых по уголовному делу решений, их незаконности или необоснованности совершенно не обязательно создавать особую криминалистику. Для защиты от произвола, впрочем, как и для защиты от необоснованного или незаконного обвинения, не нужна никакая «криминалистика защиты», поскольку та, которую именуют «традиционной», для того и создавалась, чтобы содействовать своими специфическими средствами борьбе с нарушениями закона.

Поэтому там, где защитник видит свою цель в получении достоверного знания об обстоятельствах преступления, там нет места для специальной «криминалистикизащиты». Ибо научные разработки традиционной криминалистики в этом смысле универсальны и рассчитаны на наиболее эффективное «собирание, исследование, оценку и использование доказательств», независимо от того, кто эти средства и приемы использует в своей работе. Следователь для установления обстоятельств преступления или адвокат для защиты от необоснованного и незаконного обвинения.

Что касается предложений развивать криминалистику как науку, призванную обеспечивать своими рекомендациями защиту от обоснованного обвинения, то такие предложения вообще неуместны. Криминалистика, которая исторически сформировалась как наука, содействующая своими разработками достижению истины в борьбе с преступностью, вряд ли способна создать научно обоснованные рекомендации, в равной мере обеспечивающие успешное противостояние сторон обвинения и защиты, не изменив своему предназначению.

Поэтому, если адвокатом руководит забота избавить подзащитного от ответственности или минимизировать ему наказание за содеянное, то эффективность деятельности такого защитника должна обеспечиваться не криминалистикой, а возможно, даже и не наукой.

В том объеме рекомендаций, который подразумевается под «тактико-техническим обеспечением защиты от обоснованного обвинения», это направление научных исследований не требует никакого согласования с новшествами уголовно-процессуального закона, который считает «отвечающей назначению уголовного судопроизводства» (ч.2 ст.6 УПК РФ) лишь защиту невиновных, то есть лиц, подвергшихся уголовному преследованию необоснованно.

А значит, нет в уголовно-процессуальном законе таких новшеств, включая принцип состязательности, которые могли бы стать стимулирующим фактором развития криминалистики в направлении создания рекомендаций для более эффективной защиты от обвинения законного и обоснованного. Разрабатывая на основе приспособления данных иных наук, прежде всего криминалистики, средства для достижения целей, обозначенных в УПК, сторонники «криминалистики защиты» фактически развивают не «криминалистику защиты», а традиционную криминалистику.

В разработке же средств защиты от обоснованного обвинения придется отказаться от претензий на их криминалистическую сущность и назвать новое направление интеллектуальной деятельности иначе. В настоящее время такие исследования являются не чем иным как попытками решить новую практическую проблему, а никак неисследованиями проблем уже сформировавшейся науки — криминалистики. Ее служебная функция, обусловленная исторической предназначенностью, должна сохраняться как функция науки, призванной обеспечить борьбу с преступностью на основе использования научных рекомендаций, позволяющих получить полные, всесторонние и объективные знания о событии преступления.

Этот важнейший ориентир в деятельности правоохранительных органов, отчасти лишенный с принятием нового УПК РФ процессуально-правового статуса, может и должен восприниматься как единственный критерий, которым объясняется потребность в существовании и развитии криминалистики. И уже только по этой причине в криминалистической науке нет и не может быть места «криминалистике защиты», в виде ее структурного подраздела, ориентированного не на познание истины, а на отстаивание субъективных интересов подзащитного.

Сферы деятельности, выходящие за пределы исторически сформировавшегося предмета криминалистики, и в их числе, адвокатская деятельность, деятельность участников гражданского, арбитражного и административного судопроизводства, и вообще правоприменительной практики на сегодняшний день действительно нуждаются, причем, не меньше, чем уголовно-процессуальная деятельность, в тактико-техническом и методическом обеспечении. Верно и то, что ни одна из базовых правовых наук самостоятельно такими прикладными разработками и исследованиями не занимается.

Представляется, что в решении проблемы тактико-технического обеспечения любой, нуждающейся в этом, сферы деятельности более перспективной, нежели искусственное поглощение одной наукой другой за счет расширения своего предмета, могла бы стать интеграция современного научного знания, отрасли которого находят общие точки соприкосновения с криминалистикой. Тем самым будут формироваться новые прикладные отрасли науки со своим собственным предметом.

Тенденции ограничения предмета криминалистики. Наряду с идеями расширения предмета криминалистики, в последнее время наметилась и прямо противоположная тенденция, которая коснулась разных явлений, изучаемых криминалистической наукой. Одни авторы предложили ограничить круг закономерностей, включаемых в ее предмет, другие настаивали на необходимости исключить из предмета криминалистики преступную деятельность, третьи посчитали целесообразным сохранить в предмете криминалистики только сферу технического обеспечения процесса раскрытия и расследования преступлений.

Так, И. А.Возгрин к предмету криминалистики отнес не все, а только «познанные наукой закономерности развития ее объекта»,[169] то есть уже изученные, ставшие известными свойства и признаки познаваемой криминалистикой реальности. Как известно, предмет любой науки — это та сфера объективной действительности, в познании которых имеется общественная потребность. Следовательно, интерес науки к своему предмету сохраняется лишь до тех пор, пока какие-либо стороны, свойства и взаимосвязи изучаемых ею объектов и явлений, остаются неясными или неизвестными. Эти явления наука и стремится познать, чтобы полезно использовать знания о них для совершенствования той деятельности, ради которой она создавалась. Но если предмет науки, предмет ее познания сузить, как это предлагает И. А.Возгрин, исключительно до уже познанного, то науке просто нечем будет заниматься, кроме распространения ранее полученного знания. А это уже задача не столько науки, сколько просвещения. Поэтому познанными закономерностями может быть ограничен только предмет учебного курса, а не предмет науки. Предмет науки, разумеется, значительно шире.

Не убеждает и мнение о необходимости исключить из числа познаваемых криминалистикой явлений преступную деятельность, которая, якобы, всегда была и сегодня остается предметом и объектом изучения уголовного права, криминологии, некоторых других, в том числе неюридических наук, но только не криминалистики. Ранее подобных взглядов придерживался, например, профессор А. Н.Васильев, полагая, будто бы криминалистика лишь руководствуется положениями о преступлении, разработанными в науке уголовного права.[170] А, следовательно, с точки зрения А. Н.Васильева преступление не входит в содержание (предмет) криминалистики.[171]

За последние несколько десятилетий, пожалуй, лишь один автор — С. А.Величкин — сохранил приверженность идее известного ученого. Категорически возражая против включения преступной деятельности в предмет криминалистики, он вывел преступление и из числа «объектов» ее познания.[172] Заблуждение автора состоит, однако, не только в том, что он не увидел разницы между предметом науки и ее объектами, совпадающими лишь отчасти, но и в том, что преступление может изучаться разными науками, в разных отношениях и с разной целью. У каждой из них свой интерес к преступной деятельности, обусловленный спецификой собственного предмета познания. И если, к примеру, уголовным правом изучаются признаки деяний (элементы состава), позволяющие эти деяния квалифицировать как преступные, то криминалистика стремится познать в преступлении те его свойства и качества, знание которых помогает следователю организовать поиск и обнаружение следов, обеспечивающих его раскрытие и расследование. Без изучения и выделения криминалистически значимых признаков преступлений невозможна была бы и разработка научно обоснованных методик расследования отдельных их видов. И то, что безразлично для уголовно-правовой квалификации тех же убийств, например, факт расчленения трупа, может оказаться существенным для выбора направлений расследования.

Читая статью С. А.Величкина, создается впечатление, что в поисках ответа на вопрос о сущности предмета криминалистики автор задержался где-то на рубеже XIX–XX столетия, не заметив тех изменений в развитии научного знания, которые происходили за истекшие годы. Самым наглядным тому подтверждением стал, например, призыв автора к дифференциации наук, изучающих явления, связанные с преступлением, как особо актуальному пути их развития «в объектно-предметной области исследования», и именно в настоящее время.[173] Судя по всему, С. А.Величкин не заметил, что с начала ХХ столетия, то есть более 100 лет назад, в развитии мировой науки стала преобладать тенденция к интеграции, то есть взаимопроникновению научного знания. И что именно по этому пути идет современная наука. Провозглашенная Величкиным С. А. в двадцать первом веке «актуальность дифференциации» наук, опоздав на сто с лишним лет, способна, в случае реализации идеи автора, привести лишь к одному — лишить криминалистику каких бы то ни было перспектив ее дальнейшего развития.

В последние годы было высказано еще одно, весьма противоречивое суждение о необходимости пересмотра взглядов на предмет криминалистики. Его автор — в прошлом следователь, кандидат юридических наук, а ныне известный писатель Е. В.Топильская, обозначив «точки соприкосновения» двух отраслей знания — криминалистики и криминологии, и указав на трудности разграничения многих совместно изучаемых ими явлений, призвала «перестать делить площадку» и «провести некую реорганизацию предмета изучения».[174]

Суть идеи Е. В.Топильской сводится к необходимости перераспределения познаваемых смежными отраслями знания явлений с последующим их объединением под флагом комплексной науки, ориентированной «не только на раскрытие и расследование преступлений, и не только на предупреждение и коррекцию преступного поведения, а на решение проблемы в комплексе».[175]

В структуре такой комплексной науки автор предложила оставить криминалистике только то, что в действительности является ее предметом, а именно, «технические средства, приемы и методы раскрытия и расследования преступлений», передав в ведение криминологии вопросы «тактики и методики расследования преступлений в целом и производства отдельных следственных действий».[176] Разумеется, сохранив в предмете криминологии все, что относится к преступлению. Возможно, опасаясь обвинений в поглощении криминологией значительной части современной криминалистики, Е. В.Топильская замечает: «пусть это будет не поглощение, а слияние в одну комплексную науку», которая, несмотря на ее дополнение тактикой и методикой, должна, все же, сохранить свое прежнее название — криминология.[177]

Как можно понять из последующих рассуждений автора, в такой комплексной науке останется достаточно места и для криминалистики с ее собственным предметом, ограниченным техническим обеспечением процесса раскрытия и расследования преступлений. Технического обеспечения, — пишет Е. В.Топильская, — «для предмета самостоятельной науки вполне достаточно».[178]

Идея не нова, еще в 40-е годы прошлого века аналогичные предложения высказывал — член-корреспондент АН СССР, профессор М. С.Строгович,[179] с той лишь разницей, что тактику и методику расследования он относил к предмету уголовно-процессуальной науки. Эта идея поддержки не получила. В современной ее интерпретации замена процессуальной науки на криминологию вряд ли способна что-нибудь принципиально изменить. Даже, если вести речь не об изъятии части предмета криминалистики «в пользу» криминологии, а об объединении криминалистики с криминологией в одну комплексную науку, реорганизации предмета не получится. Ибо никакая наука не может быть составлена из двух, трех или более самостоятельных наук. Либо научное знание интегрируется путем слияния и взаимопроникновения и становится новой наукой с собственным индивидуализирующим ее предметом, либо сумма наук, как бы она ни называлась, так и останется искусственным образованием.

Поэтому вряд ли предложенное Е. В.Топильской объединение криминалистики с криминологией можно охарактеризовать как интеграцию научного знания. Интеграция наук должна привести и всегда приводила к появлению нового знания, в том числе к образованию новых наук, а не к простому суммированию старых, да еще и сохраняющих свою самостоятельность и свой предмет, как полагает автор.

И, тем не менее, интеграция криминалистики с другими и не только юридическими науками представляется актуальной и весьма перспективной особенно сегодня, поскольку позволяет криминалистике развиваться за счет привлечения научного инструментария иных отраслей знания, расширяющих возможности познания криминалистикой собственного предмета.

3.3. Учение о предмете криминалистики как теоретическая база для постановки ее актуальных задач

Вопрос о том, что изучает или, что должна изучать криминалистика, возникал всякий раз, когда ученые стремились доказать, что криминалистика имеет право на самостоятельное существование. Для этого достаточно было убедить всех сомневающихся, что предмет криминалистики обособлен и отличен от предмета познания смежных наук. В период формирования новой науки такие дискуссии воспринимались как вполне естественные. Однако, вряд ли сегодня среди ученых найдется кто-нибудь, кто был бы готов подвергнуть сомнению самостоятельность криминалистики. И, тем не менее, с упорством, заслуживающимлучшего применения, мы продолжаем спорить о том, что относится к ее предмету, а что нет, часто не обращая внимания на различия между предметом и определением предмета, между предметом познания в науке и предметом научных исследований, между предметом криминалистики и ее содержанием. В своем стремлении дать наиболее адекватное представление об особенностях, отдельных сторонах, признаках, аспектах, наконец, о самих познаваемых криминалистикой объектах авторы не замечают, что разговаривают со своими оппонентами на разных языках, подменяя вопрос о предмете криминалистики разнообразием предлагаемых определений, терминов, понятий и категорий. Нет необходимости их перечислять.

Важно, однако, не терминологическое разнообразие, граничащее с терминологическими излишествами, а то, что нет таких терминов, которыми можно было бы охватить все признаки и свойства изучаемых криминалистикой явлений во всем их многообразии. Вряд ли возможно прийти к пониманию сущности предмета криминалистики, даже если нам удастся убедить всех без исключения ученых в том, что для определения науки «закономерности» предпочтительнее экзотических «парадоксов», название технология лучше методики, а упоминание информации и информационных процессов точнее раскрывает предмет криминалистики, нежели «доказательства» и доказывание. Попытки дать самое лучшее, максимально полное, или, что еще хуже — исчерпывающее определение предмета криминалистики также бесплодны, как и стремление «объять необъятное».

Для осознания реальности, именуемой предметом криминалистики, вероятно, не это главное. Важно понимать, что наука сохраняет свое предназначение лишь до тех пор, пока остаются непознанными те аспекты (стороны, признаки, свойства и проч.) реальности (предмета познания), ради изучения которых наука в свое время и создавалась. И уже только по этой простой причине невозможно дать их терминологически точный и исчерпывающий перечень. Тем не менее, во всем многообразии свойств и признаков изучаемых криминалистикой явлений можно и нужно искать то самое существенное, что сегодня представляет наибольший интерес для научного исследования, ориентированного на потребности практики.

Поэтому, предлагая свои формулировки определения предмета науки, в них можно раскрыть с достаточной полнотой не многообразие предмета криминалистики, а только самое существенное в предмете, причем существенное именно сегодня. Сама же предметная область познания криминалистики и ее границы были определены еще в конце ХIХ столетия и с тех пор не менялись. Менялись, становясь более глубокими и разносторонними, наши знания о предмете криминалистики, и о том существенном в предмете, что нуждается в изучении и познании в данный, конкретный исторический период времени. Чтобы тема предмета криминалистики имела новые перспективы для разработки на науковедческом уровне ее нельзя ограничивать пространными рассуждениями и спорами о том, что следует включать, а что нет в определение предмета науки. Только в более глубоком познании самого предмета, а не в его расширении, и тем более не в бесконечных спорах о формулировках можно увидеть перспективу для научной разработки данного криминалистического учения сегодня. Но это возможно лишь при условии, если результаты науковедческих исследований будут ориентированы на постановку и решение наиболее важных задач науки, призванной содействовать эффективной борьбе с преступностью. Ибо «…вопрос об определении предмета той или иной области знания приобретает не только теоретические, но и важное практическое значение, так как от четкого понимания предмета науки во многом зависит постановка основных задач ее развития».[180] Задач, вытекающих из современных представлений о тех сторонах действительности, изучение которых отличается актуальностью именно в данный исторический момент и только по этой причине становится полезным для современной практики. Для криминалистики эти задачи лежат в сфере создания наиболее эффективных средств познания истины в уголовном судопроизводстве. Поэтому изучение предмета науки должно быть обусловлено потребностями «обслуживаемой» криминалистикой сферой деятельности. Иными словами, усилия ученых будут продуктивны, если их направить на поиски практического смысла в разработке учения о предмете криминалистической науки.

Даже поверхностное ознакомление с историей развития учения о предмете криминалистики подтверждает мысль о том, что на каждом этапе своего исторического развития его новые определения, раскрывающие сущность познаваемых криминалистикой явлений, становились ответом на очередные запросы практики. В каждом новом определении предмета криминалистики находили отражение не весь спектр познаваемых криминалистикой явлений, а только наиболее существенные их аспекты, определяющие направления актуальных научных исследований в данный, конкретный исторический момент. Проще говоря, осознание предмета науки способствовало решению практических задач, стоящих перед ней в тот или иной исторический период. Так, в определении предмета криминалистики, предложенном С. Н.Трегубовым в 1915 году, акцент делался на необходимости изучения «наиболее целесообразных способов и приемов применения методов естественных наук и технических знаний к исследованию преступлений и установлению личности преступника».[181] Таким образом, «приспособление» воспринималось как наиболее существенное в ее предмете. В направлении творческого приспособления данных этих наук в основном и развивалась криминалистика в начальный период своей истории.

Дальнейшие изменения объема знаний о существенных аспектах познаваемых криминалистикой явлений привели к изменению и самого определения ее предмета. В нем стали отражать не только текущие задачи науки, но и новые тенденции в научных исследованиях. И если в начале века они связывались с представлениями о криминалистике как о технической прикладной научной дисциплине, то уже к середине ХХ века определились новые приоритетные направления научных исследований. Стало возможным предложить для практического использования более разнообразный арсенал криминалистических средств, приемов и методов. Создаваемые криминалистикой новые приемы и методы уже не «вписывались» в сформировавшееся ранее представление о них как о средствах, имеющих исключительно естественно-техническую природу. Многие гуманитарные и общественные науки становятся источником для их разработки. В результате начинают формироваться три самостоятельных раздела криминалистики: техника, тактика и методика расследования отдельных видов преступлений. Эта тенденция нашла свое выражение и в формулируемых определениях ее предмета, и в изложенных авторами взглядах на сущность криминалистической науки. К началу пятидесятых годов в целом сформировалось определение криминалистики, ставшее традиционным.[182] Новой сущностью в этом определении стало указание не только на необходимость разработки криминалистикой технических средств, тактических приемов и методов собирания и исследования доказательств, но и на предупреждение преступлений как на сферу «интересов» криминалистической науки, призванной изыскивать соответствующие средства и способы.

Вплоть до 60-х годов ХХ столетия концентрация внимания на познавательных средствах определяла выбор основных направлений криминалистических научных исследований. Ни механизм, ни способы совершения преступления, ни преступные навыки, ни обычаи и средства общения преступников, ни язык криминального мира, ни личность преступника не изучались криминалистикой с должным вниманием. Все эти тенденции, проявившиеся в научных исследованиях, отразились и на формулировках определения предмета криминалистики того времени.

Между тем, прогрессивное развитие криминалистической науки требовало и далее постоянного осмысления возникающих и решаемых ею задач. Соответственно прогрессу знаний должны были меняться и представления о том существенном в предмете криминалистики, которому в научных исследованиях следовало отдавать приоритет. К середине 60-х годов ХХ века на первый план выходит задача более глубокого познания действующих в сфере изучаемых ею явлений закономерностей. Нельзя сказать, чтобы эти закономерности криминалистов не интересовали ранее. Все прекрасно понимали бессмысленность попыток познать явления, не имея представления об их взаимосвязях. К такому изучению призвана любая наука, ибо «объективные явления и закономерные связи между ними разной степени глубины — как утверждают философы, — подлинный предмет научного познания».[183]

Без уяснения таковых они останутся лишь случайными, то есть безразличными для науки явлениями. Еще Аристотель отметил, что «… не существует науки о случайном бытии…, всякая наука имеет своим предметом или то, что есть всегда, или то, что бывает в большинстве случаев. В самом деле, как иначе человек будет учиться или учить другого? То, чем он занимается, должно быть определено как постоянное или как преобладающее… А то, что лежит вне этих рамок, … то, что бывает случайно, выходит из этих рамок…, науки о нём нет».[184]

О закономерностях изучаемой действительности, как о существенном в предмете криминалистики, первым поставил вопрос Р. С.Белкин. В новом своем определении, при сохранении традиционных взглядов на предмет познания, автор отразил новую сущность, новые аспекты, стороны изучаемых криминалистикой явлений — их закономерности. Причем, не только закономерности деятельности, направленной на познание события преступления, но и закономерности самого преступления.[185] Осознание того, что без выявления закономерных связей между познаваемыми явлениями невозможно в полной мере вникнуть в их сущность, становится необходимой предпосылкой для постановки перед криминалистикой новых задач. Эти актуальные для второй половины ХХ века задачи науки нашли выражение в новом определении предмета криминалистики, предложенном Р. С.Белкиным, и включившем в себя дальнейшую разработку специальных средств и методов, основанных на результатах познания закономерностей, имеющих место в механизме преступления и в познавательной деятельности участников уголовного процесса, направленной на установление истины по делу. Эти стороны предмета криминалистического познания — преступление и средства его исследования, сохраняя свою актуальность для изучения, начиная с 90-х годов прошлого века стали приобретать новые, ранее не известные науке в таких масштабах, как сегодня, черты, препятствующие эффективному внедрению и использованию криминалистических разработок в практике. Во всяком случае, те черты, о которых многие говорят как о реальной угрозе безопасности страны. Самыми заметными и существенными, но в то же время и наименее исследованными криминалистикой, стали явления коррупции в правоохранительной и судебной системе, прежде всего, в сфере борьбы с преступностью. Здесь, видимо, недостаточно создавать даже самые эффективные методики расследования должностных преступлений, совершаемых сотрудниками полиции всех уровней, следователями, прокурорами или судьями. Многие из этих должностных лиц оказались в силу своего служебного положения просто неуязвимы и поэтому недосягаемы для уголовного преследования. Безнаказанность порождает произвол. Причины разные, в том числе установленный законодательством иммунитет для значительной части должностных лиц, наделенных властными полномочиями и призванных вершить правосудие от имени государства. Нужны, очевидно, новые подходы к решению проблемы, в том числе, с позиций криминалистики.

Поэтому в учении о предмете криминалистики должно быть место для исследования и этой проблемы. В той его части, на основе познания которой можно по-новому строить профилактическую работу и разрабатывать криминалистические способы воспрепятствования коррупции и злоупотреблениям в правоохранительной сфере, равно как и помогающие их разоблачению.

Одним из направлений таких исследований могло бы стать изучение не только самой деятельности правоохранительных, в том числе судебных органов, но и механизмов (закономерностей) возникновения информации об этой деятельности. Как любое преступление отображается в самых разнообразных «следах» (в широком смысле слова), так и процедура его познания закономерно отображается в материалах уголовных дел и в сознании участников уголовного процесса. В тех же протоколах следственных и судебных действий, в материалах видео-, звукозаписи, фиксирующих ход и результаты процессуальных действий, в памяти участников судопроизводства и т. д. В результате возникает информация о тех мерах, которые предпринимались субъектами судебного исследования для достижения своих профессиональных целей (или криминальных намерений их коррумпированных представителей). Выработка заведомо неправосудных решений происходит, вероятно, по законам, отличным от принятия ошибочных. Причины, последствия и признаки «заказных» решений, надо полагать, иные, нежели признаки просто некомпетентных и непрофессиональных. И они могут быть диагностированы, распознаны, в том числе в рамках «криминалистического исследования материалов уголовных дел».[186] Принятие заведомо неправосудного решения в отличие от ошибочного, не бывает случайным. Его механизм, впрочем, как и возникающие при этом «следы», также подчинен определенным закономерностям. И их нужно изучать. Теоретическое обоснование тому можно найти в той части учения о предмете криминалистики, которая посвящена специфическим сторонам деятельности следственных, судебных и иных органов, и ее закономерному отражению в материалах уголовных дел.

Уже только по этой причине механизмы отражения познавательной деятельности субъектов уголовного процесса должны быть отнесены к существенным сторонам предмета криминалистической науки. Изучение указанной группы явлений и их закономерных связей имеет и непосредственный практический смысл. Ибо только по материалам уголовного дела можно судить, каким арсеналом располагал субъект судебного исследования, какие действия были им предприняты для выяснения обстоятельств события преступления, насколько правильно и квалифицированно этот арсенал был использован следователем, дознавателем и другими участниками уголовного процесса, чтобы преступление можно было назвать раскрытым, а истину установленной. Именно ошибками в выборе познавательных средств, неправильным или неквалифицированным их применением (а порой и злым умыслом), чаще всего обусловлены претензии к собранным в ходе раскрытия и расследования преступлений доказательствам.

Сегодня, повторюсь, эта тема приобретает особую актуальность, ибо именно в материалах уголовных дел концентрируется не только положительный опыт, но и злоупотребления при раскрытии, расследовании преступлений и рассмотрении дел в судах. Этот аспект предмета криминалистики и есть новая, малоисследованная сторона его сущности. Но, чтобы наши представления о задачах криминалистической науки были адекватны потребностям практики, полезно не только целенаправленно изучать эту существенную часть предмета криминалистики, но и направлять усилия на разработку средств и методов для практического их использования в исследовании материалов уголовных дел.[187]

3.4. Интеграция юридических знаний как путь прикладного развития криминалистики

В истории науки взаимодействие различных областей знания нередко приводило к возникновению новых, весьма перспективных направлений научных исследований. Этот процесс, как путь выявления новых проблем и новых их решений академик П. Л.Капица образно охарактеризовал как взаимное «оплодотворение» двух встречающихся друг с другом отраслей знания, в результате которого возникает нечто принципиально новое.[188]

С начала ХХ века интегративные процессы, обусловленные общностью познаваемых явлений, приобретают характер наиболее заметных тенденций в развитии науки. Именно благодаря интеграции в ХХ веке удавалось найти новые решения научных проблем, а нередко на ее основе возникали и новые отрасли знания, получившие название «стыковых». Примеры с биофизикой, биохимией, математической физикой, физической химией и др. наглядно иллюстрируют возможности объединения усилий ученых разных специальностей для решения насущных проблем, стоящих перед наукой. Отмечены они и в истории развития правовой науки. Так, проблемы уголовного права и уголовного процесса, интегрированные с проблемами естественных и технических наук, породили в свое время новую область научного знания — криминалистику.

Взаимопроникновение разных отраслей юридических знаний нашло отражение и в российском законодательстве середины ХIХ века. В частности, нормативная база для исследования сомнительных документов была детально проработана в гражданском судопроизводстве. При этом правила исследования документов, выработанные в гражданско-процессуальном законе, напрямую использовались в уголовном судопроизводстве. Так, Устав 1864 года рекомендовал следователям и уголовному суду в случае обнаружения документов с признаками фальсификации, руководствоваться правилами, закрепленными в Уставе гражданского судопроизводства. «По подозрению в подлоге акта, не признанного еще подложным со стороны суда гражданского, — говорилось в ст.698 Устава, — суд уголовный производит исследование по правилам, постановленным в Уставе судопроизводства гражданского (ст. ст.547–554)».[189]

Увы, но современные законодатели оказались невосприимчивы к позитивному опыту своих предшественников. Например, взаимосвязь современного уголовно-процессуального права с другими отраслями юридической науки, с тем же гражданским правом и процессом обнаруживается с трудом.

Между тем следует заметить, что в юридических отраслях знания и сегодня сохраняется немало «стыковых» проблем. Значительная их часть требует для своего разрешения объединения юридических знаний, прежде всего, наук уголовного права, криминологии, уголовного процесса и криминалистики. И такие исследования ведутся. Нельзя, однако, не заметить, что правовые науки по уровню своей интеграции заметно отстают от общих тенденций развития современного научного знания. Причина в том, что значительная их часть, как правило, обособлена, изолирована от разработок в смежных отраслях знаний. В лучшем случае более или менее полноценное взаимодействие юридических наук можно обнаружить в исследованиях криминалистов и процессуалистов, чья интеграция всегда воспринималась как необходимое условие их прогрессивного развития. Так, П. С.Элькинд, в частности, отмечала, что «… дальнейшее развитие уголовно-процессуальной науки и законодательства… возможно только при условии взаимопроникновения науки уголовного процесса и криминалистики».[190]

Между тем, интеграция родственных отраслей знания, в частности, наук криминалистического цикла, не исчерпывает всех возможностей объединения усилий разных наук, и не только юридических, для решения специфических задач, не входящих в круг их непосредственных интересов. Новый взгляд, взгляд «со стороны» вполне мог бы стать источником новых и вместе с тем оригинальных решений. То, что не замечают ученые одной специальности, увлеченные собственными представлениями о путях решения той или иной научной проблемы, для других специалистов может иметь неожиданно простое решение, если проблему воспринимать под новым углом зрения и с новым научным инструментарием. Только отсутствием должного взаимодействия можно объяснить, например, тот факт, что разработка криминалистических характеристик экономических преступлений, в частности, исследование способов их совершения, до сих пор остается заботой исключительно криминалистов, чьи исследования в этой части базируются главным образом на результатах научных разработок в области науки уголовного права. Притом, что в «изобретении» способов совершения экономических преступлений немалая «заслуга» самих экономистов. То же можно сказать и о разработках криминалистических характеристик многих других видов и групп преступлений.

Несомненно, полезной для совместной разработки могут стать и проблемы гражданско-правовой или иной юридической оценки обстоятельств и фактов, имеющих уголовно-процессуальное значение.[191] Такие факты и обстоятельства, выявляемые в процессе предварительного следствия и в суде, невозможно в полной мере, а главное, вполне квалифицированно оценить с тем уровнем профессиональной подготовки, которым обладают субъекты уголовно-процессуального доказывания. В частности, с позиций гражданского, коммерческого, банковского, налогового, таможенного, финансового и т. д. права. Здесь, несомненно, требуются более глубокие, узкоспециализированные познания в отраслевых юридических науках.

Можно долго рассуждать о необходимости интеграции научных знаний, прежде всего наук криминалистического цикла, и, тем не менее, вопрос останется решенным не до конца, если не учитывать прикладного, практического значения результатов интегративных разработок в решении реальных проблем правосудия. Приведу только один пример, которым легко проиллюстрировать значение комплексного подхода к решению, казалось бы, простого (с точки зрения отдельных наук) вопроса.

По уголовному делу о хищении бюджетных денежных средств, квалифицированном как мошенничество, обвинительный приговор был вынесен директору предприятия по переработке сельскохозяйственной продукции. Судья огласила только вводную и резолютивную его части, сославшись на ч. 7 ст.241 УПК, где говорится, что «в случае рассмотрения уголовного дела в закрытом судебном заседании или в случае рассмотрения уголовного дела о преступлениях в сфере экономической деятельности, … на основании определения или постановления суда могут оглашаться только вводная и резолютивная части приговора». Свое решение судья мотивировала тем, что ею рассматривалось дело о преступлении, которое входит в раздел «Преступления в сфере экономики». Нетрудно себе представить, как могли бы отреагировать на это явно незаконное решение специалисты разных отраслей наук криминалистического цикла.

Специалист в области уголовно-процессуального права, оценивая решение судьи, вероятно, обратил бы внимание на то, что норма УПК, устанавливающая право суда оглашать приговор частично, говоритне обо всех преступлениях, описываемых в данном разделе УК, а только о преступлениях в сфере экономической деятельности. И, вероятно, откроет уголовный кодекс, чтобы в этом убедиться. Ошибка судьи для процессуалиста станет очевидной.

Специалист в области уголовного права, в свою очередь, конечно же, заметит, что мошенничество, которое вменялось подсудимому, относится к преступлениям против собственности, а не к преступлениям в сфере экономической деятельности. Оба умозаключения — и процессуальное и материально-правовое дадут основания для оценки, принятого судьей решения о частичном оглашении приговора как ошибочного, и будут по-своему правы.

Между тем, вывод об ошибке, которым в силу своей узкой специализации вынуждены будут ограничиться представители уголовного материального и процессуального права, окажется неполным, а скорее всего не до конца обоснованным, если не обратиться к криминалистической оценке ситуации. Криминалист, вероятно, будет исходить из логической невозможности представить себе, чтобы судья не знала о существовании УК РФ, не знакомилась хотя бы с его оглавлением, и допустила ошибку, перепутав преступления против собственности (глава 21 УК РФ), к которым относится мошенничество, с преступлениями в сфере экономической деятельности (глава 22 УК РФ), для которых уголовно-процессуальный закон установил изъятия из общего правила об оглашении приговора (ч.7 ст. 241 УПК РФ). Поэтому криминалист будет искать объяснения «феномену» принятия судьей заведомо «ошибочного» решения и, несомненно, найдет таковые, в частности, в уликах поведения, хорошо известных в криминалистике как признаки сокрытия истины. Были такие признаки обнаружены и в данном деле, свидетельствуя не об ошибке, а об уловке судьи.

А проявились они в принципиальной невозможности подготовить полный текст приговора за то время и в тех условиях, в которых судья выносила свое решение. Во-первых, как выяснилось после вручения копий приговора заинтересованным сторонам, которое состоялось через две недели, значительная часть приговора, а это более 20-ти первых страниц печатного текста — текстуально полностью, слово в слово совпадала с текстом выступления государственного обвинителя в прениях. Участникам заседания было известно, что свое выступление государственный обвинитель завершил лишь за несколько минут до удаления судьи в совещательную комнату для вынесения приговора. А значит, у судьи не было физической возможности воспользоваться текстом этого выступления для включения его в свой приговор. Если, конечно, данный текст не был передан судье заблаговременно, до начала прений, что уже само по себе наказуемо как форма давления на суд.

Во-вторых, за то время, которое судья провела в совещательной комнате, о чем можно судить по протоколу судебного заседания, даже эти двадцать страниц приговора, в точности копирующие выступление государственного обвинителя, физически невозможно было даже переписать, не говоря уже о самостоятельной подготовке текста. Создание судьей в момент оглашения резолютивной части приговора лишь видимости существования его полного текста и явилось той «уликой поведения», которую криминалист имеет основание оценить как обман. Вот эту-то ложь с оглашением не существовавшего на момент его вынесения приговора и пришлось скрывать судье путем вольной интерпретации уголовно-процессуального и уголовного закона.

От интеграции достижений криминалистики с достижениями отраслевых юридических наук вполне можно ожидать полноценного развития и «криминалистики защиты», и «криминалистики обвинения», и «криминалистической цивилистики», и, возможно, других направлений научных исследований, объединенных в систему с условным названием «прикладная криминалистика». Не вторгаясь в предметную область криминалистической науки, каждая из этих новых научных дисциплин, сформировавшихся в результате интеграции с ней других наук, способна будет разрабатывать тактико-технические средства для собственной, специфической сферы правоприменительной деятельности — гражданско-правовой, административно-правовой и т. д.[192]

Термин «прикладная криминалистика» не означает ее вспомогательного характера по отношению к базовой криминалистике, тем более не указывает на их связь как части и целого. Название «прикладная» говорит лишь о том, что разработки науки ориентированы на решение практических, прикладных задач в конкретной сфере деятельности. В этом смысле и традиционная криминалистика, и отдельно криминалистика защиты или обвинения, и криминалистическая цивилистика — все они относятся к прикладным отраслям знания. И если традиционная криминалистика обеспечивает практическими рекомендациями уголовный процесс, то прикладная криминалистика должна будет заниматься обеспечением правоприменительной деятельности, выходящей за эти рамки.

3.5. Предмет прикладной криминалистики

Криминалистическая наука, будучи изначально ориентирована на разработку средств и методов, предназначенных для практического использования, имела, таким образом, все основания уже с начала своего зарождения называться «прикладной» научной дисциплиной. Между тем, на каждом этапе своего исторического развития в термин «прикладная наука» вкладывался различный смысл, что было обусловлено и местом криминалистики в системе наук и уровнем ее развития. В период формирования этот термин призван был подчеркнуть несамостоятельность, зависимость криминалистики от естественно-технических отраслей знания, данные из которых ею приспосабливались для нужд уголовного судопроизводства.

Так, еще в начале ХХ века один из пионеров отечественной криминалистики — С. Н.Трегубов, употребляя для ее обозначения термин «уголовная техника», считал, что новая наука является «прикладной, преследующей практические цели научной дисциплиной, не претендующей на самостоятельное научное значение. Будучи «тесно связанной с уголовно-процессуальным правом», уголовная техника имеет «своим предметом изучение наиболее целесообразных способов и приемов применения методов естественных и технических наук к исследованию преступлений и установлению личности преступника».[193] О криминалистике того периода как о технически прикладной дисциплине, превратившейся в самостоятельную науку лишь к концу 30-х годов, писал и известный украинский ученый В. И.Гончаренко.[194]

Характеристикой «прикладная наука» подчеркивалась, таким образом, принадлежность криминалистики к естественно-техническим дисциплинам, данные которых ею использовались для собственных целей, и от которых она «отмежевалась».[195] Здесь термин «прикладная», очевидно, использовался, чтобы дать представление о зарождающейся криминалистике как части общей системытехнических дисциплин, в совокупности составляющих целое — «естественно-технические» отрасли знания.

Понимание прикладной сути криминалистики, означающей ее «зависимость» не только от естественно-технических, но и от других, в частности, наук уголовно-правового цикла, быловесьма характерно для периода ее становления. Так, Ганс Гросс отводил ей место «лишь в скромном ряду вспомогательных наук».[196] Тем не менее, основоположник криминалистики, в отличие от некоторых своих последователей, не отказывал новой науке в самостоятельности. Он писал: «… будучи поставлена, как вспомогательная наука для уголовного права (Г.Гросс имел здесь в виду и материальное и формальное уголовное право, то есть — процесс — А. Э.), криминалистика, однако, оставляет за собой право на самостоятельность…».[197]

Зависимость криминалистики от уголовного процесса, как признак ее прикладной сущности, и позднее подчеркивалась многими учеными. А. Н.Васильев, к примеру, утверждал, что «…криминалистика иначе как прикладной по отношению к фундаментальной науке уголовного процесса быть не может»[198]. Здесь термин «прикладная» используется автором в буквальном смысле слова: криминалистика представлена как бы «приложением» к уголовному процессу. Указание на прикладной характер криминалистики призвано было подчеркнуть ее «вторичность», то есть зависимость от уголовно-процессуальной науки, которая «является для криминалистики ее руководящим методом»[199]. Очевидно, смысл приведенного рассуждения А. Н.Васильева не изменится, если слово «прикладная» заменить словом «подчиненная», что равнозначно «несамостоятельная», обязанная руководствоваться положениями фундаментальной науки уголовного процесса. Такой вывод следует из последующего комментария автора к выше сказанному. «Из понимания криминалистики как юридической науки — прикладной по отношению к фундаментальной науке уголовно-процессуального права — вытекает важный вывод принципиального значения об обязательности для нее принципов советского уголовного процесса, относящихся к расследованию преступлений».[200]

То, что криминалистика не может в своих разработках пренебрегать принципами уголовного процесса еще не дает оснований говорить об их соотношении как наук — прикладной и фундаментальной. Аналогичную связь можно обнаружить, например, между физикой и математикой — первая, как известно, не может обойтись без математического аппарата. Однако от этого физика не становится «прикладной» наукой по отношению к «фундаментальной» математике. Также и в отношениях криминалистики с уголовным процессом обнаруживается не столь односторонняя связь. Уголовно-процессуальное право не менее «зависимо» от криминалистики. По выражению П. С.Элькинд, наука уголовного процесса «опирается на достижения криминалистики».[201]

Очевидно, что в принципе не существует таких наук, которые существовали бы изолированно, не использовали, или не руководствовались бы научными положениями из других отраслей знания. Думается, что терминологические конструкции — «фундаментальная» и «прикладная» применительно к наукам уголовно-процессуального права и криминалистике вообще неуместны.[202] Речь может идти только о фундаментальных и прикладных исследованиях как отдельных, относительно самостоятельных направлениях «внутри» самих этих наук, либо как о результатах фундаментальных исследований, используемых в прикладных целях каждой из взаимодействующих наук.

Со временем отношение к сути криминалистики как «прикладной» науке существенно изменилось. Название «прикладная» уже стало восприниматься не как свидетельство ее вспомогательного характера по отношению к какой-то другой науке или комплексу наук, и тем более не как часть некоего целого, а как признак науки, разработки которой ориентированы на решение практических, прикладных задач. Это отличало прикладные науки от «фундаментальных», называемых иногда «теоретическими науками», которые ставили перед собой исключительно познавательные цели. В теоретических («чистых», фундаментальных) науках исследования восходят от конкретного к абстрактному, в то время как в прикладных науках — наоборот: от теоретических выводов к практическому их применению. Иными словами, цель фундаментальных наук состоит в том, чтобы познавать явления, в то время как цель прикладных — разрабатывать, создавать орудия, средства для практического применения на базе ранее познанного. Фундаментальные исследования идут, таким образом, не от сегодняшних потребностей практики, а ориентированы на будущее их использование, поскольку сфера практического применения результатов фундаментальных научных исследований заранее не может быть определена, о ней можно лишь предполагать. Академик П. Л.Капица в 1937 году так писал о соотношении «чистой» и «прикладной науки»: «… Я пользуюсь термином «чистая наука», так как не знаю, чем заменить это слово. Иногда говорят — теоретическая наука, но теоретической является всякая наука… Между прикладной и чистой наукой имеется только одно различие: в прикладной науке научные проблемы идут из жизни, в то время как чистые науки сами ведут к прикладным результатам, потому что никакое научное знание не может остаться не приложенным к жизни, — оно так или иначе найдет свое применение и даст практические результаты, хотя и трудно предвидеть, когда и как это произойдет»[203].

Новое, более современное понимание термина «прикладная наука», то, о котором писал академик П. Л.Капица, и позволило Р. С.Белкину говорить о недопустимости отождествления понятий «прикладная» и «вспомогательная» наука применительно к криминалистике. «В отнесении науки к числу прикладных, — писал Р. С.Белкин, — нет ничего унизительного, и ее роль при этом не умаляется. Криминалистика действительно при делении наук на фундаментальные и прикладные относится к разряду последних, что вовсе не означает, что она не является самостоятельной или играет только вспомогательную роль».[204]

Тем не менее, в рассуждениях Р. С.Белкина о прикладном характере криминалистики есть одна условность, которую трудно не заметить. О ней сам автор говорит как об условности, которая в делении наук на фундаментальные и прикладные становится все более различимой по мере развития процессов интеграции и дифференциации знания.[205] Но даже с подобной оговоркой Р. С.Белкин видит в делении наук на фундаментальные и прикладные, прежде всего, способ разграничить первые и вторые в силу некоей подчиненности прикладных наук наукам фундаментальным. Полагая при этом, что прикладные науки существуют не иначе как реализуя «в практике достижения фундаментальных наук», служащих «как бы мостом между теорией и практикой»[206]. То есть, опять же, понятиями «фундаментальные» науки и науки «прикладные» обозначаются связи некоторых обособленных отраслей знания, первая из которых является базой для второй. Такая связь действительно может прослеживаться в их взаимоотношениях. Но и здесь легко обнаруживается некая условность, и прежде всего в употреблении этих терминов для обозначения конкретных «НАУК», как обособленных и целостных систем знаний. В реальности же фундаментальных наук в «чистом» виде не существует, а есть фундаментальные научные проблемы и фундаментальные научные исследования. Также как нет чисто прикладных наук, а есть прикладные проблемы и прикладные научные исследования. К такому выводу в итоге приходит и сам автор. «В современных условиях применительно к достаточно развитым наукам, — пишет Р. С.Белкин, — точнее говорить о фундаментальных и прикладных исследованиях — практических приложениях результатов фундаментальных исследований (и то и другое в рамках каждой науки)».[207] Любая прикладная по своей предназначенности, то есть служащая, прежде всего, удовлетворению потребностей практики, наука, достигшая определенной степени зрелости, вынуждена обращаться к фундаментальным для нее же теоретическим разработкам. В криминалистике, таковыми, к примеру, стали исследования в области ее Общей теории.

Именно поэтому деление на фундаментальную («базисную», «чистую», «познавательную») и прикладную науку, как заметил П. Л.Капица, «во многом следует считать искусственным, и трудно указать точку, где кончается базисная и начинается прикладная наука. Это деление связано с тем, какие непосредственные цели преследует ученый — познавательные или прикладные»[208]. Именно целью проводимого конкретным ученым исследования определяется относимость научных разработок к фундаментальным или прикладным. Отсюда вывод, из которого следует, что критерий деления научных исследований на прикладные и фундаментальные (то есть «чистые», «познавательные»), относится к числу субъективных категорий.

И еще один вывод из сказанного: прикладные и фундаментальные решения научных проблем — это не есть какие-то изолированные друг от друга направления научных исследований, даже когда речь идет об одной науке, а есть два аспекта любого исследования, лишь условно именуемого «прикладным» или «фундаментальным». Употребляя эти условные выражения, как пишет В. Н.Карпович, «следует иметь в виду, что четких границ между прикладными и «чистыми» (или фундаментальными) проблемами не существует: одна и та же проблема, исследуемая с практической или чисто познавательной целью, может иметь решение, обладающее как практической, так и познавательной ценностью. Эти взаимопроникновения и взаимосвязь двух аспектов науки (выд. мною — А. Э.) наиболее удачно выражены в афоризме: «нет ничего более практичного, чем хорошая теория».[209]

Как можно видеть, один и тот же результат научного исследования в зависимости от того, кем и для каких целей он востребован, может иметь как чисто познавательную (базисную для других исследований), так и непосредственно практическую ценность.

Таким образом, внутринаучные теоретические разработки криминалистики (направленные на познание, например, закономерностей механизма преступного события), которые создают основу для ее прикладных исследований (имеющих, к примеру, цель создать на основе познанных закономерностей новые технико-криминалистические средства и методы обнаружения следов преступления), вполне допустимо рассматривать как разновидность фундаментальных криминалистических исследований. То же иллюстрируют и разработки в области теории криминалистической идентификации по отношению к судебной экспертизе. Фундаментальные положения данной теории реализуются в прикладных разработках конкретных экспертных методик, непосредственно востребованных и реализуемых практикой.

Иными словами, характеристика криминалистической науки как прикладной вовсе не означает ее противопоставление наукам фундаментальным. Внутри самой криминалистики также ведутся фундаментальные (теоретические) исследования, которые становятся базовыми для собственных прикладных разработок. Попытки отграничить одни от других бесплодны, впрочем, как и попытки найти четкие критерии для разграничения наук, которые можно было бы по этим критериям однозначно относить либо к фундаментальным, либо к прикладным. Различия, вероятно, существуют только в направлениях проводимых исследований и только в целевом их разнообразии.

Это означает, что любая отрасль научного знания, достигнув определенной степени зрелости, способна стать теоретической базой для формирования целого комплекса прикладных исследований и разработок. Причем в этих разработках могут решаться задачи, выходящие за рамки тех, которые обусловлены предметом данной базовой науки. Такие новые направления научных исследований, выходящие за рамки ее исторически сформировавшегося предмета, могут привести к появлению и новых научных дисциплин, и даже новых наук. Все они способны образовать некий комплекс, объединенный не одним предметом познания, а одним источником заимствуемых базовых сведений. Этот комплекс также принято именовать прикладным. Так, к примеру, еще в ХVIII веке начинала формироваться «Прикладная химия», ставшая отражением тесной связи неорганической химии с ремеслами, позже определившими уровень промышленного развития многих стран.[210]

Сегодня «Прикладная химия» объединяет разные направления прикладных исследований, каждое со своим, обособленным предметом познания: Аналитическая химия, Химия высокомолекулярных соединений, Квантовая химия, Физическая химия, Химические основы биологических процессов и многое другое. Прикладной химией именуют и «химию войны», исследования которой привели к созданию химического оружия, ракетного топлива и т. д.[211] То же можно сказать и о математике, и о физике, традиционно считающихся фундаментальными науками, на базе достижений которых, между тем, сформировались «прикладная» физика и «прикладная» математика.

Однако, не только «фундаментальные» науки способны порождать свои прикладные комплексы наук и новые прикладные направления научных исследований. Прикладными есть основания именовать любые направления научных разработок, которые базируются на заимствовании достижений из других отраслей знания, причем не только теоретических, но и ориентированных на решение практических задач. Результаты прикладных исследований в криминалистике также вполне могут стать базовыми, то есть условно «фундаментальными», для будущих прикладных разработок, при условии, однако, что ранее найденные решения криминалистических проблем будут интересны в новой области не столько своей практической, сколько познавательной ценностью. В таких разработках результаты ранее завершенных прикладных криминалистических исследований творчески приспосабливаются к решению задач иной сферы деятельности и таким образом становятся для новой области знаний «базовыми», то есть фундаментальными. Так происходит, когда научные рекомендации, нашедшие своего «потребителя» в лице следователя, эксперта и т. д., творчески приспосабливаются для решения задач, не связанных с уголовно-процессуальной деятельностью. Например, методика фотопортретной экспертизы может стать базовой (фундаментальной) для прикладных исследований в искусствоведении. Вспомним историю с «Вульфертовским» портретом, который исследовал профессор С. М.Потапов для выяснения вопроса о том, кого на данном портрете изобразил художник. В исследовании произведения изобразительного искусства выдающийся ученый — криминалист творчески «приспособил» известную в криминалистике методику отождествления лиц, изображенных на фотоснимках.[212]

Для многих юридических и не только юридических сфер деятельности такие заимствования из криминалистики, могут стать основой для собственных прикладных исследований. Впрочем, и в самой криминалистике многие исследования можно называть аналогично — прикладными. Так, созданные технические способы выявления потожировых отпечатков пальцев, например, с помощью нингидрина — это, безусловно, криминалистика, но в то же время и «прикладная химия». Разработка тактических приемов установления психологического контакта либо приемов, основанных на возбуждении ассоциативных связей, помогающих допрашиваемому лицу припомнить забытые факты — есть, конечно же, криминалистика, но одновременно и «прикладная психология».

Сферам деятельности, находящимся за пределами исторически сформировавшихся научных интересов криминалистики и ее предмета, можно и нужно искать пути научного — тактического, технического или методического обеспечения. В том числе, для совершенствования адвокатской деятельности, деятельности участников гражданского, арбитражного и административного судопроизводства, деятельности в других областях правоприменительной практики. Сегодня, однако, ни одна из соответствующих базовых правовых наук самостоятельно этими прикладными вопросами не занимается, несмотря на очевидную в этом практическую потребность. Современная криминалистика вполне могла бы стать источником для таких исследований.

Вполне возможно, что по терминологической аналогии с «прикладной математикой», «прикладной химией» или «прикладной физикой», эту функцию способно будет выполнить новое зарождающееся направление научных исследований, которое вполне уместно было бы именовать — «ПРИКЛАДНОЙ КРИМИНАЛИСТИКОЙ». Здесь термин «прикладная» употребляется в третьем своем значении, характеризующим криминалистику как науку, способную своими достижениями удовлетворить практические потребности иных областей знания.

Таким образом, под «прикладной криминалистикой» следует понимать те области научного знания, в которых находят применение известные достижения криминалистики дляразработки «некриминалистических» проблем иных наук или иных сфер общественной, в том числе правоприменительной, практики. То есть всех тех проблем, которые, находясь за рамками предмета криминалистической науки, нуждаются в привлечении криминалистических средств. Разумеется, при сохранении за базовой криминалистикой ее главной функции, а именно, предназначенности для разработки средств познания истины в уголовном процессе.

Ну а поскольку «Прикладная криминалистика» сегодня лишь зарождается как самостоятельная отрасль знания, постольку и стать таковой она сможет, лишь следуя общим закономерностям развития любой науки. Поэтому первым шагом формирования «Прикладной криминалистики», также как в свое время и традиционной криминалистики, должно стать обобщение, анализ и систематизация эмпирического материала, содержащего примеры полезного заимствования и творческого приспособления средств традиционной криминалистики для решения задач тех сфер деятельности, которые в этом нуждаются.[213]

3.6. Проблемы развития системы криминалистики

Начиная с Ганса Гросса, система криминалистических знаний претерпевала в своем развитии существенные изменения: появлялись новые разделы, отрасли, институты, перераспределялись сформировавшиеся. На каждом историческом этапе система криминалистики, подтверждая свою зависимость от состояния и тенденций развития науки в целом, отражала и ее новые достижения. Будучи одним из познавательных средств установления связи явлений, изучаемых наукой, систематизация призвана была способствовать «не только упорядочению и организации существующего знания, но и получению нового знания, и тем самым его расширению и развитию».[214] Те, кто стоял у истоков криминалистики, ясно понимали, что без систематизации накопленныхэмпирических и научных данных криминалистика не смогла бы стать и самостоятельной наукой. Один из ее основоположников — Ганс Гросс — писал, что «право потребовать признания за криминалистикой значения науки не только вспомогательной», мы получили лишь тогда, когда приемы и действия по осмотру «человеческих ног», вычерчиванию планов мест происшествия и т. д., после их научного обоснования, были подвергнуты разработке «и приведены в систему».[215] (выд. мною — А. Э.).

В процессе своего исторического развития предложенная Гансом Гроссом система криминалистики неоднократно подвергалась пересмотру и изменениям, корректирующим прежние представления о связях и отношениях научных знаний, включаемых в эту систему. Нет поэтому ничего удивительного в том, что система Ганса Гросса, предложенная еще в конце ХIХ века, в современном восприятии выглядит несовершенной и на первый взгляд дажепротиворечивой. Труд свой, названный «Руководством для судебных следователей», Г.Гросс разделил на Общую и Особенную части. В Общей части речь шла о судебном следователе «вообще», о его квалификации, задачах и пр., а также о производстве некоторых следственных действий: «О допросах» и «О производстве осмотров». Завершала Общую часть глава, посвященная «Подготовительным действиям при выезде на место преступления», хотя по логике вещей рекомендации, касающиеся подготовки к выезду на место преступления, должны были предшествовать описанию правил «производства осмотров».

Между тем, в таком построении «системы» нет противоречия, поскольку рекомендации по осмотру места преступления у Г.Гросса представлены лишь общими предписаниями, которыми должен был руководствоваться следователь, чтобы обеспечить результативность своей работы. В то время как описание подготовительных действий, имея сугубо прикладное значение, содержало лишь сведения о подготовке к осмотру технических средств, названных Г.Гроссом «подручными».

То же можно сказать и об Особенной части системы криминалистики Ганса Гросса. Начиная с темы о «сведущих лицах», автор переходит к описанию различных приемов, которыми пользуются преступники, желая затруднить и тем самым воспрепятствовать работе судебного следователя. И лишь после освещения вопросов, которые в нашем представлении ассоциируются с современными проблемами противодействия расследованию, относимыми к проблемам тактики и частной методики, автор «Руководства для судебных следователей» обращается к тем вопросам, которые нам известны как технико-криминалистические. В частности, к описанию оружия, правил вычерчивания планов и схем, характеристике различных следов и пр. Завершает Особенную часть «Руководства» раздел, именуемый «О некоторых преступлениях в особенности». В нем помещены главы, в которых описываются способы совершения различных видов преступлений — телесных повреждений, краж, мошенничества, поджогов и др. То есть все то, что сегодня мы называем «криминалистической характеристикой преступлений».

Как видим, первое систематизированное издание криминалистических рекомендаций для судебных следователей в предложенной основоположником криминалистики последовательности, хотя и было еще далеко от наших представлений о системе криминалистики, но все же имело достаточно оснований, чтобы уже в своем первом исполнении называться «СИСТЕМОЙ».

Более современной выглядит система криминалистики, предложенная Гансом Гроссом в предисловии к IV изданию его «Руководства для судебных следователей», где автор раскрыл планы его будущего переиздания. В них Ганс Гросс предложил сформировать систему криминалистики из двух частей:

1-я часть. «Теоретическое учение о проявлениях преступлений»

2-я часть. «Практическое руководство для производства следствий».[216]

При жизни Гансу Гроссу эти планы реализовать не удалось.

В нашей стране система криминалистики развивалась иначе. Предложенное еще в середине 30-х годов трехчленное деление на криминалистическую технику, следственную тактику и частную методику сменилось двухчленным, в котором были выделены, подобно отраслевым юридическим наукам, Общая и Особенная части. В отличие от аналогичной двухуровневой системы Г.Гросса, Общая часть отечественной криминалистики 30-х годов включала в себя криминалистическую технику и тактику, Особенная — методику расследования отдельных видов преступлений. Сторонники деления криминалистики на общую и особенную части исходили из того, что при таком построении системы курса более четко прослеживается связькриминалистики с правовыми дисциплинами, а сама криминалистическая наука имеет больше оснований входить «составной частью в систему юридических наук, обслуживающих советское правосудие».[217] Лишь в результате проведенной в 1955 году ВНИИ криминалистики Прокуратуры СССР дискуссии было принято решение вернуться к трехчленной системе.

Тогда же проф. А. И.Винберг предложил выделить вопросы о предмете, методе, системе криминалистики, истории ее развития в самостоятельный раздел под названием Введение в науку, включив сюда и «Криминалистическую идентификацию».[218]

В дальнейшем проблемы систематизации криминалистических знаний в основном сводились к обсуждению предложений о создании нового раздела науки — Методологии или Общей теории криминалистики. В нем, помимо науковедческих вопросов, предполагалось включить теории и учения, в достаточной степени уже разработанные и имеющие общее для всех остальных ее разделов значение. Среди них, прежде всего, теорию криминалистической идентификации, которая, несмотря на инициативу А. И.Винберга, до конца 70-х годов ХХ века сохраняла свое место в разделе Криминалистическая техника.

Таким образом, к началу 80-х годов ХХ столетия сформировалась четырехчленная система криминалистики — общетеоретическая (методологическая) часть, криминалистическая техника, тактика и частная методика. В таком виде система криминалистики долгое время не подвергалась принципиальной корректировке, если не считать некоторых изменений терминологического характера. В частности, произошла замена названий отдельных разделов и отраслей. «Следственную» (тактику), «судебную» (баллистику), «уголовную» (регистрацию) стали именовать «криминалистической» (тактикой, баллистикой, регистрацией). Терминологически разнообразно обозначали и первый раздел криминалистики: наряду с названием «Общая теория» употреблялось — «Методология», «Методологические и теоретические основы» криминалистики и т. д.

Помимо терминологических нововведений, каждый из четырех сформировавшихся разделов криминалистики пополнялся новыми отраслями, что было вполне естественно для развивающейся науки. В меньшей степени таким изменениям подверглась криминалистическая тактика, поскольку круг следственных действий, формирующих этот раздел криминалистики, мог пополняться или изменяться только по воле законодателя, а новшества в этой части были явлением достаточно редким.

В конце ХХ века время от времени возникали, не получая, однако, всеобщего одобрения идеи перемещения различных отраслей криминалистики из одних ее разделов в другие. Неоднозначной, в частности, оказалась «судьба» учения о криминалистической версии, которое одни авторы включали в криминалистическую тактику,[219] другие в общую теорию (теоретические и методологические основы) криминалистики,[220] третьи одновременно в оба эти раздела по принципу «общего» и «частного» учений.[221] Вносились предложения сформировать и самостоятельный раздел криминалистики (организационный), куда предлагалось включить учение о версии.[222]

Однако и после признания большинством ученых четырехчленного деления криминалистики как наиболее рационального к вопросу о реформировании ее системы ученые продолжали возвращаться, внося свои предложения, которые касались, тем не менее, лишь внешней, порой, исключительно терминологической атрибутики.

К началу 80-х годов ХХ века система криминалистики, состоящая из четырех разделов и начинающаяся с общетеоретической части, получила, таким образом, общее признание. По этой системе составлялись программы, издавались учебники, и велось преподавание криминалистики в ВУЗах страны.

Предложения сформировать пятый ее раздел были редкими и не получали поддержки. Так, еще в 1961 году Н. В.Терзиев посчитал целесообразным выделить в системе криминалистики самостоятельный раздел под названием «Следственные версии и планирование расследования».[223] Мало кто обратил в те годы внимание на это предложение. Та же судьба постигла и идею А. А.Эйсмана, который в конце 70-х годов предложил обособить в первой частикриминалистики «науковедческий» раздел — «Введение в криминалистику» наряду с ее «Общей теорией».[224] О предложениях А. А.Эйсмана и Н. В.Терзиева вспомнили спустя несколько десятилетий, правда, с новой аргументацией и, как правило, без ссылок на их первоисточник.

Между тем, развитие системы криминалистики не может быть признано научно-обоснованным и иметь перспективы до тех пор, пока не будет внесена ясность в вопрос о том, как эта система в принципе должна формироваться на современном этапе. Для этого следует определить: 1) цели систематизации научных знаний (о системе чего должна идти речь — о системе учебного курса или о системе науки); 2) критерии разграничения соответствующих структурных элементов этой системы, то есть основания систематизации, и 3) характер связей между ними.

В большинстве своем, исследуя проблемы систематизации криминалистического знания по разделам и отраслям, авторы предлагаемых новшеств не делали особых различий между системой учебного курса, системой учебников по криминалистике и системой науки, ограничиваясь в лучшем случае лишь указанием на существование таковых. В действительности эти различия были и остаются достаточно существенными и весьма принципиальными, чтобы ими пренебрегать.

Так, В. Е.Корноухов, отмечая необходимость «четко разграничивать систему науки и систему учебников по криминалистике», утверждал, что «система науки одна, а систем учебников может быть много». В обоснование автор ссылался на то, что в специализированных учебных заведениях криминалистика изучается по учебникам, составленным по иной, отличной от традиционной, системе. Причину разнообразия отражаемых в этих учебных изданиях систем криминалистики автор видел в необходимости ориентироваться на подготовку специалистов определенного профиля.[225]

Сама по себе мысль о разнообразии учебных курсов криминалистики уже была ранее высказана Р. С.Белкиным, но это разнообразие связывалось автором не с систематизированным изложением криминалистики, а с освещением ее проблем, которые правомерно было рассматривать лишь как узловые или наиболее важные для данной аудитории проблемы науки.[226] Кроме того, — отмечал Р. С.Белкин, — «курс может быть избирательным, когда его содержание представляет собой часть систематизированного курса, соответствующего функциональному назначению учебного заведения, профилю подготовки обучающихся …» (выд. мной — А. Э.).[227] Как можно заметить Р. С.Белкин, в отличие от В. Е.Корноухова, говорит, по сути дела, не о множественности систем криминалистики, представленных в учебных изданиях, а о разнообразии курсов, читаемых по данной научной дисциплине. В них тот или иной объем криминалистических знаний предлагается для освоения с учетом специализации учебных заведений, уровня образования, профиля обучения, и отражается не в разных «курсах» криминалистики, а в виде отдельных проблем или частей содержания единого курса.

Нельзя не заметить и то, что в приводимых В. Е.Корноуховым примерах разнообразия систем криминалистики, анализируется не содержание учебных курсов криминалистики, а материал учебников по данной научной дисциплине. Между тем, «система учебного курса криминалистики» и «система учебника по криминалистике» — надо думать, не одно и то же. Любой учебник всегда содержит те или иные предпочтения авторского коллектива и объективно не может отражать всю систему криминалистики, освоение которой в требуемом для данного уровня образования объеме только и дает основание говорить о том, что обучающийся получил необходимую подготовку по данной научной дисциплине. В этом смысле любой учебник по криминалистике также представляет собой лишь сведения об определенной части учебного курса, который восполняется лекциями, практическими занятиями, дополнительной литературой и т. д.

Наиболее полно система учебного курса криминалистики если и может быть представлена, то только согласованной учебной программой, содержащей перечень обязательных для изучения разделов криминалистики, изложенных в определенной последовательности и в соответствии с государственным образовательным стандартом. С этой программой совпадают лишь основные разделы учебников по криминалистике, более или менее полно отражая своим содержанием систему всего учебного курса. Поэтому системы построения учебников, подготовленных для лиц, изучающих криминалистику избирательно, в соответствии с их узкопрофессиональной ориентацией, это, скорее, «извлечения» из системы криминалистики, а не криминалистика в системе учебного курса.

В отличие от учебного курса, система криминалистической науки представлена, несомненно, большим своим разнообразием. Построенная по тому же предметному признаку, система науки может совпадать с системой учебного курса только в одном из множества вариантов ее систематизации. Но и это совпадение можно будет наблюдать только в общей базовой совокупности основных структурных элементов системы, представленной теоретическими основами, криминалистической техникой, тактикой и частной методикой расследования.

При общности систем учебного курса и криминалистической науки, построенных по предметному признаку, существенными окажутся их различия по выполняемым функциям. И если систематизация учебного курса, имея цель добиться лучшего освоения знаний, которые дает наука, нуждается в унификации, то есть в единообразии построения системы этих знаний, то систематизация криминалистической науки, призванная выполнять исследовательскую функцию, не может и не должна ограничиваться жесткими рамками.

Поэтому выбор оснований или критериев систематизации знаний в науке часто зависит от задач, поставленных перед разработчиками конкретных внутринаучных проблем. А эти задачи достаточно разноплановы, чтобы можно было без ущерба для науки все те знания, которые составляют ее содержание, объединить в одну единственную систему. Представление системы научного знания в виде неподвижной, жесткой схемы, в отличие от учебного курса, где единообразие есть залог успешного их освоения, только вредит науке. Убедиться в этом нетрудно на примере разнообразия тематики многих криминалистических научных исследований, которые невозможно жестко «привязать» к какой-либо структурной части криминалистики в ее традиционной четырехчленной системе. В особенности это касается научных проблем, разрабатываемых на межотраслевом или междисциплинарном уровне. Так, ни к одному из четырех разделов в соответствии с четырехчленным делением криминалистики, мы не сможем безоговорочно отнести такие, например, темы научных исследований как: «Идентификация личности», «Криминалистическая диагностика лжи», «Осмотр места происшествия по делам, связанным с применением огнестрельного оружия», или «Поиск вещественных доказательств». Отчасти в них находят отражение проблемы техники, отчасти тактики, отчасти частной методики расследования, но при этом любая из названных тем научных исследований может рассматриваться как проблемная одновременно для всех разделов криминалистики. Очевидно, что эти темы, являясь межотраслевыми и даже междисциплинарными, уже только по этой причине не «вписываются» безоговорочно ни в один из известных разделов криминалистики. И таких разрабатываемых в криминалистической науке проблем, которые невозможно однозначно оценить как проблемы только «технические», «тактические» или «методические», множество.

Все возрастающее влияние «стыковых» проблем на развитие криминалистики требует изменения подходов и к систематизации знаний, составляющих содержание науки. Однако, ни одна из предлагаемых в литературе систем криминалистики в своем одном и единственном варианте не учитывает этих процессов как тенденций, раскрывающих закономерности развития научного знания. Между тем, с этими объективными процессами развития криминалистики нельзя не считаться, предлагая критерии и оценивая возможности для формирования ее многоуровневой системы. Разнообразие уже решенных и вновь возникающих научных проблем и порождает, прежде всего, множественность оснований для систематизации криминалистических знаний, составляющих содержание науки. В этом смысле нельзя не согласиться с И. А.Возгриным, обратившим внимание на то, что «систематизация содержания любой частной науки может производиться по нескольким основаниям, в зависимости от того, какой аспект выбран для построения ее системы».[228]

Только подвижная, динамичная, «многоаспектная» система науки, построенная по различным основаниям, учитывающим разнообразие тематик и направлений научных исследований, дает возможность уяснить, к какой области в структуре науки следует отнести конкретную научную проблему, разрабатываемую на межотраслевом уровне, и в какой связи она состоит с другими проблемами, решаемыми данной наукой.

Здесь не о чем дискутировать, ибо любой способ систематизации научного знания, в рамках которой находит место своим исследованиям конкретный ученый, имеет право на существование, разумеется, если система научно обоснована. Рассуждая о преимуществах той или иной предлагаемой системы науки криминалистики, ученые фактически отстаивают не «лучший», а «один из» многих ее вариантов, имеющих в равной мере право на существование наряду с другими вариантами, лишь в совокупности и во всем своем многообразии образующих СИСТЕМУ науки.

Иное дело с системой учебного курса. Здесь систематизация материала имеет, как уже было сказано, иные цели, а именно — обучить, довести эти, приведенные в систему, «плоды» научных изысканий до «обучающегося», для которого важно на доступном для восприятия уровне изучить, чтобы, в конечном счете, освоить базовую совокупность криминалистических знаний в единой системе. И поэтому система учебного курса криминалистики должна быть построена так, чтобы результаты научных разработок можно было наилучшим образом донести до тех, кто желает их освоить. В этом смысле, конечно же, прав А. Г.Филиппов, говоря о том, что «в целом … структура учебного курса, безусловно, должна быть единообразной, определяемой учебной программой. Здесь недопустима «самодеятельность» отдельных кафедр и вузов; абсолютно неприемлемы попытки учить студентов «своей» криминалистике, принципиально отличающейся от общепринятой…».[229] Иными словами единообразие, а точнее, однообразие системы, которое опасно для динамичного развития науки, не только допустимо, но и обязательно для решения проблем систематизации ее учебного курса, где на сегодня воспринята в известной мере условная, но при этом достаточно жесткая четырехчленная система, основанием которой является предметный признак. Условность здесь проявляется в том, что отдельные теории и учения, отнесенные к конкретному разделу или отрасли криминалистики, могут включать в свой состав положения, относящиеся к разным сферам познаваемой криминалистикой действительности. Например, криминалистическое учение о следах представлено, с одной стороны, описанием закономерностей возникновения следов, в некотором смысле дублирующим общетеоретические положения первого раздела курса криминалистики, в котором раскрываются закономерности возникновения информации о преступлении. С другой стороны, в учении о следах значительное внимание уделено описанию способов их обнаружения, закрепления, изъятия и исследования, составляющих, наряду с другими, собственно, содержание криминалистической техники как второго раздела курса криминалистики. В такой системе, допускающей некоторую условность деления учебной дисциплины по разделам, заложена понятная для восприятия логика построения материала — единство теоретических положений и практических рекомендаций.

Критерием систематизации первого, общетеоретического раздела криминалистики выступает, таким образом, концептуальная, идеализированная модель тех явлений действительности, определенная часть (фрагмент) которой отражается в каждой криминалистической теории (учении). Соответственно первый раздел криминалистики состоит из «науковедческих теорий и учений», «теорий преступления» и «теорий познания события преступления».

Второй раздел криминалистики — «Криминалистическая техника» традиционно систематизирован по признаку особенностей отдельных видов источников доказательственной информации, для работы с которыми криминалистикой создаются специальные технические средства, приемы и методы. Соответственно выделяются отрасли криминалистической техники: трасология, баллистика, исследование документов, фоноскопия и др.

В основание систематизации третьего раздела криминалистики — криминалистической тактики — положен вид следственных действий, для производства которых криминалистика разрабатывает свои тактические примы и правила. Соответственно в системе данного раздела различают такие его отрасли, как тактика следственного осмотра, обыска, допроса и т. д.

Четвертый раздел криминалистики систематизирован по видам преступлений, для расследования которых криминалистика предлагает свои методики — организационно-тактические и технические правила и процедуры, представляющие собой некий алгоритм поведения следователя в работе по уголовным делам.

То, что традиционная система учебного курса, логично сочетая теоретические положения и практические рекомендации, способствовала качественному усвоению материала, составляющего основное содержание науки криминалистики, подтвердила практика и педагогический опыт поколений ученых. Именно по этой причине нужны очень веские основания чтобы ставить вопрос о предпочтительности иной, отличной от сформировавшейся и доказавшей свою состоятельность системы учебного курса криминалистики. И уже лишь по этой причине ломать сложившиеся традиции в ее построении без убедительной аргументации всегда опасно.

С сожалением, однако, приходится констатировать, что в последние годы при подготовке учебников по криминалистике, адресованных студентам, наблюдаются иные тенденции. Предлагаемые в них системы учебного курса во многом отражают предпочтения авторского коллектива, и оказываются малопригодными для того, чтобы на их основе начинать осваивать криминалистические знания во всем их многообразии, обусловленном закономерным историческим развитием науки.

Глава 4. История криминалистики как база её современного развития

4.1. Криминалистика: уроки истории

История криминалистики, как и любой науки, представляет интерес, прежде всего, как система фактов, позволяющая проследить закономерности становления криминалистического научного знания и наметить пути дальнейшего его развития. «…знать свою историю — писал В. О.Ключевский, — значит понимать, почему так было и к чему неизбежно приведет бывшее…».[230]

Осведомленность о достижениях науки прошлых лет служит еще и профилактической мерой против соблазна поднимать те проблемы, о которых было хорошо известно нашим предшественникам, или искать решения, которые ими давно были найдены.

Одним из наиболее авторитетных носителей «новых» идей, воспринятых в советское время наукой и растиражированных как «гениальные», был, несомненно, В. И.Ульянов (Ленин). «Ленинская теория отражения», «ленинский принцип неотвратимости наказания» — это те немногие из идей вождя мирового пролетариата, которые особенно часто повторяли юристы, признавая их за методологическую основу своих научных исследований.

В ХХ веке мысль об отражении как всеобщем свойстве материи, автором которой принято было считать В. И.Ленина, выросла в фундаментальное философское учение, получившее название «ленинской теории отражения». Его не обошли вниманием ни в одной отрасли знания, включая криминалистику. Сегодня о принципе отражения и перспективах его исследования, говорить в позитивном ключе не принято, несмотря на то, что феномен «отражения» в течение многих лет весьма плодотворно изучался, причем не только философией, общественными, но и естественными науками.[231] Возможно, из опасений быть обвиненными в приверженности к марксистско-ленинскому учению, которое многими учеными из нынешнего поколения оценивается как порочное.

Между тем, мысль о всеобщем свойстве материи — отражении, названном В. И.Лениным «родственным ощущению», и высказанная им в форме догадки, еще в конце 16 века была озвучена выдающимся английским философом и юристом Фрэнсисом Бэконом. Правда, он считал это универсальное свойство «родственным» не ощущению, а «восприятию», что вряд ли существенно для понимания сути явления. Тем более, что в современном русском языке эти термины часто употребляются как синонимы.[232] Ф.Бэкон, обращаясь к представителям философской науки, писал: «Философы, прежде чем приступить к своим сочинениям о чувстве и чувствующем субъекте, должны были установить ясное и четкое различие между восприятием и чувством в качестве основополагающего принципа такого исследования. Ибо мы видим, что почти всем телам в природе присуща ярко выраженная способность восприятия и даже своего рода выбора, дающего им возможность принимать то, что им приятно, и отвергать то, что им чуждо и враждебно… Ведь ни одно тело, приближенное к другому, не может ни изменить его, ни измениться само под его влиянием, если этому действию не предшествует взаимное восприятие… Словом, всюду существует восприятие…».[233] Кстати, автор применительно к способности органов чувств употреблял и термин «отражение»: «Органы чувств действуют по принципу отражения»,[234] — писал Ф.Бэкон.

Поэтому, если руководствоваться исторической справедливостью, то теорию отражения правильнее было бы назвать не «ленинской», а «бэконовской», тем более что для современной науки важна не столько сама идея об универсальности данного свойства материи, свойстве восприятия (отражения), сколько вывод Фрэнсиса Бэкона о необходимости его более глубокого изучения. Оценивая философов своего времени, он писал: «… они … вообще совершенно не понимают различия между простым восприятием и чувством, также как не знают того, в какой мере возможно восприятие без участия чувства… Поэтому это учение, как исключительно полезное и имеющее отношение к очень многим вещам, должно получить более глубокое развитие. Ибо неосведомленность в этой области у некоторых древних философов была так велика, что они всем без исключения телам приписывали душу и не понимали, каким образом происходит произвольное движение без участия чувства и как может существовать чувство без души».[235] (выд. мною — АЭ).

О стремлении к «более глубокому развитию» учения о многообразии форм отражения свидетельствуют открытия ученых, сделанные за истекшие годы. Среди них, прежде всего те, которые оказали существенное влияние на развитие криминалистики. Насколько эти открытия важны для науки и практики, можно судить по результатам исследования, например, уникальных свойств папиллярных узоров и их способности отображаться в материальной обстановке при взаимодействии с ней преступника. Благодаря познанию других форм отображения внешнего строения предметов, началось формирование научной трасологии и многих других отраслей криминалистики. С середины ХХ века перспективной для совершенствования средств криминалистического исследования вещественных доказательств становится, например, выявленная зависимость микроэлементного состава волос человека от состояния его здоровья, от принимаемых лекарств, от разнообразия пищи и т. д. Этот микроэлементный состав, отклоняясь от своего обычного уровня, как выяснилось, сохраняется в волосах в течение довольно длительного времени, не теряя своих свойств. Что выгодно отличало исследование волос от анализа традиционных носителей микроэлементов, которые накапливаются в организме человека, в частности в сыворотке крови или моче.[236] И эта связь также обусловлена отражением, в частности, отображением рациона питания в изменении микроэлементного состава волос человека. Кстати, открытие причин такого их разнообразия позволило через полторы сотни лет после смерти императора Наполеона, установить причину его гибели.[237]

Одним из примеров эффективного использования данного метода сегодня, которым, увы, не могут похвастать отечественные эксперты, стал случай с шестилетним мальчиком, погибшим под колесами автомашины. По результатам работы российского эксперта ребенок был заподозрен в употреблении перед смертью большого количества алкоголя.[238] И только независимаяэкспертиза волос погибшего мальчика, проведенная в Германии по инициативе отца ребенка, подтвердила полное отсутствие в его организме, каких бы то ни было признаков приема спиртосодержащих напитков.[239]

Немалые возможности для криминалистической науки открылись и с обнаружением новых форм отображения свойств и признаков человека, в частности, отображения индивидуализирующих его генетических характеристик в биологических следах. Интересные перспективы для развития криминалистики могут иметь и сравнительно недавно обнаруженные учеными США свойства амакриновых клеток сетчатки глаза, отображающих картину увиденного человеком в последние минуты своей жизни.[240]

Усилиями многих поколений юристов еще один принцип, помимо принципа «отражения», превратился в «ленинский»[241], вероятно, также из-за незнания истории вопроса. Это принцип неотвратимости наказания, сформулированный В. И.Лениным в 1901 году в статье «Бей, но не до смерти», где он писал: «Предупредительное значение наказания обусловливается вовсе не его жестокостью, а его неотвратимостью. Важно не то, чтобы за преступление было назначено тяжкое наказание, а то, чтобы ни один случай преступления не проходил нераскрытым».[242]

Мысль, вне всякого сомнения, плодотворная, особенно для юриспруденции. В советской, прежде всего общественной, науке редкая диссертация, монография, научная статья, посвященные проблемам борьбы с преступностью, обходились без цитирования «ленинского» принципа неотвратимости наказания. Однако, если знать историю, то трудно избавиться от ощущения, что В. И.Ленин, формулируя данный принцип, мало что добавил к сказанному за 40 лет до него профессором В. Д.Спасовичем (1861 г.): «Ничто так не способствует к сохранению правосостояния, как неизбежность наказания, хотя бы самого умеренного. Она прямее или вернее ведет к цели, она лучше защищает общественный порядок, нежели жестокие казни».[243]

В.Д.Спасович, однако, тоже вряд ли стал бы претендовать на звание первооткрывателя принципа неотвратимости наказания. Уже хотя бы потому, что соответствующую формулировку можно найти, например, у В. А. Линовского, который еще в 1849 году писал: «Состояние государства требует, чтобы, по возможности, ни одно действие противозаконное не осталось без наказания».[244] Причем, интересно, что автор, рассуждая о неотвратимости наказания, имел в виду состояние русского государства времен царствования Ивана Грозного, учредившего институт губных старост, призванных «отыскивать преступления и преступников известного рода» и ставших прообразом современных следователей, с которым историки связывают начало следственного судопроизводства в России.[245]

Выходит, что, провозглашая принцип неотвратимости наказания, В. И.Ленин просто оказался прилежным учеником, хорошо усвоившим давно известные истины.

Современная криминалистика также оказались не без греха. Заимствуя предложенные в прошлом идеи и решения, в лучшем случае своеобразно их приспосабливая, мы порой сами того не сознавая, оказываемся в роли откровенных плагиаторов, воспроизводящих «хорошо забытое старое».

Есть все основания назвать «хорошо забытым старым», к примеру, разработки некоторых положений теории криминалистической идентификации, начало формирования которой обычно связывают с именем профессора С. М.Потапова[246], опубликовавшего первую теоретическую статью на эту тему в 1940 году.[247]

Среди множества научных положений, выработанных данной теорией, самостоятельное место занимают правила получения сравнительных образцов, призванных заменить в идентификационном исследовании объекты, тождество которых требуется установить. Без образцов невозможно идентифицировать, например, человека по почерку, огнестрельное оружие по следам, возникающим на стреляных пулях при выстреле. Трудно себе представить и дактилоскопическую идентификацию человека без использования образцов отпечатков пальцев проверяемого лица и т. д. Согласно выработанным теорией правилам, сравнительные образцы способны выполнять в идентификационном исследовании свою функцию «заменителей» проверяемых идентифицируемых объектов лишь при условии, если отвечают комплексу требований. В противном случае достоверность результатов отождествления материальных объектов по их отображениям может быть поставлена под сомнение. Среди таких требований, предъявляемых к сравнительным образцам, современная теория криминалистической идентификации называет требования сопоставимости, несомненности их происхождения и количественной достаточности.[248]

Между тем, несмотря на всю их «современность», важнейшие из этих трех требований мы находим в Уставе гражданского судопроизводства (УГС), введенного в действие в1864 году, то есть более 150 лет назад, где сказано, каким сравнительным образцам почерка следует отдавать предпочтение при подготовке к «идентификационному» исследованию сомнительных подписей. «Суд избирает, — говорится в ст.552 УГС, — предпочтительно акты крепостные, нотариальные, или подписанные тем лицом, почерк коего сличается, наблюдая притом, чтобы сличаемые акты относились по возможности к одному времени». (выд. мною — АЭ).

Таким образом, согласно нормативному акту 1864 года суду для «сличения почерка» надлежало выбрать только те документы, которые были бы подписаны именно лицом, «почерк коего сличается», то есть отвечать требованию несомненности происхождения. В воспроизводимой формулировке ст.552 УГС можно обнаружить и еще одно требование — «чтобы сличаемые акты относились по возможности к одному времени». А это не что иное, как требование сопоставимости образцов с исследуемой подписью по времени их возникновения. Иными словами, те требования, которые предъявляются к сравнительным образцам современной теорией криминалистической идентификации, были известны как минимум еще в середине ХIХ века.

Однако, составители Судебных Уставов 1864 года также не стали «первооткрывателями» упомянутых двух важнейших криминалистических требований, предъявляемых современной теорией криминалистической идентификации к сравнительным образцам подписей, поскольку, как выясняется, ко времени принятия Уставов они были известны российскому праву уже более 160 лет. Так, в Уложении 1699 года говорилось, что в случае «сомнения о подлинности подписи акта она должна быть удостоверена допросом, ежели возможно, того, кто значится подписавшим его, и через сличение почерка с другими, им же написанными бумагами (требование несомненности происхождения — А. Э.)… при этом надлежит основываться преимущественно на актах, современных спорному» (требование сопоставимости по времени выполнения — А. Э.).[249]

И требование, чтобы «сличаемые акты» были «современными спорному», то есть относились к одному времени, и требование использовать «для сличения» другие, им же написанные бумаги (то есть проверяемым лицом), формулируются сегодня как итог современных научных разработок, несмотря на их более чем 300-летнюю известность в истории борьбы с подлогами документов.

И таких, судя по всему, не всегда осознанных исторических «заимствований» в криминалистике немало. Например, признаки машинописного текста, отображающие индивидуальный навык его исполнителя, еще 100 лет назад были подробно описаны Р. А.Рейссом. Он же отметил их особую важность для установления личности человека, напечатавшего текст на пишущей машинке.[250] Однако, вплоть до сегодняшнего дня эти признаки, составляя предмет современной «дактилографии», преподносятся читателю как вполне новый вид криминалистического исследования документов[251]. То есть без ссылок на его давнюю историю.

Ненамного больше новизны можно обнаружить и в идее приводить экспертов, привлекаемых в уголовное судопроизводство, к присяге. С этой идеей в свое время выступил Р. С.Белкин, предложив для штатных сотрудников государственных судебно — эспертных учреждений вместо предупреждения об уголовной ответственности закрепить в законе текст присяги эксперта.[252] Идея нашла поддержку,[253] хотя так и не была реализована, несмотря на ее, как выясняется, 300-летнюю историю.

О необходимости приведения экспертов к присяге, оказывается, было написано еще в Воинском Уставе Петра Великого 1716 года.[254] А через полторы сотни лет это правило заимствовали авторы Устава уголовного судопроизводства 1864 года (ст. 694 УУС), принятого в период царствования Александра II. Забвению присяга эксперта была предана в советское время. В процессуальных кодексах советского и постсоветского периода «очистительная присяга» эксперта была заменена на предупреждение об уголовной ответственности, то есть на заурядную угрозу наказания за дачу заведомо ложного заключения.

Интересна и история становления криминалистического исследования документов. Практически во всех современных учебниках можно найти описания средств и методов исследования документов, о которых было известно и сто, и двести и более лет назад. Криминалисты прошлого, к примеру, вполне были осведомлены и о признаках и свойствах исследуемых рукописных текстов, которые важно учитывать, решая идентификационные задачи. В частности, о таком качестве почерка как его вариационность, препятствующем установлению тождества лица, исполнившего текст, которое было описано задолго до создания научных основ современного судебного почерковедения и судебно-почерковедческой экспертизы.[255]

Весьма поучительна также история с формированием в отечественной криминалистической экспертизе судебного автороведения. Так, на необходимость при исследовании документов обращать внимание не только на графические признаки письма (почерковедческие), но и на содержание, манеру, стиль изложения, то есть на признаки письменной речи, впервые обратил внимание почерковедов А. И.Винберг в 1940 году.[256] Однако, первое монографическое исследование и первая диссертация на тему идентификации личности по признакам письменной речи была защищена только спустя 30 лет — в 1970 году.[257] Исследование же признаков письменной речи в учреждениях судебной экспертизы вплоть до начала 70-х годов прошлого века продолжало оставаться лишь дополнением к почерковедческой экспертизе.[258]

Между тем, проблема установления авторства текстов возникла в России не сегодня, и даже не в ХХ и не в ХIХ веке, а более трех столетий назад. Известно, например, что первая экспертиза, основанная на тщательном анализе признаков письменной речи спорных документов, была проведена в России еще в начале ХVIII века. О ней И. Ф.Крылов рассказал в своей докторской диссертации, защищенной в 1966 году в Ленинграде. В ней автор приводит пример исследования рукописи «Соборного деяния на еретика Мартина» известным представителем старообрядчества А.Денисовым.[259] По своему содержанию это было текстологическое исследование с элементами грамматического и стилистического анализа подложного документа. И хотя, как отметил И. Ф.Крылов, его трудно было еще назвать экспертизой, оно, тем не менее, положило начало исследованиям текстов. А уже в 19 веке многие известные ученые-филологи стали привлекаться судами для проведения литературно-текстологических экспертиз с целью выяснения личностных характеристик их автора.[260]

Можно привести немало примеров и того, как некоторые, выработанные задолго до возникновения криминалистики правила производства «процессуальных» действий, оказывались вполне пригодными для современной научной интерпретации.

Весьма оригинально, к примеру, современная криминалистическая тактика «заимствовала» правила применения пытки, установленные «Кратким изображением процессов и судебных тяжб» (Приложение к Воинским Уставам 1716 года). Эти правила через триста с лишним лет, будучи «творчески» приспособленными для проведения современной очной ставки, по всем признакам стали ее тактическими приемами. Такое, скорее всего неосознанное заимствование, оказалось возможным в силу некоей тактической общности этих двух «процессуальных» действий, проводимых в условиях расследования соучастия в преступлении. Общее в них оказалось выражено в том, что и при применении пытки к группе лиц, причастных к преступлению, и при проведении очной ставки между его соучастниками, приходится решать один и тот же тактический вопрос, а именно, в какой очередности их следует допрашивать, чтобы с большей вероятностью добиться правдивых показаний. Решая задачу выработки оптимальной последовательности допроса, современная криминалистика рекомендует начинать очную ставку с того участника, чьи показания представляются более достоверными.[261]

От этого общего правила считается возможным отступить в случаях, когда имеются веские основания полагать, что один из участников дает ложные показания, а второй решительно настроен его изобличить. В таких случаях криминалистическая тактика рекомендует начинать допрос с того участника, лживость показаний которого не вызывает сомнений и может быть разоблачена.[262] То есть с того, кто находится под большим подозрением.

Выбирая очередность допроса на очной ставке, современной криминалистической наукой рекомендуется также учитывать повышенную внушаемость ее участников, подверженность одного из них отрицательному влиянию со стороны психологически более устойчивого соучастникапреступления, а также возможную зависимость одного участника очной ставки от другого.[263] По данному критерию, считается, например, тактически более целесообразным начинать допрос с несовершеннолетнего, и только после этого допрашивать взрослого участника очной ставки и т. д.[264] Следуя той же логике, нетрудно сделать выбор очередности допроса, если следователю предстоит проводить очную ставку между неоднократно судимым и лицом, впервые привлекаемым к уголовной ответственности, между мужчиной и женщиной, между опытным человеком и человеком, неискушенным в делах, ставших предметом расследования.

Те же рекомендации можно найтии в «Кратком изображении процессов и судебных тяжб», с той лишь разницей, что изложенные в нем правила устанавливают очередность допроса нескольких обвиняемых под пыткой: «Если, — говорилось в этом законодательном акте времен Петра Великого, — приводили несколько обвиненных по одному преступлению, то судья должен был начинать с того, от которого он надеется скорее узнать истину. Если жесего с достоверностью предположить нельзя будет судье, то он должен начинать с того, кто находится в самом большом подозрении, если же все обвиненные находились в одинаковом подозрении и если между ними находились отец с сыном или муж с женою, тогда велено было пытать сына прежде, чем отца, жену прежде, чем мужа».[265]

Интересно, и в этом отношении цитируемый исторический акт выгодно отличался от современных правил, то, что помимо сходства самих критериев выбора очередности допроса лиц, причастных к преступлению, правила трехсотлетней давности не только перечисляли критерии выбора, но и распределяли их по степени важности. Например, при невозможности сделать выбор по признаку большей достоверности сообщаемых сведений, в них предлагалось руководствоваться вторым критерием. А именно, кто из допрашиваемых находится «в большем подозрении», то есть, против кого собраны более убедительные уличающие доказательства. И только при отсутствии оснований для выбора очередности допроса по первым двум критериям, правила рекомендовали руководствоваться третьим критерием: прежде других следовало допрашивать (пытать) тех, кто психологически менее устойчив или более подвержен влиянию со стороны второго участника допроса: жену прежде мужа; сына прежде отца и т. д.

В современной криминалистической тактике аналогичного распределения критериев увы, не выработано. Любой порядок допроса, отличный от общего правила, согласно которому первым на очной ставке допрашивается тот участник, от которого по версии следователя следует ожидать правдивых показаний, считается исключением.[266] Это значит, что в науке остается резерв для исследований, основанных на историческом опыте, в частности, для дифференциации критериев выбора очередности допроса на очной ставке по степени их значимости.

Примеров подобного заимствования тактических правил, выработанных задолго до возникновения криминалистики как науки, немало. Правда, многие из них современные авторы описывают, даже не подозревая, что рекомендуют для использования «хорошо забытое старое». Среди тактических приемов, предлагаемых сегодня криминалистикой, особый интерес представляют приемы изобличения лживых показаний и приемы, применение которых помогает добиться правды от лица, не желающего быть искренним.

Современной криминалистике хорошо известен, к примеру, тактический прием изобличения лжи, получивший название «допущение легенды».[267] Воспринимаемый нами как итог вполне современных научных разработок, этот тактический прием описывается примерно так: «Столкнувшись с ложными показаниями, следователь должен сделать вид, будто верит всему, о чем говорит допрашиваемый, скрывающий свою или чужую причастность к преступлению… А поскольку событие, дающее емуалиби, — вымышленное, детали к его ложной схеме заранее продуманы не были, то дающему ложные показания ничего иного не остается, как на «ходу» сочинять, придумывать эти детали…», которые при проверке не только не получат подтверждения, но и со всей очевидностью будут опровергнуты.[268]

Между тем, намного лаконичнее, а по сути, также, этот прием еще в середине XIX века описал Артур Шопенгауэр: «Если вам досадно, что кто-нибудь лжет, притворитесь, что вы верите: он станет смелее, заврется сильнее и изобличит себя».[269]

Он же дал описание еще одному тактическому приему, предназначенному для использования теперь уже не как средства изобличения лжи, а как средства получения достоверной информации от собеседника, который стремится скрыть правду. Продолжая описание приема, «заново открытого» через две сотни лет под названием «допущение легенды», Шопенгауэр рекомендует способ, как заставить собеседника рассказать правду: «Если же, напротив, — пишет философ, — заметите, что он желал бы скрыть всю правду, часть которой у него, однако, проскальзывает, — притворитесь неверящим. Тогда он, подстрекаемый противоречием, выдвинет в арьергарде всю правду целиком».[270]

В современной криминалистике тактический прием, аналогичный описанному Шопенгауэром, называют «организацией проговорки»,[271] созданием ситуации (условий) для проговорки,[272] иногда «инерцией».[273] Из всего спектра известных тактических приемов, применяемых для получения правдивых показаний, эти тактические приемы сегодня оказались наименее разработанными. Между тем, умение создать ситуацию для «проговорки», то есть неосознанной передачи допрашиваемым лицом достоверных сведений, о которых он хотел бы умолчать, по признанию многих ученых считается проявлением «мастерства следователя».[274] К сожалению, данному тактическому приему специалисты в области криминалистической тактики уделяют незаслуженно мало внимания. Но даже в тех работах, где он упоминается среди тактических приемов, нет подробного описания всего разнообразия способов действия, которые приводили бы допрашиваемое лицо к «проговорке».[275] Авторы, как правило, ограничиваются рекомендацией ставить неожиданные вопросы.[276] В таком исполнении данный прием, по замыслу его разработчиков, не оставляет допрашиваемому лицу времени для фантазий (для выдумывания «легенды»). Поставленный перед необходимостью быстро отвечать на вопрос, он вынужден давать правдивые показания, поскольку их изложение не требует долгих размышлений.

В случае же, описанном А.Шопенгауэром, проговорку[277] провоцирует не неожиданность поставленного вопроса, а отказ опрашивающего лица верить в правдивость полученных от собеседника сведений. Своим неверием он заставляет его искать дополнительные аргументы, которые при дефиците времени на подготовку вымышленных объяснений всегда легче найти в известных ему достоверных фактах. Увлекаемый желанием убедить «неверующего» следователя (по выражению А.Шопенгауэра — «подстрекаемый противоречием») опрашиваемый не замечает, что частично изложенная в его показаниях правда получает развитие в его же правдивых дополнениях, вплоть до выдвижения в арьергарде всей правды целиком.

Насколько эффективным мог бы стать данный прием для современной практики ведения допроса тех же обвиняемых, подозреваемых или свидетелей, сказать трудно, поскольку известный как минимум полторы сотни лет тактический прием создания условий для проговорки так и не стал предметом самостоятельного исследования современных криминалистов. Во всяком случае, в известных мне работах по криминалистической тактике я не обнаружил ни подробного описания самого приема, ни примеров его применения на практике. Хотя тактический прием, предложенный выдающимся философом, несомненно, интересен и вполне мог бы стать предметом научных исследований с его последующей экспериментальной проверкой в условиях расследования конкретных преступлений.

Между тем, в современной криминалистике можно встретить немало примеров заимствования идей, рожденных в прошлом, о которых их современные интерпретаторы, судя по всему, либо не знают, либо умалчивают, рассчитывая на признание своего новаторства.

Заново открывая давно открытые истины, некоторые разработчики современных познавательных средств и методов, надо полагать, искренне верят в новизну своих «открытий». По этой причине отдельные, на первый взгляд вполне современные идеи, если и приходят в голову исследователям, то часто не как заимствованные из прошлого опыта, а как итоги собственных научных изысканий, которые они считают «новыми» и оригинальными, а фактически повторяя своих предшественников. Я пишу об этом, руководствуясь, в том числе и собственным опытом.

Обсуждая как-то с известным экспертом — почерковедом — к.ю.н. Л. А.Сысоевой вопрос о влиянии прописей на формирование почерка, я высказал мысль о том, что любые изменения правил правописания, внедряемые в школьные программы, дают основания для предположений о возрастной группе пишущего лица. Поскольку у лиц старшего поколения, учившихся по старым прописям, написание отдельных букв будет отличаться от их воспроизведения теми, кто обучался письму по новым прописям. Эта мысль возникла не случайно. Еще в середине 80-х годов, читая лекции по криминалистике в Аденском университете, мне пришлось знакомиться с особенностями арабской письменности. Узнав о том, что в арабском языке используется более десятка различных по своей графике видов каллиграфического письма («руги», «насхи», «фариси», «дивани» и др.), я подумал о возможности дифференциации конкретных групп пишущих по признаку разнообразия наиболее привычных для них видов почерка, которым их учили.[278] О такой возможности я написал в 1984 году в опубликованном мною учебнике по криминалистике.[279]

Своей идеей о возрастной дифференциации пишущих по признаку следования тем или иным правилам правописания, принятым в русском языке в разные исторические периоды развития русской письменности, которым человек в свое время обучался, я поделился с коллегой Л. А.Сысоевой. Моей собеседнице идея показалась новой и не лишенной смысла. Во всяком случае, она не вспомнила ни одной научной работы, тем более практического исследования, в которых для установления примерного возраста пишущего были бы использованы признаки почерка, отличающиеся особыми привычками, сформировавшимися у человека в период его обучения письму по принятым тогда прописям.

И, тем не менее, я удержался от соблазна объявить о своем «открытии», поскольку не считал и не считаю себя вполне сведущим в вопросах научного почерковедения. И только спустя годы, в который раз внимательно перечитав «Руководство для судебных следователей» Ганса Гросса, я еще раз убедился, насколько прав был царь иудейский Соломон, сказав, что «все новое — есть лишь забвенное». Оказалось, мою «новую идею» Ганс Гросс озвучил за сто с лишним лет до меня, написав в 4-м издании своего Руководства: «употребление древних букв указывает на старческий возраст, новых — на юный возраст».[280]

В истории науки можно найти решения и многих других проблем современной криминалистики. Например, проблемы «состязательной экспертизы», о которой ученые заговорили только после провозглашения демократических реформ, в том числе концепции судебной реформы 1991 года, указавшей на необходимость расширения состязательных начал в уголовном процессе.[281] К идее состязательности судебной экспертизы в российском уголовном судопроизводстве вернул нас Р. С.Белкин, указав в 1997 году на необходимость расширения круга субъектов ее назначения. Участникам процесса, в частности, обвиняемому, подсудимому и их защитникам, писал Р. С.Белкин, — следует «предоставить право самостоятельно решать вопрос о необходимости проведения судебной экспертизы и дать возможность реализовать это право независимо от усмотрения следователя или суда… Причем защитнику должно быть предоставлено право назначать и дополнительную и повторную экспертизы и в тех случаях, когда экспертиза назначена, который отказывает в ходатайстве обвиняемого или его защитника в проведении дополнительной или повторной экспертизы по результатам оценки этой первоначальной экспертизы».[282]

Между тем, проблема введения состязательной экспертизы еще в позапрошлом веке занимала ученых дореволюционной России, которые не только высказывались за предоставление предварительному следствию и защите равных прав в решении вопросов назначения судебных экспертиз, но и объясняли, почему это важно сделать, имея в виду цель правосудия — установление истины по уголовному делу. Так, известный отечественный ученый В. П.Даневский еще в 1895 г. писал, что для решения сложных вопросов «следователи и суды часто обращаются к экспертам, а защита, не допускаемая к предварительному следствию, не может противопоставить этим «оракулам» своих экспертов, которые распутали бы спорный вопрос путем состязания. Если эксперт обвинения прав, то он разрушит всякие сомнения защиты и дело пойдет на суд с прочно поставленным обвинением; если же он ошибся, то эксперт защиты может исправить ошибку и тем избавит правосудие от несправедливого подследственного ареста и от придания суду обвиняемого за преступление более тяжкое, чем он совершил».[283]

Увы, но идея «состязательной экспертизы» в российском законодательстве до сих пор так и не реализована, несмотря на ее очевидную актуальность. И даже дополнение, введенное п. 3 ч. 1 ст. 53 УПК РФ, согласно которому защитнику было предоставлено право обращаться к специалистам за разъяснением возникающих специальных вопросов, не стало решением проблемы. Согласно разъяснениям Пленума Верховного Суда РФ, заключение специалиста не может рассматриваться как альтернатива экспертному заключению (п. 20 Постановления ПВС РФ № 28 от 21.12.2010 года «О судебной экспертизе по уголовным делам»).

Однако, несмотря на «издержки» формирования новых криминалистических идей и освоения нового криминалистического знания, которые нередко оказывались «хорошо забытым старым», история всегда оставляла криминалистам и вполне надежный резерв для научного поиска, в том числе поиска новых актуальных научных проблем и путей их решения.

4.2. История как источник новых криминалистических идей

Оценивая значение исторического опыта для современного развития науки, важно понимать, что знание истории позволяет не только избежать соблазна делать в криминалистике «открытия», о которых в прошлом было хорошо известно, но и искать ответы на вопросы, возникающие перед наукой сегодня, ибо без знания и понимания истории криминалистики нельзя нирешать ее актуальные задачи, ни строить планы развития науки на будущее. «… всякое объяснение, — писал Фрэнсис Бэкон еще в 16 веке, — которое не основывается на примерах и исторической памяти, неизбежно оказывается во власти случайности и произвола».[284]

Интересные идеи, основанные на историческом опыте, не раз высказывал, например, профессор И. Ф.Крылов. В частности, о необходимости более широкого использования экспертизы за рамками уголовного судопроизводства, прежде всего в гражданском процессе.[285] Кто-то сегодня видит в «обслуживании» криминалистикой гражданского судопроизводства основание для расширения ее предмета. Я же убежден, что эти, несомненно, нужные и полезные научные разработки, являясь следствием интеграции научного знания, ведут не к расширению предмета криминалистики, а к формированию самостоятельных отраслей знания в рамках «прикладной криминалистики».[286]

О повышенном внимании к проблеме использования специальных криминалистических знаний в решении гражданских споров свидетельствовал и первый опыт правовой регламентации экспертных исследований в России, о котором также поведал нам И. Ф.Крылов. Так, первый законодательный акт — Указ 1699 года («О порядке исследований подписей на крепостных актах в случае возникшего о подлинности оных спора или сомнения») содержал, выражаясь современным языком — криминалистические правила разоблачения подлогов подписей под крепостными актами. И хотя Указ 1699 года имел весьма ограниченное применение, он, тем не менее, получил свое дальнейшее развитие в отечественном законодательстве.

В этом смысле нелишне вспомнить реформу российского правосудия, которая проводилась в 60-х годах ХIХ столетия, завершившись введением в действие Уставов уголовного и гражданского судопроизводства 1864 года. Некоторые из регламентированных этими законодательными актами процедур касались общих и для уголовного, и для гражданского судопроизводства проблем. В частности, проблемы проверки достоверности разного рода письменных документов, привлекаемых в судопроизводство в качестве доказательств. Решение этой проблемы, кстати, уже тогда было ориентировано законодателем на обращение к специальным знаниям. Знаниям, за которыми название «криминалистических» закрепилось лишь спустя полвека. Среди таких проблем, в решении которых Уставы 1864 года предлагали руководствоваться специальными правилами, особое место отводилось проблеме распознавания подлогов документов. Причем, судя по всему, эта проблема более волновала разработчиков Устава гражданского судопроизводства, нежели уголовного. Не случайно, надо полагать, первые нормативные правила работы с подложными документами были сформулированы именно в Уставе гражданского судопроизводства 1864 года. Этими правилами должны были руководствоваться и участники разбирательств уголовных дел. Ст. 698 Устава уголовного судопроизводства 1864 года, в частности, предписывала: «По подозрению в подлоге акта, не признанного еще подложным со стороны суда гражданского, суд уголовный производит исследование по правилам, постановленным в Уставе судопроизводства гражданского (ст.547–554)».[287]

Правила проверки подлинности спорных документов содержали предписания, как общего, так и специального характера. Общие правила были сформулированы в ст. 547 Устава: «Исследование подлинности заподозренного акта производится: 1)освидетельствованием акта и поверкою содержания его с другими документами; 2) допросом свидетелей, которые на актах значатся, или на которых сделана ссылка тою или другой стороною, в подтверждение или в опровержение подлинности акта; 3) сличением почерка и подписи на заподозренном акте с почерком и подписью того же лица на других несомнительных актах».[288]

Интересно, что «сличение почерка и подписи», представляющее собой один из наиболее распространенных и сегодня видов криминалистической экспертизы документов, и которое уже в ХIХ веке предлагалось поручать сведущим лицам,[289] Устав рекомендовал как один из нескольких, а не единственный, способ распознавания подлогов.

Мало кто из современных судебных деятелей гражданско-правового профиля «исследование подлинности заподозренного акта» начинает с его полноценного «освидетельствования» (осмотра) и сопоставления с другими документами. Во всяком случае, в материалах гражданских и арбитражных дел, с которыми мне приходилось знакомиться, я не встретил ни одного случая, когда бы суд отразил в протоколе судебного заседания результаты, проведенного непосредственно им, а не сторонами спора, исследования документов, представленных в деле. Те правила работы с сомнительными документами, которых законодатель рекомендовал придерживаться судьям, рассматривавшим гражданские дела в ХIХ веке, судебные деятели нашего времени, очевидно, считают излишними.

Нет ничего, поэтому удивительного в том, что эти нормативные правила со временем исчезли из арсенала цивилистов. Современный ГПК РФ все прежние законодательные правила распознавания подлогов документов, известные еще с 19 века, уместил в три строчки, рекомендовав для этой цели лишь назначение экспертизы (ст.186 ГПК РФ).

Никакие иные возможности для выявления признаков фальсификации документов судами, рассматривающими гражданские дела, практически не используются, и, возможно, именно потому, что о них мало кому из цивилистов известно. Возвращение в современное гражданское судопроизводство правил работы с документами, выработанных задолго до их легализации новой наукой — криминалистикой, могло бы стать примером не только восстановления исторической памяти, но и условием повышения эффективности работы гражданских судов, с пренебрежением относящихся к рекомендациям науки.

Наряду с использованием современной криминалистикой прошлого опыта, можно привести примеры и того, как вполне актуальные для науки рекомендации по исследованию документов, насчитывающие вековую историю, сегодня оказались благополучно забытыми.

В частности, один из основоположников криминалистики Ганс Гросс еще в конце ХIХ столетия описал признаки, позволяющие разоблачить подлог на основании полученных сведений о давности изготовления документов.

Для иллюстрации возможностей установления подлога по признакам давности документа Ганс Гросс приводит поучительный пример подделки исторической рукописи, для выявления которой потребовалось провести химическое исследование красителя, которым написан исследуемый текст. Как выяснилось, один из компонентов использованного для этого красителя был изобретен только в начале 18 века, в то время как исследуемый документ фальсификатор датировал приблизительно 1300 годом.[290]

Для установления возраста документа Г.Гросс рекомендовал и простейшие правила, в частности, предлагая обращать внимание на внутренние противоречия, имеющиеся в тексте документа, которые свидетельствовали бы о невозможности его изготовлении в то время, которое в документе указано. В описанном им случае вывод о подлоге следовал из того факта, что в исследуемом тексте говорилось об императоре Франце, как о покойном, в то время как на указанную в документе дату его оформления император еще был жив.[291]

Далеко не во всех современных учебниках криминалистики студенты могут найти эти простые, сохраняющие свою криминалистическую значимость и потому весьма полезные сегодня рекомендации по распознаванию подлогов документов. Как сказано у Екклесиаста: «Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после».[292] Криминалистика, как и многие другие отрасли научного знания страдающая издержками исторической памяти, увы, не стала исключением.

Рассуждая о заимствовании современной криминалистикой исторического опыта, нельзя не сказать об одной из самых серьезных на сегодняшний день проблем — проблеме борьбы с коррупцией в правоохранительной сфере и сфере отправления правосудия. Эта проблема стала едва ли не самой обсуждаемой, причем, не только в средствах массовой информации и в профессиональных юридических кругах, но и, разумеется, среди тех, кто, так или иначе, оказался «жертвой» российской правоохранительной системы и отечественного правосудия. Хотя сам термин «правосудие», происходящий от словосочетания «правый», то есть «правильный» суд, не очень-то подходит для обозначения тех процессов и явлений, которые подвергаются критической оценке.

Между тем, в истории отечественного нормотворчества можно обнаружить даже для своего времени весьма оригинальные законодательные решения проблемы борьбы с той же фабрикацией уголовных дел представителями правоохранительной власти. В частности, одно из таких решений было предложено в «Учреждении о губерниях» от 7 ноября 1775 г. — законодательном акте, принятом в период царствования Екатерины Великой и установившем порядок, а главное юридические основания для уголовного преследования. В нем говорилось, что «прокуроры и стряпчие должны предъявлять доношения иуголовные иски только тогда, когда имеют на то ясные доказательства или сильные улики».[293] При отсутствии таковых надлежало руководствоваться правилом, сформулированным в «Кратком изображении процессов и судебных тяжб», изданном в качестве приложения к Воинским Уставам Петра Первого (1716 год): «… понеже лучше есть десять винных освободить, нежели одного невинного к смерти приговорить».[294] Позже этот принцип был распространен на все виды совершаемых преступлений, получив закрепление в Своде Законов Российской Империи.[295]

Российское законодательство XVIII века предусматривало и ответственность за нарушение этих положений. Как было сказано в ст.406 п.10 екатерининского «Учреждения о губерниях», «за умышленный неправильный уголовныйиск, — стряпчие и губернские прокуроры подвергаются платежу всех убытков, лишению их мест и сверх сего тому наказанию, под которое старались подвести обвиняемого».[296] Замечательный пример законодательного решения проблемы борьбы с коррупцией в сфере правосудия.

Учитывая современную российскую реальность, было бы неплохо заимствовать и некоторые другие законоположения, известные нашей истории, имея в виду, что значительная их часть принималась не только как средство противодействия коррупции в рядах тех, кто был призван бороться с преступностью, но и в качестве меры по совершенствованию их деятельности. Интересно, к примеру, как еще в 14–16 веках решался вопрос о стимулировании «Общества» к активным действиям по раскрытию убийств и отысканию преступников. О мерах такого рода говорилось, в частности, в Двинской уставной грамоте Великого князя Василия Дмитриевича 1398 года, уставной Белозерской грамоте 1488 года, уставной грамотеДмитровского князя Юрия Иоанновича Каменского 1509 года. Из этих самых грамот, — писал в 1849 году В. А.Линовский, — «видно, что по душегубству, т. е. убийству, общества обязаны были отыскивать убийцу, а в случае неотыскания его платили виру».[297]

Штрафовать правоохранителей, не исполняющих или плохо исполняющих свои обязанности, и сегодня было бы более чем уместно. А в случаях причинения гражданам ущерба от принятия неправосудных решений, компенсированного государством, не лишним было бы взыскивать с виновных следователей и судей соответствующие суммы в порядке регресса. Такое «возмездие», допускаемое российским гражданским законодательством, вполне согласуется с понятием и законности, и справедливости. Тем более, что зарплату оперативные сотрудники, следователи и судьи получают из бюджета, который формируется за счет налогов, уплаченных гражданами страны, однако ответственности перед нами за результаты своего труда они при этом не несут никакой. Увы, но, несмотря на законные основания для такого взыскания, практика, насколько я могу судить по известным мне источникам, подобных примеров не знает.

Одна из причин неуязвимости служителей «закона», выносящих заведомо неправосудные решения, видится, помимо прочего, в том, что в этой сфере деятельности всегда ревностно охранялась тайна их принятия. Ознакомиться, например, с материалами уголовных дел мог лишь узкий круг участников судопроизводства, а раскрыть их содержание для публичного обсуждения или независимой профессиональной оценки было делом практически невозможным. И потому за ширмой «тайны следствия» легко было спрятать даже самые вопиющие нарушения закона, в основе которых лежат и некомпетентность, и коррумпированность правоохранительной и судебной системы. Причина в том, что в силу закона анализировать уголовные дела с юридическими последствиями вправе были только уполномоченные на то лица (руководители следственных подразделений, прокуроры, суд, отчасти адвокаты и их подзащитные). Между тем, в материалах сомнительных уголовных дел фиксировались и заведомо ложные показания, и фальсифицированные вещественные доказательства, и другие источники доказательственной информации, безосновательно оцененные следствием и судом как вполне достоверные.

Информация, содержащаяся в этих материалах и нередко позволяющая найти ответ на вопрос о фактических основаниях вынесения неправосудных решений, оказывалась недоступной для общественного контроля и научной оценки, а провозглашаемая сегодня идея «прозрачности» правосудия в сфере уголовного судопроизводства все еще остается лишь благим пожеланием.

Между тем, чтобы оценить незаконность и несправедливость итоговых решений следствия и суда, бывает достаточно даже на дилетантском уровне обнаружить в материалах уголовных дел факты очевидных злоупотреблений, допущенных при их принятии. Поэтому анализ материалов уголовного дела важен не только как основание для юридической оценки на последующих этапах судопроизводства — в кассации или в надзорном производстве принятых по ним решений, где корпоративная солидарность зачастую играет не последнюю роль, но и как средство общественного контроля над отправлением правосудия.

Гласное обсуждение итогов работы правоохранительных органов и суда может, на мой взгляд, стать и эффективным способом противодействия коррупции, а, возможно, и восстановления утраченного профессионализма сотрудников правоохранительной и судебной системы.

Между тем, вопрос о «прозрачности правосудия», поднятый в современной юридической литературе сравнительно недавно,[298] обсуждался как минимум еще 150 лет назад. Достаточно привести высказывание выдающегося юриста, профессора Владимира Даниловича Спасовича, который в 1861 году писал о значении общественного мнения для оценки судебных решений: «приговор судебный … есть закон безусловно обязательный для всех по данному делу, всякий закон должен быть разумен, а он разумен только тогда, когда есть возможность ежеминутно его оценить и взвесить критически те основания, на которых он построен; когда я, другой, третий, десятый, когда весь народ, когда общественное мнение, вникая в существо дела и восстанавливая в своем сознании ту цепь умозаключений, посредством коей судья установит достоверность вины или невинности подсудимого, может сказать: мы бы точно так судили, если бы были на месте судьи».[299] (выделено мною — АЭ).

Проблема прозрачности правосудия, о которой с надеждой говорят и ученые, и практические работники, тем не менее, многими воспринимается исключительно как доступность судебных актов для «общего пользования», какдопуск населения к обозрению принятых решений. В этих целях еще в 2008 году был принят Федеральный закон № 262 «Об обеспечении доступа к информации о деятельности судов в РФ», который предусматривал размещение текстов судебных решений после их принятия в Интернете, а приговоров — после их вступления в законную силу. О том, как реализуется сегодня идея обеспечения прозрачности правосудия, можно судить не только по принятым на этот счет законодательным решениям, но и по их оценкам, высказанным заинтересованными должностными лицами.

Как на это нововведение отреагировали, в частности, судьи, говорят результаты их опроса. Согласно этим данным лишь 5,7 % опрошенных судей посчитали профессионально важными для себя качествами прислушиваться к мнению общественности.[300]

И подобная реакция вполне объяснима, поскольку для судейского сообщества контроль на уровне ознакомления «общественности» с судебными решениями никакой опасности с точки зрения подрыва их авторитета не представляет. Как лица несведущие, представители общественности способны, вероятно, обнаружить в таких решениях только очевидные ошибки. Поэтому можно быть уверенными, что приведенные цифры вполне адекватно отражают ожидания от «внедренной» на законодательном уровне «прозрачности» работы отечественных судов, ибо профессиональным судьям нет никакого смысла реагировать на непрофессиональные оценки их труда. Надо полагать, подобная форма общественного контроля по степени эффективности нисколько не лучше борьбы за здоровье граждан путем ознакомления любого желающего с историей их болезни.

Совершенно ясно, что обеспечение просто доступа к судебным решениям еще не гарантирует действенность общественного контроля. Какой смысл в ознакомлении с судебными (и не только) решениями, если «общие пользователи» не имеют достаточных знаний, чтобы давать этим решениям профессиональную оценку. Только обеспечив возможность профессионального реагирования на принятые решения и открытого обсуждения его результатов, можно говорить о прозрачности как об условии повышения эффективности и качества правосудия. Без доступа к результатам профессиональной оценки таких решений ни улучшения их качества, ни тем более результативности борьбы с коррупцией в рядах судейского сообщества ждать не приходится. Это значит, что прозрачность предполагает допустимость и возможность легализации профессиональной оценки «вывешенных» на сайтах судов решений независимыми специалистами, причем разных юридических специальностей с точки зрения их обоснованности, достоверности выводов, научности суждений и т. д.

Идея обращения к общественному мнению для критической оценки судебных приговоров, высказанная В. Д.Спасовичем еще в середине 19 столетия, в случае реализации могла бы стать эффективным средством контроля, способным повысить качество отечественного правосудия сегодня. При условии, разумеется, ее дополнения возможностью привлечения для достижения этой цели профессиональных юристов и экспертов.

Легализация экспертно-правовых оценок материалов уголовных дел сведущими лицами могла бы стать одним из эффективных способов и распознавания, и профилактики негативных явлений в сфере уголовного судопроизводства.[301] Перспектива стать объектом профессиональной оценки на уровне гласных экспертно-правовых заключений способна, как можно предположить, остановить многих из тех следователей, прокуроров или судей, кто сегодня готов за деньги, в угоду власти или по иным мотивам принимать решения, противоречащие и закону, и справедливости, и совести.

Глава 5. Научные основы частных криминалистических теорий

5. 1. Криминалистическое учение о личности обвиняемого

Свойства личности обвиняемого как объект криминалистического исследования.

Знание характерных для личности обвиняемого свойств и качеств необходимо в криминалистике по нескольким причинам: во-первых, в научно-познавательных целях; во-вторых, для достижения целей прикладного характера. Обозначенные направления тесно пересекаются, поскольку теоретические знания выражаются через их практическое применение.

Теоретические знания свойств личности обвиняемого, основанные на изучении научной литературы и эмпирического материала, используются для определения типичной личности как одного из элементов криминалистической характеристики преступления, способствующей выдвижению версий на первоначальном этапе расследования. Знание указанных свойств необходимо и в процессе расследования преступления как основа для выбора наиболее эффективных тактических приемов в отношении конкретной личности. Информация об уровне социальной запущенности, нравственно-психологических устоях будет способствовать применению целесообразных методов воздействия с целью недопущения рецидива в дальнейшем и т. д.

Следовательно, криминалистическое изучение некоторых свойств личности обвиняемого необходимо для решения поисково-познавательных задач на первоначальном этапе расследования преступлений, тактических и воспитательных задач, стоящих перед следователем на последующих этапах.

В структуру личности обвиняемого мы предлагаем включать социально-демографические признаки, нравственно-психологические и биологические свойства. При этом социально-демографические признаки должны состоять из установочных, персонографических признаков и сведений о социальной роли и месте обвиняемого в социуме. Нравственно-психологические свойства включают в себя исследование черт характера, типа темперамента, эмоционально-волевой сферы, культурного уровня и др. К биологическим свойствам личности обвиняемого прежде всего следует отнести сведения антропометрического и медицинского характера.

Рассмотрим этот комплекс более подробно как криминалистически значимый. Основной задачей криминалистики является научное обеспечение эффективного расследования и раскрытия преступлений. Используя криминалистическую характеристику личности преступника, как базовую, лицо, производящее расследование, строит версии о том, что, например, способ совершения преступления, следовая картина и некоторые другие особенности присущи именно для определенной категории преступников. Возраст обвиняемого, имеет значение при выборе тактики следственных действий с его участием. Применение тех или иных тактических приемов также зависит от социального положения и рода занятий обвиняемого и т. д.

Будучи элементом в структуре личности обвиняемого, социально-демографические свойства также представлены комплексом признаков.

На наш взгляд, социально-демографическая характеристика личности обвиняемого должна включать для криминалистического исследования следующие элементы: 1) фамилия, имя, отчество; 2) точный возраст; 3) социальное положение и род занятий; 4) образование; 5) семейное положение (состав семьи, данные о родителях, если речь идет о несовершеннолетнем, и других близких членах семьи и др.); 6) местожительство; 7) материально-бытовые условия; 8) прежнее привлечение к уголовной ответственности. Рассмотрим каждый из названных элементов.

1. Установление фамилии, имени и отчества необходимо для индивидуализации обвиняемого, отождествления установленного и розыска скрывающегося преступника.

2. Определение точного возраста предполагает решение уголовно-правовых, процессуальных и криминалистических задач. Установление точного возраста особенно актуально для несовершеннолетнего обвиняемого. По данным МВД России, немногим более половины преступлений совершают лица в возрасте 16–29 лет, но наиболее криминогенной группой населения, являются лица в возрасте 30–49 лет. Наименьшую долю среди преступников составляют лица старше 60 лет.

3. Образовательный уровеньу преступников в среднем, как правило, ниже уровня образования населения. При дифференцированном подходе наблюдается более сложная зависимость. Преступления, характеризующиеся применением грубой силы, жестокостью и примитивностью, как правило, совершаются людьми с низким уровнем образования. Должностные преступления, хищения, присвоение чужой собственности, злоупотребления служебным положением, деяния коррупционного характера совершаются лицами с относительно высоким уровнем образования. Ряд преступлений вообще не имеют устойчивых связей с уровнем образования.

4. Характеристика семейного положения. Почти половина преступников к моменту совершения преступления не состояли в браке. С ростом числа судимостей увеличивается количество лиц, не состоящих в зарегистрированном браке.

5. К социально-демографической характеристике относится также место жительстваобвиняемого, под которым понимают адрес, где он постоянно живет. Как отмечает В. Е.Корноухов, данный факт имеет значение при избрании меры пресечения, при вызове на допрос, организации обыска, особенно группового.[302]

6. Информация о криминальном прошлом обвиняемого. Больше всего рецидивистов среди воров, грабителей, разбойников, членов преступных организаций. Некоторые преступники, особенно члены организованных преступных групп и преступных организаций, длительное время, годами безнаказанно совершают преступления. Среди них могут быть и такие, которые никогда не привлекались к уголовной ответственности.

Есть и иные сведения социально-демографического характера, которые, равно как и перечисленные, лицо, производящее расследование, должно собрать в первую очередь и в максимально короткие сроки.

Нравственно-психологические свойства личности обвиняемого.

При расследовании преступления одними из главных для разрешения проблемы являются вопросы: почему совершено преступление, и кто мог его совершить? Верно, указывает Б. Я. Петелин, что лишь понимание цели (мотива) позволяет строить версии о конкретных лицах, причастных к правонарушению. По его мнению, способ совершения преступления приобретает криминалистическое (поисковое) значение лишь в свете его объяснения соответствующим мотивом (и целью). Поэтому следует различать как информацию о характерных признаках самого способа совершения преступления (в виде его следов), так и смысловую информацию, содержащуюся в нем, которая позволяет распознавать психологический механизм расследуемого преступления в целом, а также мотив и цель отдельных действий и определять направления поиска преступника по способу и мотивам его совершения.[303] С одной стороны, для выдвижения версий следователю необходимо проанализировать не только материальные следы, но также установить психологическую картину события, чему, безусловно, будут способствовать знания особенностей нравственно-психологических свойств предполагаемого преступника. С другой стороны, применение тактических приемов при производстве следственных действий также немыслимо без учета указанных свойств обвиняемого. По этой причине, анализ нравственно-психологических свойств обвиняемого является важным и необходимым условием выяснения обстоятельств преступления. Как отмечает Ф. В. Глазырин, изучение психологических особенностей личности преступников необходимо не только для разработки тактики следствия. Прослеживание психологических качеств и свойств правонарушителей позволяет определить подлинные мотивы и цели совершенного преступления, характер, содержание, силу антиобщественных взглядов, антиобщественной направленности личности, что необходимо для квалификации преступления, установления правильной меры наказания. Поэтому очень важно, чтобы многие выявленные следователем психологические качества личности обвиняемых нашли свое отражение в материалах уголовного дела.[304]

Еще в конце прошлого века один из основателей криминалистики Ганс Гросс писал: «Если в протоколе допроса обвиняемого лишь в самом конце записываются сведения, относящиеся к его прежней жизни, то будущее предварительного следствия сомнительно, потому что судебный следователь не положил труда на изучение личности обвиняемого, прежде чем приступил к существу дела, — а раз он этого не сделал, то многое существеннейшее будет упущено. Если же в начале протокола будут занесены старательно собранные сведения о «прошлом» обвиняемого то, значит, и следствие произведено, по меньшей мере, основательно и тщательно».[305]

Изучение психического склада человека, по мнению доктора психологических наук, профессора Е. П.Ильина, включает выяснение следующих вопросов:

— какие потребности (склонности, привычки) типичны для данного человека (какие чаще всего удовлетворяет или пытается удовлетворить, удовлетворение каких приносит ему наибольшую радость, а в случае неудовлетворения — наибольшие огорчения, чего не любит, пытается избежать);

— какими способами, с помощью каких средств он предпочитает удовлетворять ту или иную потребность;

— какие ситуации и состояния обычно запускают то или иное его поведение;

— какие свойства личности, установки, диспозиции оказывают наибольшее влияние на мотивацию того или иного типа поведения;

— способен ли человек на самомотивацию, или нужно вмешательство со стороны;

— что сильнее влияет на мотивацию — имеющиеся потребности или чувство долгa, ответственности;

— какова направленность личности.[306]

Не менее важно в изучении личности обвиняемого получить представление о его нравственном облике, имеющем непосредственную связь с психикой. Нравственность представляет собой один из основных способов нормативной регуляции действий человека в обществе, регулирующая функция человеческого поведения. По Фрейду, ее сущность сводится к ограничению влечений.[307] Поскольку человек живет в обществе и только здесь может наиболее полно реализовать свой жизненный потенциал, постольку существует объективная необходимость формирования общественной, а не эгоистической направленности каждой личности.[308]

Таким образом, психологические свойства личности, проявляющиеся в его поведении, поступках и иным образом регулируются свойственной этой личности нравственностью. Вследствие этого нравственно-психологические качества обвиняемого следует рассматривать в тесной взаимосвязи и взаимообусловленности.

Нравственно-психологическое изучение личности обвиняемого включает в себя исследование черт характера, типа темперамента, эмоционально-волевой сферы, культурного уровня и т. д.

Приступая к расследованию преступления, следователь должен иметь определенную базу типовых данных о рассматриваемых особенностях преступника. При появлении конкретного обвиняемого следователю необходимо, используя метод дедукции, установить нравственно-психологические свойства этого человека, в первую очередь, для решения задач расследования: «чем шире осведомленность следователя, чем более досконально известен ему обвиняемый, тем более гибки, точны и результативны приемы и методы работы с ним».[309]

Мы рассмотрим такие качества, знание которых могут сыграть определенную положительную роль в установлении психологического контакта с преступником и в уяснении мотивов и механизма совершения преступления, а именно: направленность личности, мировоззрение, потребности и интересы, некоторые черты характера, волевые и эмоциональные качества, темперамент.

1. Направленность личности. По мнению психологов, ведущим компонентом структуры личности, является направленность — «система устойчивых мотивов (доминирующих потребностей, интересов, склонностей, убеждений, идеалов, мировоззрения и т. д.), определяющая поведение личности в изменяющихся внешних условиях».[310] Направленность в свою очередь — это то ядро, которое определяет тип личности преступника.

После длительного общения с правонарушителями Ломброзо пришел к заключению о существовании различных типов правонарушителей. По его мнению, правонарушители, которые не родились преступниками, попадают в одну из шести категорий. Обычные или профессиональные преступники систематически нарушают закон, и преступления для них — промысел или профессия. В формировании этого типа правонарушителей значительную роль играет пагубное влияние тюрем, включающее ежедневный контакт с основной массой заключенных. Второй тип — это юридический преступник, который нарушает закон не по «природной порочности», а от недостатка благоразумия, осторожности или предусмотрительности: импульсивный тип. Преступники по страсти нарушают закон из-за «пылкой любви, чести, амбиций или патриотизма». Они могут совершить убийство, защищая честь, своих любимых или родину. Криминалоиды — «слабый характер», они легко поддаются и хорошему, и дурному влиянию. Их врожденные свойства похожи на те, какие проявляются у прирожденных преступников, но для преступных действий определяющим фактором являются окружающие условия. Прирожденным преступником, наоборот, движет сильная биологическая предрасположенность к преступлению. Ломброзо выделял нравственно нездоровый тип, схожий с психопатическим, а также тип преступника — истерика, который напоминает тревожного нервного индивида.[311]

Типология, рассматриваемая Ломброзо, включает практически все возможные типажи личности, способной совершить преступление. Однако прирожденных преступников, по нашему мнению, быть не может, поскольку на развитие личности влияют не только и не столько наследственные, сколько социальные факторы.

Весьма обширную типологию личности преступника представил профессор М. И. Еникеев. По степени общественной опасности он выделяет три типа преступников: антисоциальный (злостный), асоциальный (менее злостный), тип личности преступника, характеризующийся дефектами психической саморегуляции (случайный).

По содержанию ценностно-ориентационной направленности личности умышленных преступников он выделяет: 1) преступников с антисоциальной корыстной направленностью; 2) преступников с антисоциальной корыстно-насильственной направленностью; 3) преступников с антигуманной, агрессивной направленностью.

В зависимости от дефектов саморегуляции М. И. Еникеев подразделяет преступников на: 1) лиц, допускающих преступную халатность, бездействие; 2) лиц, совершающих преступления в результате чрезвычайной самонадеянности; 3) лиц, совершающих преступления в результате сильного душевного волнения и в ответ на неправомерные действия других лиц; 4) лиц, совершающих преступления в силу ситуативной дезадаптации.[312] Им называются и иные типы преступников, классифицирующиеся по иным основаниям.

Указанные основания и классификация типов личности преступников являются, на наш взгляд, исчерпывающими, охватывающими достаточно широкий контингент преступников.

Мы предлагаем дополненную классификацию преступников, приняв за основу классификацию, предложенную А. И. Долговой[313]: а) положительно-ситуативный тип. Эти лица положительно характеризовались, правоохранительные органы не имели о них никакой информации; б) ситуативный тип, в котором безнравственные элементы сознания и поведения если и имелись, то выражались незначительно в виде отрицательных характеристик с места жительства или работы; в) ситуативно-криминогенный тип, то есть лица, уже имеющие развитые отрицательные потребности, привычки и «опыт» мелких правонарушений, состоящие на профилактическом учете; г) последовательно-криминогенный тип. Лица данного типа нормы морали и права нарушали систематически, бродяжничали, не учились и не работали. Были ранее судимы.

2. Мировоззрение. Описывая мировоззрение правонарушителей, психологи обычно говорят о том, что по отношению к требованиям морали, общепризнанным правилам поведения они настроены весьма скептически, не желают с ними считаться. У многих нравственные идеалы извращены, собственные принципы и правила поведения либо односторонни, либо очень бедны и несовершенны.[314]

3. Мировоззрение человека тесно связано с его интересами. «Интерес — форма проявления познавательной потребности, обеспечивающая направленность личности на осознание целей деятельности и тем самым способствующая ориентировке, ознакомлению с новыми фактами, более полному и глубокому отражению действительности».[315] Раскрывая интересы обвиняемого, необходимо отметить, что «суть интереса заключается в удовлетворении потребности».[316] Потребности — социально-психологическая категория, означающая наличие у индивида осмысленных нужд различного характера и свойств, удовлетворение которых жизненно важно для его существования или развития.[317] Иными словами, «потребность — это объективная нужда человека в определенных условиях, обеспечивающих его жизнь и развитие».[318]

4. «Характер — это совокупность устойчивых индивидуальных особенностей личности, складывающаяся и проявляющаяся в деятельности и общении, обусловливая типичные для индивида способы поведения».[319]

Характер, как и темперамент, обнаруживает зависимость от физиологических особенностей человека, и, прежде всего, от типа нервной системы. В свою очередь, знание типов темперамента может сыграть положительную роль в установлении психологического контакта с допрашиваемым и в уяснении этиологии его поведения.

В отношении холерика нужно учитывать его быстрые эмоциональные переходы в противоположные состояния, способность к бурным реакциям. При допросе обвиняемого холерического темперамента следователь должен внимательно следить за его состоянием, чтобы вовремя пресечь возможные эксцессы, грубость, резкость; учитывать недостаточную сдержанность допрашиваемого.

Способность сангвиника легко входить в контакт с окружающими, его общительность дают возможность следователю без особых усилий установить психологический контакт и начать допрос с постановки вопросов по существу дела. Способность лиц данного типа быстро схватывать новое, переключать внимание дают возможность следователю использовать эти качества в тактике допроса — задавать внезапные, неожиданные вопросы, ставить попеременно вопросы, относящиеся к различным эпизодам преступления.

В отличие от сангвиника, установление психологического контакта с флегматиком требует гораздо большего времени. Чтобы «раскачать» флегматика, следователю целесообразно начать допрос с беседы на отвлеченные темы и затем переходить к выяснению интересующих его обстоятельств.

Своеобразные свойства личности обвиняемого меланхолика также необходимо учитывать при проведении допроса. Стеснительность, значительная эмоциональная впечатлительность меланхолика требуют особого подхода при разработке тактики допроса и установления с ним психологического контакта.[320]

Как видно, для установления с обвиняемым психологического контакта и успешного проведения следственных действий с его участием необходимо знание личностных качеств. Выяснение нравственно-психологических особенностей обвиняемого предполагает использование множества источников информации процессуального и не процессуального характера.

Отмечая важность выявления психологических особенностей обвиняемого, следует заметить, что следователи не всегда в состоянии собрать сведения об индивидуальных психологических качествах данного участника уголовного судопроизводства и на должном тактико-психологическом уровне произвести расследование. Но даже обладая такими сведениями, следователи испытывают трудности в использовании психологических особенностей в процессе расследования уголовного дела, что объясняется, в частности, слабой информационной обеспеченностью практических работников. Данные анкетирования, проведенного В. Ю. Шепитько, свидетельствуют о том, что 67 % опрошенных следователей не имеют в своем распоряжении необходимой литературы по психологии, а 72 % опрошенных не смогли даже указать какую-либо литературу по данной проблеме.[321] Поэтому считаем, что необходимо уделять более пристальное внимание преподаванию в юридических вузах курса «Юридическая психология», а также вводить спецкурсы, например, по психологической диагностике личности подозреваемого и обвиняемого. Кроме того, существует объективная необходимость в повышении квалификации практических работников по рассматриваемым вопросам путем проведения семинаров и т. д.

Биологические свойства личности обвиняемого.

Вопрос о биологических свойствах личности можно рассматривать по нескольким направлениям. Во-первых, с точки зрения связи биологического и социального в личности человека. Несмотря на давний интерес к этой проблеме, она до настоящего времени не перестает быть актуальной. Во-вторых — с точки зрения непосредственно самих биологических особенностей человека, унаследованных от родителей, и приобретенных им в силу объективных причин.

Обсуждение вопроса о соотношении социального и биологического в личности продолжается по сей день. Сторонники биологизаторских концепций решительно отвергают роль среды в развитии, считая, что человек фатально зависит от своих природных данных. Прямо противоположные научные концепции строятся на полном отрицании врожденных особенностей и признании определяющего значения только среды для формирования личности.[322] Сложность проблемы, по мнению В. Н. Кудрявцева, состоит в том, что соотношение социального и биологического в поведении человека не является постоянным и одинаковым. Оно различно в разных звеньях причинной цепочки, ведущей к акту сознательного поведения; неодинаково в онтогенезе, т. е. в процессе развития конкретного организма и жизни индивидуума; это соотношение претерпевает изменения в филогенезе — развитии человеческого рода в целом.[323]

Новорожденный, войдя в мир, несет в себе определенные задатки, способности, наклонности, психологические особенности, отличающие его от всех других младенцев. В этом проявляется биогенетический фактор наследственности, вобравший в себя весь предыдущий исторический путь развития нации, рода, непосредственных предков конкретного индивидуума. Психологические особенности заложены в генах точно так же, как и особенности внешности, физического строения организма. Но в отличие от последних, наследственные психологические установки более динамичны под воздействием окружающей человека среды, воспитания, они подвержены существенным изменениям в ту или иную сторону.

Следовательно, на формирование отдельной личности оказывает влияние как биологическое, наследственное, так и социальное начало. Наследственностью может быть обусловлена определенная предрасположенность человека к противоправной деятельности, но в том, что именно этот ребенок обязательно станет преступником, фатальной неизбежности нет. Общество способно с помощью целенаправленного воздействия на формирующуюся личность подростка способствовать развитию у нее положительных наклонностей и не дать развиться негативным задаткам. При научной организации воспитательного процесса предрасположенность к правонарушениям может так и не проявиться. И наоборот, более слабые от природы положительные особенности могут развиться настолько, что станут доминировать в индивидуально-психологической характеристике личности.

В становлении конкретного человека как преступника виновен не только и не столько он сам, сколько общество, в котором человек родился и та реальная совокупность человеческих взаимоотношений (в том числе и воспитание), благодаря которой он сформировался в качестве правонарушителя.

Как отмечает Ю. В. Чуфаровский, нервно-психические расстройства трудных подростков в первую очередь являются следствием, обусловленным социальным характером, различными психотравмирующими ситуациями, которые переживает несовершеннолетний в семье и школе, и только потом наследственной алкогольной отягощенностью, приводящей к патологическому отставанию в интеллектуальном и психофизиологическом развитии детей.[324]

Это, конечно, не снимает с преступников ответственности за противоправное поведение, потому что человек обладает сознанием и способен к самовоспитанию, самоконтролю и соотношению своих потребностей и поступков с нормами закона и общественной морали.

Биологические свойства личности имеют важное значение и в процессе расследования преступлений. Под биологическими данными П. П.Цветков понимает все составные части организма человека. Исследование биологических данных обвиняемого, по его мнению, включает в себя собирание, сравнительное изучение и оценку различных выделений человека, волос, запаха и т. д. и сопоставление их с аналогичными образцами, взятыми у обвиняемого для этих целей. Необходимость и обязательность исследования биологических данных обвиняемого зависит от конкретных обстоятельств уголовного дела.[325]

На необходимость исследования биологических свойств обвиняемого указывал также Ф. В.Глазырин. Он отмечал, что криминалистическое изучение личности преступника требует учета и оценки определенных биологических (соматических) свойств и качеств, таких как пол, возраст лица, его физические особенности, некоторые биологические свойства. Например, при раскрытии преступления порой необходимо бывает учитывать рост человека, признаки его внешности, группу крови и т. п. Следует отдельно обосновать необходимость отнесения к этой подструктуре таких особенностей личности преступника, как его пол и возраст.[326]

А.П.Гуськова, рассматривая структуру личности обвиняемого, отмечала важность изучения медико-биологических свойств личности, которые предопределяют необходимость исследования физических, физиологических, биологических и других естественных особенностей организма индивида. Составные части структуры личности обвиняемого, по ее свидетельству, динамичны, а это означает, что одно и то же свойство личности может рассматриваться под углом зрения различных элементов структуры и тем самым иметь значение для решения всевозможных практических задач. К примеру, возраст обвиняемого — это биологическое свойство личности. Однако это свойство является и уголовно-правовым признаком, поскольку позволяет решить вопрос о субъекте преступления и другие вопросы.[327]

Если мы говорим о несовершеннолетнем возрасте, то рассматриваем его не как количество прожитых лет и состояние организма на тот или иной период жизни, а как категорию, с учетом которой необходимо соблюдать определенные правила уголовно-правового и процессуального характера. Кроме того, при выборе методов психологического воздействия и применении тактических приемов в процессе общения с подростком следует учитывать незавершенность формирования такой личности. Иными словами, для нас важны рассматриваемые характеристики в первую очередь как социальные, и во вторую — как физиологические проявления.

В процессе расследования уголовного дела следователь так или иначе сталкивается с проявлениями биологических свойств и качеств лица, совершившего преступление. Во-первых, в ходе осмотра места происшествия и других следственных действий он обнаруживает, фиксирует и изымает различные выделения человека, запаховые следы, волосы и т. д. Такие биологические данные называют следами биологического происхождения и используют их в процессе производства экспертиз для решения задач уголовного судопроизводства.[328]

Ко второй группе биологических проявлений можно отнести свойства психики, детерминированные наследственными и социальными факторами, иными словами — биосоциальными факторами. Они определяют предрасположенность индивида к отдельным поведенческим проявлениям.

Следы биологического происхождения играют важную роль в процессе расследования преступлений, их использование в процессе производства экспертиз достаточно четко регламентировано уголовно-процессуальным законодательством и проблем не вызывает. Единственной проблемой на сегодняшний день является недостаточная квалификация специалистов, принимающих участие в следственных действиях, поскольку в 50 % случаев в процессе осмотра места происшествия не было обнаружено никаких следов, и только в 35 % случаев были обнаружены следы пальцев рук и следы обуви. Лишь в 5 % случаев были обнаружены следы биологического происхождения.

Не менее важную роль играют биологические свойства личности, связанные с отклонениями нервно-психического характера. Как правило, недооценка биологического фактора приводит к бесполезности воспитательных мероприятий в отношении психически неполноценных, совершивших преступления, поскольку традиционными методами воспитательного воздействия пытаются исправить того, кто прежде всего нуждается в медицинском вмешательстве и чье поведение в значительной степени детерминировано аномалией психики.[329] Поведение человека обусловлено не его генотипом, однако опосредуясь через психику, генетические особенности приобретают существенное значение в модификации поведения индивида. Генетически закрепленные соотношения нервных структур, их функциональные особенности обусловливают предрасположенность индивида к отдельным поведенческим проявлениям.[330]

Однако, несмотря на тот факт, что количество лиц, страдающих отклонениями в психике, за последний период возросло, сотрудники правоохранительных органов, осуществляющие предварительное расследование, принимают во внимание и считают необходимым назначать психиатрическую экспертизу только при наличии точных медицинских данных, свидетельствующих о наличии психических расстройств у подследственного. Следователь не обращает внимания на данные, свидетельствующие о наличии у обвиняемого определенных странностей в поведении (неконтролируемых вспышек ярости, затрудненного контакта с окружающими и т. п.), и психические расстройства у лиц, совершивших преступления, распознаются, отмечаются и описываются уже в местах лишения свободы или вообще не выявляются.

Психопатии — это такие аномалии характера, которые, по словам П. Б. Ганнушкина, «определяют весь психический облик индивидуума, накладывая на весь его душевный склад властный отпечаток», «в течение жизни не подвергаются сколько-нибудь резким изменениям» и «мешают… приспосабливаться к окружающей среде».[331] Эти три критерия были обозначены как тотальность и относительная стабильность патологических черт характера и их выраженность до степени, нарушающей социальную адаптацию.

При производстве следственных действий неадекватное поведение правонарушителя может проявляться в виде возбужденности, вспыльчивости, агрессивности, отрешенности и т. д. Установление с ним психологического контакта сложно не потому, что он занимает конфликтную позицию, а из-за имеющихся отклонений в психике. Поэтому неадекватные биологические проявления обвиняемого должны быть выявлены уже в процессе первого его допроса следователем. Логичным завершением диагностирования различных психических отклонений является назначение судебно-психиатрической экспертизы.

Биологические проявления выражаются не только в психических отклонениях. Состояние физического здоровья преступников также необходимо выяснять при расследовании преступления. Это важно при избрании меры пресечения и назначении наказания.

Таким образом, необходимость установления данных о личности обусловлена, с одной стороны, аспектом процесса доказывания (доказательственная составляющая), с другой стороны, задачей оптимизации выбора тактических приемов и принятия верных тактических решений (инструментальная составляющая). Однако с сожалением необходимо отметить, что у 41 % опрошенных следователей не хватает времени для изучения социально-демографических, нравственно-психологических и иных свойств личности обвиняемого, что негативно сказывается на решении задачи обеспечения всестороннего, полного и объективного расследования уголовного дела.

Источники получения и методы исследования информации о свойствах личности обвиняемого.

Познание события преступления от момента возбуждения уголовного дела и до вынесения приговора включает в себя сбор информации об этом событии, ее проверку и оценку. Исследуя информацию о личности обвиняемого, необходимо отметить, что она представляет собой сведения об этой личности, воспринимаемые лицом, производящим расследование, непосредственно или с помощью специальных устройств, применяемых в соответствии с законом и нравственными принципами.

Информацию, используемую в криминалистических целях, иногда называют «криминалистической информацией». Обоснованность такого обозначения сведений о личности обвиняемого вызывает серьезные сомнения. Как отмечал Р. С.Белкин: «…термин «криминалистическая информация» бессодержателен и беспредметен. Он не несет никакой смысловой нагрузки, поскольку невозможно определить, какая информация является криминалистической, а не процессуальной или оперативной, каковы исключительно ее источники. В природе не существует такой информации, а есть лишь криминалистически значимая информация, которая означает любую информацию, используемую для решения криминалистических задач, вне зависимости от ее рода и источника. А с точки зрения средств, задач и целей доказывания, информация может быть только доказательственной и ориентирующей».[332] Таким образом, информация о личности обвиняемого становится криминалистически значимой только будучи использованной для решения криминалистических задач. В процессе познания события преступления такая информация может быть получена из разных источников.

В.А.Жбанков называет следующие источники информации о социальных, психологических и биологических свойствах личности преступника: материальные и идеальные следы, возникшие в результате подготовки, совершения и сокрытия преступления; материальные и идеальные следы, возникшие в процессе его жизнедеятельности вне связи с правонарушением; специальные хранилища информации, содержащиеся в правоохранительных органах.[333] Перечисленные источники включают достаточно обширный спектр информации о личности преступника, однако за рамками названных источников остались, например, криминалистический портрет типичной личности преступника, сведения о возрастной педагогике и психологии, которыми должен обладать следователь для эффективного производства следственных действий с участием несовершеннолетнего.

Г.И.Поврезнюк считает, что источниками сведений о личностной информации, к которой он относит антропологические, соматические, функциональные, психофизиологические, профессиональные и сопутствующие сведения об устанавливаемом лице, воспринимаемые человеком или специальным устройством, могут быть: показания различных лиц; криминалистические учеты и картотеки; результаты следственных действий и оперативно-розыскных мероприятий; истории болезней; характеристики; личные дела кадровых аппаратов; переписка; фотоснимки и видеофонозаписи; дневники; письма.[334]

Данная классификация требует, на наш взгляд, уточнения, поскольку, показания различных лиц и есть результат проведения следственных действий, а переписка мало чем отличается от писем. Кроме того, в указанных источниках не учтены, например, сведения о типичной личности преступника, внешние проявления участника уголовного судопроизводства и т. д.

Всю информацию об обвиняемом, которую следователю необходимо получить, можно классифицировать на входящую в предмет доказывания и, следовательно, необходимую с точки зрения закона и информацию, необходимую для выдвижения версий, производства следственных действий, применения мер воспитательно-профилактического характера в процессе расследования и для других целей. Таким образом, как мы уже отмечали, всю информацию о личности обвиняемого можно подразделить на информацию доказательственного характера и ориентирующую информацию.

Доказательственная информация поступает к следователю из источников, перечисленных в ч. 2 ст. 74 УПК РФ: показания подозреваемого, обвиняемого; показания потерпевшего, свидетеля; заключение и показания эксперта; заключение и показания специалиста; вещественные доказательства; протоколы следственных и судебных действий; иные документы.

На первоначальном этапе расследования преступлений в работе следователей достаточно четко прослеживаются два направления в собирании доказательственной информации: при производстве осмотра места происшествия, обысков и выемок и при проведении первоначальных допросов. Результаты осмотров, обысков и выемок как средств получения личностной информации будут представлены материальными следами преступления, а допросов — показаниями как разновидностью вербальной информации.

В зависимости от характера отображения личностной информации может быть произведена группировка следственных действий, учитывающая существующее в теории деление доказательств на личные и вещественные. К первой группе, по мнению А. Б. Соловьева, должны быть отнесены следственные действия, в ходе которых имеет место дача показаний: допрос, очная ставка, предъявление для опознания, следственный эксперимент и проверка показаний на месте, а ко второй — осмотр места происшествия, обыск и выемка, направленные на обнаружение следов преступления, вещественных доказательств и иных документов, осмотр изъятых предметов, а также назначение различных судебных экспертиз с целью их исследования.[335]

Другие авторы выделяют три группы способов собирания и проверки доказательств, исходя из специфики существования и передачи различных форм и видов информации:

допросы, обыски, выемки, истребование (принятие от граждан и должностных лиц документов) как способы получения устных и письменных сообщений лиц, в сознании которых запечатлены определенные сведения;

осмотры, обыски, выемки, эксперименты, истребование (принятие) вещественных объектов как способы получения доказательственной информации, содержащейся в непосредственно наблюдаемых признаках объектов;

экспертиза как способ получения доказательственной информации, требующей для ее обнаружения, получения или передачи специальных познаний.[336]

Доказательственная информация на первоначальном этапе расследования, особенно при непосредственном обнаружении преступления и необходимости исследования сложившейся к этому моменту ситуации, позволяет уяснить обстановку, способ и механизм совершения преступления, собрать данные для выявления преступника. Источниками информации о его личности на этом этапе расследования являются: место происшествия, показания потерпевшего, очевидцев, лиц, обнаруживших преступление, результаты обыска и выемки.

На последующем этапе расследования, когда правонарушитель, чаще всего, установлен, источниками информации о его личности становятся документы, материалы обысков, показания родителей, учителей, если преступление совершено несовершеннолетним, представителей общественных объединений; администрации с места учебы, работы обвиняемых, показания других свидетелей, а также самих правонарушителей.

Имеют свои особенности источники личностной информации, получаемой следователем и на заключительном этапе расследования. Она появляется в результате проведенных следственных действий, выполненных по ходатайствам обвиняемых, их адвокатов, законных представителей, других участников уголовного процесса, после ознакомления с материалами уголовного дела.[337]

Ориентирующая информация поступает к следователю по различным каналам: от представителей общественности, особенно в связи с обращением органов расследования к населению, в результате оперативно-розыскной деятельности органов дознания, других служб полиции. Недостатком, снижающим ценность ориентирующей информации, может быть отсутствие данных об ее источнике (анонимное письмо, телефонный звонок и т. д.). В подобных случаях ориентирующая информация может использоваться для выдвижения версий, допроса в качестве свидетелей лиц, которые могут располагать сведениями, необходимыми для подготовки к допросу обвиняемого, и т. д.

По мнению Р. А.Усманова, в качестве источников получения ориентирующей информации можно рассматривать:

оперативно-розыскные мероприятия, в ходе которых происходит изучение следов преступлений;

криминалистические учеты, функционирующие в правоохранительных органах;

предварительное изучение следов субъектом расследования.[338]

Полагаем, что данный перечень несколько сужает объем ориентирующей информации. Так, например, источником ориентирующей информации о личности обвиняемого может быть наблюдение, как оперативно-розыскное мероприятие, тем не менее, в процессе его производства не обязательно происходит изучение следов преступления, как об этом говорит Р. А.Усманов.

К источникам ориентирующей информации, по мнению Д. И.Беднякова, следует отнести:

сведения, полученные с нарушением требований закона;

данные, полученные в ходе проведения оперативно-розыскных мероприятий;

информацию, полученную с помощью действий, не предусмотренных законом;

сведения, полученные частными сыскными агентствами;

информацию о преступлении, полученную гражданами, организациями, учреждениями, предприятиями;

данные, полученные правоохранительными и правоприменительными органами в ходе реализации их административных и административно-процессуальных полномочий.[339]

Указанные источники, на наш взгляд, напротив, расширительно трактуют формы получения ориентирующей информации. Вызывает некоторое сомнение включение в перечень информации, полученной с помощью действий, не предусмотренных законом, или с нарушением требований закона. Кроме того, информация о преступлении, полученная гражданами, организациями и т. д., легализуется либо через опрос, либо через допрос и, следовательно, ее можно отнести либо к информации, полученной в ходе проведения оперативно-розыскных действий, либо к доказательственной информации, полученной путем проведения следственных действий.

Таким образом, проанализировав указанные классификации, полагаем, что одними из источников ориентирующей информации могут выступать оперативно-розыскные действия и криминалистические учеты, функционирующие в правоохранительных органах.

Несомненно, оперативно-розыскная информация — важный источник сведений по многим вопросам, связанным с раскрытием совершенного преступления, выявлением всех соучастников, других эпизодов преступной деятельности, ближайшего окружения правонарушителя и т. д. Совершенно очевидно, что она нужна, полезна и ее надо умело использовать в процессе расследования. Такая информация особенно важна на первоначальном и последующем этапах расследования, когда многие обстоятельства дела еще не выяснены. Вместе с тем всегда следует помнить, что оперативно-розыскная информация — это не только ориентирующая (в узком смысле слова) информация; она способствует выявлению новых источников доказательств (очевидцев, других свидетелей и т. д.), а также иных данных, могущих определить дальнейшую перспективу расследования, поставить следователя перед необходимостью производства таких следственных действий, которые позволят более быстро раскрыть преступление.

Относительно криминалистических учетов, функционирующих в правоохранительных органах, можно отметить, что в настоящее время их насчитывается более трех десятков. Информацию о личности обвиняемого следователь может получить, в первую очередь, из оперативно-справочных учетов. Информация об особенностях поведения также содержится в учетах по способу совершения преступлений. Тем не менее, их использование как источников информации о личности обвиняемого оставляет желать лучшего.

Источники информации о личности преступника некоторыми учеными подразделяются на два вида: «первым являются традиционные материально и идеально зафиксированные следы, входящие в следовую картину преступления. Указанная информация является ориентирующей и дает представление об общих свойствах личности предполагаемого преступника. Она используется в первую очередь для скорейшего розыска и задержания подозреваемого. Вторым источником информации выступают научные знания, содержащиеся в типовой характеристике данной категории преступлений в форме конкретных моделей личностей преступников. При этом следовая картина преступления, выступающая в качестве первого источника, как правило, предопределяет использование следователем соответствующих положений, полученных из второго источника. Использование знаний, составляющих типовые модели, сужает поиск и позволяет ориентировать следователя на конкретные способы эффективного изобличения подозреваемого».[340]

Предложенная классификация источников о личности имеет, на наш взгляд, некоторые упущения. Так, например, из поля зрения выпадают источники доказательственной информации, которая поступает к следователю уже на первоначальном этапе расследования в ходе осмотра места происшествия. Затем информация о личности подозреваемого, обвиняемого пополняется в процессе всего расследования преступления, о чем нами указано выше, из различных источников и можетбыть как ориентирующей, так и доказательственной. Информация же о личности преступника, имеющаяся в типовой криминалистической характеристике, оказывается востребованной именно на первоначальном этапе расследования преступления и используется главным образом для розыска скрывшегося преступника. О том, что типовая криминалистическая характеристика преступления является источником информации о личности преступника, отметили 38 % опрошенных следователей, 17 % затруднились ответить на этот вопрос.

О роли и значении типовой криминалистической характеристики преступлений и возможности ее использования в процессе расследования в последние годы развернулась острая дискуссия. С прямо противоположными точками зрения выступали Р. С.Белкин, Е. П.Ищенко, Л. Л.Каневский, А. М.Ларин, Н. А.Селиванов, В. И.Шиканов, Н. П.Яблоков и др.[341]

По мнению Л. Л.Каневского, типовая криминалистическая характеристика преступлений — это научная абстракция, отражающая систему взаимосвязанных и корреляционно зависимых элементов той или иной категории (группы) преступлений и способствующая определению основных направлений в расследовании общественно опасного деяния.

Криминалистическая характеристика способна выполнять организационные основы для расследования, если: а) типовая криминалистическая характеристика — совокупность не отдельных, а взаимосвязанных элементов, образующих систему; б) связь между этими элементами носит закономерный характер; в) типовая криминалистическая характеристика является для следователя своеобразным трафаретом, который как бы накладывается на имеющиеся в его распоряжении на данном этапе расследования исходные данные. С помощью такого трафарета можно проанализировать состояние расследования, особенно на первоначальном его этапе, и прогнозировать возможности дальнейшего раскрытия преступления.

Типовая криминалистическая характеристика преступления не будет иметь значения как источник сведений о личности обвиняемого, если преступление с самого начала раскрыто (преступник задержан с поличным, преступление совершено в условиях очевидности и т. д.).

Если преступление полностью не раскрыто (не выявлены преступник, его соучастники и т. д.), то использование сведений из типовой криминалистической характеристики продолжается до обнаружения тех криминалистически значимых обстоятельств, которые дают возможность выявить другие обстоятельства, корреляционно связанные с установленными, необходимые для выдвижения наиболее вероятных версий и раскрытия преступления.[342]

Следующим источником ориентирующей информации о личности обвиняемого можно назвать следственную интуицию, которая, как эрудиция и мастерство, основывается на знаниях и профессиональном опыте следователя. Рассмотрению следственной интуиции посвящено много работ российских и зарубежных философов, психологов и криминалистов. В истории философии понятие интуиции включало разное содержание. Платон утверждал, что созерцание идей есть вид непосредственного знания, которое приходит как внезапное озарение, предполагающее длительную подготовку ума. Декарт полагал, что интуиция — это не вера в шаткое свидетельство чувств и не обманчивое суждение беспорядочного воображения, а понятие ясного и внимательного ума, настолько простое и отчетливое, что оно не оставляет никакого сомнения в том, что мы мыслим, или, что одно и то же, прочное понятие ясного и внимательного ума, порождаемое лишь естественным светом разума и благодаря своей простоте более достоверное, чем сама дедукция.[343] Проблема интуиции рассматривается и общей психологией.[344]

Противники использования интуиции в уголовном судопроизводстве считают, что интуитивные догадки, не основанные на логике и фактических данных, не могут служить основанием для каких-то выводов. По их мнению, интуиция — это неосознанное предположение, поэтому оно не должно приниматься во внимание при расследовании. Интуиция ведет к заблуждению, к подмене логических аргументов фантазированием.[345] Существует и иная точка зрения, в соответствии с которой интуиция занимает существенное место в мыслительной деятельности следователя (Р.С.Белкин, А. Р.Ратинов, Д. П.Котов, Г. Г.Шиханцов и др.).

Практически интуиция применяется в быстроменяющейся ситуации (например, при осмотре места происшествия, обыске, допросе), особенно на первоначальном этапе расследования при отсутствии достаточной информации об обстоятельствах преступления и о личности преступника. При анализе следственной ситуации, основываясь на предшествующем опыте, следователи, работники органов дознания могут интуитивно определить круг лиц, которые могли совершить преступление, характеризующие их признаки, другие важные обстоятельства.

Некоторые авторы, рассматривая интуицию как бессознательное проявление, сравнивают ее с еще одним бессознательным проявлением — сновидением и предлагают использовать сновидение в борьбе с преступностью как на этапе выявления и расследования преступлений, так и в ходе судебных разбирательств и экспертных исследований. Р. С.Сатуев полагает, что «человек во сне проводит треть, если не больше, своей жизни и ровно на столько же бессознательное в сновидениях посредством символов, посылает индивиду информацию, в которых предлагается ему совет или какое-нибудь руководство, способное оптимизировать решение той или иной задачи, либо кардинальным образом внести изменение в судьбу его жизни».[346]

Соглашаясь, что интуиция в какой-то степени бессознательное проявление, полагаем, что она имеет под собой определенную базу, заключающуюся в жизненном и профессиональном опыте, теоретических знаниях, имеющихся по делу фактических данных. Сновидения же — непознанное явление, не разгаданное и не расшифрованное. Поэтому вряд ли возможно апеллировать к ним и использовать сновидения в качестве информации при расследовании уголовного дела и уж тем более в процессе судебных разбирательств и экспертных исследований.

К ориентирующим источникам информации о личности можно также отнести внешние проявления преступника, которые следователь наблюдает при общении с ним. 49 % опрошенных следователей считают, что, наблюдая за внешними проявлениями обвиняемого, всегда можно получить криминалистически значимую информацию, 30 % полагают, что такую информацию можно получить иногда, т. е. большинство практических работников внешние проявления обвиняемого считают криминалистически значимой информацией о его личности.

Таким образом, криминалистически значимая информация о личности обвиняемого может быть доказательственной и ориентирующей. Перечень источников указанной информации можно представить следующим образом:

1. Доказательственная информация поступает из процессуальных источников, перечисленных в ч. 2 ст. 74 УПК РФ.

2. Ориентирующая информация состоит из:

информации, содержащейся в криминалистических учетах, функционирующих в правоохранительных органах;

криминалистического портрета типичного преступника, сформированного на репрезентативной эмпирической базе в криминалистической характеристике той или иной группы преступлений;

специальных знаний следователя, полученных из научных источников по психологии;

следственной интуиции, как источника информации, основанного на профессиональном и жизненном опыте следователя;

внешних проявлений преступника в процессе производства следственных действий с его участием.

Следственные действия как процессуальные средства получения информации о личности обвиняемого.

Информация о личности обвиняемого может быть получена из ориентирующих и доказательственных источников. К средствам доказывания относятся, в частности, следственные действия. Среди юристов нет единого мнения относительно понятия следственного действия, соотношения понятий «следственное действие» и «процессуальное действие», системы следственных действий и других вопросов. Не дает определения следственного действия и уголовно-процессуальный закон, в котором законодатель разъяснил лишь понятие неотложного следственного действия в п. 19 ст. 5 УПК РФ.

По мнению А. М.Ларина, в понятие следственных действий надо включать всю деятельность следователя, в том числе вынесение постановления о возбуждении уголовного дела, составление обвинительного заключения и т. д.[347] Аналогичной позиции придерживался и И. Ф.Герасимов, который полагал, что следственные действия — это предусмотренные законом процессуальные действия следователя (или лица, производящего дознание), направленные на выполнение задач уголовного судопроизводства или способствующие этому.[348] А. П.Кругликов под следственными действиями также понимает все процессуальные действия следователя, дознавателя, органа дознания, прокурора, начальника следственного отдела, выполняемые ими в пределах установленной законом компетенции в стадиях возбуждения уголовного дела и предварительного расследования.[349]

Иначе раскрывал сущность следственныхдействий С. А.Шейфер, понимая под следственным действием способ собирания (формирования) доказательств, который представляет собой регламентированный уголовно-процессуальным законом и осуществляемый следователем комплекс познавательных и удостоверительных операций, соответствующих особенностям определенных следов и приспособленных к эффективному отысканию, восприятию и закреплению содержащейся в них доказательственной информации, т. е. к получению соответствующего вида доказательств.[350]

В.И.Комиссаров, проанализировав различные мнения юристов, делает вывод, что следственное действие (как собирательное уголовно-процессуальное понятие) — это система уголовно-процессуальных правил и условий, осуществляемых управомоченным на то лицом в ходе расследования преступлений в целях обнаружения, изъятия, исследования и фиксации доказательств.[351]

Учеными также предлагаются и различные классификации следственных действий. С. А.Шейфер, например, по методам отображения фактических данных все следственные действия делил на три большие группы. К первой из них он относил допрос и очную ставку. При их проведении следователь применяет метод расспроса, т. е. ставит перед допрашиваемыми задачу на воспроизведение и передачу информации, что выражается в постановке им вопросов. В эту группу С. А.Шейфер включал и проведение экспертизы, поскольку в постановлении о ее назначении также содержатся вопросы, которые надлежит разрешить эксперту. В результате проведения этих действий следователь получает доказательственную информацию, выраженную в вербальной (словесной) форме. Это показания подозреваемого, обвиняемого, потерпевшего, свидетеля, заключения и показания эксперта.

Ко второй подгруппе он относил осмотр, освидетельствование, обыск, выемку, следственный эксперимент, получение образцов и задержание подозреваемого. На основе наблюдения следователь воспринимает физические и динамические признаки материальных объектов: их размер, протяженность, форму и т. д. Доказательственный результат — протокол соответствующего следственного действия.

Третья группа, по его мнению, охватывает следственные действия, основанные на сочетании методов расспроса и наблюдения. Эти действия предназначены к отображению объектов, одновременно заключающих информацию, выраженную в слове (вербальную) и в физических признаках. Это — предъявление для опознания и проверка показаний на месте.[352]

Следующим основанием классификации следственных действий, по мнению С. А.Шейфера, является непосредственный либо опосредованный процесс получения доказательственной информации. Данной классификацией автор подчеркивает особое место экспертизы в системе следственных действий.

Важным основанием классификации следственных действий С. А.Шейфер считал сложность отображаемых объектов. С одной стороны, это следственные действия, направленные на отображение изолированных информационных объектов (допрос, осмотр, освидетельствование, обыск и т. д.), с другой — следственные действия, направленные на отображение объектов, создаваемых следователем путем объединения и одновременного восприятия изолированных источников информации (очная ставка, следственный эксперимент, проверка показаний на месте, предъявление для опознания и др.).

Последним основанием классификации служит цель следственного действия, а именно: их приспособленность для проверки доказательств. К «проверочным» следственным действиям по мнению С. А.Шейфера относятся: 1) очная ставка, 2) следственный эксперимент, 3) предъявление для опознания, 4) проверка показаний на месте, 5) назначение экспертизы, 6) получение образцов для сравнительного исследования.[353]

Безусловно, во всех следственных действиях имеется элемент проверки ранее собранных фактических сведений или подготовка к проверочным мероприятиям, но это, на наш взгляд, не подменяет их сущности. Например, предъявление для опознания носит скорее идентификационный характер, а не проверочный, в то время как очная ставка имеет своей целью устранение противоречий в ранее данных показаниях. К проверочным следственным действиям можно отнести следственный эксперимент и проверку показаний на месте.

Логичную точку зрения высказывал О. Я.Баев, по мнению которого, к следственным действиям, тактика которых составляет соответствующую часть содержания криминалистической тактики в целом, следует отнести: следственный осмотр (в том числе его разновидность — освидетельствование); обыск (в том числе его разновидность — выемку); допрос (в том числе и очную ставку); следственный эксперимент (в том числе и проводимый путем воспроизводства и проверки показаний на месте); предъявление для опознания; назначение экспертизы.[354]

По мнению А. Б.Соловьева, исходя из различий в механизме формирования следов преступления и особенностей их отражения в сознании людей и материальной обстановке, можно констатировать, что в деятельности следователя прослеживается два относительно самостоятельных и взаимосвязанных направления сбора доказательств: с одной стороны, это получение показаний и проверка их путем проведения следственных действий, связанных с дачей показаний; с другой — обнаружение материальных следов, вещественных доказательств и документов, что обычно вызывает необходимость их осмотра и исследования с помощью различных судебных экспертиз. К первому направлению относятся следственные действия, в ходе которых имеет место дача и проверка показаний: допрос, предъявление для опознания, очная ставка, следственный эксперимент и проверка показаний на месте. Ко второй группе могут быть отнесены следственные действия, которые направлены на собирание доказательств путем обнаружения и изъятия следов преступления и других вещественных доказательств, образно называемых «немыми свидетелями». Это, прежде всего, осмотр места происшествия, освидетельствование, обыск, выемка, осмотр изъятых предметов и документов, а также проводящиеся по результатам этих следственных действий различные судебные экспертизы.[355] Таким образом, все следственные действия были классифицированы на личные (следственные действия, в ходе которых имеет место дача показаний) и вещественные (следственные действия, в ходе которых информация получается от вещей — носителей материальных отображений).

Аналогичное деление дает В. А.Образцов, предложив выделять вербальные и невербальные следственные действия.[356] По мнению М. В.Салтевского и В. Г.Лукашевича, в рассматриваемую систему должен входить еще один элемент — смешанные следственные действия, направленные на получение информации из системных источников «люди — вещи», при этом основанием такого деления являются методы отображения фактических данных.[357]

А.Ю.Головин в зависимости от характера доказательственной информации, которую необходимо получить или проверить, выделяет следующие группы следственных действий:

следственные действия, направленные на получение и проверку показаний об обстоятельствах расследуемого события;

следственные действия, направленные на установление и исследование материальных следов преступления, установление и проверку различного рода состояний;

следственные действия, направленные на получение и проверку доказательственной информации комплексного характера, отражаемой как в показаниях различных лиц, так и в исследованиях различных материальных следов, в установлении и проверке различного рода состояний.[358]

Ф.В.Глазырин все процессуальные действия классифицировал в зависимости от реализации данных о личности в тактике следствия. В этой связи он различает следственные действия, в результате которых получают информацию о личности обвиняемого, но она не может быть использована при проведении данных следственных действий. Например, осмотр места происшествия дает важную информацию о преступнике, но используется она лишь в дальнейшем, при розыске преступника, после его установления — при производстве иных следственных действий. Кроме того, имеются процессуальные действия, которые одновременно являются средствами получения информации о личности обвиняемого и при производстве которых используются полученные данные о ней с целью повышения эффективности тактики следствия. Такими следственными действиями будут допросы обвиняемого, очная ставка с его участием, обыск.[359]

Считаем, что предложенную Ф. В.Глазыриным классификацию необходимо уточнить. При осмотре места происшествия следователь действительно получает информацию об обвиняемом, но знание типичной личности преступника, совершающего то или иное преступление, его психологических и биологических особенностей, в частности, характерный для лица способ совершения преступления, несомненно, будут способствовать наиболее эффективному проведению осмотра места происшествия.

Проанализировав различные точки зрения относительно классификации следственных действий, взяв их за основу, систему следственных действий как процессуальных средств получения информации о личности обвиняемых можно представить следующим образом:

следственные действия, направленные на получение вербальной информации о личности обвиняемого из показаний участников уголовного судопроизводства: самого обвиняемого, законных представителей несовершеннолетнего, педагогов, лиц из ближайшего окружения, потерпевшего, свидетелей — очевидцев преступления и т. д.;

следственные действия, направленные на получение невербальной информации о личности обвиняемого из оставленных им на месте происшествия следов в широком и узком смысле слова, из иных материальных источников, характеризующих физиологические, психологические и биологические свойства личности: осмотр места происшествия, освидетельствование, обыск, выемка, экспертизы, производимые для установления лица по следам, обнаруженным в ходе осмотра места происшествия;

3) назначение и производство судебно-психологической, судебно-психиатрической, судебно-медицинской экспертиз в отдельности или комплексно, являющихся источниками информации о психическом состоянии обвиняемого и др.

В начале расследования уголовного дела возникает две основные следственные ситуации: 1) когда лицо, совершившее преступление неизвестно и 2) когда есть все основания полагать, что именно конкретное лицо совершило преступление. В любой из этих ситуаций основной задачей следователя является сбор максимального количества вещественных доказательств — следов преступления. Если преступник известен, они необходимы для подтверждения его виновности, если же преступник неизвестен, то следовая картина, во-первых, дает основания для выдвижения версий, во-вторых, для получения доказательств, которые в дальнейшем можно будет использовать в целях изобличения виновного.

Первую информацию о личности получают в ходе осмотра места происшествия. В. И.Комиссаров отмечает, что при совершении преступления вопреки воле преступника создается информационная система, включающая различные материальные и идеальные источники. Причем в последнее время рейтинг идеальных следов резко снизился, уступив первенство материальным следам. Основное преимущество материальных следов — немых свидетелей — состоит в их беспристрастности, невозможности изменения со стороны заинтересованных лиц путем подкупа, шантажа и других незаконных действий, используемых для воздействия на свидетелей, потерпевших. В этих условиях особую роль в доказывании играют следственные действия, связанные с обнаружением материальных следов преступления. В иерархии этой группы следственных действий, безусловно, превалирующая роль принадлежит осмотру места происшествия.[360]

В соответствии с ч. 1 ст. 176 УПК РФ осмотр места происшествия, местности, жилища, иного помещения, предметов и документов производится в целях обнаружения следов преступления, выяснения других обстоятельств, имеющих значение для уголовного дела. Умение работать со следами всегда было признаком высокого профессионализма следователя.

Как писал В. Л.Васильев: «Событие преступления (как всякое событие) оставляет во внешнем мире систему следов. Эти следы обладают специфическими особенностями и в целом образуют систему, существующую в пространстве и времени. Успешные осмотры предопределяются выделением следователем системы следов. Одной из главных причин неудачных осмотров является неумение выделить эту систему следов из окружающей действительности».[361]

Источниками доказательственной информации при следственном осмотре могут быть: а) обнаруженные материальные следы преступления; б) иные объекты, обнаруженные при осмотре; в) обстановка места происшествия, помещения, участка местности или иного объекта; г) другие обстоятельства, выявленные при осмотре и имеющие значение для дела. Однако не менее важное значение, особенно на первоначальном этапе расследования преступлений, имеет ориентирующая информация, полученная во время проведения следственного осмотра.

Информация, полученная при производстве следственного осмотра, является основанием для выдвижения версий о характере расследуемого события, о способе, мотивах, психических и физических свойствах предполагаемого преступника, его эмоциональном состоянии и т. д. Имея представление о способе совершения преступления, можно высказать обоснованные суждения о личности преступника, поскольку в нем отражаются «личностные физические и психохарактерологические свойства и качества (физическая сила, навыки, умения, привычки, опыт, характер и др.), с одной стороны, и социально обусловленные факторы (потребности, интересы, материальная обстановка, социальное окружение, среда и др.), с другой стороны, которые объективно детерминируют принятие решения о преступлениии способе действий по достижению цели».[362]

Эрих Анушат правильно отмечал, что большая часть улик — именно все те, которые получаются благодаря осмотру — материально осязаемы, и глаз криминалиста обнаружит их, если он только в достаточной степени откроет его. Самые незначительные данные, на которые многие не обратят никакого внимания, при правильной их оценке могут оказаться весьма важными уликами.[363]

Мы солидарны с мнением авторов, которые считают, что на осмотр места происшествия должен выезжать тот следователь, который будет расследовать данное уголовное дело. Ганс Гросс, разрабатывая научные рекомендации по расследованию преступлений, советовал следователю: «Убеждайся в правдивости сообщения лично, производи личные осмотры, измерения, проверяй и соображай на месте».[364] Получение информации непосредственно следователем имеет принципиальное значение. «Следователь, — пишет И. М.Лузгин, — может изучить ситуацию по ее информационным моделям, а проще — по системе фактических данных — сведений о ней. Но это уже опосредованное изучение ситуации по ее отображениям. Чтобы получить такие отображения, необходимо непосредственное познание ситуации».[365]

Разумеется, что такая рекомендация не противоречит п. 19 ст. 5 УПК РФ, где дается понятие неотложному следственному действию, к которому относится и осмотр места происшествия, как действию, осуществляемому органом дознания после возбуждения уголовного дела, по которому производство предварительного следствия обязательно, в целях обнаружения и фиксации следов преступления, а также доказательств, требующих незамедлительного закрепления, изъятия и исследования. Вышесказанное необходимо понимать в том смысле, что на орган дознания ложится такая обязанность, если следователь сделать это не имеет возможности.

Данный вопрос весьма актуален в связи с тем, что в подавляющем большинстве случаев осмотр места происшествия проводит следователь, который в дальнейшем не расследует это уголовное дело. Полагаем, что, не исследуя непосредственно место происшествия, обстановку, локализацию, характер следов и иные объекты, следователю сложнее моделировать событие преступления, выяснять роль в нем каждого участника и соответственно работать с ним.

Некоторые физические и психологические особенности преступника отображаются в следах, способах его действия, выборе орудий преступления, в характеристике предметов, принадлежащих преступнику и т. д.

Исследовав обстановку совершения преступления, сопоставив ее с характеристикой типичной личности преступника, используя методы аналогии, дедукции и моделирования, следователь может составить вероятностный криминалистический портрет не установленного преступника.

Профессиональное проведение осмотра места происшествия невозможно без знания следователем криминалистической характеристики данной категории преступлений. Сопоставив данные, полученные при производстве указанного следственного действия, с известными элементами криминалистической характеристики преступления, такими как: обстановка места происшествия, объект преступного посягательства, способ совершения преступления, следователь получает необходимую информацию о субъекте преступного посягательства.

Исследования, проведенные Л. Л.Каневским, Г. И.Гатауллиной, Е. А.Егорышевой, С. А.Вецкой[366] и другими учеными, анализировавшими криминалистическую характеристику преступлений, совершенных, например, несовершеннолетними, позволяют сделать вывод, что выбор подростками объектов преступных посягательств часто определяется их личными интересами, потребностями, желаниями. Анализ практики свидетельствует о том, что они чаще всего посягают: а) на продукты питания (сладости, спиртные напитки, деликатесы и др.); б) на предметы, особо значимые для несовершеннолетнего (в связи с интересом к спорту, музыке и т. д.); в) на предметы молодежной моды и т. д.

По мнению Л. Л.Каневского, такие элементы типовой криминалистической характеристики преступлений несовершеннолетних, как место и время позволяют ориентировочно предположить о возможности совершения этих преступлений подростками. При этом нужно исходить из следующих закономерностей: а) подростки совершают преступления в сравнительно ограниченном круге мест; б) они чаще, чем взрослые совершают кражи из общежитий, школ, колледжей, садовых домиков; в) убийства совершаются ими прежде всего в местах, где они проводят свободное время.[367]

Далее профессор Л. Л.Каневский отмечает, что более определенно отражает личностные качества несовершеннолетнего правонарушителя такой элемент типовой криминалистической характеристики преступления, как способ его совершения, так как он детерминирован, главным образом, субъективными свойствами подростка, отсутствием жизненного и профессионального опыта, направленностью личности. Определенную роль при выборе способа совершения деяния играют и внешние факторы: свойства предмета преступного посягательства, обстановка, в которой совершается преступление. О физической силе подростка можно судить по способам проникновения в помещение и взлома, усилиям, затраченным на перенесение тяжестей, по характеру причиненных телесных повреждений.[368]

В выдвижении версий о лице, совершившем преступление, большую роль играют специалисты, участвующие в осмотре места происшествия. Анализируя обстановку и обнаруженные следы, с их помощью можно получить следующие сведения:

по следам рук — о числе участвующих в преступлении лиц, их поле, возрасте, росте, особенностях рук и ладоней (отсутствие пальцев, наличие шрамов, степень загрязнения поверхности кожи и т. д.); не оставлены ли обнаруженные следы потерпевшим либо иными присутствовавшими на месте происшествия лицами;

по следам ног (обуви) — о числе участвующих в преступлении лиц, их поле, возрасте, росте, массе, особенностях походки либо наличии физических недостатков (хромота и т. п.); типе обуви; оставлены ли обнаруженные следы потерпевшим либо иными лицами;

по биологическим объектам — о признаках и свойствах лица, оставившего данные следы (цвет волос, группа крови и др.);

по документам и рукописным материалам — об особенностях личности писавшего, его эмоциональном состоянии в момент написания; о содержании первоначальных текстов измененных документов, способах их изменения и т. д.

В процессе осмотра места происшествия специалист, опираясь на свои знания, объясняет следователю происхождение следов, восстанавливая картину происшедшего, и тем самым помогает формировать следственную версию. Одновременно, зная об уже выдвинутой следственной версии, он должен учитывать возможность обнаружения негативных обстоятельств, наличие которых ведет к изменению выдвинутой следователем версии.[369]

Несмотря на столь большое значение следов, которые можно обнаружить в ходе осмотра места происшествия, качество его производства остается довольно низким. По исследованиям, проведенным Ф. Г. Аминевым, в протоколах осмотра места происшествия дается поверхностное описание следов преступления, отсутствуют фототаблицы и схемы, отсутствуют справки предварительного исследования следов на месте происшествия, крайне редко изымаются биологические следы, следы кожного покрова человека, микрочастицы. Соответственно на экспертное исследование поступают объекты, содержащие следовую информацию небольшого количества информационных полей.[370]

Причиной тому — плохая профессиональная подготовка следователей и специалистов-криминалистов. Регулярное повышение их квалификации с учетом достижений современной технологии и развития тактики производства следственных действий позволит изменить ситуацию к лучшему.

После задержания подозреваемого в совершении преступления проводится обыск или выемка для обнаружения похищенного имущества, орудий преступления, а также для получения информации об условиях жизни, его интересах и потребностях. Обстановка квартиры, личные вещи подозреваемого, предметы его увлечения как источники информации о его личности могут представлять интерес для следователя.

Информация о личности обвиняемого поступает к следователю и по результатам проверки вербальных следственных действий, к которым относится, в первую очередь, допрос. В следственной ситуации, когда лицо, совершившее преступление, неизвестно, из показаний свидетелей, потерпевших можно получить информацию о внешности преступника, его повадках, особенностях голоса, речи, походки и т. д. Эта информация дает основание предположить, что преступление совершено человеком, которому присущи те или иные функциональные и анатомические особенности.

В том случае, когда преступник известен, информацию о его личности следователь получает непосредственно при его допросах в качестве подозреваемого и обвиняемого, а также из показаний родственников, соседей и других лиц, обладающих необходимой информацией.

Оперативно-розыскные мероприятия как средства получения информации о личности обвиняемого.

Информацию о личности обвиняемого можно получить из оперативно-розыскных источников. Р. С.Белкин указывал, что оперативная информация имеет своими источниками людей и вещественные образования — предметы и документы. И те, и другие могут быть разделены на две группы: те, которые в перспективе могут стать источниками доказательственной информации при выполнении необходимых для этого процессуальных процедур, и те, которые такими источниками не станут и останутся лишь источниками оперативной информации.[371]

Как известно, в соответствии со ст. 1 ФЗ «Об ОРД», оперативно-розыскная деятельность представляет собой вид деятельности, осуществляемой гласно и негласно оперативными подразделениями государственных органов, уполномоченных законом в пределахих полномочий, посредством проведения оперативно-розыскных мероприятийв целях защиты жизни, здоровья, прав и свобод человека и гражданина, собственности, обеспечения безопасности общества и государства отпреступных посягательств, то есть оперативно-розыскная деятельностьосуществляется путем проведения оперативно-розыскных мероприятий, переченькоторыхстрогоопределен в ст. 6 ФЗ «Об ОРД».

Понятие оперативно-розыскного мероприятия среди ученых определяется неоднозначно. А. Е.Чечетин под ОРМ понимает закрепленные в ФЗ «Об ОРД» и проводимые уполномоченными на то субъектами в соответствии с требованиями нормативно-правовых актов действия, основанные на применении преимущественно негласных средств и методов в сочетании с гласными средствами и методами, направленные на непосредственное выявление и использование фактических данных, необходимых для решения задач ОРД.[372] А. Ю.Шумилов определяет ОРМ как предусмотренный ФЗ «Об ОРД» поведенческий акт субъекта, непосредственно осуществляющего ОРД (оперативник, агент и др.), сутью которого является получение необходимойдля достижения целей и решения задач ОРД информации.[373] Более краткое определение оперативно-розыскных мероприятий дает О. А.Вагин, полагая, что это закрепленные в ФЗ «Об ОРД» действия или совокупность действий, в рамках которых применяются гласные и негласные силы, средства и методы, направленные на решение задач ОРД.[374] В. М.Мешков и В. Л.Попов понимают под оперативно-розыскным мероприятием составной структурный элемент ОРД, состоящий из системы взаимосвязанных действий, направленных на решение конкретных тактических задач.[375] Такое же определение предлагает и Я. В.Давыдова.[376]

Таким образом, принимая во внимание предлагаемые определения, под оперативно-розыскными мероприятиями, как источниками получения информации о личности обвиняемых, мы понимаем форму осуществленияоперативно-розыскной деятельности, состоящую из системывзаимосвязанных действий, осуществляемых уполномоченными на то субъектами, впорядке, предусмотренномфедеральным законодательством, в целяхустановления необходимых данных, направленных на решение задачраскрытия, расследования и профилактики преступлений.

Статья 6 ФЗ «Об ОРД» дает исчерпывающий перечень оперативно-розыскных мероприятий, которые классифицируются по различным основаниям, в зависимости от их признаков и целей. Приведем несколько видов классификаций, принятых в теории оперативно-розыскной деятельности.

В зависимости от времени (продолжительности) проведения ОРМ: разовые (опрос, наведение справок, сбор образцов для сравнительного исследования и др.) и длящиеся (прослушивание телефонных переговоров, контроль почтовых отправлений и т. д.).

В зависимости от формы проведения оперативно-розыскные мероприятия могут быть гласными и негласными, то есть без сокрытия истинных целей или с их сокрытием.

В зависимостиот необходимости санкционирования:

а) ОРМ, не требующие санкционирования (опрос, наведение справок, сбор образцов для сравнительного исследования, проверочная закупка и др.);

б) ОРМ, требующие ведомственного санкционирования (проверочная закупка и контролируемая поставка предметов, запрещенных в свободном обороте; оперативное внедрение; оперативный эксперимент и др.);

в) ОРМ, требующие судебного санкционирования (контроль почтовых отправлений, телеграфных и иных сообщений; прослушивание телефонных переговоров; снятие информации с технических каналов связи и др.).[377]

Существуют и иные виды классификаций, например, в зависимости от степени проникновения в криминальную среду (глубокие и поверхностные); по сочетанию ОРМ между собой (относительно автономные и комплексные)[378]; в зависимости от целей проведения ОРМ (получение источников доказательств; реализация материалов оперативной разработки; оперативное обеспечение предварительного следствия)[379] и т. д.

Классификации оперативно-розыскных мероприятий, проводимых в отношении несовершеннолетних, и это следует отметить, не имеют существенных отличий от их классификации в отношении взрослых правонарушителей. Вместе с тем особенности личности несовершеннолетнего преступника требуют особого подхода при проведении оперативной работы в отношении него. Исходя из этого, считаем необходимым дополнить существующие классификации проводимых оперативно-розыскных мероприятий следующей: 1) универсальные, при проведении которых не учитываются возраст и особенности личности и 2) специфические, при производстве которых необходимо учитывать психологические и иные особенности личности несовершеннолетнего, его характера, уровня развития, условийпроживания, воспитания и т. д.

К универсальным можно отнести темероприятия, которые проводятсявне контакта с несовершеннолетним, и в связи с этим не требуют учета особенностей его личности. Это наведение справок, сбор образцов для сравнительного исследования, исследование предметов и документов, наблюдение, обследование помещений, контроль почтовых отправлений и иных сообщений, прослушивание телефонных переговоров и снятие информации с технических каналов связи.

К специфическим мы относим оперативно-розыскные мероприятия, припроведении которых несовершеннолетние находятся непосредственно в контакте с оперативными сотрудниками, когда сами несовершеннолетние знают (гласные мероприятия) или не знают об этом (негласные мероприятия). Это такие мероприятия, как: опрос, проверочная закупка, отождествление личности, оперативное внедрение, контролируемая поставка, оперативный эксперимент.

Самым распространенным оперативно-розыскным мероприятием является опрос, который заключается в сборе (добывании) информации в процессе непосредственного общения оперативника или по его поручению другого лица с человеком, который осведомлен или может быть осведомлен о лицах, фактах и обстоятельствах, имеющих значение для решения задач ОРД. Опрос может быть проведен как для выяснения обстоятельств совершения преступления, так и для получения сведений о личности преступника. Опрос может быть открытым (гласным) или скрытым (негласным). В последнем случае опрашиваемое лицо не будет знать о самом оперативном мероприятии и о целях его производства. При этом процедура опроса не требует судебных и ведомственных санкций, его результаты оформляются справкой оперативника, либо, при согласии самого опрашиваемого, объяснением. Опрос может быть проведен без ограничения возраста любых граждан, которые по своим физическим и интеллектуальным возможностям способны дать необходимую информацию как о самом преступлении, так и о лице его совершившем.

Таким образом, для получения информации о личности подозреваемого, обвиняемого проводятся оперативные опросы его близких родственников; знакомых, к которым относятся соседи, педагоги, товарищи и т. д.; очевидцев преступления и самого преступника.

В зависимости от целей проведения опрос можно подразделить следующим образом: 1) для выяснения обстоятельств совершенного преступления; 2) выявления возможных соучастников; 3) выявления других эпизодов преступной деятельности; 4) выяснения условий жизни; 5) выяснения личностных особенностей правонарушителя.

Что касается опроса, то нам представляется весьма спорной позиция Ю. В.Чуфаровского, который полагает, что, опросив лицо, оперативный сотрудник может в дальнейшем проверить полученные объяснения на месте исследуемого события. «Эта проверка может проводиться с участием опрашиваемого и специалистов, с использованием макета или предмета, о применении которого рассказал опрашиваемый, а также статиста или манекена».[380] И далее профессор указывает: «В случае дачи опрашиваемым ранее лицом на месте новых пояснений следует выяснить, почему ранее при опросе он этого не говорил. При наличии противоречий между прежними объяснениями и результатами их проверки на месте нужно также выяснить причину. При этом надо спокойно, без назидательности показать нелогичность даваемых объяснений. Неразумно вступать в конфликт по мелким, несущественным деталям, с которыми можно разобраться позже, при дополнительном опросе».[381]

Во-первых, такое оперативно-розыскное мероприятие как проверка объяснений на месте не предусмотрено в Законе «Об ОРД»; во-вторых, как представляется, опрос, проверка опроса на месте исследуемого события, дополнительный опрос для выяснения противоречий между первым опросом и проверкой объяснений на месте будут слишком загромождать оперативно-розыскную деятельность излишними действиями, которые в любом случае придется повторять в качестве следственных для процессуального закрепления полученных показаний.

Наведение справок также является весьма распространенным мероприятием, направленным на получение информации о личности подозреваемого, обвиняемого. Запрашиваемые справки содержат сведения о судимостях лица, состоянии его здоровья, в том числе психического, нахождении в тех или иных учреждениях, включая школы, детские дома, интернаты, лечебные учреждения и другие данные биографии. Справки могут быть затребованы как официально (гласно), так и с определенным легендированием (скрытно) в зависимости от конкретной следственной или оперативной ситуации. При этом официально истребованные справки могут быть включены в число доказательств по уголовному делу как иные документы в соответствии с п. 6 ч. 2 ст. 74 УПК РФ.

Данные о личности правонарушителя могут быть получены посредством проведения и такого оперативно-розыскного мероприятия, как наблюдение. Наблюдение предполагает преднамеренное, систематическое и целенаправленное восприятие в естественных условиях зрительным путемконкретных лиц без вмешательства в ход их деятельности, а также обеспечивающее регистрацию, оценку и изучение специфики поведения наблюдаемых и определение его смысла, мотива и т. д.[382] Иными словами, наблюдение — это оперативно-розыскное мероприятие, направленное на получение информации об объекте путем визуального, слухового, электронного и иных способов контроля, осуществляемого в помещениях, транспорте и на открытой местности. Объектом могут быть любые лица, представляющие оперативный интерес.[383] На сегодняшний день при наблюдении широко применяются такие технические средства, как фотографирование, аудио и видеозапись. В основном наблюдение используется при выявлении преступлений и их раскрытии, когда возможности негласного фиксирования действий интересующих лиц могут выявить само совершение преступления, связи виновных лиц, пути получения или сбыта предметов преступления и иные данные.

Так же, как и следственное наблюдение, оперативное наблюдение за правонарушителем предусматривает, в первую очередь, получение информации о его поведении, психологических особенностях, психических отклонениях. Оперативное наблюдение, кроме того, предусматривает и получение информации о совершаемых или готовящихся к совершению действиях наблюдаемого лица. Если следователь наблюдает за преступником в основном в процессе производства следственных действий, то оперативный сотрудник может наблюдать за объектом в любом месте его пребывания или передвижения, получая тем самым большую по объему и более разнообразную по качеству информацию. Данную информацию можно использовать как для решения оперативно-розыскных задач, так и в тактических целях при подготовке и проведении следственных действий.

Информацию о личности подозрваемого, обвиняемого можно получить и путем прослушивания телефонных переговоров (далее — ПТП), которое заключается в совокупности действий по конспиративному слуховому контролю переговоров, ведущихся по линиям телефонной связи, или односторонних сообщений, и, как правило, в их фиксации с помощью звукозаписывающих технических средств с целью обнаружения сведений о преступной деятельности лица — объекта оперативной заинтересованности, выявления его связей иполучения иной информации, способствующей решению конкретных задач ОРД.[384]

Данные наблюдения и прослушивания телефонных переговоров могут раскрыть механизм действий лица во время совершаемого преступления, выяснить его роль в составе группы, определить черты его характера (крайнюю жестокость или добродушие, изворотливость или простоту) и выявить другую соответствующую информацию. Результаты наблюдения или ПТП могут быть отражены в материалах уголовного дела и будучи легализованными, использоваться при предъявлении обвинения и, в конечном итоге, при определении наказания по приговору суда.

Отождествление личности дает информацию о предполагаемом лице, совершившем преступление. Одновременно субъект, который отождествляет лицо, может описать его поведение, наблюдаемое в момент совершения преступления, внешние характеристики и иные данные о личности. Как правило, в органах внутренних дел содержатся достаточно большие базы видео и фотоматериалов о правонарушителях, действующих в том или ином районе или микрорайоне, которые могут быть использованы в данном оперативном мероприятии.

Оперативное внедрение — это легендированное в целях решения задач ОРД проникновение сотрудников оперативных подразделений в криминальную среду для сбора информации, необходимой для борьбы с преступностью.

Оперативный эксперимент предполагает создание негласно контролируемых условий и объектов для преступных посягательств в целях выявления и задержания лиц, подготавливающих, совершающих или совершивших тяжкое или особо тяжкое преступление.[385]

Оперативный эксперимент широко применяется при раскрытии вымогательств. В этом случае потерпевшийзаявляет о вымогательстве денег или иных материальных средств. При исполнении преступления правоохранительные органы задерживают с поличным всех вымогателей, фиксируя ход и результаты эксперимента в соответствующих документах, после чего данные оперативного эксперимента становятся основанием длявозбуждения и расследования уголовного дела.

Из перечисленных семи оперативно-розыскных мероприятий, только два — опрос и наведение справок — могут целенаправленно использоваться для установления сведений о личности, обстоятельств его развития, биографии, его физических и психических черт. Вместе с тем совокупность всех ОРМ, проводимых в отношении преступников, дает информацию об их личности и иных необходимых данных по расследуемым уголовным делам. Как отмечает Е. Н.Яковец, важно совершенствовать роль аналитической работы в оперативно-розыскной деятельности с тем, чтобы ее результаты оптимально использовались при расследовании уголовных дел, были логичными, истинными, реализуемыми и эффективными.[386]

Судебная экспертиза как средство получения информации о личности обвиняемого.

Одним из средств получения информации о личности преступника является заключение экспертизы. Судебная экспертиза — это сложное процессуальное действие, заключающееся в производстве, в соответствии с установленным законом порядком, исследований объектов экспертом с целью установления фактических данных и обстоятельств, имеющих значение для правильного разрешения уголовного дела. Классификация экспертиз производится по трем основаниям: предмету, объекту и методике экспертного исследования.[387]

В процессе расследования уголовного дела производятся разнообразные виды судебных экспертиз, которые дают ответ на поставленные следователем вопросы специального характера, в том числе те, которые имеют отношение непосредственно к личности преступника. Эти вопросы принято делить на идентификационные и диагностические. Соответствующим образом различаются и экспертизы. При помощи идентификационных устанавливается тождество конкретного материального объекта либо группы предметов, явлений. Объединяющим же диагностические задачи является то, «что во всех случаях в основу их решения положено изучение свойств и состояний объекта с учетом происходивших в нем изменений, определяемых условиями и факторами криминальной ситуации».[388] Сведения о личности можно получить путем проведения как идентификационных, так и диагностических экспертиз. Объектом исследования в них выступает как непосредственно сам правонарушитель, так и оставленные им следы, а также иные отображения его свойств, качеств, развития и т. д.

Объектами исследования при решении задач идентификационного характера выступают следы рук, ног и обуви, следы зубов, и прочие следы преступника. Производство данных экспертиз достаточно распространено, методики являются апробированными и не вызывают сомнений. Чаще всего на месте преступления обнаруживаются следы рук. Однако, по утверждению Т. Ф.Моисеевой, лишь незначительная часть следов пальцев рук, обнаруживаемых на месте происшествия, пригодна для дактилоскопических идентификационных исследований, поскольку в основном это смазанные или неполные следы.[389] Выход из создавшегося положения возможен в двух вариантах. Во-первых, необходимо повышение квалификации специалистов, работающих со следами на местах производства следственных действий, во-вторых, широкое использование возможностей новых видов экспертиз, например, исследование потожирового вещества в следах рук, которые несут в себе информацию о свойствах человека.

Таким образом, изъятые в процессе осмотра места происшествия следы, на первом этапе их исследования помогают выдвигать версии, а на последующем — с момента появления подозреваемого — устанавливать тождество.

К экспертизам, решаемым задачи диагностического характера, относятся, в частности, судебно-медицинская, судебно-психологическая и судебно-психиатрическая.

В соответствии со ст. 196 УПК РФ обязательно назначение и производство судебной экспертизы, если необходимо установить возраст подозреваемого, обвиняемого, потерпевшего, когда это имеет значение для уголовного дела, а документы, подтверждающие его возраст, отсутствуют или вызывают сомнение. В таком случае на практике назначается судебно-медицинская экспертиза установления возраста. В процессе производства данной экспертизы устанавливается хронологический возраст и то, приблизительно, например, у детей с точностью до одного-двух лет, в юношеском возрасте — до двух-трех лет, у взрослых — до пяти лет.[390]

Возраст в судебной медицине определяется по совокупности возрастных признаков (рост человека, окружность груди, размеры головы, количество зубов и т. д.) при помощи различных методик.

В последнее время для решения данного вопроса эффективно используется рентгенологический метод исследования костной ткани человека. Возрастная морфология костной системы позволяет получать объективные данные и с наибольшей точностью определять конкретный возраст. Объектом изучения рентгенографии является кисть человека. Учеными разработана новая методика определения возраста на основании индивидуальной оценки состояния возрастных изменений костей кисти. Такой антропологический метод основан на балльной оценке возрастных изменений костей кисти, таких как остеофиты (разрастание головок фаланг, разрастания в местах прикрепления сухожилий), остеопороз (частичная резорбция костных балок и коркового слоя, очаги локальной атрофии костного вещества), склероз (очаги уплотнения внутренних структур кости, склеротические ядра) и суставные нетравматические деформации (общее сужение суставной щели и ульнарная подточенность головки средней фаланги), определяемых по рентгенограмме с учетом степени их развития.[391]

Когда возраст определяется судебно-медицинской экспертизой, днем рождения обследуемого считается последний день того года, который назван экспертами, а при исчислении возраста минимальным и максимальным числом лет суду следует исходить из предполагаемого экспертами минимального возраста такого лица (п. 7 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 14 февраля 2000 г. «О судебной практике по делам о преступлениях несовершеннолетних»[392]).

Указанное положение также подвергается некоторыми учеными критике. По мнению А. Р.Михайленко: «Законодатель при определении возраста не учитывает расхождение в возрасте лица при сравнении места его рождения с местом совершения преступления. Уже в пределах Российской Федерации, лицо, которое родилось, к примеру, 1 января на Чукотке будет старше примерно на 10 часов того, которое родилось также 1 января, но в Калининграде. Получается, что новые сутки для этих лиц фактически могут наступить в разное время».[393]

И далее профессор А. Р.Михайленко делает, по нашему мнению, абсолютно справедливый вывод о том, что биологический возраст человека может существенно отличаться от возраста хронологического. «Нас, юристов должен интересовать не только собственно механический, хронологический подход к оценке возраста, а и биологическое, и психологическое состояние лица, потому что хронологическое время для исследования глубины проблемы мало что даст. Оно лишь указывает, например, что за свои 17 лет несовершеннолетний на Земле естественным путем 17 раз облетел вокруг Солнца. Но суть возраста человека, лица определяют не эти облеты, а биологические и психологические процессы, которые имеют свой возраст и не всегда могут совпадать с астрономическим отсчетом времени, так как являются строго индивидуальными, многоаспектными в зависимости от сфер жизнедеятельности человека, и берут свое начало с момента рождения человека. Конкретный уровень интеллектуального развития личности, психологического его возраста могут установить специалисты, например, психологи, если это имеет значение для привлечения лица к уголовной ответственности».[394]

Принимая решение о назначении судебно-медицинской экспертизы по установлению возраста несовершеннолетнего обвиняемого, необходимо иметь в виду следующее:

по имеющимся методикам судебно-медицинская экспертиза может определить только хронологический возраст обследуемого лица, т. е. его соответствие тому или иному количеству прожитых лет;

указанный хронологический возраст определяется условно, что влечет за собой привлечение к уголовной ответственности лиц, лишь приблизительно достигших 14- или 16-летнего возраста с ошибкой в один-два года;

поскольку вопрос о назначении судебно-медицинской экспертизы по установлению возраста встает в отношении лиц, не имеющих документы, чаще всего, из неблагополучных семей, социально и педагогически запущенных, определение их хронологического возраста не решает правовую проблему соответствия таких подростков критериям, по которым лицо может считаться субъектом преступления.

Среди правонарушителей значительна доля лиц с психическими аномалиями. На практике следователь, анализируя обстановку места происшествия, наблюдая за преступником в процессе вербальных следственных действий, изучая условия его жизни и мотивы совершения преступления, может выявить отклонения в его развитии. Проконсультировавшись со специалистом, следователь должен назначить судебно-психологическую или судебно-психиатрическую экспертизы.

Обосновывая использование судебно-психологической экспертизы в отношении обвиняемых (подсудимых), Е. Н.Холопова отмечает, что судебно-психологическая экспертиза индивидуально-психологических особенностей обвиняемых (подсудимых) возможна по всем категориям уголовных дел с целью: установления предпосылок обстоятельств, влияющих на степень и характер ответственности (т. е. смягчающих и отягчающих обстоятельств: ст. ст. 61, 63 УК РФ); определения причин и условий, способствовавших совершению преступления (ч. 2 ст. 73 УПК РФ); назначения и индивидуализации наказания (ч. 3 ст. 60 УК РФ).[395] Соглашаясь с указанным мнением, считаем, однако, такое предложение преждевременным. Отечественное уголовное судопроизводство, к сожалению, не в состоянии проводить указанные экспертизы по каждому уголовному делу из-за недостаточного финансирования и отсутствия квалифицированных экспертов, способных к столь многоплановой и масштабной работе. Тем не менее, полагаем, что в отношении обвиняемых несовершеннолетнего или молодого возраста, по определенным показателям отстающих в развитии, проявляющих странности в поведении, такая экспертиза обязательна. И данное положение должно быть отражено в законодательстве. К сожалению, на практике назначению судебно-психологических экспертиз уделяется незначительное внимание.

Проблема разграничения психического заболевания от иных проявлений психических отклонений, является сложной, требующей тщательного исследования.

На сегодняшний день судебная психолого-психиатрическая экспертиза, призванная решать сложные вопросы, встречается с немалыми трудностями в ее проведении: 1) налицо научное несовершенство ряда методов исследования и теоретических основ существующих научных школ и подходов; 2) неудовлетворительная подготовка профессиональных кадров; 3) производство амбулаторных вместо стационарных психолого-психиатрических экспертиз (практически три четверти психолого-психиатрических экспертиз в Республике Башкортостан проводится амбулаторно) и т. д.

Что касается производства судебно-психиатрических экспертиз, то такая экспертиза, в первую очередь, призвана решать вопросы о способности психически больных людей, совершивших общественно опасные деяния, сознавать значение своих действий и руководить ими. Как отмечается в ч. 1 ст. 10 Закона РФ «О психиатрической помощи и гарантиях прав граждан при ее оказании», диагноз психического расстройства обязан ставиться только в соответствии с общепринятыми международными стандартами. Для этого должны быть использованы достижения мировой психиатрической науки и применена Международная классификация болезней, адаптированная на момент диагностики к отечественной психиатрии.

Основанием для их назначения в уголовном судопроизводстве является:

необычное или ничем не мотивированное, психологически нелепое или особо жестокое преступление или ничем не оправданное глумление над трупом;

неадекватное и нелогичное поведение, высказывания, действия, поступки и т. д. обвиняемых, подозреваемых в судебно-следственной ситуации;

пребывание вышеуказанных лиц в психиатрических стационарах или на учете в психоневрологических учреждениях, прохождение ими судебно-психиатрической экспертизы в прошлом;

перенесенные данными лицами травмы головного мозга (черепа) или его заболевания (менингиты, энцефалиты, сифилис или их последствия);

задержка в психическом развитии у этих лиц, их отставание в период обучения в школе или неадекватное снижение трудоспособности;

учеба во вспомогательной школе (психоневрологические учреждения со специальным обучением) и др.[396]

Умственная отсталость в качестве общих диагностических указаний содержит предписание определения интеллектуального уровня на основе всей доступной информации, включая клинические данные, адаптивное поведение, которое должно конкретизироваться при помощи шкал социальной зрелости и адаптации, стандартизированных с учетом местных условий, и продуктивность по психометрическим тестам.

К сожалению, как отмечает С. Н.Боков, в судебно-психиатрической экспертной диагностике умственной отсталости абсолютно преобладают лишь клинические критерии; определение степени социальной адаптированности в соответствии с рекомендациями ВОЗ и психометрическое изучение интеллекта фактически не проводятся.[397]

Иначе говоря, проведение одной только судебно-психиатрической экспертизы дает возможность следствию ответить лишь на вопрос: является ли обвиняемый вменяемым или нет. Однако этой информацией нельзя ограничивать изучение психических особенностей личности. Так, например, четырнадцатилетний М-ов изнасиловал свою прабабушку, а потом задушил ее. По делу была проведена судебно-психиатрическая экспертиза, которая дала заключение, что М-ов вменяемый.[398] Считаем, что в данном случае необходимо было проведение комплексной судебной психолого-психиатрической экспертизы, в ходе которой эксперты могли бы досконально изучить личность подростка, выявить возможные отклонения в психике. Тем не менее, этого сделано не было, и в приговоре характеристика личности была отражена в трех строках. Не было учтено, что мать М-ова бросила его маленьким, отец регулярно пил и избивал сына, прабабушка, у которой он последнее время находился, также пила и постоянно наказывала несовершеннолетнего. Полагаем, что в данном случае личность несовершеннолетнего осталась не изученной, причины и мотивы преступления не исследованными.

В заключении необходимо отметить, что психика человека, его интеллектуальное развитие и многие другие вопросы индивидуального характера — достаточно сложный и не познанный до конца объект. Тем не менее, при всей сложности психологических и психиатрических исследований, недостаточной разработанности методик таких исследований, экспертам необходимо их проводить и давать заключение, от которого зависит судьба человека. В силу этого, особое значение приобретают профессиональные и нравственные качества эксперта. И как справедливо отмечает Н. П.Майлис, эксперту должны быть присущи, в первую очередь, принципиальность, объективность, беспристрастность, самостоятельность и самокритичность.[399]

5.2. Предпосылки и источники формирования учения о личности малолетнего участника уголовного судопроизводства и ее место в системе общей теории криминалистики

Выше мы уже указывали, что частная криминалистическая теория представляет собой высшую степень рационального познания, особый вид организации научного знания, позволяющий создать целостное концептуальное представление о закономерностях и связях в определенной предметной области действительности. Следовательно, учение о личности малолетних участников уголовного судопроизводства должно отражать существующие связи и закономерности между личностью малолетнего и вырабатываемыми средствами, тактикой и методикой расследования преступлений.

Личность участника уголовного судопроизводства всегда вызывала научный интерес уже с момента возникновения науки криминалистики в двух направлениях в расследовании: 1) работа с допрашиваемыми и 2) работа со следами, оставленными после совершения преступления.

Так, основоположник криминалистики Ганс Гросс писал, что важным условием «точной» деятельностисудебного следователя является основательное знание человека как главного материала предварительного следствия. А вопросы экспериментального изучения свидетельских показаний с учетом личности свидетеля являлись предметом обсуждения уже в 1910 году на Брюссельском международном конгрессе союза криминалистов, в ходе работы которого Ганс Гросс защищал необходимость сохранения возможности допроса детей.

Уже в период зарождения криминалистики основоположники данной науки прекрасно понимали, насколько важно изучать личность участников уголовного судопроизводства. Причём не только в аспекте практического использования данных о личности, например, в профилактических целях или в целях эффективного раскрытия и расследования преступлений, но и с позиций криминалистической науки, в частности, для усовершенствования и создания новых средств познания криминального события. Личность преступника, жертвы преступления, личность свидетелей и очевидцев, других участников уголовного процесса, так или иначе влияющих на его ход и результаты, вызывала, таким образом, интерес не только как сфера прикладного использования сведений об их личности, но и как объект научных исследований.

Соответственно, каждый из участников предварительного расследования и судебного рассмотрения уголовных дел должен был изучаться по двум направлениям:

1) как источник информации о событии преступления. Например, речь могла идти о тех, кого предстояло допрашивать по делу; или о лицах, ставших в результате совершения преступления носителями следов события, подлежащего расследованию (в широком смысле слова);

2) как источник информации о самом себе, о своём поведении и своих действиях, связанных с преступлением; например, таковыми становились лица, оставившие следы на месте преступления, и т. д.

Впрочем, надо сказать, что тема личности интересовала криминалистов ещё задолго до Ганса Гросса. Так, Людвиг фон Ягеманн, родоначальник западногерманской криминалистики, в своем «Руководстве по судебному расследованию», изданном в 1838–1841 гг., уже тогда предпринимал попытки типизации допрашиваемых лиц по их личностным характеристикам.[400]

Немало внимания вопросам личности участника уголовного судопроизводства уделяли и такие известные зарубежные криминалисты, как Р. А.Рейсс — автор книги «Научная техника расследования преступлений» (1912)[401], А.Вейнгарт — «Уголовная тактика: Руководство к расследованию преступлений» (1912)[402] и другие ученые.

В отечественной криминалистике, находившейся под заметным влиянием западногерманской криминалистики, также с повышенным вниманием стали относиться к проблеме личности участников уголовного судопроизводства и к её изучению, о чём можно судить уже по первым монографическим работам российских учёных-криминалистов. В этих работах, так или иначе, затрагивались вопросы личности участников расследования уголовных дел. Правда, их теоретические разработки в основном касались исследования личности преступника и свидетеля, сведения о которых рекомендовалось использовать следователю в работе с ними.

Между тем разработки отечественных ученых не ограничивались использованием данных о личности в судопроизводстве. О широте диапазона исследований личности, проводимых российскими криминалистами еще до революции, говорит, в частности работа известного ученого Е. Ф.Буринского, вышедшая в свет в 1903 году под названием «Судебная экспертиза документов, производство ее и пользование ею». В ней автор, по сути дела, заложил теоретические основы изучения личности по почерку.[403]

В 1916 году появляется монографический труд еще одного отечественного криминалиста Б. Л.Бразоля, в котором автор также уделил достаточно внимания вопросам личности участника уголовного судопроизводства.[404]

Одним из первых советских криминалистов, обратившихся к проблемам получения показаний от свидетелей и их оценки, стал И. Н.Якимов, рекомендовавший учитывать при общении с ними особенности их личности.[405] Он же писал о необходимости изучения преступника с точки зрения характерных особенностей его личности, формирующих преступные наклонности субъекта криминальной деятельностии т. д.[406]

Не менее значимыми для формирования криминалистического учения о личности участников уголовного судопроизводства стали научные разработки еще одного известного советского ученого-криминалиста — В. И.Громова, который обратил внимание на крайнюю важность учёта особенностей личности допрашиваемого на эффективность общения с ним во время допроса.[407] То же отмечали и авторы первого учебника по криминалистике для высших учебных заведений, подготовленного под редакцией А. Я.Вышинского в 1938 году.[408]

Между тем, анализ научных работ, изданных в дореволюционный и послереволюционный период отечественной истории вплоть до начала Второй мировой войны, показал, что за эти годы удалось создать лишь предпосылки для теоретического обобщения и обоснования необходимости разработки учения о личности как самостоятельной частной криминалистической теории. И только с середины ХХ века в отечественной криминалистике начинается целенаправленная разработка учения о личности участников уголовного судопроизводства. Такое стало возможным не только в связи с начавшей интеграцией криминалистических знаний, прежде всего с такими науками как уголовный процесс, криминология, судебная психология, но и в связи с интенсивным развитием теоретической базы криминалистики, с разработкой и созданием частных криминалистических теорий. Успехи науки на этом поприще и стали источником для формирования новых криминалистических учений — прежде всего, учений о личности обвиняемого и потерпевшего.

В 1973 году выходит в свет работа Цветкова П. П. «Исследование личности обвиняемого».[409] В том же году Ф. В.Глазырин успешно защищает докторскую диссертацию на тему «Криминалистическое изучение личности обвиняемого».[410] В 1972 году впервые поднимается вопрос о виктимологии как о новом направлении теории и практики борьбы с преступностью.[411] Позднее, в 1988 году издается монография Е. Е.Центрова «Криминалистическое учение о потерпевшем».[412] Не остаются без внимания и проблемы криминалистического изучения личности свидетеля.

Действительно, с момента формирования и становления науки криминалистики, как мы видим, осуществлялось обобщение и систематизация эмпирических фактов относительно личности участника уголовного судопроизводства. Вместе с тем подобные обобщения еще не могли образовывать частные криминалистические теории, поскольку, как справедливо отметил Р. С.Белкин, развитая теория не является следствием простого обобщения эмпирических фактов, между ними существует еще одно звено — отдельное теоретическое обобщение, отличающееся меньшей степенью общности.[413]

И вот, начиная с 40-х годов, знания о личности участника уголовного судопроизводства начинают достигать своей зрелости, что позволило ученым-криминалистам осуществлять переход от отдельных теоретических построений к частным криминалистическим теориям различного уровня общности.

В 1938 году выходит статья С. М.Потапова «Принципы криминалистической индентификации».[414] Данная криминалистическая теория, хотя напрямую и не посвящена личности участника уголовного судопроизводства, но тем не менее затрагивает многие проблемы, связанные с ней. В 1940 году издается монография А. И.Винберга «Криминалистическая экспертиза письма», в которой определены научные основы криминалистического исследования письма, что позволило в дальнейшем проводить идентификацию личности.[415] Так продолжается вплоть до 60-х годов 20 века.

Начиная с указанного периода, криминалисты, следуя общему направлениюперсонификации во всех гуманитарных науках и осознавая важность и исключительность личности участника уголовного судопроизводства как источника криминалистически значимой информации, начали работу над формированием соответствующих частных криминалистических теорий.

В этой связи, с учетом имеющегося теоретического и эмпирического материала, появились объективные предпосылки для формирования частного криминалистического учения о личности малолетнего как участника уголовного судопроизводства.

К таковым можно отнести следующие предпосылки:

С момента возникновения гуманитарных наук в XVIII веке, личность человека, сам субъект научного познания становится объектом научных исследований. Подобная субъектно-объектная трансформация с веками лишь укрепляла общую тенденцию персонификации в различных отраслях гуманитарного знания.

Наличие процессуальной феноменальности малолетнего участника уголовного судопроизводства, вследствие чего на первый план встает необходимость и важность обеспечения его прав и законных интересов.

Выработка единой методологии изучения личности малолетнего участника уголовного судопроизводства.

Как следствие, определение и выявление тактических особенностей как получения информации о личности малолетнего участника уголовного судопроизводства, так и использования полученной информации о ней в целях обеспечения его прав и законных интересов и повышения эффективности предварительного расследования и судебного следствия с его участием.

Таким образом, малолетний участник уголовного судопроизводства — это процессуальный феномен. Исключительность его психофизических и нравственно-эмоциональных характеристик, его психики, определяют объективную невозможность применения общих криминалистических методов, приемов и способов обеспечения процессуальной деятельности следователя, связанной с участием малолетнего. В этой связи существует объективная потребность в формировании частной криминалистической теории о личности малолетнего участника уголовного судопроизводства.

С развитием учения о личности участников уголовного судопроизводства перед наукой вполне закономерно встал вопрос о связи этого учения с другими частными теориями и учениями, а также о его месте в системе криминалистики.

Так, в 1968 году Г. А.Самойлов предлагает включить данные о личности преступника в криминалистическое учение о навыках.[416]

Несмотря на это, не все учёные соглашались с таким подходом. Р. С.Белкин, например, не разделял их оптимистического взгляда, посчитав преждевременным говорить о формировании новой частной криминалистической теории. Впрочем, он при этом не отрицал актуальности и перспективности изучения криминалистической наукойличности участника уголовного судопроизводства.[417] Свою точку зрения Р. С.Белкин пояснял ограниченностью структуры учения о личности участника уголовного судопроизводства. Р. С.Белкин считал, что в настоящее время такое учение может включать в себя лишь три элемента, которых недостаточно, чтобы сформировать частную криминалистическую теорию, предлагаемую в качестве самостоятельной. Эти элементы автор представил следующими свойствами личности и средствами их познания:

а) соматические и психофизиологические свойства личности, данные о которых используются в целях розыска и идентификации;

б) соматические и психофизиологические свойства личности, определяющие и проявляющиеся в способе совершения преступления;

в) методики изучения личности участников процесса следователем и судом, т. е. методов и правил изучения личности в практических целях уголовного судопроизводства.[418]

Не пытаясь анализировать изложенную позицию автора, отметим лишь, что на современном этапе развития науки криминалистики, обоснованность и целесообразность существования криминалистического учения о личности участника уголовного судопроизводства убедительно доказана имеющимися научными трудами, поскольку с учетом накопившегося теоретического материала, составляющего основу для формирования криминалистического учения о личности, вопрос относительно состоятельности ее как новой частной криминалистической теории претерпел изменения и в качественном и в количественном направлении.[419]

На сегодняшний день мы видим не просто обоснованность и потребностьв криминалистическом учении о личности участника уголовного судопроизводства, но уже сформировавшуюся систему частных криминалистических теорий в этой сфере. Так, в 2007 году профессором И. А.Макаренко успешно защищена докторская диссертация «Криминалистическое учение о личности несовершеннолетнего обвиняемого».[420] В свою очередь, разработанная И. А.Макаренко криминалистическая теория является элементом криминалистической теории о личности преступника, отличающейся большой степенью общности. Указанные теории также являются элементами по отношению к криминалистической теории о личности участника уголовного судопроизводства. И, наконец, все они входят в общую теорию криминалистики.

Таким образом, на современном этапе существует разноуровневая и многофункциональная система частных криминалистических теорий о личности участников уголовного судопроизводства, которые расширяют, дополняют и конкретизируют общетеоретический раздел науки криминалистики.

Для того, чтобы определить место частной криминалистической теории о малолетних участниках уголовного судопроизводства в системе криминалистических знаний, нам, неизбежно, придется затронуть такой актуальный и насущный вопрос, как проблема определения структуры системы науки криминалистики. Систематика науки криминалистики по мере развития представлений о ее предмете всегда находилась в орбите множества обсуждений и дискуссий отечественных криминалистов.

На современном этапе развития науки криминалистики ее теоретическая база представлена сложноструктурной, функциональной, иерархически выстроенной системой различных теорий и учений, в своей совокупности отражающих весь предмет криминалистики. Подобная система характеризуется сложными связями ее структурных элементов. Сложность указанных взаимосвязей обусловлена тем, что для рассматриваемой системы характерны не только строго вертикальные иерархические связи, но и не менее ценные горизонтальные взаимосвязи и взаимозависимости. Подобные разнонаправленные взаимосвязи криминалистических теорий и учений являются вполне востребованными с точки зрения гносеологии, поскольку придают им дополнительное содержание, обогащая друга друга. Таким образом, из возникших связей формируются интертеоретические отношения между элементами системы общей теории криминалистики, методологическую сущность которых можно определить через их редукцию или сведение одной теории к другой.

Относительно криминалистического учения о малолетних участниках уголовного судопроизводства названный вид интертеоретических отношений (редукция) определяется через ее выведение из общего по отношению к ней криминалистического учения о личности участника уголовного судопроизводства. В системе науки криминалистики учение о личности участника уголовного судопроизводства относится к такому разделу криминалистики как: Криминалистическое учение о преступлении (Криминальная техника).

В целом отнесение криминалистического учения о малолетних участниках уголовного судопроизводства к общетеоретическому разделу может быть сведено к ее обоснованию как теории высшего уровня общности, поскольку ее основные положения, понятия и категории, могут быть применены и применяются во всех разделах науки криминалистики.

Остается лишь добавить, что криминалистическое учение о личности малолетних участников уголовного судопроизводства, являясь частной криминалистической теорией высокой степени общности по отношению к теориям и учениям иных разделов криминалистики, сама является элементом частной криминалистической теории о личности участников уголовного судопроизводства. Подобные взаимосвязи могут характеризоваться не только такими отношения, как целое и часть, но и как род и вид, что может быть основано на общности познаваемых ими объектов.

5.3. Предмет и система криминалистических теорий познания события преступления

Предметом криминалистических теорий познания события преступления выступают отдельные компоненты деятельности органов расследования и суда, чья идеализированная модель представлена каждой из этих теорий системой абстрактных объектов, их связей и отношений. Среди абстрактных объектов таких теорий выделяются в основном «следователь», «следственные действия», «следы и следообразование», «криминалистические средства, приемы и методы», «версии, планирование расследования», «судебная экспертиза» и т. д. Их взаимодействие, описываемое теорией, представляет собой ту самую идеализированную модель процесса установления истины по уголовному делу, которая стремится адекватно отобразить закономерности функционирования реальных систем (объектов).

Так, теория криминалистической идентификации моделирует процесс установления тождества материальных объектов по их отображениям, учение о криминалистической диагностике — процедуру определения состояний исследуемых объектов или процессов; учение о версии — в идеализированном виде описывает модель одной из форм логического мышления в расследовании преступлений и т. д.

В любой криминалистической теории познания события преступления связи и отношения познаваемых объектов идеализированы, «очищены» от всего многообразия отношений и воздействий, которые они в реальности испытывают на себе и которое сами оказывают на другие объекты. Такая идеализация, помогая абстрагироваться от всего многообразия реальных отношений, которые, будучи весьма запутанными, существенно затрудняют процесс познания, позволяет описать только важнейшие их связи.

В теории, например, криминалистической идентификации, чья идеализированная модель абстрагирована от множества реально существующих связей и отношений между идентифицируемым и идентифицирующимобъектами, внимание сконцентрировано на отображении свойств только одного из них — идентифицируемого в идентифицирующем. Такая абстракция позволяет в процессе отождествленияограничиться анализом односторонней зависимости одного от другого, в данном случае идентифицирующего объекта от идентифицируемого, при наличии в реальности множества иных связей, которыми в идентификационном исследовании вполне можно пренебречь.

В криминалистических теориях познания события преступления абстрактные объекты описываются с использованием специальных понятий, терминов и категорий, которыми обозначаются как сами абстрактные объекты, так и их свойства и признаки. Все они, составляя понятийный аппарат криминалистических теорий познания события преступления, имеют особый смысл, поскольку именно благодаря развитому понятийному аппарату появляется возможность раскрыть не только свойства отражаемых теорией абстрактных объектов, но и их связи, выраженные в криминалистических законах. Иными словами, если понятия, категории, термины раскрывают свойства объектов познания, то законы — их взаимосвязи.

Все эти компоненты криминалистических теорий, присутствующие в составе каждой из них, определяют в своей совокупности специфику их предмета, а значит, и разнообразие криминалистических теорий данной разновидности, а именно, теорий раскрытия и расследования преступлений.

На сегодняшний день многие из них уже вполне сформировались. Одни представляют собой «Общекриминалистические теории и учения», в частности, криминалистическая теория принятия решений, теория криминалистической идентификации и диагностики, учение о версии, теория планирования и организации расследования и т. д. Другие представлены как частные теории локального значения, отражающие фрагменты деятельности, осуществляемой с использованием средств и методов, разрабатываемых разными разделами криминалистики. В их числе первыми должны быть названы теории и учения, относящиеся к криминалистической технике, например, общее учение о следах, теория судебного почерковедения и др. Во-вторых, учения и теории, моделирующие тактику производства следственных действий, в частности, учение о средствах криминалистической тактики, теория принятия тактических решений, теория планирования следственных действий и другие. В-третьих, теории, на которых базируется методическое обеспечение деятельности по установлению обстоятельств преступного события. В частности, учение о принципах методики расследования отдельных видов преступлений, о структуре частной криминалистической методики и т. д.

Распределяясь по соответствующим разделам криминалистической наукисообразно своим предметам, все эти теории (учения), отличаясь разной степенью общности, занимают, таким образом, каждая своё место в системе Общей теории криминалистики, представленной их совокупностью.

5.4. Криминалистическая теория принятия решений

Предмет криминалистической теории принятия решений.

Криминалистические познания формируются, как известно, из приобретаемых теоретических знаний и практического опыта работы органов, осуществляющих борьбу с преступностью. Однако, обладание этими знаниями создаёт лишь необходимую предпосылку успешного выполнения правоохранительными органами своих задач. Чтобы их реализовать с максимальной пользой, важно из всего многообразия криминалистических рекомендаций выбрать те, которые позволят наилучшим образом разрешить ситуацию, возникающую в расследовании и вызывающую затруднения с достижением поставленных целей.

Таким образом, ценность криминалистических знаний определяется, в конечном счете, не столько их научной состоятельностью, хотя это, несомненно, важнейший критерий их оценки, сколько умением максимально эффективно эти знания применить для решения конкретных задач правосудия. Особенно, если учесть, что криминалистика, предлагая целый комплекс средств, приемов и методов, многие из которых разработаны как альтернативные способы решения одних и тех же прикладных задач борьбы с преступностью, оставляет за субъектом их применения право отдать предпочтение тем, которые только он может признать наилучшими. Получить, к примеру, правдивые показания от допрашиваемого лица можно как посредством установления с ним психологического контакта, так и в результате применения таких тактических приемов допроса, как «допущение легенды»[421] или «организация проговорки».[422] Прочитать залитый текст удается и с помощью электронно-оптического преобразователя, и с помощью метода фотографического цветоделения и т. д.

Сделать правильный выбор, то есть принять оптимальное решение, это и есть путь реализации криминалистических знаний. В таких решениях выражается воля субъекта процессуального познания действовать строго определенным образом, а сам выбор диктуется стремлением достичь цели с наименьшими затратами сил, времени и средств. И поэтому именно через процедуру принятия решений научные рекомендации криминалистики трансформируются в практические действия, и от того, насколько эти решения окажутся обоснованы, зависит эффективность практических шагов по раскрытию и расследованию преступлений.

В известной мере условно, но всё же небезосновательно, познавательную деятельность следователя, дознавателя или оперативного работника, как и любую познавательную деятельность, направленную на достижение конкретных целей, можно представить в виде сменяющих друг друга процедур принятия и реализации решений. «Расследование преступлений, — справедливо заметил В. Е.Корноухов, — осуществляется через постановку целей, формулировку задач, через стратегию принятия решений».[423]

В принимаемых при расследовании решениях определяются оптимальные способы действия или линия поведения, направленные на установление обстоятельств имевшего место события. Обоснование выбора линии своего поведения субъекты познания обстоятельств расследуемого события находят в правовых нормах, научных рекомендациях, в собственном опыте и профессиональных знаниях, прежде всего знаниях в области криминалистики.

На этапе становления криминалистики, когда сфера использования научных рекомендаций по собиранию и исследованию доказательств охватывала лишь незначительный круг практических действий следователя, а возможности научного обеспечения расследования были весьма ограничены, при выборе той или иной линии поведения либо способа действия приходилось руководствоваться главным образом интуицией, накопленным практическим опытом либо здравым смыслом. В современных условиях эти критерии выбора средств достижения целей следственной деятельности, если и применимы, то лишь в случае принятия относительно простых решений, обусловленных типичной следственной ситуацией, когда преимущества одного решения над другими очевидны и подтверждены многолетней практикой.

Между тем, в реальных условиях нередко возникают трудно прогнозируемые, неожиданные ситуации, требующие от субъекта процессуальной деятельности принятия неординарных решений. В таких условиях волевые решения, принятые без анализа оснований и возможных последствий их реализации недопустимы. «Чем сложнее, дороже, масштабнее планируемое мероприятие, — пишет Е. С.Венцель, — тем менее допустимы в нем «волевые» решения и тем важнее становятся научные методы, позволяющие заранее отбросить недопустимые варианты и рекомендовать наиболее удачные; установить, достаточна ли имеющаяся у нас информация для правильного выбора решения. … Слишком опасно в таких случаях опираться на свою интуицию, на "опыт и здравый смысл". В нашу эпоху … техника и технология меняются настолько быстро, что «опыт» не успевает накапливаться».[424]

Необоснованные решения следователя, ошибки в выборе средств и методов, способов действия или линии поведения в условиях расследования могут привести к неблагоприятным последствиям: утрате доказательств, усилению противодействия следствию со стороны заинтересованных лиц, затягиванию сроков его проведения и т. д. Очевидно, что проблема принятия оптимальных решений в криминалистике нуждается в научной разработке и теоретическом обосновании.

Необходимость теоретического обоснования процедуры принятия оптимальных решений в стадии предварительного расследования объясняется, однако, не только многовариантностью подходов, которые теория стремится привести в систему, но еще и тем, что критерии, по которым то или иное решение следователя, дознавателя, иного субъекта процессуального познания признается оптимальным, постоянно меняются вместе со следственной ситуацией. В частности, возникают новые обстоятельства, ограничивающие или вовсе исключающие возможность действовать в соответствии с решениями, которые еще недавно казались оптимальными для достижения намеченных целей, а значит наилучшими.

Необходимость принятия решений как особая форма мыслительной деятельности, ведущая к убежденности действовать строго определенным образом, возникает не всегда, а только при определенных условиях. Принимать решения требуется, во-первых, если для достижения конкретной цели имеется не один, а несколько альтернативных способов действия, и, во-вторых, если при реализации этих альтернативных способов действия могут возникнуть некоторые ограничения процессуально-правового, организационного или иного характера.

И действительно, если для решения какой-либо задачи известен только один путь, один способ, то, естественно, что оно (это решение) предопределено и вполне очевидно, а значит нет нужды и принимать такое решение. В этом случае понятие выбора как задачи выработки решения, лишено смысла. «В процессе принятия решения в бесконфликтной или конфликтной ситуации, — отмечает А. Д.Урсул, — выбор происходит в том случае, если имеется некоторое множество решений. Понятие выбора и принятия решения лишены смысла, если нет возможности неоднозначного действия».[425]

Примером решений следователя, которые он не принимает, а лишь исполняет, следуя предписаниям закона, могут служить нормы уголовно-процессуального закона, выраженные в императивной форме. Например, решение о проведении допроса подозреваемого лица, который должен состоятьсяв срок не позднее 24 часов с момента его фактического задержания (ч.2 ст.46 УПК РФ), решение о назначении экспертизы для установления причин смерти потерпевшего или характера его телесных повреждений (ст. 196 УПК РФ) и т. д.

Эти решения приняты законодателем, а следователю предписано их только исполнять, когда возникают соответствующие условия, предусмотренные законом. «Проблема выбора оптимального варианта, — отмечает Х.Линдмяэ, говоря о такого рода решениях, — здесь вообще не ставится, ибо для возникающей проблемной ситуации уже заранее однозначно предписано вполне определенное решение».[426]

Безальтернативными могут быть не только способы действия, предписанные законодательством, но и выработанные криминалистикой. Это те случаи, когда научно доказана и практикой подтверждена необходимость действовать в конкретной ситуации строго определенным образом. Например, при выборе последовательности применения таких средств фиксации, как фотографирование и изготовление слепков с объемных следов, оставленных на сыпучих материалах, решение может быть только одним — сначала фотосъемка и лишь затем копирование следа с помощью соответствующих слепочных масс. При нарушении этого порядка фотосъемка может и не понадобиться, поскольку использование второго способа фиксации способно внести в фиксируемые следы необратимые изменения или вовсе привести к их утрате (например, изготовление гипсового слепка следа, обнаруженного на песке, ведет к его уничтожению).

Нет нужды принимать решение и тогда, когда любой из альтернативных способов действия ведет к достижению намеченной цели, и не существует никаких препятствий, ограничивающих возможности выбора. В этой ситуации любое решение приемлемо, поскольку отсутствуют критерии, позволяющие определить преимущества одного из возможных способов действия по сравнению с другими. Например, безразлично, какой моделью фотоаппарата следует воспользоваться, если все имеющиеся в распоряжении следователя камеры имеют одинаковые технические характеристики. Или кого из двух свидетелей преступления, обладающих одним и тем же объемом информации об обстоятельствах одного и того же преступного события и в равной мере готовых передать эти сведения следователю, лучше первым вызвать на допрос.

Ситуации, когда у следователя, оперативного работника, эксперта нет выбора в средствах достижения целей, достаточно редки, и поэтому проблема принятия решений всегда актуальна именно как проблема практического использования научных рекомендаций в раскрытии и расследовании преступлений.

Криминалистическая теория принятия решений как раз и призванаразрабатывать те базовые положения, принципы и категории, которые в систематизированном виде представляют собой идеализированную модель процедуры выработки оптимальных решений. И в этом своем качестве они как раз и создают научную основу для правильного и обоснованного выбора способа действия и линии поведения в реальной практической ситуации. Общетеоретический смысл положений криминалистической теории принятия решений состоит в том, чтобы они были применимы к процедуре выработки решений любой природы — тактических, технико-криминалистических или методических. Иными словами, криминалистическая теория принятия решений является базой для реализации в практике научных рекомендаций и криминалистической техники, и тактики, и частной методики расследования.

Разработка принципиальных подходов к выбору средств достижения конкретных целей в реальной ситуации, обеспечивающих максимально эффективное их применение в раскрытии и расследовании преступлений, и является основной задачей, решаемой криминалистической теорией принятия решений. При этом система базовых положений, принципов и правил, на которых основывается выбор оптимальных способов действия с учетом складывающейся ситуации, составит предмет данной теории. Главный смысл ее формирования в рамках криминалистики состоит в том, чтобы сделать управляемым и научно обоснованным выбор оптимальных путей достижения целей расследования с использованием разрабатываемых криминалистикой технических средств, тактических приемов и методических рекомендаций. Принятие решений, о которых идет речь, это по сути дела выбор способов действия или линии поведения, выбор средств достижения поставленных целей.

Решения в криминалистике: их виды и классификация.

В сфере уголовного судопроизводства и в практике применения криминалистических средств, приемов и методов известны два принципиально отличающихся друг от друга вида принимаемых решений. Это различие отметила П. А.Лупинская применительно к процессуально-правовым решениям. Оно, по мнению автора, состоит в том, что одни из решений содержат ответ на вопрос «что установлено», другие — «как действовать».[427]

То же разнообразие принимаемых решений можно, однако, обнаружить не только в процессуально-правовых решениях, но и в решениях иной природы: тактических, технико-криминалистических, организационных и т. д. В сущности, ответ на вопрос, «что установлено», является итогом исполнения решения о том, «как действовать», часто выраженном в правовом акте, постановлении, заключении, которыми устанавливаются юридически значимые факты: постановлении о привлечении в качестве обвиняемого, обвинительном заключении, заключении эксперта и других. В частности, заключение эксперта содержит решение экспертной задачи, поставленной следователем, а в ходе самой экспертизы эксперт принимает множество решений иной природы: об использовании тех или иных методов исследования, о последовательности их применения, о проведении экспертного эксперимента и проч.

В уголовно-процессуальных актах трудно, однако, бывает отграничить решения как руководство к действию, в которых предлагается вполне определенная линия поведения, от решений, устанавливающих юридические факты и порождающих правовые последствия. В приговоре суда, например, не только решаетсявопрос о виновности или невиновности подсудимого, но и дается указание о применении к осужденному той или иной меры наказания, адресованное органам, его исполняющим. Иными словами, в приговоре суда мы сталкиваемся с двумя разновидностями принимаемых в уголовном судопроизводстве решений — решением, отвечающим на вопрос, что установлено, и решением — предписывающим действовать определенным образом.

Между тем, все решения о способе действия или линии поведения можно отнести к числу управленческих решений. По своему содержанию, многообразию и процедуре выработки они существенно отличаются от решений, в которых описываются результаты предшествовавшей работы, и с точки зрения криминалистики представляют больший интерес. Об этих решениях и пойдёт речь в дальнейшем.

В криминалистической и уголовно-процессуальной литературе, посвященной проблемам научного обоснования выработки оптимальных решений в стадии расследования уголовных дел, одним из принципиальных и неоднозначно воспринимаемых вопросов остаётся вопрос о видах, природе, взаимосвязи и соотношении решений, принимаемых следователем, экспертом, оперативнымиработниками. Чаще других ставитсявопрос осущности и взаимосвязи тактических и процессуальных решений, которыми, по мнению некоторых учёных, исчерпываетсякруг решений, принимаемых в стадии расследования уголовных дел и в уголовном судопроизводстве в целом. «Все решения следователя и прокурора, — пишет, в частности, П.Кабанов, — условно можно разделить на тактические и процессуальные».[428] Аналогичного деления придерживаются и другие авторы.[429]

Условность ограничения процессуальными и тактическими решениями всего разнообразия принимаемых в уголовном судопроизводстве решений состоит, видимо, в невозможности однозначного отнесения многих из них к той или иной из указанных двух разновидностей. Причем не только в неопределенности критериев разграничения тактических и процессуальных решений, но и в том, что следователю (и не только следователю) приходится принимать решения, которые не могут быть однозначно отнесены ни к одной из этих двух разновидностей. Надо полагать, именно по этой причине ряд авторов отнесли к тактическим решения, касающиеся прогнозирования, организационно-технических мероприятий,[430] решения о применении в определенной последовательности тактических приёмов и технико-криминалистических средств при производстве одного или нескольких следственных действий.[431]

Между тем, решения, например, о применении технико-криминалистических средств может быть не только тактическим, но и сугубо техническим; а выбор между несколькими следственными действиями — определяется не только тактикой, но и методикой расследования отдельных видов преступлений. А значит и решение, которым предписан этот последний выбор, есть все основания назвать не тактическим, а методическим.

Распространенное мнение о том, что выбор технических средств работы с доказательствами на месте проведения следственного действия определяет тактика,[432] а само решение является тактическим,[433] не отражает всего их разнообразия. Когда, к примеру, эксперт для прочтения текста сожженного документа принимает решение об его испепелении в муфельной печи, он руководствуется исключительно техническими, а не тактическими соображениями. И решение это будет технико-криминалистическим, а не тактическим.

Можно привести примеры принятия следователем решений о применении технико-криминалистических средств на месте проведения следственного действия, в котором выбор также будет обусловлен техническими, а не тактическими соображениями, и, поэтому само решение будет технико-криминалистическим. Например, если перед следователем стоит задача найти изделия из золота, то, выбирая из числа известных поисковых приборов металлоискатель, дифференцированно реагирующий на присутствие черных и цветных металлов, и отказываясь при этом от использования с той же целью, например, металлоискателя, не имеющего раздельной индикации, следователь принимает решение сугубо техническое, а не тактическое.

Для того, чтобы отличить технико-криминалистическое решение от тактического или процессуально-правового, важно знать те критерии, по которым это разграничение следует проводить. В выяснении этого вопроса существенную роль играют взаимосвязи решений разной природы. Например, И. М.Лузгин исходит из того, что «тактическое решение следователя должно быть основано на выборе приемов и средств доказывания в пределах нормы права», в то время как «процессуальное решение — это решение, основанное на выборе между нормами права».[434] (выд. мною — АЭ).

Представляется, однако, что позиция автора о соотношении тактических[435] и процессуальных решений, где первые фактически ставятся в зависимость от вторых, отличаясь лишь меньшей степенью общности и масштабами действий, небезупречна. Если безоговорочно ею руководствоваться, то из числа тактических решений придется исключить и решения о направлениях расследования на каждом из его этапов, и о последовательности проведения отдельных следственных действий и оперативно-розыскных мероприятий, ибо ни те, ни другие нельзя считать способами действий «в пределах нормы права».

При этом такие решения нельзя назвать и в чистом виде процессуальными, поскольку никаких рекомендаций по вопросам методики расследования конкретных уголовных дел процессуальное законодательство не содержит, и содержать не может.

Сходное с позицией И. М.Лузгина мнение высказал и Ю. И.Новик, представив тактические решения актом выбора приемов и средств доказывания «в рамках норм уголовно-процессуального права».[436] Тактические решения, считает автор, не только обеспечивают реализацию процессуальных решений, но и сами обеспечиваются принятием целого ряда процессуальных решений об их производстве.[437] Мнение о тактических решениях как путях, способах, приёмах реализации процессуальных решений, разделяет и П.Кабанов.[438]

Общим в приведенных выше оценках взаимосвязи тактических и процессуальных решений является то, что авторы, сравнивая эти виды решений, так или иначе противопоставляют их друг другу, не допуская, чтобы одно и то же решение, принимаемое следователем, было и процессуальным, и тактическим одновременно. Судя по всему, и в этом есть своя логика, они исходят из того, что нельзя быть одновременно и нормой права, и средством её реализации; способом действия, предусмотренным законом в качестве его правовой нормы, и рекомендацией, эту норму конкретизирующей.

Поэтому, говоря о разнообразии принимаемых в расследовании решений, не следует их противопоставлять друг другу, поскольку одно и то же решение может быть в одних случаях процессуальным, в других — технико-криминалистическим, в-третьих — тактическим или методическим. Все зависит от мотивировки выбора, ибо одно и то же решение, принимаемое следователем, может одновременно содержать признаки и процессуального, и тактического, и технического решения. Искать различия процессуальных и тактических решений, тактических и технико-криминалистических или методических следует не в формулировках самих решений, предписывающих действовать определенным образом, а в мотивах, которыми субъект при этом руководствуется, и критериях, на основе которых он делает свой окончательный выбор. Сама формулировка принятого решения безотносительно к условиям его принятия часто не дает однозначного ответа на вопрос, к какой разновидности его следует отнести: процессуальному, тактическому или технико-криминалистическому. Даже многие процессуальные решения, принимаемые следователем, не могут существовать в «чистом» виде, то есть не иметь никакой иной «нагрузки», кроме необходимости следования закону. Число таких решений реально ограничено только императивными уголовно-процессуальными нормами. Исполнять эти решения приходится, невзирая на соображения тактической целесообразности или технической возможности. Все остальные процессуальные решения, принимаемые в стадии предварительного расследования на альтернативной основе, могут быть оценены как оптимальные только с учетом и процессуальных, и тактических, а, порой, и технико-криминалистических критериев их выбора. Иными словами, для признания решения технико-криминалистическим, тактическим, процессуальным или иным, важно знать, какие критерии положены в основу их выбора как наиболее оптимального в данной конкретной ситуации. Именно критерии выбора, а также мотивы, которыми руководствуются при принятии решений следователь, эксперт, оперативный работник и т. д., могут дать основание для отнесения решений к той или иной разновидности. Если при этом учесть, что выбор способа действия редко осуществляется только по одному критерию, то в реальности назвать решение, принимаемое, например, следователем сугубо тактическим или сугубо процессуальным, можно лишь условно. И здесь трудно не согласиться с Р. С.Белкиным, который считает, что «вся тактика, все её элементы, а следовательно, и такой как тактическое решение, носят процессуальный характер».[439]

Аналогичного мнения придерживался и А. Я.Дубинский, полагая, что «… многие тактические решения непосредственно облекаются в процессуальную форму и таким образом как бы сливаются с процессуальными».[440]

Проиллюстрировать сказанное можно на примере принятия решения об использовании технических средств. Если взять, к примеру, решение следователя произвести фотографирование обнаруженного на месте происшествия вещественного доказательства, то по самой его формулировке невозможно заранее сказать, является данное решение тактическим, процессуальным или технико-криминалистическим. Если решение о фотографировании принято из-за невозможности хранить вещественное доказательство при уголовном деле в силу его громоздкости, то оно будет обязательным для исполнения требованием закона, а само решение процессуальным (п. 1а ч. 2 ст. 82 УПК РФ). Если же следователь решил сфотографировать направляемое на экспертизу вещественное доказательство для того, чтобы иметь возможность предъявить его фотоснимок на предстоящем допросе для изобличения допрашиваемого в даче ложных показаний, то такое решение правильнее будет назвать тактическим, поскольку оно принимается по сугубо тактическим соображениям. Но если предпочтение отдается фотосъемке только на том основании, что этот способ, в отличие от многих иных технических способов фиксации, не создает опасности повреждения вещественного доказательства, то решение о фотографировании обнаруженных следов по своей сути будет решением технико-криминалистическим.

Между тем, среди принимаемых криминалистических решений есть такие, которые однозначно относятся лишь к одной их разновидности. Это решения методического характера, вырабатываемые в рамках частных методик расследования отдельных видов преступлений и определяющие выбор направлений расследования в зависимости от складывающихся следственных ситуаций. И только в процессе исполнения таких решений следователь принимает решения иной природы: тактические, технико-криминалистические, процессуально-правовые.

Чаще, однако, для определения преимуществ одного способа действия перед другим приходится принимать решения, руководствуясь несколькими критериями. В этом случае об одном и том же решении следователя можно говорить и как о процессуальном, и как о тактическом, и как о технико-криминалистическом. Чтобы не ошибиться и сделать правильный выбор, необходимо при выработке любого решения руководствоваться общими принципами и правилами, разработанными в рамках криминалистической теории принятия решений. Правилами, едиными для принятия решений любым субъектом применения криминалистических средств, приемов и методов (следователем, оперативным работником, специалистом, экспертом). Ибо различия в принятии решений разной природы (тактических, технико-криминалистических, процессуальных) лежат не в процедуре их выработки, а в критериях оценки этих решений как наилучших в данной конкретной ситуации. Для этого необходимо также учитывать конкретные условия, обстановку и четко осознавать цель, ради достижения которой это решение принимается.

Тем не менее, в принципиальном плане общая структура принятия и технико-криминалистического и тактического, и методического решения будет одна и та же, что, собственно, и позволяет говорить о целесообразности разработки единой теоретической базы для выработки решений, касающихся практического применения рекомендаций криминалистики.

Общая структура принятия решений в стадии расследования преступлений, разумеется, не исключает известного своеобразия мыслительных операций на разных этапах их выработки. Это своеобразие обнаруживается как в содержании и специфике предстоящей деятельности, так и в разнообразии принимаемых решений, образующих некую систему. Попытки систематизировать такого рода решения со стороны ученых предпринимались неоднократно и ранее.[441] Систематизация решений, таким образом, выступает, как важная предпосылка их ситуационно обусловленного выбора, и может иметь несколько оснований.

Известно, что основанием научной классификации может стать не любой, а только общий и существенный для всех систематизируемых объектов признак. Поэтому классификацию принимаемых в расследовании решений можно строить только по такому основанию, которое дает возможность исчерпывающим образом разделить на классы (виды, подвиды) все известные решения, принимаемые уполномоченными на то органами. Такая классификация представляется в следующем виде:

I. По субъектам, которые вправе принимать решения, оказывающие влияние на ход расследования дела. Это решения следователя, дознавателя, оперативных работников, специалиста, эксперта, прокурора и руководителей следственных органов.

II. По субъектам, которым адресованы принимаемые следователем или иными компетентными участниками уголовного процесса решения и которые призваны их исполнять. По данному основанию можно выделить: 1) решения, принимаемые для собственного исполнения (следователь, например, принимает решение о производстве следственного осмотра и сам его реализует, осуществляя руководство проведением следственного действия); и 2) решения, адресованные другим участникам расследования (например, поручение следователя органу дознания о производстве следственного действия).

III. В зависимости от объема предстоящей работы, её масштабов, определяемых особенностями познавательных средств, из которых делается выбор. Ими могут быть как отдельные приемы и средства, так и непосредственно сами следственные действия или оперативно-розыскные мероприятия, а также их комплексы. Соответственно различают:

а) решения о применении тех или иных приемов и средств (тактических, технических, иных) при производстве следственных действий или оперативно-розыскных мероприятий;

б) решения о выборе из нескольких альтернативных способов действия такого следственного или оперативно-розыскного мероприятия, проведение которого на данный момент расследования является оптимальным для достижения поставленной конкретной цели;

в) решения о последовательности проведении комплекса следственных действий и оперативно-розыскных мероприятий, объединенных общей целью (определение содержания оперативно-тактической комбинации), и последовательности их проведения;

г) решения о направлениях расследования дела в целом или на отдельных его этапах.

IV. В зависимости от сроков исполнения различают решения оперативные (исполняемые незамедлительно), текущие (исполняемые в соответствии с планом расследования) и перспективные (исполняемые при условии возникновения в будущем обстоятельств, которые потребуют реализации данного решения).

V. В зависимости от природы тех показателей, которые характеризуют любой из альтернативных способов действия и которые предлагаются в качестве «Критерия оптимальности», то есть критерия оценки альтернативных решений как наилучших в заданной ситуации.

По данному основанию различают решения процессуальные, тактические, технико-криминалистические, методические и решения смешанной природы. Любое познавательное средство, используемое в доказывания, любой способ действия или линия поведения в расследовании могут оцениваться по критериям их юридической (процессуальной) значимости или криминалистической целесообразности. Когда тот или иной критерий при выборе способа действия, линии поведения признается важнейшим для того, чтобы одному из познавательных средств отдать предпочтение, тогда он становится основанием выбора, то есть критерием принятия соответствующего решения. Если предпочтение одному из возможных способов достижения поставленной цели отдаётся лишь на том основании, что действовать таким образом требует уголовно-процессуальный закон, то подобное решение считается выбранным по процессуальному критерию. Если же выбор, например, направлений расследования обоснован предлагаемой криминалистической наукой методикой расследования данного вида преступления, то критерий выбора здесь будет методический.

В приведенных примерах такой критерий оказывается единственным, поэтому принимаемое решение можно со всей определенностью отнести к одному из перечисленных выше видов: процессуальному, тактическому, технико-криминалистическому или методическому. Между тем по одному-единственному критерию, как уже отмечалось, в расследовании редко удается отдать предпочтение тому или иному способу действия. Например, решение о применении меры пресечения — содержание под стражей является процессуальным, если следователь, принимая его, исходил только из того, что подозреваемый может скрыться от следствия и суда. Но оно же может быть одновременно и тактическим решением, в частности, когда, выбирая меру пресечения, следователь руководствуется не только нормативными критериями выбора, но и критериями тактическими. Содержание под стражей при выборе меры пресечения будет решением оптимальным и с точки зрения тактики, если, наряду с желанием предотвратить возможность скрыться, следователь будет руководствоваться и соображениями о необходимости исключить тем самым возможность оказания на подозреваемое лицо воздействия со стороны заинтересованных лиц. Например, с целью склонить его к отказу от ранее данных показаний. Поэтому в классификации решений по предложенному основанию, наряду с указанными разновидностями решений назван и смешанный вид, сочетающий в себе признаки ряда других их видов.

VI. В зависимости от особенностей складывающейся следственной ситуации различают следующие решения:

а) функциональные решения, т. е. решения, принимаемые в благоприятной ситуации и обусловленные предписанной законом процедурой или принимаемые на основе рекомендаций криминалистической науки, выработанных для типичных ситуаций, например типовой методикой расследования преступлений конкретного вида (разновидности). Это типичные, часто плановые решения, принятие которых является функциональной обязанностью следователя, оперативного работника, эксперта. Например, расследование не может быть завершено, если следователь не допросил обвиняемого. Оперативно-розыскные органы не могут прекратить свою работу, если не предприняли всех мер для розыска скрывшихся преступников и т. д. Выбор здесь может быть сделан с учетом оптимального времени реализации решения, круга исполнителей и т. д.

б) ситуационные решения, т. е. решения, принимаемые либо в неблагоприятной, проблемной ситуации расследования, либо в связи с возможностью возникновения проблемной ситуации в будущем и призванные ее предотвратить. Например, ситуационным будет решение о применении такого тактического приема как предъявление доказательств допрашиваемому лицу, если у следователя в ходе допроса возникнут сомнения в правдивости его показаний. Или решение о применении электрощупа в ходе осмотра места происшествия, если при обследовании участка местности будут обнаружены признаки, свидетельствующие о возможности захоронения трупа потерпевшего на данной территории и т. д. Принятие ситуационных решений требует от следователя тщательного и глубокого анализа следственной ситуации, прогнозирования возможных её изменений в процессе реализации принятого решения, в том числе могущих возникнуть в будущем проблем с расследованием.

VII. В зависимости от возможности предвидеть последствия принимаемых решений различают:

а) решения, принимаемые в условиях определенности, т. е. когда заранее известно, к какому результату приведет исполнение каждого из альтернативных решений. В числе таких решений главным образом решения технико-криминалистические, касающиеся использования апробированных технических методов и средств работы с доказательствами;

б) решения, принимаемые в условиях риска, то есть, когда исполнение любого из альтернативных решений может привести к известному множеству последствий;

в) решения, принимаемые в условиях неопределенности. Неопределенность таких решений состоит в том, что круг возможных последствий принятия того или иного решения заранее неизвестен или известен не в полном объеме.

Структура принятия решений в криминалистике.

В деятельности по расследованию преступлений особенности выработки решений, реализация которых обеспечивает достижение поставленных целей, обусловлены не столько разнообразием их природы, сколько специфичностью условий, в которых принятые решения реализуются. При этом структура принятия криминалистических решений может быть представлена общей, унифицированной моделью в виде сменяющих друг друга этапов мыслительной деятельности, завершающихся волевым актом, в котором выражена убежденность в необходимости действовать строго определенным образом. В деятельности по расследованию преступлений, разумеется, можно найти свои особенности принятия решений, которые обусловлены не только их природным разнообразием, но и специфичностью условий реализации. Эти условия, возможно, потребуют изменить, модифицировать общую структуру принятия решений за счет увеличения или уменьшения объема производимых мысленных операций на каждом его этапе. Но то, что научно обоснованным может быть признано лишь то решение, для выработки которого учтены все условия, тщательный анализ которых предусмотрен в смене этапов его принятия, сомнений не вызывает. И хотя эти этапы авторы исследований данной проблемы в криминалистике представляют по-разному, общий смысл самой процедуры принятия решений даёт основания говорить о некотором единстве взглядов.

Говоря, к примеру, об этапах принятия тактического решения при производстве следственного действия, Ю. И.Новик выделяет следующие:

1. Определение целей и тактических задач следственного действия.

2. Информационная подготовка тактического решения, её сбор, переработка и построение моделей следственной ситуации на основе собранной информации.

3. Заключительный этап принятия тактического решения: определение вариантов (альтернатив) элементов тактического решения и выбор оптимального варианта по каждому из элементов, а также согласование отдельных элементов тактического решения.[442]

О структуре принятия тактического решения, по сути дела, говорит и Р. С.Белкин, давая ему определение. Эта структура, по мнению автора, включает в себя два этапа: 1) «выбор цели тактического воздействия на следственную ситуацию в целом или отдельные её компоненты, на ход и результаты процесса расследования и его элементы»; и 2) «определение методов, приемов и средств достижения этой цели».[443]

О двух этапах принятия правового решения, которые, по мнению автора, присущи процессу принятия любого решения, писала и П. А.Лупинская, выделяя среди них этапы сбора и оценки информации, «которые приводят к выводу о наличии (отсутствии) определенных условий и признаков, необходимых для решения», и этап «собственно принятия решения о действии на основе отработанной информации».[444]

При всем своем своеобразии смысл процедуры принятия решений в ходе расследования преступлений, тем не менее, остается единым по своей логической сути и мало чем отличается от процедуры принятия любых иных управленческих решений. Поэтому представляется, что универсальная схема принятия решений в стадии расследования преступлений вполне может быть заимствована из «типовой» модели, выработанной теорией и наукой управления,[445] с необходимыми коррективами и дополнениями, обусловленными спецификой сферы деятельности, в рамках которой принимаются соответствующие решения. Такая унифицированная модель применима для процесса принятия любых решений — и правовых (альтернативных), и тактических, и технико-криминалистических, и методических, а значит, отличаясь более высоким уровнем обобщения, она способна стать теоретической базой для практического применения. Взяв эту модель за основу, процесс принятия криминалистических решений в деятельности по раскрытию и расследованию уголовных дел может быть представлен следующими этапами:

1) Осознание и формулировка проблемы, создающей затруднения с дальнейшим производством расследования, выполнением следственных действий или оперативно-розыскных мероприятий.

2) Определение цели, достижение которой поможет разрешить возникшую проблему.

3) Предварительное ограничение круга альтернативных способов действия, позволяющих достигнуть намеченной цели.

4) Выбор критериев оптимальности, по которым может быть отдано предпочтение тому или иному способу действия, и распределение этих критериев по степени их важности для предстоящей работы.

5) Выявление условий, обстоятельств, факторов, которые в сложившейся следственной ситуации могут в той или иной степени ограничить возможности принятия или возможности реализации тех или иных решений. Такие условия в теории принято именовать «дисциплинирующими факторами».

6) Исключение из числа способов действия явно неэффективных, учитывая выбранные критерии оптимальности, и отказ от способов действия, которые не могут быть использованы в связи с существованием ряда ограничений, препятствующих их реализации (дисциплинирующих факторов).

7) Прогнозирование возможных изменений следственной ситуации, которые могут наступить в связи с использованием каждого из альтернативных способов действия. Оценка последствий использования каждого из этих способов действия с точки зрения оптимальности и эффективности достижения поставленных целей.

8) Окончательный выбор оптимального способа действия и принятие решения о его реализации.

Процедуру принятия решения по предлагаемой схеме можно проиллюстрировать на достаточно простом примере с осмотром места происшествия, проводимом в связи с обнаружением трупа неизвестного лица. Первая проблема, без решения которой дальнейшее расследование невозможно, вполне очевидна и состоит в необходимости установить причины смерти человека, чей труп был обнаружен, с тем чтобы решить вопрос о возбуждении или отказе в возбуждении уголовного дела. Ясна и цель, достижение которой может разрешить указанную проблему, а именно, провести исследование материальной обстановки, обнаружить следы преступления и на их основе восстановить картину происшедшего события, его механизм. Цель максимально полного исследования материальной обстановки места происшествия достигается посредством использования комплекса тактических приемов, основанных на научной организации труда. Приступая к производству осмотра, следователь всегда встает перед выбором, в каком объеме следует проводить исследование материальной обстановки. Здесь возможны два альтернативных варианта: 1) проводить сплошное исследование; 2) исследовать материальную обстановку выборочно. Это и будут два альтернативных способа действия, позволяющие достичь намеченной цели. Их выделение составляет суть третьего этапа принятия решения.

Далее следует этап, который заключается в выборе критериев, по которым устанавливается преимущество одного из альтернативных способов действия перед другим. Важно при этом не только выделить соответствующие критерии («критерии оптимальности»), но и распределить их по степени важности с учетом условий предстоящей работы и складывающейся ситуации. В случае с осмотром места обнаружения трупа примерный перечень таких критериев может быть предложен следующий:

— выбор можно считать оптимальным, если он обеспечит максимальную экономию сил, времени и средств;

— оптимальным должен быть признан тот выбор, который обеспечит получение как можно большего количества информации о проверяемом событии;

— оптимальность выбора определяется возможностью сохранить в неизменном виде материальную обстановку на тех участках, к обследованию которых следователь еще не приступил и др.

Если ограничиться в принятии окончательного решения только выделенными критериями оптимальности, то, руководствуясь, например, первым из них, предпочтение должно быть отдано выборочному осмотру, вторым — сплошного. Использовать же для выбора способа исследования материальной обстановки третий критерий без учета внешних условий, в которых должен проводиться осмотр, вообще затруднительно, поскольку опасность уничтожения или изменения материальной обстановки существует при использовании и того и другого способа.

Учитывая, что на данном этапе принятия решений однозначно сделать выбор трудно из-за множественности критериев оптимальности, по которым предпочтение может быть отдано как одному, так и другому способу действия, возникает потребность в анализе условий проведения следственного действия, которые могут на него повлиять. Это задача следующего, пятого этапа принятия решения, где должны быть выявлены обстоятельства, которые могут стать препятствием для использования каждого из альтернативных способов исследования материальной обстановки места происшествия. Такие обстоятельства в теории принятия решений принято именовать «дисциплинирующими» факторами.

В нашем примере факторами, препятствующими сплошному осмотру, могут стать чрезмерно большая площадь территории, подлежащей обследованию, отсутствие достаточного количества помощников для осуществления поиска следов, дефицит времени на проведение следственного действия и другие. В свою очередь принятию решения о выборочном исследовании материальной обстановки всегда препятствуют трудности в определении тех участков, которым должно быть уделено повышенное внимание, и тех, исследованием которых можно пренебречь без ущерба для полноты и качества осмотра места происшествия. Ограничивать возможность применения того или иного метода исследования материальной обстановки места происшествия могут и иные факторы, о существовании которых конкретно можно говорить лишь с учетом реальных условий проведения данного следственного действия и особенностей расследования уголовного дела. Все они должны получить оценку как факторы, позволяющие исключить из числа альтернативных способов действия те, для реализации которых могут возникнуть наибольшие затруднения.

Чтобы сделать окончательный выбор, необходимо дать оценку тем возможным последствиям, которые могут или должны наступить при реализации каждого из альтернативных способов действия. Речь в данном случае идет о возможных негативных последствиях принятия решения, которые могут сказаться на следственной ситуации, осложнить дальнейшее расследование дела. Такая оценка дается на этапе прогнозирования результатов — седьмом этапе принятия решения.

Так, использование сплошного метода исследования материальной обстановки, потребует больших затрат времени и сил, что приведет к задержке с принятием мер, которые при своевременном их принятии могли бы привести к быстрому обнаружению и задержанию скрывшихся преступников. В свою очередь выборочное исследование таит опасность утраты доказательств, которые при данном варианте поведения могут остаться необнаруженными и т. д. Если следователь располагает резервом времени, достаточными силами для проведения полного исследования материальной обстановки и при этом у него отсутствуют основания для ограничения обследуемой территории участками, заведомо имеющими отношение к проверяемому событию, предпочтение должно быть отдано первому способу. Если же у него имеются достаточные основания полагать, что следы преступления сконцентрированы на конкретных участках территории, то, безотносительно к имеющимся организационным возможностям, исследование целесообразнее проводить с использованием выборочного метода.

Разумеется, в предлагаемой структуре принятия решений каждый этап отличается своеобразием, объемом проводимого анализа, зависит от цели и сложности планируемых способов действия для ее достижения, складывающейся следственной ситуации и других факторов. Однако в любом случае, осознанно или интуитивно процедура принятия решений в расследовании включает все перечисленные этапы. И от того, насколько тщательно проанализированы возможности выбора окончательного решения на каждом из них, будет зависеть, примет ли субъект познания события преступления оптимальное, а значит наилучшее для данных условий решение, либо принятое решение окажется неэффективным, а, возможно, и ошибочным.

5.5. Учение о специальных познаниях, используемых в уголовном судопроизводстве

Понятие и сущность специальных познаний в современном уголовном судопроизводстве. Право как область специальных познаний.

Вопрос о том, какие знания в уголовном судопроизводстве следует относить к «специальным», а какие нет, до недавнего времени не вызывал особых споров. Предлагались два критерия разграничения специального и неспециального. Первый критерий — специфика профессиональной подготовки следователя, дознавателя, прокурора, судьи, требующей юридического образования. Второй — степень «известности» данных из той или иной области знания, которые могут быть востребованы в уголовном процессе. В результате сформировалось мнение о том, что специальными могут быть любые познания, кроме знаний юридических и общеизвестных.

Между тем, нетрудно заметить, что сегодня при том разнообразии отраслей права, которые возникали в последние десятилетия, и неконкретности термина, которым обозначается степень распространенности некогда специальных знаний среди населения, объективно отграничить специальное от неспециального невозможно. И невозможно уже потому, что то, что вчера было специальным, сегодня становится общедоступным, то что вчера было специальным для определенного круга лиц — сегодня успешно осваивается многими другими субъектами их применения, а то, чем сегодня профессионально не владеет в силу новизны один следователь, другой уже вполне квалифицированно использует в своей практической деятельности, личным примером «преобразуя» знания специальные в «общедоступные».

Сформировавшееся в определении круга привлекаемых в уголовное судопроизводство специальных познаний мнение о том, что специальными не являются познания в области права, основывалось в своё время на известном Постановлении Пленума Верховного Суда СССР № 1 от 16 марта 1971 года «О судебной экспертизе по уголовным делам». В п. 11 этого постановления говорилось, что «суды не должны допускать постановку перед экспертом правовых вопросов, как не входящих в его компетенцию (например, имело ли место хищение либо недостача, убийство или самоубийство и т. п.)».[446]

Надо признать, что это мнение разделялось практически всеми учеными и в период, предшествовавший его принятию.[447] Постановление Верховного Суда лишь подвело итог обсуждению вопроса о сущности специальных познаний в уголовном процессе, дав официальное разъяснение, которым надлежало руководствоваться судам.

Однако, если обратиться к буквальному содержанию п. 11 Постановления Пленума Верховного суда, то можно обнаружить, что речь в нем идет не о ПРАВЕ или отсутствии ПРАВА ставить или решать юридические вопросы, а о пределах компетенции судебного эксперта, который не будучи специалистом в области права, но все же решая поставленные перед ним судом юридические вопросы, выходил за пределы своей компетенции. С принятием данного Постановления отрицалась и сама возможность проведения «юридических экспертиз». Ученые-юристы, специалисты в области права не могли согласно предписаниям Верховного суда выступать в уголовном процессе в качестве экспертов для разъяснения даже тех вопросов, которые неоднозначно решались правовой наукой, и вызывали трудности в применении норм закона к конкретным ситуациям. Любой эксперт, который брался за решение юридических вопросов, следуя логике высшей судебной инстанции, выходил за пределы своей компетенции. В этом смысле Верховный суд СССР мало что нового внес в известное требование закона о том, что «вопросы, поставленные перед экспертом, и его заключение не могут выходить за пределы специальных знаний эксперта» (ст.78 УПК РСФСР). А значит, ни о каком превышении своих ПРАВ, ни со стороны следователя, ставящего перед экспертом юридические вопросы, ни тем более об отсутствии таковых у эксперта, компетентного в правовых вопросах, речи не шло, и идти не могло, поскольку запрета формулировать правовые вопросы экспертам не содержал ни один отечественный законодательный акт.

Между тем, разъяснение высшей судебной инстанции страны комментировалось не только как недопустимость ставить перед экспертом правовые вопросы. Расширительно толкуя данное постановление, одни авторы полагали, что правовые вопросы в принципе не могут быть предметом судебной экспертизы,[448] другие говорили об отсутствии у эксперта права решать поставленные ему правовые вопросы.[449] Третьи — связывали право ставить и решать юридические вопросы с самим понятием специальных познаний, утверждая, что к таковым в уголовном судопроизводстве вопросы права не относятся.[450] Все эти комментарии оказались не более, чем мнением ученых, в большей или меньшей степени основанных на разъяснениях высшей судебной инстанции. И то, что подразумевалось в тексте упомянутого Постановления от 1971 года как «не должны допускать постановку перед экспертом правовых вопросов», отнюдь, не означало «неправомерности» постановки или решения таких вопросов.

Формулируя свое требование к судьям Верховный суд, надо полагать, имел в виду лишь то, что, ответы неспециалистов в области права на юридические вопросы, например, судебных медиков о причине насильственной смерти, не могли иметь доказательственного значения. Это, между прочим, прекрасно понимали юристы прошлого, участвуя в процессах, которые проходили в России более века назад. Они также считали, что эксперты не могут решать вопросы права, относящиеся к компетенции суда. В опубликованном выступлении известного адвоката Урусова А. И. на процессе по делу Мироновича, есть такие строки: «Мы, юристы, должны с почтением выслушать экспертов-медиков, но если они незаметно для себя берутся за разрешение вопроса о виновности, то нам приходится остановиться и сказать им: извините, господа, мы дальше идти за вами не можем».[451]

Это следовало понимать как то, что решение правовых вопросов, невзирая на обладание экспертом соответствующими знаниями, должно было оцениваться как вторжение в сферу исключительных полномочий органов следствия, прокуратуры и суда, призванных самостоятельно решать такие вопросы в уголовном судопроизводстве.

Тем не менее, вопрос об экспертизе, предметом которой стала бы тема права, получил развитие именно в направлении оценки правомерности или неправомерности постановки юридических вопросов перед экспертами. Причем не только прав следователя и суда, но и правомерности действий эксперта, решающего юридические вопросы по назначенной ими экспертизе. Сформулированное в Постановлении обращение к суду с требованием не ставить перед экспертами правовых вопросов, некоторые авторы стали понимать расширительно, как недопустимость решать такие вопросы. Никто, кроме следователя и судьи, — утверждала ранее Е. Р.Россинская, — не вправе решать вопросы права.[452]«Эксперт не вправе решать правовые вопросы, поскольку это является прерогативой следственных и судебных органов»[453], — еще более определенно высказывался А. Я.Палиашвили.

Право ставить вопросы и право их решать — вещи, очевидно, разные и относятся к разным субъектам процессуальной деятельности. Отказаться от решения поставленных следователем или судом вопросов эксперт, будучи предупрежденным об уголовной ответственности за отказ от дачи заключения, вправе был только по причине собственной неосведомленности в тех вопросах, на которые ему надлежало ответить. Конечно же, судебный медик, например, не являясь специалистом в области уголовного права, обязан отказаться от решения вопроса о том, имело место убийство или самоубийство. Но если вполне компетентный в вопросах права эксперт решит поставленный ему следователем правовой вопрос, то, надо полагать за пределы своей компетенции выйдет не эксперт, а следователь. Переключив внимание с прав субъекта, назначающего экспертизу, на права эксперта, решающего поставленные вопросы, некоторые ученые тем самым перекладывали на него и ответственность за решение поставленных юридических вопросов, вместо того чтобы требовать от следователя, суда не допускать их постановку там, где это мог и должен был сделать сам следователь или суд. Что, собственно, и вытекало из Постановления Верховного суда от 1971 года.

Надо сказать, что допускаемое учеными расширительное толкование руководящих разъяснений высшей судебной инстанции имело и еще один смысл. Решение экспертом правовых вопросов оценивалось, порой, не с позиций их компетентности или некомпетентности, о чем, собственно, и шла речь в данном постановлении, а с точки зрения исключительности полномочий органов следствия, прокуратуры и суда, призванных решать правовые вопросы в уголовном судопроизводстве.

Иными словами предполагалось, что решение правовых вопросов экспертом недопустимо не потому, что он выходил за пределы своих специальных познаний, а именно потому, что, таким образом, он подменял собой следователя.

«И хотя нередко эксперт … обладает достаточными познаниями в области права, — пишет, например, Т. В.Аверьянова, — он … не имеет права вторгаться в область деятельности органов расследования, совмещая в одном лице функции эксперта и органа расследования. Если же эксперт при разрешении вопросов берет на себя функции, относящиеся к сфере деятельности следствия и суда, то его заключение лишается силы судебного доказательства. Экспертиза, пишет далее автор, — не толкует закон».[454] В этом утверждении Т. В.Аверьяновой Постановление 1971 года в соответствующей его части, как видим, получило новое развитие. «Юридическая экспертиза» уже рассматривается как вторжение эксперта в чужую сферу деятельности, а не как выход за пределы своих специальных знаний.

То, что эксперт не вправе подменять следователя — известная истина. Если эксперт, к примеру, выступал по тому же делу в качестве следователя и наоборот следователь выполнял работу эксперта, то такие лица, совмещающие две процессуальные функции — и следователя, и эксперта — подлежали отводу. Эксперт, конечно же, не вправе принимать «правовых решений» вместо следователя, например, о привлечении конкретного лица в качестве обвиняемого, или о производстве отдельных процессуальных действий. Разумеется, эксперт, не вправе принимать и иные правовые решения, которые имели бы юридические последствия в виде, например, заключения под стражу, передачи дела в суд с конкретной формулировкой обвинения и т. д. Но речь ведь не об этом. Право решать правовые вопросы, и право принимать правовые решения в рамках расследования уголовного дела — это, надо полагать, понятия не тождественные.

Здесь можно обнаружить те же отличия, что и между пределами полномочий и пределами компетенции. Трудно себе представить, чтобы эксперт — специалист, например, в вопросах уголовного права, высказывая свое компетентное мнение о том, как следует решать вопрос с квалификацией конкретного деяния, тем самым подменил бы следователя, который обязан понимать, что «заключение эксперта не является обязательным для лица, производящего дознание, следователя, прокурора и суда…». (ст.80 УПК РСФСР). Тем не менее, говоря по сути дела о неправомерности выхода эксперта за пределы компетенции, Т. В.Аверьянова аргументирует свою позицию недопустимостью выхода за пределы полномочий. На самом деле, решая юридический вопрос в пределах своей компетенции, эксперт не принимает «правового решения» подобно следователю, а лишь высказывает свое мнение о том, как с точки зрения правовой науки тот или иной вопрос следует решать при известных ему исходных данных. Решение юридического вопроса экспертом, сведущим в области права, не будет при таком понимании слова «решение» подменой полномочий следователя. Еще в начале ХХ века Л. Е.Владимиров указывал, что любое решение специального вопроса экспертом, сформулированное в его заключении, есть не более, чем мнение сведущего лица. «Каждый эксперт, — писал известный русский ученый-юрист, — как и всякий человек, делает свои заключения. Этот субъективный характер заключений дает им еще и другое название: мнение. … Таким образом, первая черта понятия эксперта состоит в том, что он должен обладать специальными сведениями по какой-либо науке и т. д., во-вторых, он представляет суду мнения».[455]

В этом смысле любой участник уголовного процесса вправе предлагать свои решения по конкретному уголовному делу. Юридические вопросы, например, решает и адвокат, критически оценивая, например, обвинительное заключение в части применения норм уголовного материального и процессуального права. И такое решение (мнение, суждение) по юридическому вопросу, перелагаемое адвокатом, вполне можно назвать решением правового вопроса. Решением, предлагаемым и отстаиваемым стороной защиты.

Оно также не будет подменой полномочий следователя. Подмена произойдет лишь тогда, когда эксперт, адвокат или иной специалист, привлеченный им для дачи заключения по правовым вопросам, присвоит себе функции следователя и станет принимать процессуально-правовые решения со всеми вытекающими отсюда правовыми последствиями. Но в таком случае «подмена» полномочий должна вести не к исключению высказанного компетентного мнения (например, заключения специалиста или правовой экспертизы) из числа доказательств по делу, а к привлечению сведущего лица, присвоившего себе функции следователя, к уголовной ответственности за мошенничество или должностное преступление. Ошибка комментаторов Постановления Пленума Верховного Суда СССР 1971 года, надо полагать, в том и состояла, что вопрос о «юридической экспертизе», поставленный в связи с недопустимостью выходить эксперту за пределы своей профессиональной компетенции, оказался подменен вопросом о полномочиях эксперта и допустимости их превышения.

Тем не менее, традиционный подход к оценке сущности «специальных познаний» как любых, кроме познаний в области права, и сегодня в известной степени обоснован, и, прежде всего, тем, что любая профессиональная деятельность для субъектов, ее осуществляющих, «специальной» быть не может, поскольку не выходит за пределы его профессии. Для профессионала его собственная сфера деятельности не является «специальной», «специфической». Таковой может признаваться лишь та сфера практической деятельности либо та область теоретических знаний, которые требуют профессиональной подготовки в других отраслях знания либо иных сферах практического приложения этих знаний.

Но означает ли сказанное, что вопросы, в которых работники органов дознания, следствия, прокуратуры или суда, по мнению большинства ученых, должны разбираться на профессиональном уровне, в принципе не могут стать предметом оценки со стороны сведущего лица. В том числе независимого эксперта или специалиста, более компетентного в отдельных отраслях права, чем сам следователь или уголовный суд. К тому же далеко не всеми областями права определяется их профессиональный интерес. То, что можно было требовать от следователя и суда несколько десятилетий назад, когда в Российской Федерации действовали не более десятка кодексов, на базе которых формировались отрасли права, в современных условиях становится требованием нереализуемым.

Распространять сегодня на конкретного следователя, работника органа дознания, прокурора, судью обязанность быть вполне компетентным во всех вопросах всех известных отраслей и подотраслей права, знание которых может потребоваться в ходе расследования и рассмотрения уголовных дел, означало бы поставить следователя, суд в весьма затруднительное, если не сказать безвыходное, положение, когда «знать право они обязаны», но реально освоить эти знания в объеме, необходимом для принятия квалифицированных решений, не в состоянии. Следователь, прокурор или судья, специализирующиеся на рассмотрении уголовных дел, в той же мере не могут считать себя вполне сведущими в вопросах, например, современного коммерческого права, как и врач-стоматолог в вопросах, например, пульмонологии или врачи-терапевты в вопросах судебной медицины. И то, что уголовно-процессуальный закон, требуя участия в осмотре трупа именно судебно-медицинского эксперта, допускает участие «иного врача» (п.1 ст.178 УПК РФ), является вынужденной мерой, и должно рассматриваться как исключение из общего правила.

Юридическая профессия, надо полагать, не менее разнообразна и сложна для освоения, нежели медицинская. Доверяя следователю решение правовых вопросов, выходящих за рамки уголовно-процессуальных и уголовно-правовых отношений, нельзя лишать его возможности обратиться за разъяснениями к компетентному специалисту. То, что далеко не все вопросы права должны составлять исключительную компетенцию следователя, прокурора и суда, понимали известные юристы ХIХ века. Интересны в этом отношении рассуждения В. Д.Спасовича, о котором А. Ф.Кони писал как об одном из «отцов» судебной реформы 1864 года.[456] Выступая в 1878 году на заседании судебной палаты, рассматривавшей в апелляционном порядке так называемое «Тифлисское дело», известный ученый-юрист, он же адвокат по данному уголовному делу, дал такую оценку заключению врачей, которые проводили экспертизу трупа потерпевшей Андреевской, не будучи специалистами в области судебной медицины. Сравнивая в своей адвокатской речи их компетентность с собственной компетентностью в других отраслях права, В. Д.Спасович сказал: «Я думаю, что не обижу и не скажу ничего неприятного для экспертов Блюмберга, Главацкого, Горалевича и Павловского, сказав, что они не то что дилетанты, но и не полные специалисты, так сказать полуспециалисты, такие, например, каким был бы я критиком, если бы мне дали разрешать тонкие вопросы права полицейского, финансового или административного».[457] Для судей судебной палаты сравнение профессиональных качеств тех, кто, рассматривая уголовные дела, берется за решение вопросов «полицейского, финансового и т. п. права», с качествами не полных специалистов (по выражению В. Д.Спасовича «полуспециалистов»), должно было стать достаточно убедительным аргументом, чтобы относиться с недоверием к заключению неспециалистов в области судебной медицины. Надо полагать, что выдающийся русский ученый ХIХ века, коим был В. Д.Спасович, такое сравнение с уровнем компетентности в иных отраслях права тех деятелей суда, кто специализируется на разрешении уголовных дел, приводит не случайно, а будучи уверенным, что оно окажется более понятным именно уголовным судьям.

Уверенность В. Д.Спасовича имела, между прочим, и юридические основания, которые содержались в Уставе уголовного судопроизводства 1864 года. Последний, четвертый его раздел регламентировал особые правила судопроизводства по делам о преступных нарушениях «уставов казенного управления». В этом разделе, устанавливающем правила подсудности, порядок обнаружения таких преступлений, их предварительное расследование и производство в суде, речь шла о некоторых изъятиях из общих правил судебного преследования в силу специфики самих правонарушений. Эти правила относились к делам о нарушениях на фабриках и заводах (например, правил производства спиртных напитков), нарушениях таможенного (в том числе, контрабанда) или лесного (похищение леса и др.) Уставов (ст. ст.1131–1133 Устава уголовного судопроизводства). Составление протоколов о таких нарушениях и возбуждение по ним уголовных дел Устав 1864 года возлагал на должностных лиц соответствующих казенных управлений (ст.1129 УУС). После передачи должностными лицами казенного управления таких дел судебному следователю для производства предварительного следствия (ст.1156 УУС), именно служащие данных ведомств как обладающие специальными знаниями в своей специфической области правового регулирования (сфера административного, лесного, таможенного законодательства), могли быть привлечены к расследованию и именно в качестве сведущих лиц (ст.1160 УУС). Как специалисты в вопросах, касающихся правил, установленных Уставами казенных установлений, то есть, как мы сказали бы сегодня, в правовых вопросах. И хотя речь в Уставе уголовного судопроизводства шла фактически о прецеденте, трудно не заметить, что законодатель, принимая особые правила судопроизводства, ясно сознавал, что для судебного следователя и уголовного суда административное, таможенное, лесное право не менее специфично, нежели судебная медицина для терапевта или хирурга.

С учетом исторического опыта для оценки тех или иных знаний как знаний специальных в уголовном процессе следует исходить, видимо, не из фиксированного их перечня, а из субъективного отношения следователя, суда к определенным отраслям знаний как к таковым. Для любого человека, таким образом, специальными будут только те знания, которыми он профессионально не владеет. Этот вывод вытекает из позиции законодателя в данном вопросе, отказавшегося от комментариев по поводу понятия «специальных знаний» и исключившего из текста УПК перечень сфер деятельности, с которыми оно ассоциировалось — наука, техника, искусство или ремесло.

Органы предварительного расследования, надзирающие за ними прокуроры, судьи, рассматривающие уголовные дела, профессионально обязаны разбираться, прежде всего, в тех отраслях права, нормами которых, во-первых, они, принимая решения, руководствуются в пределах предоставленных полномочий; во-вторых, которыми регламентирована их собственная деятельность и, в-третьих, деятельность им поднадзорная (подконтрольная). Знания иных отраслей права субъектами уголовно-процессуальной деятельности оказываются востребованными по мере необходимости и только для оценки тех событий, которые могут иметь уголовно-процессуальное значение, но лежат в сфере правоотношений, далеких от уголовного судопроизводства.

Говоря о недопустимости ставить перед сведущими лицами, привлекаемыми в уголовный процесс, вопросы из области права, никто из ученых и практиков, посвятивших свои исследования данной проблеме, не объяснял, о какой из «областей права», которой в сфере уголовного судопроизводства должны профессионально владеть следователь, суд, прокурор, идет речь. Очевидно, имелось в виду право в целом и все его отрасли, являющееся предметом изучения в юридических вузах, где эти субъекты уголовно-процессуальной деятельности получали образование. Ограничиваясь такой достаточно общей и поэтому неконкретной формулировкой, критики «правовой экспертизы» и сегодня не обращают внимания на то, что в реальной действительности постреформенной России осталось очень мало сфер общественных отношений, которые не были бы урегулированы нормами права.

Способен ли следователь, прокурор, судья освоить все эти многочисленные и весьма разнообразные отрасли отечественного права, ныне сформировавшиеся в российской правовой системе? Сегодня важно понять, что в том обилии нормативных актов, принятых за последние годы, которые необходимо знать при расследовании новых видов преступлений и которыми приходится руководствоваться следователям, прокурорам, судьям в своей работе, ни один юрист в требуемом объеме и профессионально разбираться не в состоянии.

Вопрос вполне своевременный и актуальный, ответ на который имеет непосредственное практическое значение, поскольку отказ от привлечения в уголовное судопроизводство специалистов тех областей правовой науки, которые далеки от уголовно-процессуальной сферы, но знания которых оказываются необходимыми для правильной оценки отдельных обстоятельств расследуемого события, может привести к ошибочным выводам только потому, что следователь вынужден браться за решение вопросов, в которых профессионально не разбирается.

Категорически возражая против постановки вопроса о юридических знаниях как разновидности специальных в уголовном процессе, например, В. Ф.Статкус приводит пример юридической осведомленности судебных следователей дореволюционной России в сравнении с требуемыми юридическими познаниями современных следователей. Цифры действительно впечатляющие, но только на первый взгляд. Так, В. Ф.Статкус пишет: «Если сравнить уголовное законодательство Российской империи с уголовным кодексом Российской Федерации, то можно увидеть, что УК РФ содержит 360 статей, тогда как Уложение о наказаниях уголовных и исправительных 1885 года включало в себя 1711 статей. Устав о наказаниях, налагаемых мировыми судьями, содержал еще 181 статью. Если сложить эти цифры, — продолжает автор свои арифметические вычисления, — то получится, что судебный следователь империи должен был знать без малого две тысячи статей, по которым следовало квалифицировать совершаемые в России до 1917 года преступления.

А сегодня, как утверждают некоторые авторы, он не в состоянии разобраться в правильном применении 360 статей УК РФ».[458]

Во-первых, «некоторые авторы», а таких в опубликованной статье В. Ф.Статкуса упомянуто двое — Эксархопуло А. А. и Россинская Е. Р., нигде и никогда не говорили о неспособности современных следователей освоить «правильное применение» норм УК РФ. В тех их работах, на которые ссылается В. Ф.Статкус, речь идет не о нормативных актах, регулирующих сферу уголовной юстиции — УК и УПК — а о правовом обеспечении уголовного судопроизводства знаниями из иных отраслей права: гражданского, административного, коммерческого, налогового и т. д.[459]

Во-вторых, В. Ф.Статкус оперирует лукавыми цифрами, поскольку сопоставлять количество статей в Уложении о наказании с их числом в УК РФ, не оговаривая способ систематизации правовых норм — значит откровенно вводить читателя в заблуждение. Автор, увы, не желал замечать, что практически все статьи УК РФ разделены на части, пункты, подпункты и т. д. Ничего этого в Уложении о наказании в редакции1885 года нет.[460] В нём то, что мы видим в УК РФ как части, пункты или подпункты любой статьи, представлено отдельными нормами. Даже содержание санкций по каждому составу преступления законодатель выделил в отдельные статьи. Поэтому, если продолжить математические упражнения и сопоставить сопоставимые составы преступления, то мы получим примерные данные о том, какому следователю — судебному образца 1885 года, или современному приходится осваивать больший объем уголовно-правовой информации. Возьмем, к примеру, все виды убийств. По Уложению таких статей 22. Теперь смотрим тот же состав в УК РФ: их здесь всего пять: ст. ст.105–109. Однако, в ст.105 УК РФ, к примеру, около 15 частей, пунктов и подпунктов. В следующей ст.106 УК — одна часть; ст. 107 — две части; ст.108 — тоже две части; ст.109 — три части. Итого считаем, получается, что пять статей УК РФ, описывающих сами деяния и предусматривающих ответственность за разного вида убийства, в Уложение о наказании 1885 года, будь они в него включены, оказались бы представленными не менее, чем 23-мя отдельными статьями. То есть объемы дореволюционного и современного УК в этой позиции окажутся вполне сопоставимыми.

Между тем, если из всех статей «Уложения» 1885 года извлечь нормы, предусматривавшие ответственность за административные проступки, которых в УК РФ просто нет, то мы получим не «без малого две тысячи статей», а существенно меньше. Иначе говоря, нагрузка на судебных следователей, которым приходилось применять в 19 веке уголовный закон в сопоставимых с современным УК составах преступлений, уже не будет восприниматься столь угрожающе высокой, как это представляется В. Ф.Статкусу.

Но и это не главное в дискуссии о допустимости использования в уголовном процессе специальных юридических знаний. Если иметь в виду исторические параллели, к чему склоняются критики идеи «правовой экспертизы», то лучше всего было бы обратиться к правовой регламентации процессуальных правил расследования тех самых проступков — административных правонарушений, ответственность за которые была установлена Уложением о наказаниях 1885 года. По крайней мере, на первоначальном этапе они, согласно Уставу уголовного судопроизводства расследовались не судебными следователям, а чиновниками «Казенных управлений» (лесниками, таможенниками и пр.). После передачи таких дел судебному следователю, последний вправе был для завершения расследования привлекать в качестве сведущих лиц тех самых чиновников, которые считались специалистами в области таможенного, лесного, торгового и т. д. права. А значит, надо полагать, и для проведения правовой экспертизы. О чем уже говорилось выше.

Принимая Устав уголовного судопроизводства 1864 года, законодатель прекрасно понимал, что квалифицированно расследовать таможенные правонарушения, нарушения норм земельного, лесного законодательства, не разбираясь в соответствующих отраслях права нельзя. Сегодня это относится и к налоговым преступлениям, расследование которых трудно представить себе без глубоких знаний следователем налогового права. Преступлений, совершаемых в сфере предпринимательства и банковской деятельности, не имея достаточной подготовки в области гражданского, финансового и банковского права, в сфере высоких технологий — не разбираясь в вопросах правового обеспечения информационной безопасности и т. д. Не говоря уже о том, что по уголовным делам, связанным с имущественными преступлениями, следователям приходится принимать решения по заявленным гражданским искам, требования по которым могут оказаться не менее разнообразными и сложными для разрешения, нежели рассматриваемые в гражданском или арбитражном судопроизводстве.

Имеет ли смысл, в таком случае, вести речь о привлечении специалистов в области коммерческого права при расследовании незаконного предпринимательства или воспрепятствования предпринимательской деятельности (ст. 169, 171 УК РФ), преступлений, связанных с банкротством (ст. ст.195–197 УК РФ), в области гражданского и земельного права лиц при расследовании регистрации незаконных сделок с недвижимым имуществом (ст.170 УК РФ), в области финансового и банковского права при расследовании преступлений в финансово-кредитной сфере (ст. ст. 172–172.2, 176,177, 185–187 УК РФ) и др.?

Этот перечень можно продолжать бесконечно, учитывая множество нововведений, принятых в уголовном законодательстве РФ последних лет. Отказ от обращения за помощью к специалистам, например, в области гражданского и коммерческого права для оценки событий, имеющих уголовно-процессуальное значение, часто ведет к ошибочным решениям и следствия, и суда.[461]

И поэтому представляется необходимым пересмотреть отношение к «правовой экспертизе» в уголовном процессе, легализовав её проведение. Тем более что такие исследования, проводимые на уровне научно-консультационных стали достаточно распространенной практикой в работе адвокатов, вполне успешно состязающихся со стороной обвинения, представители которой знания «всех областей права» продолжают сохранять как исключительнуюсвою компетенцию. И если до недавнего времени обращение адвокатов к соответствующим специалистам в области права для получения научно-консультативной помощи было их собственной, не имеющей правовых оснований, инициативой, то с 2001 года взаимоотношения защитника со специалистами стали нормативно обоснованными (п.3 ст.53 УПК РФ), а получение от них соответствующих заключений — правомерным (ст.74, 80 УПК РФ).

На сегодняшний день, соответственно, никаких законодательных препятствий для использования специальных юридических знаний путем привлечения специалистов в соответствующей области права, правовой науки в уголовное судопроизводство на самом деле не существует. Впрочем, таковых не существовало и раньше, в период действия УПК РСФСР. И то, что некоторые авторы, утверждая, будто бы познания в области законодательства и других вопросов права не относятся к специальным, ссылались на закон (ст. 78 УПК РСФСР),[462] лишний раз говорит об их заблуждениях. В действительности данная статья УПК текстуально никаких запретов на использование специальных юридических знаний в уголовном процессе не содержала. В ней говорилось лишь о том, что экспертиза назначается, когда при производстве дознания, предварительного следствия и при судебном разбирательстве необходимы специальные познания в науке, технике, искусстве или ремесле. И то, что в качестве эксперта может быть вызвано любое лицо, обладающее необходимыми познаниями для дачи заключения (ст. 78 УПК РСФСР).

Решая вопрос о праве, как области специальных знаний, не следовало забывать, что право — это не только система норм, применение которых является исключительной компетенцией правоприменительных органов, в том числе органов расследования, прокуратуры и суда, но и область, изучаемая специальными юридическими науками. Научный анализ специалистами в области правовой науки обстоятельств преступления, проведенный на уровне исследования, позволяющего отдать предпочтение тому или иному варианту решения юридического вопроса, возникающего в ходе расследования или разрешения уголовного дела, не противоречит нормативным правилам, установленным законом. Причём, действовавшим как до принятия нового УПК, так и сейчас. И такое исследование вполне может быть поручено как специалистам, так и экспертам в рамках назначенной судебной экспертизы в уголовном судопроизводстве. Напомню, что в свое время, например, предлагалось даже вопросы анализа собранных доказательств и квалификации преступлений решать с использованием ЭВМ, оформляя результаты «заключением оператора, которое суд и другие участники процесса оценивают с учетом всех материалов дела».[463] Надо полагать, что сегодня это предложение получило для реализации и юридическое обоснование (ст. 74, 80 УПК РФ).

С учетом изменений, внесенных в УПК летом 2003 года, такие заключения вполне можно рассматривать как разновидность письменных заключений специалиста, представленных в виде суждений по вопросам, поставленным перед ним сторонами (ст.80 УПК РФ).

Важно, однако, различать судебные экспертизы (исследования специалиста) в традиционном их понимании как экспертизы (исследования), устанавливающие новые факты,[464] и научно-консультативные экспертизы, носящие оценочный характер. Никаких опасений вторжения в сферу исключительной компетенции следователя, прокурора или суда такой подход не должен вызывать. Даже заключения традиционных судебных экспертиз, которые, в отличие от заключений специалистов, были отнесены законом к источникам доказательств, для суда, как это определено п. 14 Постановления Пленума от 16.03. 1971 года «не имеют заранее установленной силы». По тем же критериям должна оцениваться и правовая экспертиза. При решении вопроса о правовой экспертизе, проводимой в рамках уголовного судопроизводства, уместно было бы в качестве примера привести работу Конституционного суда, состав которого, очевидно, никто не может заподозрить в некомпетентности. В отличие от суда, рассматривающего уголовные дела, «Конституционный суд решает исключительно вопросы права» (ст. 3 Федерального закона «О Конституционном суде»). При этом «Судьи Конституционного Суда РФ принимают решения в условиях, исключающих постороннее воздействие на свободу из волеизъявления. Они не вправе запрашивать или получать от кого бы то ни было указания по вопросам, принятым к предварительному изучению, либо рассмотренным Конституционным Судом РФ» (ч.4 ст.29 Закона).

Казалось бы, в судебном рассмотрении «исключительно вопросов права», при недопустимости «постороннего воздействия» и запрете «запрашивать или получать по этим вопросам какие-либо указания», еще меньше оснований для обращения к экспертам — правоведам. Во всяком случае, по сравнению с рассмотрением уголовных дел, поскольку решение вопросов права — это не просто исключительная компетенция Конституционного Суда РФ, но и тема, исчерпывающая его полномочия. Но, несмотря на это, законом установлено, что «в заседание может быть вызвано в качестве эксперта лицо, обладающее специальными познаниями по вопросам, касающимся рассматриваемого дела» (ст. 63 ФЗ «О Конституционном Суде»). Иными словами, эксперты подвергают анализу те самые вопросы, которые надлежит в окончательном виде решить самому Суду, и при этом никто не усматривает в таком использовании специальных юридических знаний «вторжения в сферу компетенции Конституционного Суда» несмотря на то, что оснований для подобных обвинений на первый взгляд более чем достаточно. Если, конечно, руководствоваться логикой рассуждений о недопустимости постановки в уголовном судопроизводстве перед экспертами правовых вопросов.

С принятием УПК РФ 2001 года законодатель решил вопрос о привлечении специалистов различных областей знаний, в том числе правовой науки, предложив для этого две правовые формы. Первая — путем получения устных консультаций по возникающим вопросам права, реализуемого в форме допроса специалиста следователем или опроса адвокатом, вторая — путем дачи письменных заключений специалистом, высказывающим свои суждения по юридическим вопросам, поставленным перед ним сторонами.

С такой трактовкой уголовно-процессуального закона фактически согласился и Верховный Суд РФ, указав в ст. 4 своего постановления «О судебной экспертизе по уголовным делам» № 28 от 21 декабря 2010 года на недопустимость ставить перед экспертом правовые вопросы. Верховный Суд ограничил при этом круг таких вопросов исключительно оценкой деяния (например, что имело место — убийство или самоубийство), а значит, признав недопустимыми для постановки перед экспертом не всех правовых вопросов, которые могут возникнуть в процессе расследования и судебного рассмотрения уголовных дел, а только вопросов квалификации преступлений. Важно при этом заметить, что Суд высшей инстанции оставил за рамками своего запрета устные и письменные консультации специалиста, которые, как можно понять, допустимы, в том числе согласно позиции Верховного Суда, по любым вопросам права.

И поэтому с полным основанием можно сегодня говорить о недопустимости любых отказов в праве сторон уголовного процесса обращаться к специалистам различных областей юридической науки за получением как научных консультаций по возникающим вопросам права либо вопросам правоприменения, так и за получением письменных заключений по юридическим вопросам. Важно только, чтобы такие обращения к сведущим лицам имели юридические последствия. Но это уже проблема совершенствования закона о специалисте как субъекте дачи заключений, имеющих доказательственное значение.

И хотя эта проблема продолжает оставаться решенной не до конца, уже сегодня получила распространение практика обращения к более опытным работникам правоохранительной сферы, либо ученым-юристам за получением консультаций по правовым вопросам. По этому поводу В. А.Образцов писал: «На практике порой возникает необходимость привлечения сведущих лиц и для решения тех вопросов, которые входят в компетенцию субъекта поисково-познавательной деятельности. Примером тому может служить обращение оперативно-следственных работников по конкретным делам за помощью к ветеранам розыска и следствия, имеющим большой опыт выявления и раскрытия преступлений. Необходимые консультации, советы, рекомендации практикам могут дать и ученые — специалисты в области уголовного права, уголовного процесса, криминалистики, судебной медицины, психологии, психиатрии».[465]

Думается, что появление новых форм использования специальных познаний в уголовном судопроизводстве ничего, кроме пользы, принести в практику не может. И не следует, очевидно, опасаться вторжения в компетенцию следствия, прокурора, суда, поскольку получение квалифицированной юридической помощи никому еще вреда не приносило, кроме недобросовестных работников, чью некомпетентность до недавнего времени удавалось, таким образом, скрывать от гласного обсуждения.

Развитие института специальных познаний в российском уголовном процессе.

В конце ХIХ века один из создателей криминалистической науки Ганс Гросс так писал о роли специальных познаний в раскрытии преступлений: «Без сомнения, важнейшим вспомогательным средством, имеющимся в распоряжении судебного следователя, являются лица сведущие, заключения которых часто оказывают решающее влияние на дело».[466] Обращение к сведущим лицам за разъяснением специальных вопросов, возникающих в процессе раскрытия преступлений, расследования и судебного разрешения уголовных дел, в наши дни стало вполне привычным явлением. Но так было не всегда. С трудностями, которые в уголовном процессе вызывало обращение к специалистам, приходилось сталкиваться всякий раз, когда наука предлагала использовать что-то новое для решения возникающих вопросов. Скептическое отношение со стороны участников судопроизводства к мнению сведущих лиц, приглашаемых для решения специальных вопросов, было обусловлено, с одной стороны, относительно низким уровнем развития науки и техники в тот исторический период, когда данный процессуальный институт переживал своё становление. С другой стороны, недостаточной осведомленностью самих «судебных деятелей», которые, не понимая сути проводимых исследований, вынуждены были оценивать их результаты интуитивно. Судьба многих отраслей криминалистической техники — наглядное тому подтверждение.

Вот как, к примеру, оценивал известный адвокат С. А.Андреевский результаты почерковедческой экспертизы, проведенной по делу Марии Елагиной, которое рассматривалось в Петербурге в 1893 году. Выступив с речью на судебном процессе, С. А.Андреевский обратил внимание на следующие моменты, связанные с проведением почерковедческого исследования:

«В экспертизу сходства почерков я никогда не верил — ни в чистописательную, ни в фотографическую, потому что признание сходства почерков есть решительно дело вкуса. Мне кажется, что почерк похож, а другому, что — нет, и мы оба правы… Что же мы встречаем здесь? Нашли сходным наклон письма и несколько букв. А между тем, если взглянуть на записку, попросту, без затей, то выйдет, — почерк, решительно неизвестно кому принадлежащий…».[467]

Критически оценивая результаты экспертизы, известный русский юрист в полном соответствии с представлениями своего времени о научности этого вида исследования был, очевидно, прав. Его оценка, хотя и не могла отличаться в то время научной обоснованностью, но интуитивно была верна. И только сегодня, с высоты достигнутого современным почерковедением, мы можем с уверенностью сказать, что для положительного решения вопроса о тождестве лица, написавшего текст записки, недостаточно было обнаружить совпадения только одного общего признака почерка — наклона, и констатировать сходство нескольких букв. Вывод проведенной в конце ХIХ века судебно-почерковедческой экспертизы, в котором, судя по выступлению адвоката, утверждалось о написании текста записки конкретным лицом, по современным меркам нельзя признать научно обоснованным. Но не потому, что этот вывод оказался «решительно делом вкуса» (надо думать эксперты и в ХIХ веке не были столь примитивны в своих суждениях), а потому, что положительный вывод о тождестве был сформулирован без анализа имеющихся различий в общих и частных признаках почерка, без оценки криминалистической значимости всего комплекса совпадающих и различающихся идентификационных его признаков с точки зрения их устойчивости и частоты встречаемости. Но такой анализ почерка в ХIХ веке был еще невозможен, ибо участники уголовного процесса, состоявшегося более ста лет назад, знали много меньше о почерке, чем мы знаем сегодня, что было вполне естественно.

Несовершенство специальных познаний, несомненно, оказывалось в прошлом препятствием на пути их активного использования в уголовном судопроизводстве. Исправить этот «недостаток» можно было лишь со временем, по мере совершенствования знания в тех областях, которые в уголовном процессе привлекались как специальные.

Иное дело с законотворчеством.

В ранних источниках процессуального права можно обнаружить немало интересных законодательных решений проблемы использования специальных познаний в уголовном судопроизводстве, о которых сегодня часто рассуждают как о новом и прогрессивном, обнаруживая их в современном законодательстве, и не подозревая, что эти решения либо напрямую заимствованы из источников дореволюционного уголовно-процессуального права, либо имели в них свои исторические корни.

Вспомнить о законодательных актах прошлого нелишне, ибо в них содержатся важные даже с точки зрения современного взгляда на сущность данного института положения, позволяющие при наличии к тому законодательной воли учесть и с пользой применить исторический опыт для совершенствования нормативно-правовой базы института специальных познаний в интересах правосудия. Возможно, излишне резко, но, по сути, верно, дали оценку нашей «забывчивости» и невниманию к прошлому В.Лившиц и Л.Прошкин: «Мы, лишенные правовой памяти, ведущие отсчет существования уголовного процесса от первых декретов о Суде и Инструкции об организации советской милиции с удивлением дикарей обнаруживаем, что те проблемы, которые мы мучительно пытаемся решить сегодня, занимали незаурядные умы русских юристов сто лет назад».[468] О некоторых из таких проблем, касающихся правового регулирования института специальных познаний в аспекте исторического развития, и пойдет речь ниже.

Как выяснил известный исследователь истории отечественной криминалистики профессор И. Ф.Крылов использовать специальные знания в форме экспертизы в отечественном судопроизводстве начали с ХVI века, однако, общей законодательной регламентации экспертных исследований долгое время не существовало.[469] Первые сведения о привлечении сведущих лиц для решения вопросов, возникающих в процессе судебных разбирательств, относятся к началу ХVI века,[470] а первые нормативные правила привлечения «сторонних людей» для выполнения функций экспертов содержались уже в Уложении 1649 года. Попытки правового регулирования деятельности сведущих лиц в правоприменительной сфере можно обнаружить и в Указе от 9 декабря 1699 года «О порядке исследования подписей на крепостных актах в случае возникшего о подлинности оных спора или сомнения».[471] Затронутые в нем вопросы относилось к исследованию документов при разрешении споров, которые в современном восприятии ассоциируются с разбирательством по гражданским делам. Надо заметить, что вообще нормативная база для разработки криминалистических рекомендаций и методики исследования документов впервые была проработана именно в гражданско-процессуальном, а не уголовно-процессуальном законодательстве. «По подозрению в подлоге акта, — говорилось, например, в ст.698 Устава уголовного судопроизводства 1864 года, — не признанного еще подложным со стороны суда гражданского, суд уголовный производит исследование по правилам, постановленным в Уставе судопроизводства гражданского (ст. ст.547–554)».[472]

Лишь в начале ХVIII века Воинским Уставом Петра Первого были нормативно урегулированы случаи применения специальных познаний для целей выяснения обстоятельств преступления. Правда, касались они только установления причин смерти лица, ставшего жертвой преступления.

Обращает на себя внимание то, что эти специальные познания были не просто упомянуты в нормах права как таковые, а предложены законодателем для обязательного применения. В Воинском Уставе Петра I, принятом в начале ХVIII века, впервые появляется норма (Арт.154), где сказано буквально следующее: «Того ради зело потребно есть, чтоб сколь кто умрет, который в драке был избит, поколот или порублен будет, лекарей определить, которые бы тело мертвое взрезали, и подлинно разыскали, что какая причина к смерти его была, и о том имеют свидетельство в суде на письме подать, и оное присягою своею подтвердить».[473]

Оказывается, законодатель уже в те далекие времена, сознавая важность установления причин смерти лица, потерпевшего от преступления, в то же время ясно понимал, что сделать это без специальных медицинских исследований невозможно, и потому придал им характер обязательных, установив соответствующие нормативные правила. Обязанности «лекаря» выяснять причины смерти, равно как и требование Устава «под присягою подтвердить» письменно свои выводы, можно обнаружить и в последующих законодательных актах, относящихся к уголовно-процессуальной сфере деятельности, в том числе и в современных формулировках соответствующих норм УПК РФ 2001 года.

Тем не менее, специальной правовой нормы, которая регулировала бы общие вопросы использования специальных познаний в уголовном судопроизводстве, российское законодательство того времени еще не знало. И лишь во второй половине ХIХ столетия с принятием Судебных Уставов уголовного и гражданского судопроизводства 1864 года в законе появилась обобщенная процессуальная фигура «сведущих людей». К ним Устав относил достаточно большую группу представителей разных профессий: врачей, фармацевтов, профессоров, учителей, техников, художников, ремесленников, казначеев и лиц «продолжительными занятиями по какой-либо службе или части приобретших особенную опытность» (ст. 326 Устава уголовного судопроизводства 1864 года). Науку в этом перечне представляли «профессора». Указания на ученое звание было, очевидно, достаточным для расширительного толкования данной нормы. Принадлежность к «профессорскому сословию» всегда ассоциировалась с категорией людей, являющихся носителями научных знаний. Представительство же специалистов, основывающих свои знания на навыках и умениях, Устав никак не ограничивал, предлагая лишь примерный перечень отдельных специальностей и требуя от этих лиц лишь обладания «особенной опытностью», приобретаемой благодаря продолжительности занятий по какой-либо службе или части.

Интересно, что Устав УС допускал привлечение «сведущих людей» для участия не только в делах, подведомственных «общим судебным установлениям», по которым проведение предварительного следствия было обязательным (ст.325, 690 Устава), но и в тех, которые относились к ведению мировых судей и велись в упрощенном порядке (ст.112 Устава). Для Российской истории того периода стало весьма показательным, что даже по таким малозначительным правонарушениям закон гарантировал получение при необходимости разъяснений по возникающим в судопроизводстве специальным вопросам независимо от степени общественной опасности исследуемого события. И хотя различия в подведомственности уголовных дел судам вели к некоторым ограничениям, тем не менее, сам институт специальных познаний распространялся на все уголовное судопроизводство в разных его формах.

В уголовный процесс сведущие лица привлекались, как было сказано в ст. ст. 112, 325 Устава,[474] в «тех случаях, когда для точного уразумения встречающихся в деле обстоятельств необходимы специальные сведения или опытность в науке, искусстве, ремесле, промысле или каком-либо занятии». Л. Е.Владимиров, оценивая эту норму Устава, назвал данный перечень «общим постановлением», вполне сознавая, что он не может быть исчерпывающим. «В каких поименно случаях, — писал Л. Е.Владимиров, — должны быть судом вызываемы сведущие лица, закон определить не может: исчерпывающего вычисления таких случаев достичь едва ли можно apriori».[475]

Этот перечень источников специальных познаний, в отличие от всех последующих редакций соответствующих норм российского уголовно-процессуального закона, допуская возможность расширительного толкования, был лишен того недостатка, на который его комментаторы впоследствии часто обращали внимание. Так, в уголовно-процессуальных кодексах РСФСР оказались исчерпывающе представлены специальные сферы деятельности, знания из которых могли быть востребованы. По УПК 1923 года речь шла о специальных познаниях в «науке, искусстве или ремесле», а по УПК 1960 года о «науке, искусстве, технике и ремесле». В них, как видим, не нашлось места для «каких-либо иных занятий», о которых говорилось в Уставе 1864 года. И поэтому такие знания, например, как знания в области любительского спорта, нумизматики, филателии и т. п., не являясь ни наукой, ни техникой, ни искусством и ни ремеслом, формально нельзя было признавать специальными, поскольку они, будучи «иными занятиями», не подпадали под предусмотренный законом перечень, вынуждая выходить из положения вполне традиционным способом. Этот способ, заключался в том, что не всегда удачные формулировки норм уголовно-процессуального закона комментировались сообразно потребностям правоохранительной практики. И был этот ответ, очевидно, вполне оправдан. Прежде всего, с позиций целесообразности, поскольку любое перечисление источников специальных знаний в ограниченном определенными рамками перечне, текстуально выраженном в форме, не подлежащей расширительному толкованию, становилось формальным препятствием для использования в уголовном судопроизводстве знаний, не подпадающих под этот перечень. Отсюда могли возникать известные коллизии с законом, порождаемые нерешенными в нем вопросами, или, по меньшей мере, провоцирующие их постановку. Верно, однако, и то, что принятая Уставом 1864 года редакция перечня источников специальных знаний, предложенная в формулировках ст. 112 и 325, была изменена советским уголовно-процессуальным законом не в лучшую сторону. И сегодня, то ли не найдя пути решения проблемы, то ли руководствуясь особыми соображениями, законодатель в новом УПК РФ 2001 года просто отказался от перечисления источников специальных знаний, сохранив его в прежнем виде только в законе «О государственной судебно-экспертной деятельности в РФ».

Тем не менее, некоторые из положений УУС 1864 года и сегодня представляют интерес как положительный опыт нормотворчества, заслуживающий внимания и открывающий реальные перспективы для совершенствования действующего уголовно-процессуального законодательства.

Обращает на себя внимание то, что для обозначения процессуальных действий, проводимых следователем, и тех, которые регламентировали участие в судопроизводстве сведущих лиц, Устав не делал терминологических различий, обозначая и те, и другие как осмотр и освидетельствование. Эти одноименные процессуальные действия, однако, выделялись в Уставе, образуя самостоятельные подотделы, имевшие соответственно названия: «Осмотр и освидетельствование через следователя» и «Осмотр и освидетельствование через сведущих людей вообще».

Проводимые судебным следователем они характеризовались в УУС как действия, состоящие в восприятии, обращении внимания на видимые особенности осматриваемых предметов, местности, следов (ст. 318). В свою очередь к освидетельствованию, проводимому сведущим лицом (ст.333), законодатель относился как к процессуальному действию, имеющему исследовательский характер, и этим своим качеством напоминающему современную экспертизу. По крайней мере, в статье 332 Устава был предусмотрен один из важнейших атрибутов современной процедуры назначения судебной экспертизы: обязанность судебного следователя «предложить сведущим людям словесно или письменно вопросы, подлежащие разрешению». И хотя Устав осмотры и освидетельствования «через сведущих людей» экспертизой не называл, именно как экспертные они воспринимались участниками уголовного судопроизводства[476] и учеными-юристами того времени.[477] В конце ХIХ начале ХХ века ни у кого не вызывало сомнений, что правила «осмотра и освидетельствования через сведущих лиц», предусмотренные упомянутыми статьями Устава, и являлись теми правовыми нормами, которыми регламентировалось производство экспертных исследований.

Тем не менее, эти процессуальные действия, производимые сведущими лицами, имели и существенные отличия. В частности, названный наряду с освидетельствованием осмотр, составляя первый и необходимый этап его работы, имел цель не только дать возможность сведущему лицу (эксперту) подготовиться к предстоящему освидетельствованию (экспертизе), но и восполнить пробелы предварительного осмотра предметов (ст. 333), который обязан был проводить судебный следователь прежде, чем передать их сведущему лицу для исследования (ст. 330 УУС). Это положение Устава стало примером первой законодательной регламентации права эксперта выходить за рамки поставленных ему на разрешение вопросов,[478] и сегодня известно нам как право эксперта на инициативу.

Видимо в силу тесной взаимосвязи непосредственно с экспертным исследованием осмотр, проводимый сведущими лицами, в отличие от освидетельствования, не получил подробного освещения в тексте Устава. Однако, уже из названия соответствующего подотдела УУС можно заключить, что под осмотром «через сведущих людей» подразумевалось следственное действие, проводимое самостоятельно экспертом по заданию следователя. Без такого осмотра практически ни одно экспертное исследование не могло обойтись, предваряя экспертизу вещественных доказательств, документов, других предметов, живых лиц или трупа.

Идея Устава 1864 года проводить экспертный осмотр как самостоятельное процессуальное действие, имеющее цель выявлять признаки предметов, на которые судебный следователь внимания при предварительном его осмотре не обратил, могла бы стать весьма интересной и перспективной для реализации в современном уголовно-процессуальном законе.

Однако, начиная с первого УПК РСФСР 1923 года, и до сегодняшнего дня, мы говорим об экспертном осмотре только как об этапе подготовки к уже назначенной и принятой в производство экспертизе. Между тем, посредством экспертного осмотра, избавленного от обязательной процедуры вынесения постановления о назначении экспертизы, можно было бы решить целый комплекс вопросов, и, прежде всего вопрос о выявлении на базе использования специальных знаний новых фактических данных, новых доказательств. Обнаружение экспертом новых признаков осмотренных им предметов, помогло бы следователю не только окончательно определиться с целесообразностью назначения экспертизы, но и с кругом подлежащих выяснению вопросов, с объемом необходимых для ответа на эти вопросы материалов и т. д.

Об этой нуждающейся в решении проблеме уже в наши дни вопрос поставил Р. С.Белкин. Со ссылкой на освидетельствование лица другого пола как на предусмотренный уголовно-процессуальном законом прецедент самостоятельного проведения процессуального действия сведущим лицом, Р. С.Белкин пришел к выводу, что «законом эксперту должно предоставляться право собирать доказательства в некоторых, специально оговоренных случаях…».[479]

О потребности в расширении инициативы эксперта и включении в нее права эксперта по заданию следователя проводить не только осмотры, но и другие процессуальные действия, юристы и ученые говорили еще конце ХIХ начале ХХ века. Так, известный ученый-процессуалист того времени Л. Е.Владимиров аргументировано писал: «При производстве медицинского исследования эксперту необходимо предоставить право делать, кроме осмотра, еще и другие исследования, как, например, допросы подсудимых, свидетелей. Будет ли он это делать непосредственно или чрез следователя, — это не изменяет сущности дела».[480] Говоря о праве «врачей-экспертов» Л. Е.Владимиров, конечно же, имел в виду сведущих лиц любой научной специальности, особо напомнив об этом читателю в завершении главы, посвященной экспертизе.[481]

Допуская обращение к сведущим лицам, Устав предусматривал известное разнообразие процессуальных форм решения специальных вопросов, возникающих на предварительном следствии и при разбирательстве дел в суде. Не проводя четких различий в статусе сведущих лиц, Устав предоставлял сведущим лицам право не только проводить исследования обнаруженных предметов и следов преступления, но и принимать участие в процессуальных действиях, оказывая содействие судебному следователю или судье. По свидетельству И. Ф.Крылова именно эта правовая форма использования специальных познаний, выраженная в участии сведущего лица в так называемом «личном осмотре», то есть в осмотре, который проводили следователь или судья, а не экспертиза, была преобладающей в дореформенном русском судопроизводстве.[482]

Тем не менее, как самостоятельная правовая форма участия сведущих лиц в расследовании преступлений она была возвращена в уголовное судопроизводство России только с принятием УПК РСФСР 1960 года. Причем мотивировалось введение в УПК института специалистов не как итог положительного заимствования идей Устава 1864 года, а лишь «благодаря положительной практике».[483] Положительная практика, безусловно, серьезный и убедительный аргумент. Но не следует забывать, что эта практика начинала формироваться и законодательно была оформлена в Уставе 1864 года, то есть более 150 лет назад. Развитие института специалистов в российском уголовно-процессуальном законодательстве лишний раз свидетельствует о забвении исторического опыта, что зачастую вынуждает искать давно найденные решения, подтверждая известную истину о новом как о хорошо забытом старом.

Возвращаясь к регламентации института специальных познаний, важно отметить, что в дальнейшем своем развитии советское уголовно-процессуальное законодательство лишь отчасти использовало исторический опыт законотворчества, предав забвению некоторые принципиальные решения данной проблемы, предложенные Уставом. Например, первый советский УПК 1922 (в редакции 1923) года никаких новых идей в решении проблемы правового регулирования института специальных познаний не принес. В основном это было заимствование положений Устава 1864 года с терминологической заменой «сведущего лица» на «эксперта» при забвении уже достигнутого в уголовно-процессуальной науке и дореволюционной законодательной практике. В частности, специальные познания УПК РСФСР 1923 года ограничил познаниями только в науке, искусстве или ремесле, исчерпывающе перечислив их в ст. 63 УПК, и тем самым отказавшись от более рационального решения вопроса об источниках специальных знаний, который был предложен Уставом 1864 года.

Вслед за Судебным Уставом УПК 1923 года повторил уже известное положение о том, что вызываемый эксперт обязан явиться и участвовать в осмотрах и освидетельствованиях, а также «давать заключения» (ст. 64 УПК РСФСР 1923 года). Сама по себе экспертиза, итогом проведения которой должно было стать такое заключение эксперта, как таковая в УПК не упоминалась, а регламентировалась как допрос экспертов. С предупреждением их об ответственности за отказ от дачи заключения и за дачу заведомо ложного заключения, и с изложением вопросов, по которым должно быть дано заключение (ст. 170–171). Эти же правила, изложенные в главе «Допрос свидетелей и экспертов», надлежало соблюдать и в случае приглашения эксперта для участия в осмотрах и освидетельствованиях. В отличие от Устава уголовного судопроизводства никаких особых требований к качествам экспертов УПК 1923 года не предъявлял, и следователь обязан был только удостовериться в «его самоличности» и предупредить «о необходимости давать заключение, строго согласное с обстоятельствами дела и данными тех специальных знаний, для которых вызван эксперт» (ст. 170). Ни проверка компетентности, ни необходимость убедиться в незаинтересованности эксперта в деле в круг обязанностей следователя и суда не входили.

Приведенные выше примеры невнимательного, мягко говоря, отношения к истории становления института специальных познаний в уголовном судопроизводстве, к сожалению, оказались не единственными в отечественной законодательной практике.

Так, например, требование к «сведущим людям» обладать всеми качествами «достоверных свидетелей» (ст. 327 Устава 1864 года) как правовое предписание процессуального закона сегодня незаслуженно забыто. А между тем, обязывая судебного следователя и судью оценивать качества эксперта по критериям оценки достоверных свидетелей, Устав требовал от судебных экспертов нечто большего, нежели незаинтересованность и компетентность, отсутствие которых, согласно всем последующим отечественным УПК, рассматривалось в качестве единственных и достаточных оснований для их отвода. Тем не менее, эти положения советского (и нового российского) уголовно-процессуального закона воспринимались и вплоть до сегодняшнего дня воспринимаются отечественной наукой и практикой как достаточные для обеспечения достоверностии объективности выводов эксперта.[484] На самом же деле незаинтересованность и объективность — взаимосвязанные, но не тождественные категории. Та заинтересованность, которую имеет в виду УПК, и обнаружение которой является основанием для отвода эксперта, может служить лишь поводом для высказывания сомнений в его объективности, но из этого отнюдь не следует, что всякий заинтересованный эксперт непременно окажется и необъективным в своих суждениях. Нормы УПК в этой части являются скорее превентивной мерой против возможной, но совершенно не обязательной, необъективности эксперта. То же можно сказать и о компетентности, взаимосвязанной, но не гарантирующей достоверность.

Между тем, положение Устава 1864 года о необходимости обладать качествами «достоверных свидетелей» означало, что сведущие лица не только должны были наравне с другими свидетелями по делу приводиться к присяге, которая в современной законодательной интерпретации низведена по сути своей с высокого духовного содержания до заурядной угрозы быть привлеченным к уголовной ответственности за дачу заведомо ложного заключения, но и обладать теми важными профессиональными качествами, благодаря которым презюмировалась объективность ожидаемых от сведущих лиц выводов, касающихся обстоятельств, подлежащих выяснению. Очевидно «быть достоверным свидетелем» и обладать «качествами достоверного свидетеля» — не одно и то же. Заведомо знать о достоверности будущих свидетельств конкретного лица, наверное, невозможно. Можно лишь иметь основания судить о его готовности быть искренним, объективным и беспристрастным в своих показаниях. Но такая уверенность в объективности сведущего лица если и могла базироваться, то лишь на комплексе, в том числе нравственно-психологических его характеристик.[485] Нормативное требование к «сведущим людям» обладать качествами достоверных свидетелей в Уставе было сформулировано наряду с теми, в которых говорилось об их незаинтересованности (ст. 693) и компетентности (ст. 326). Сведущее лицо должно было обладать всем этим комплексом качеств, чтобы участвовать в судопроизводстве. Если имелись любые иные, кроме упомянутых в ст. ст. 326 и 693 основания сомневаться в достоверности ожидаемых от сведущего лица сведений, то даже при отсутствии заинтересованности в деле и при подтверждении его компетентности, такое сведущее лицо подлежало отводу. Об этом праве сторон прямо говорилось в ст. 694 Устава: «До исполнения обряда присяги стороны могут отводить сведущих людей за неимением ими тех качеств, которые требуются от них законом».

Обладающим качествами достоверных свидетелей признавался лишь тот специалист, который заслуживал доверия в глазах общественного мнения. Формальным ориентиром для такой оценки конкретных лиц оказывались установленные Уставом основания для отвода свидетелей[486] — ст. ст. 444–445; 704–709; 712–717 Устава. Этими требованиями, однако, не ограничивались, оценивая качества сведущих лиц (экспертов).

Незаинтересованность сведущего лица в деле и его компетентность становились, безусловно, важнейшими качествами, которыми должны были обладать сведущие лица, но они оказывались только внешними предпосылками для обладания качествами «достоверных свидетелей», причем далеко не исчерпывающими всех тех требований, которым должны были отвечать специалисты, привлекаемые в уголовное судопроизводство. Доверие к сведущим лицам как к достоверным источникам специальной информации в общественном сознании формировалось по мере приобретения ими репутации профессионалов, честно и добросовестно исполняющих свой служебный долг. Качеств «достоверных свидетелей» сведущие лица добивались в прошлом благодаря своей безукоризненной репутации высоких профессионалов, к которым судебные деятели могли относиться с полным доверием и убежденностью в их объективности, беспристрастности, бескомпромиссности в решении принципиальных вопросов. Выдающиеся юристы ХIХ века всякий раз, выступая в судебных процессах и оценивая экспертные заключения, обращали внимание присяжных именно на эти качества экспертов.[487]

Кроме того, в отличие от современного предупреждения об уголовной ответственности эксперта за дачу ложного заключения, которая некоторыми современными учеными ошибочно расценивается как гарантия его объективности,[488] Устав требовал приводить их к присяге. Еще с реформ Петра Великого для каждого приводимого к присяге она воспринималась не как угроза уголовного наказания, а как нравственное испытание, в котором любой, нарушивший «очистительную присягу», обрекал себя на «муку вечную».[489] В общественном мнении присяга ассоциировалась с готовностью предстать в случае ее нарушения перед Божьим судом и поэтому как гарантия получения достоверных сведений от допрашиваемого имела больший смысл, нежели предупреждение об уголовной ответственности за нарушение обязательства говорить правду. В наши дни предупреждение об уголовной ответственности за отказ от дачи показаний или за дачу заведомо ложных показаний постепенно утрачивает свой смысл. Подтверждением тому данные статистики, согласно которым эти меры к потерпевшим, свидетелям и экспертам практически не применяются, несмотря на то что по некоторым данным, каждый четвертый свидетель, и каждый шестой потерпевший меняют в суде свои показания.[490] В отношении к сведущим лицам институт предупреждения об ответственности в наши дни вообще исчерпал себя как гарантия получения от них достоверных и объективных заключений по специальным вопросам. Профессиональных экспертов достаточно приводить к присяге при вступлении в должность и не вынуждать всякий раз, получая поручение на проведение экспертизы, расписываться в своей благонадежности. В этом отношении, несомненно, прав был Р. С.Белкин, написав: «Следует отказаться от существующего порядка предупреждения эксперта об уголовной ответственности за дачу заведомо ложного заключения и за отказ от дачи заключения, сохранив его лишь при привлечении для производства экспертиз специалистов, не являющихся сотрудниками специализированных экспертных учреждений».[491] Сомнения по поводу необходимости предупреждать экспертов об ответственности за дачу заведомо ложного заключения и за отказ от дачи заключения с обоснованием необходимости отказаться от этого института ученые высказывали и ранее, более полувека назад, но, к сожалению, они так и не были услышаны.[492]

Устав уголовного судопроизводства 1864 года оказался более «современным» по сравнению с создателями первых советских УПК и в вопросах реализации принципа состязательности применительно к использованию специальных познаний сторонами в уголовном судопроизводстве. В отличие от УПК и 1923 и 1960 года Уставом было предусмотрено право сторон, участвующих в производстве окружного суда, «просить о вызове в суд не только свидетелей, но и сведущих людей для объяснения какого-либо предмета или для проверки сделанного уже испытания…» (ст.578 Устава). Нечто аналогичное появилось в УПК РФ только в 2001 году с принятием нового кодекса (ст. 271 УПК РФ).

Правда, надо признать, что в законодательных решениях проблемы использования специальных знаний УПК РСФСР 1923 года ввел одно, действительно принципиально важное новшество, которое в последующем все поколения ученых оценивали исключительно как положительное явление в истории становления института судебной экспертизы. Этим новшеством стало нормативное признание заключения эксперта самостоятельным источником доказательств (ст. 58), которое подвело итог дискуссии о том, что с точки зрения доказательственного права представляет собой этот документ, в котором отражались ход и результаты экспертного исследования? Самостоятельный вид доказательств, дополнение к личному осмотру или особый вид «приговора научного судьи»? Дав однозначный ответ на этот вопрос, законодатель фактически закрыл некогда активно обсуждавшуюся тему о возможности или невозможности для следователя и судьи, несведущих в специальных вопросах, давать оценку, в том числе научной обоснованности экспертных заключений. Для обсуждения оставался лишь вопрос о том, исходя из каких критериев следует это делать. К этой дискуссии, имеющей давнюю и поучительную историю, было бы полезно вернуться сегодня. Первые шаги в данном направлении уже предприняты.[493]

Заметными с точки зрения позитивных изменений стали и законодательные нововведения УПК РСФСР 1960 года, который оказался более широко представлен нормами, устанавливающими правила привлечения сведущих лиц к участию в расследовании и судебном разбирательстве уголовных дел, и в этом смысле имел несомненные преимущества перед УПК 1923 года. Экспертиза стала в полном смысле слова самостоятельным процессуальным действием. В ее производстве по новому закону следователь уже мог только присутствовать, но не руководить ею (ст. 190 УПК РСФСР), как это фактически вытекало из норм УПК 1923 года. Сведущих же лиц в уголовном процессе стали различать, разделив по процессуальному статусу. Эксперт сохранил его прежним, а сведущее лицо, привлекаемое следователем для оказания ему помощи при производстве следственных действий, приобрело новый статус — статус специалиста. Как следствие разделились и функции сведущих лиц. Участвующие в следственных действиях специалисты призваны были оказывать помощь следователю, а эксперты, действующие по заданию следователя или суда, проводили исследования самостоятельно на основе специальных познаний в науке, технике, искусстве или ремесле. Мнение об обоснованности выделения новой процессуальной фигуры — специалиста стало общепризнанным, а правовое решение проблемы было воспринято учеными как прогрессивное новшество уголовно-процессуального закона.[494]

Тем не менее, оставался ряд нерешенных проблем, в частности, касающихся права следователя привлекать специалистов к производству любых следственных действий, а не только тех, для которых такая возможность допускалась законом: следственного осмотра, следственного эксперимента и изъятия сравнительных образцов. И хотя большинство ученых расширительно толковали право следователя обращаться к помощи специалистов,[495] последовавшие в 1966 году дополнения и изменения к УПК, несмотря на то что перечень таких следственных действий пополнился обыском и выемкой, установил жесткое правило, которым исключалось расширительное толкование круга этих действий. Специалист мог привлекаться для участия в следственных действиях только в случаях, как было сказано в новой статье 133 УПК, предусмотренных настоящим Кодексом. Это новшество, введенное без видимых к тому оснований, стало одним из наиболее часто критикуемых положений уголовно-процессуального закона, касающихся института специалистов, поскольку реально препятствовало широкому их привлечению в уголовное судопроизводство. На практике же зачастую приходилось закрывать глаза на нарушения буквы закона, приглашая, например, специалистов-криминалистов для подготовки и проведения опознания.

Кроме того, специалист, став в 1960 году самостоятельной процессуальной фигурой, уже через шесть лет, благодаря нововведениям, лишился возможности продолжить свою работу по тому же уголовному делу в качестве эксперта. Согласно предписаниям УПК РСФСР 1960 года, эксперт, принимавший участие в осмотре вещественного доказательства, организованном и проводимым следователем, по новому закону подлежал отводу. В тех регионах страны, где ощущался дефицит экспертных кадров, эта проблема приобрела особую актуальность. Опасаясь спровоцировать ходатайство об отводе сведущего лица на основании существовавшего в законе запрета, следователь вынужден был альтернативно решать вопрос: либо приглашать его для участия в осмотре или ином следственном действии, либо сохранить за собой право привлечь данное лицо в качестве эксперта. Законодательно разделив под угрозой отвода неразрывно связанные между собой функции специалиста и эксперта, отечественное судопроизводство на долгие годы оказалось лишенным возможности привлекать в единой цепи одно и то же сведущие лицо для решения всего комплекса вопросов, требующих специальных познаний — от обнаружения до исследования доказательств.

Этот, препятствующий эффективному использованию специальных познаний нормативный запрет, просуществовал в уголовном процессе более 30 лет, и лишь к началу ХХI века, законодатель признал его несостоятельность, отказавшись в новом УПК РФ от формулировки оснований отвода эксперта и специалиста, запрещавшей их совмещение.

Более разнообразными с принятием нового УПК стали круг процессуальных действий, в производстве которых специалист вправе принимать участие. В соответствии с ч. 1 ст. 58 УПК РФ специалистов можно привлекать для участия не только в следственных, но и в иных процессуальных действиях, круг которых закон уже не ограничивал, и не «в случаях», а «в порядке, установленном настоящим Кодексом». Это процессуальное нововведение, безусловно, создало новые возможности для использования участниками судопроизводства современных научно-технических достижений в расследовании и разрешении уголовных дел.

Формы использования специальных познаний в уголовном процессе.

К концу ХХ века в России сформировались несколько урегулированных нормами уголовно-процессуального законодательства форм использования специальных познаний. Ими стали, во-первых, участие специалиста в производстве следственных действий и в судебном разбирательстве уголовных дел. Специалист здесь привлекался для оказания содействия в обнаружении, закреплении и изъятии доказательств (ст. ст. 133 и 253 УПК РСФСР). Во-вторых, привлечение иных сведущих лиц, положение которых было отлично от положения специалиста, привлекаемого в порядке ст. 133 УПК РСФСР, например, педагога, переводчика (ст. ст. 57, 159 УПК РСФСР). В-третьих, самостоятельное проведение сведущим лицом процессуальных действий, в частности, освидетельствование врачом лиц другого пола (ч. 5 ст. 181) и производство по требованию следователя ревизий и документальных проверок (ст. 69, 70 УПК РСФСР).

Четвертая форма — производство судебных экспертиз (ст. ст. 78–82, 184–194, 288–290 УПК РСФСР).

Одни из этих форм были и раньше хорошо известны, достаточно обстоятельно изучены и широко распространены в практике, другие стали новшествами последних десятилетий уходящего века. Среди последних особо выделялись ревизии и документальные проверки, о которых как самостоятельных процессуальных средствах получения доказательств быстро забыли, принимая УПК 2001 года. Тем не менее, их появление среди средств доказывания успело породить множество так и не решенных вопросов. Например, является ли ревизор специалистом в смысле ст. 133 УПК РСФСР и должен ли он предупреждаться об ответственности, подобно специалисту или эксперту. Закон на этот счет ничего не говорил. О процессуальном оформлении результатов работы ревизора и аудитора можно было судить лишь по перечню источников доказательств, среди которых фигурировали акты ревизий и документальных проверок (ст. 69 УПК РСФСР). Процессуальный статус ревизоров и аудиторов, осуществляющих документальные проверки, так и остался неясным, впрочем, как и роль следователя (суда) в подготовке и проведении данного процессуального действия.

За пределами уголовно-процессуального регулирования оставались взаимоотношения следователя со специалистом, осуществляющим предварительное исследование вещественных доказательств, а также консультационная деятельность сведущих лиц, которая осуществлялась за рамками следственных действий. Такие формы использования специальных познаний относились к непроцессуальным, а их результаты не имели доказательственного значения.[496]

Отсутствие процессуально-правового регулирования подобной деятельности создавало трудности в удовлетворении возникающей потребности следователя получить помощь от специалистов, предоставление которой не было обеспечено обязанностью специалиста такую помощь ему оказывать. Речь, разумеется, не о тех обязанностях сведущих лиц, которые вытекали из предписаний ведомственных нормативных актов. Например, на сотрудников экспертно-криминалистических подразделений МВД хотя и была возложена обязанность проводить на месте происшествия предварительные исследования обнаруженных вещественных доказательств, а также участвовать в выдвижении и проверке версий с использованием криминалистических средств и методов,[497] такая деятельность, тем не менее, все равно оставалась за рамками процессуального регулирования.

Однако даже ведомственными нормативными актами не было предусмотрено право следователя обращаться к сотрудникам экспертно-криминалистических подразделений за консультацией или за помощью в осуществлении предварительного исследования вещественных доказательств, которому соответствовала бы обязанность сведущего лица такую помощь оказать. Кроме случаев обращения следователя за консультацией к специалисту, привлеченному в этом процессуальном качестве к производству конкретного следственного действия, или к исполнению его поручения о проведении оперативно-розыскного мероприятия под названием «исследование предметов и документов» (ст. 6 Закона «Об оперативно-розыскной деятельности»).

Между тем, вопрос о придании правового статуса консультативной форме работы специалиста в уголовном процессе не раз обсуждался в литературе. Предлагались два варианта решения. Первый — с использованием предоставляемых действовавшим в то время УПК РСФСР возможностей, то есть получение консультаций в ходе следственных действий, для проведения которых следователь привлекал специалиста в порядке ст. 133 УПК.[498] Очевидно, что консультативная помощь сведущего лица по вопросам, носящим специальный характер, становилась возможной лишь тогда, когда потребность в ее получении возникала у следователя уже в ходе проведения следственного действия, а не как основание приглашения специалиста для участия в следственном действии. То есть, когда специалист приглашался не для консультаций, а для оказания содействия следователю в обнаружении, фиксации и изъятии доказательств, как это допускал закон, и лишь при условии, если участвующий в следственном действии специалист в силу своей квалификации способен был ответить на возникающие у следователя специальные вопросы. В противном случае пришлось бы специально планировать проведение следственного действия, не имеющего никакой иной цели, кроме цели получения консультаций у специалиста, учитывая, что это была единственная допускаемая уголовно-процессуальным законом возможность привлечения его к участию в расследовании. Либо приглашать специалиста для участия в уже запланированном следственном действии, заведомо зная, что его профессиональные познания будут востребованы исключительно для получения от специалиста нужной консультации, а не для решения задач, предусмотренных ст. 133́ УПК РСФСР. Но такое получение консультационной помощи сведущих лиц законом не было предусмотрено, а, следовательно, требование следователя не порождало обязанности специалиста.

Второй вариант решения рассматриваемой проблемы предлагался с учетом, очевидно, зарубежного опыта, в частности Германии, уголовно-процессуальное законодательство которой предусматривало в качестве самостоятельного следственного действия допрос сведущих лиц (параграф 85 УПК ФРГ). Однако такая возможность некоторыми авторами связывалась не с перспективой внесения соответствующих изменений и дополнений в УПК РСФСР, а с действовавшими нормами закона. В.Махов, например, считал правомерным вызов сведущего лица для допроса в качестве свидетеля, от которого, тем не менее, требовалось дать не показания об обстоятельствах расследуемого события, а сведения специального характера. Он писал, что такой допрос «находится в соответствии с требованиями, предъявляемыми ст. 72 УПК РСФСР, к кругу лиц, которые могут быть свидетелями».[499]

Нетрудно заметить, что предложения легализовать непроцессуальное использование специальных познаний ссылками на подходящие «к случаю» формулировки действующего закона явились мерой, обусловленной в действительности пробелами УПК. Вынужденное толкование статей уголовно-процессуального законодательства в поисках нужных формулировок, если и могло привести, так только к более или менее удачным находкам их авторов, но не к решению проблемы. Еще более полувека, сравнивая процессуальное положение сведущих лиц и свидетелей, многие ученые обращали внимание на недопустимость их отождествления, поскольку первые могли быть заменимы, а вторые нет.[500] Правы, однако, оказались те, кто сходился во мнении о необходимости специальной правовой регламентации консультационной деятельности сведущих лиц.[501] Их правоту подтвердил и новый УПК РФ 2001 года.

С принятием нового уголовно-процессуального закона консультативная деятельность специалиста была признана самостоятельной процессуально-правовой формой использования специальных знаний в уголовном судопроизводстве. В ч. 1 ст. 58 УПК РФ на законодательном уровне была решена проблема получения сторонами и судом от сведущих лиц разъяснений вопросов специального характера, входящих в профессиональную компетенцию специалиста, а также оказания помощи в постановке вопросов эксперту. До принятия УПК 2001 года приходилось искать решение этой проблемы в нормах действующего УПК РСФСР, вынуждая следователей самим восполнять пробелы уголовно-процессуального законодательства. Например, путем вызова сведущих лиц на допрос в качестве свидетелей для дачи показаний, содержание которых должны были составлять исключительно сведения консультационного характера, необходимые следователю для уяснения специальных вопросов, возникающих в ходе расследования уголовного дела.

Летом 2003 года Государственная Дума в развитие положений части 1 ст. 58 УПК РФ приняла еще одно принципиальное новшество, дополнив ст. 74 УПК новыми источниками доказательств — заключением и показаниями специалиста (п. 3.1. ч. 2). Заключением закон назвал «представленное в письменном виде суждение по вопросам, поставленным перед специалистом сторонами», а показаниями специалиста — «сведения, сообщенные им на допросе об обстоятельствах, требующих специальных познаний, а также разъяснение своего мнения в соответствии с требованиями ст. 53, 168, 271 настоящего Кодекса» (п. 3,4 ст. 80 УПК РФ). Таким образом, после долгих обсуждений проблемы привлечения в судопроизводство «сведущих свидетелей» и признания доказательственного значения «заключений специалиста», законодатель однозначно включил их в число самостоятельных процессуальных форм использования специальных познаний.

Принципиально новым в вопросе об использовании специальных познаний в уголовном процессе явилось и расширение круга субъектов, которым уголовно-процессуальный закон предоставил право обращаться за помощью к специалисту. Помимо следователя (дознавателя) и суда им стал еще и защитник (п. 3 ч. 2 ст. 53), который получил дополнительные возможности для более эффективного осуществления своих профессиональных функций, в том числе по собиранию доказательств (ч. 3 ст. 86 УПК РФ).

С вступлением в 2001 году в силу УПК РФ круг самостоятельно проводимых сведущими лицами действий пополнился контролем и записью телефонных и иных переговоров,[502] а ревизии и документальные проверки были исключены из числа процессуальных действий. Через два года о них вспомнили, правда, в новом качестве, а именно, как о проверочных действиях, требовать проведения которых дознаватель, следователь и прокурор могли только в стадии возбуждения уголовного дела при проверке поступивших сообщений о преступлении (ст. 144 УПК РФ в ред. Федерального Закона от 04.07.2003 № 92-ФЗ).

Здесь, однако, обращает на себя внимание еще одно новшество, которого ранее не было в уголовно-процессуальном законодательстве. В 2003 году это новшество было связано с появлением фигуры специалиста на доследственной стадии, правда только в качестве субъектов проведения ревизий и документальных проверок. Последующие законодательные решения, принятые в 2017 году, закрепили статус специалиста, участвующего в доследственной проверке, в полной мере.

Проблемным оставался и вопрос о придании процессуально-правового статуса результатам некоторых непроцессуальных форм использования специальных познаний. Например, использованию специальных знаний и навыков водолазов для поиска вещественных доказательств в водоемах, альпинистов — в горах, то есть в местах, где невозможно организовать проведение следственных действий с соблюдением общих процессуальных правил, в частности, участие следователя и понятых.

Казалось бы, для таких случаев вполне подходили положения уголовно-процессуального закона, согласно которым доказательства могли быть представлены любыми гражданами, предприятиями, учреждениями и организациями (п. 2 ст. 70 УПК). И, тем не менее, эти положения были неприменимы уже потому, что речь в данной норме УПК шла не о сведущих лицах, как самостоятельных участниках уголовного процесса, а о любых гражданах, по собственной инициативе представляющих доказательства, которыми они могли располагать не в связи с исполнением поручения следователя. При отсутствии законных оснований доказательственное значение результатов их поисковой деятельности становилось сомнительным. Отчасти эта проблема была решена в новом УПК РФ 2001 года, предоставившем право при определенных условиях (в труднодоступных местах, при наличии опасности для жизни и здоровья людей) проводить следственные действия без понятых (ст.179 УПК РФ).

Кроме того, выполнение поручения следователя соответствующими специалистами, приглашаемыми для поиска вещественных доказательств в труднодоступных местах, не являлось обязательным для последних. При отсутствии же законных оснований требовать выполнения порученной работы следователю оставалось только рассчитывать на личные контакты, гражданскую сознательность, готовность специалистов работать на общественных началах и пр. При этом сама работа специалистов вполне могла окончиться безрезультатно. Поэтому, несомненно, прав был в своих выводах В. И.Гончаренко, сказав, что «нужно не отрицать возможность деятельности сотрудников судебно-экспертных учреждений и иных лиц в качестве специалистов вне следственных действий, а особо регламентировать порядок осуществления этой деятельности и фиксации ее результатов в уголовно-процессуальных кодексах и соответствующих инструкциях о порядке назначения и проведения экспертиз…».[503]

Некоторые авторы предлагали дополнить перечень форм использования специальных знаний еще одной самостоятельной формой — исследованиями (обследованиями), которые проводили разнообразные ведомственные или межведомственные комиссии и прочие группы специалистов. Они функционировали постоянно или специально создавались в связи с событиями, повлекшими тяжкие последствия, например, гибель людей на производстве, связанную с нарушениями правил охраны труда, авиа- и железнодорожными катастрофами и т. п.[504]

Вряд ли, однако, работа ведомственных специалистов, даже проводимая в связи с событиями, имеющими признаки преступления, давала основания для упоминания ее в одном ряду с формами использования специальных познаний в уголовном судопроизводстве. Основная задача таких комиссий экспертов (специалистов) состояла, как известно, в выяснении причин произошедших аварий. Такого рода деятельность ведомственных специалистов не имела прямого отношения к деятельности правоохранительных органов, поскольку инициировалась службами иных ведомств, проводилась без участия следователя, независимо от процессуального расследования, и поэтому не могла рассматриваться как разновидность использования специальных познаний в уголовном судопроизводстве, где фигурировали только результаты такого рода служебных расследований. Их следователь приобщал к материалам уголовного дела в виде письменных документов, оценивая по общим правилам наряду с другими собранными доказательствами.

Еще менее обоснованным явилось выделение некоторыми авторами в том же ряду и такой формы использования специальных познаний как «привлечение специалиста к совершенствованию и разработке новых научно-технических средств и методов обнаружения, исследования, изъятия и закрепления вещественных доказательств».[505] Это также была иная сфера применения специальных познаний, а именно — научно-исследовательская, но никак не уголовно-процессуальная. Упоминать о ней в предлагаемом ряду не было оснований еще и потому, что сам автор откровенно ошибочно определял научно-исследовательскую форму привлечения сведущих лиц как сферу «реализации специальных познаний в следственных и судебных действиях и внепроцессуальных мероприятиях, направленных на раскрытие преступлений, выявление и устранение причин и условий, способствовавших их совершению».[506] Совершенно очевидно, что научно-исследовательская деятельность по созданию средств и методов борьбы с преступностью никогда не включалась и не могла, разумеется, включаться в правоприменительную сферу деятельности. Это то же, что отождествлять науку и практику.

Тем не менее, перечень форм использования специальных знаний в раскрытии и расследовании преступлений можно было бы дополнить и другими формами, также получившими известное распространение в практике. Например, непроцессуальным участием сведущего лица в производстве экспертизы в качестве технического помощника эксперта. О такой форме использования специальных знаний много писали в связи с внедрением в экспертную практику ЭВМ.[507] Было ясно, что потребность в помощи специалистов испытывает не только следователь, но и эксперт, для которого новая техника предоставляет дополнительные возможности и одновременно требует расширения собственных специальных познаний в областях, не относящихся к его непосредственной специальности. Такая задача могла быть решена либо путем дополнительной подготовки и обучения эксперта навыкам работы в новой для него области, либо за счет привлечения соответствующих специалистов, например, операторов ЭВМ, программистов и т. д. для оказания экспертам технической помощи при производстве экспертизы с использованием компьютерной техники. В условиях исключительной динамичности развития компьютерной техники, при высокой загруженности экспертов, связанной с явной нехваткой квалифицированных кадров, далеко не всякое судебно-экспертное учреждение могло позволить себе надолго отвлечь штатного эксперта от его непосредственных обязанностей для получения новой специальности. Поэтому первый путь не мог быстро и в полной мере обеспечить решение проблемы. Понятно было, что в освоении новой техники обойтись без помощи специалистов даже профессиональному эксперту вряд ли удастся. Однако правовой статус таких специалистов также, как и консультантов, водолазов или альпинистов, выполняющих работу по розыску доказательств в недоступных для следователя местах, законом не был определен. Это также вынуждало искать готовые формы в действующем законодательстве. Например, специалистов по ЭВМ представляли в роли экспертов,[508] хотя оснований для подобных аналогий было явно недостаточно.

Среди сведущих лиц, чьи специальные познания могли оказаться полезными при производстве судебных экспертиз, организованных на базе использования ЭВМ, прежде всего, выделяли операторов, обслуживающих электронно-вычислительную технику. Имея в виду возложенные на операторов ЭВМ функции технических помощников эксперта, нетрудно было заметить, что по своей сути эти функции аналогичны функциям, например, операторов поисковой техники, привлекаемых следователем к производству осмотра места происшествия. Поэтому прав был Р. С.Белкин, говоря о том, что оператор ЭВМ «выступает в качестве технического помощника эксперта и как таковой участником экспертизы не является».[509] Но если оператор той же поисковой техники, участвующий в осмотре, привлекался в качестве специалиста, и такое привлечение сведущего лица осуществлялось на законных основаниях, то эксперт, обращаясь к технической помощи специалистов-операторов ЭВМ, вынужден был использовать их знания и опыт на свой страх и риск, в полной мере отвечая за допущенные им ошибки. Между тем обнаружить эти ошибки эксперт в силу специфики работы с ЭВМ далеко не всегда был в состоянии. И поэтому вопрос о правовом положении технического помощника эксперта имел все основания быть поставленным и требовал решения, поскольку его положение, по справедливому замечанию П. С.Элькинд, выходило за пределы полномочий специалиста и настоятельно требовало правового урегулирования.[510] Аналогичную позицию в отношении операторов ЭВМ занимал и Л. Д.Кокорев.[511]

Надо сказать, что кроме операторов в качестве специалистов по электронно-вычислительной технике могли выступать и разработчики компьютерных программ, обеспечивающие машинное решение конкретных экспертных задач: трассологических, баллистических, почерковедческих и других. Все было понятно, когда речь шла о научно-исследовательской работе. Таких разработчиков, выполняющих научно-исследовательские функции, нельзя было относить ни к специалистам, ни к экспертам, ни вообще к участникам уголовного процесса. Сложнее обстояло дело с разработчиками уникальных программ, как бы «заказанных» экспертом для решения конкретной уже поставленной следователем или судом экспертной задачи. Функции таких сведущих лиц и их правовое положение законом также не определялись. Некоторые авторы, тем не менее, предлагали свое, традиционно простое решение. Так Р. С.Белкин, например, полагал, что разработчик оригинальной, рассчитанной на «конкретный случай» программы выступает в роли эксперта.[512] Этот «случай» нуждается в комментарии.

Говоря о функциях эксперта и разработчика компьютерной программы для проведения экспертизы, нельзя было не заметить, что объект познания для них в данном случае не совпадал: объектом экспертизы являлись фактические данные, имеющие отношение к исследуемому событию преступления, в то время как объектом программирования выступал сам процесс исследования этих данных. То есть непосредственно сама экспертная деятельность, которая разработчиком программы должна была быть представлена в виде алгоритма (формализованного описания выполняемых при экспертизе операций) и переведена на понятный машине язык. Машина, работающая по готовой программе, в сущности, моделировала работу эксперта. Разработчик такой программы, следовательно, только давал в руки эксперта «инструмент», с помощью которого часть его работы брала на себя машина, сама же при этом экспертом не становилась. Содержанием экспертной деятельности могла быть только реализация, использование готовой программы, а не ее разработка, также как не могла рассматриваться в качестве разновидности экспертной деятельности разработка той или иной, пусть даже уникальной, экспертной методики.

Разработка предназначенной для «разового» использования программы, таким образом, становилась не чем иным, как той же самой разновидностью научной разработки новых методов и средств судебной экспертизы, которая относилась к сфере научной деятельности, а не практической реализации ее результатов.

Не являлось каким-то новым видом экспертизы и непосредственно само обслуживание компьютера специалистом по ЭВМ при проведении назначенного экспертного исследования экспертом другой специальности, хотя некоторыми учеными и предлагалось рассматривать такое использование ЭВМ в качестве элемента комплексной судебной экспертизы.[513] На самом деле ЭВМ в таком исследовании (почерковедческом, судебно-баллистическом или ином) выступала лишь как новое техническое средство достижения конкретных целей назначенной судебной экспертизы. «Микрокомпьютеры, — подчеркивали авторы работы «Микрокомпьютеры для юристов», — это такой же инструмент, как ваша надежная шариковая ручка, пишущая машинка или телефон».[514] И до тех пор, пока эксперты разных традиционно экспертных специальностей не освоили работу на ЭВМ, для которой учеными-криминалистами в содружестве с математиками-программистами разрабатывались соответствующие программы, хотя бы до уровня использования пишущей машинки, до тех пор они, естественно, были вынуждены обращаться к помощи специалистов.

Очевидно, роль любого сведущего лица на определенном этапе внедрения новой техники в практику — это всегда в известной мере роль «посредника», обеспечивающего ее освоение массовым потребителем. Ведь для того, чтобы технические новшества стали общедоступными, необходимо было, во-первых, время на их освоение; во-вторых, чтобы кто-то обучил работе с новыми техническими средствами; наконец, в-третьих, нужна была наработка определенного опыта их применения в конкретных условиях практики — следственной, экспертной, судебной. Только при наличии этих условий то, что было доступно когда-то специалистам, становилось, благодаря его усилиям, общедоступным. Так было не только с ЭВМ, так было и с киносъемкой, видеозаписью, другими техническими средствами, ставшими в разряд бытовых приборов.

И поэтому проблема освоения новой техники должна была рассматриваться, прежде всего, как проблема обеспечения эффективного внедрения в практику экспертных исследований новых, совершенных технических средств, облегчающих труд эксперта и еще не получивших массового распространения. И уже только по этой причине она требовала решения на законодательном уровне. Но если механизм внедрения новейших достижений науки и техники в практику следователя в известной мере оказался обеспечен правилами ст. 133 УПК РСФСР, то освоение новой техники экспертом к концу ХХ столетия встретило трудности из-за неопределенности положения специалиста, оказывающего эксперту техническую помощь. Выход представлялся в том, чтобы распространить статус специалиста на сведущих лиц, приглашаемых не только следователем, но и экспертом.[515] Принимая новый УПК в 2000 году, законодатель ограничился, однако, предоставлением такого права дополнительно только адвокату.

Вместе с тем, новый уголовно-процессуальный закон, признав оказание помощи участникам судопроизводства самостоятельной функцией специалиста, внес тем самым коррективы и в перечень регулируемых нормами права форм использования специальных познаний, различаемых по субъектному признаку. За разъяснением вопросов, входящих в профессиональную компетенцию специалиста, получили право обращаться не только следователь и суд, но и стороны процесса (п. 1 ст. 58 УПК РФ). Расширился и круг субъектов получения от специалистов технической и иной помощи в собирании доказательств. Их перечень закон дополнил защитником подозреваемого, обвиняемого (п. 3 ч. 1 ст. 53 УПК РФ).

Кроме того, летом 2003 года в УПК появились ещё две новые формы использования специальных познаний:

1) подготовка специалистом письменных ответов (заключений) на поставленные сторонами вопросы, требующие специальных познаний (п. 3 ст. 80 УПК). Фактически эта новая форма использования знаний специалистов включила в себя дачу письменных консультаций сторонам, придав им доказательственное значение;

2) допрос специалиста для разъяснения им своего мнения, высказанного в письменном заключении, либо для выяснения обстоятельств, требующих специальных познаний (п. 4. ст. 80 УПК РФ), то есть в качестве именно сведущего лица.

Какие вопросы надлежало ставить на разрешение специалиста, выступающего в новом своем качестве, новый уголовно-процессуальный закон не определил. Тем не менее, можно предположить, что законодатель не намеревался ограничивать случаи обращения к специалистам с вопросами, носящими консультационный характер. Новые формы привлечения специалиста в расследовании теперь, очевидно, стало возможным применить и к тем ситуациям, когда у любой стороны, а не только у следователя, возникала потребность обратиться к помощи сведущих лиц для разъяснения нетрадиционных вопросов. Например, с предложением дать научную оценку заключений ранее проведенных по делу экспертиз, что и подтвердил Пленум Верховного суда РФ в своем постановлении № 28 от 21.12.2010 года. Или с целью установления достоверности собранных с использованием криминалистической техники доказательств. Ничто не мешало уже обращаться к специалистам и за разъяснением правовых вопросов, и в некоторых других случаях, которыми может определяться потребность в нетрадиционном использовании знаний сведущих лиц.

Нерешенными, однако, оставался ряд вопросов, связанных с участием специалиста в раскрытии и расследовании преступлений. В частности, чем специалист, дающий заключение, отличается от эксперта; что должно представлять собой заключение специалиста, чтобы стать полноправным источником доказательств; как должен поступать следователь, если специалист для дачи заключения будет привлечен адвокатом, который поставит перед ним задачу провести исследование тех объектов, которые находятся в деле, и доступ к которым без согласования со следователем невозможен, и т. д.

Между тем, в решении этих вопросов вряд ли науку и практику могло устроить предложенное Пленумом Верховного Суда РФ разграничение заключений специалиста и эксперта. Обратив внимание на то, что специалист, также, как и эксперт, дает заключение на основе использования специальных познаний, Верховный Суд в постановлении № 28 от 21.12.10 г. указал:

«При этом следует иметь в виду, что специалист не проводит исследование вещественных доказательств и не формулирует выводы, а лишь высказывает суждение по вопросам, поставленным перед ним сторонами. Поэтому в случае необходимости проведения исследования, должна быть произведена судебная экспертиза».

Очевидно, что высказать какие бы то ни было суждения по обстоятельствам уголовного дела, требующим специальных познаний, можно только при условии, если обладаешь некоей информацией по существу вопроса, которую неизбежно приходится не просто безучастно воспринимать, но и анализировать, а значит исследовать. На вопрос о том, что, если не «исследование» предоставленной специалисту информации может стать основанием для высказывания им своих компетентных суждений, ответа в постановлении Верховного суда нет. Представляется, что предложенный им критерий разграничения функций специалиста и эксперта только еще больше запутал вопрос.

Ждут также своего разрешения на законодательном уровне вопросы о том, как процессуально оформлять привлечение защитником специалиста для дачи таких разъяснений, нужно ли и если нужно, то кто должен будет предупреждать его об ответственности по ст. 310 УК РФ за разглашение данных предварительного следствия? Действующий УПК не дает ответа на эти вопросы, предоставляя, очевидно, возможность выбора самому защитнику, который, несомненно, воспользуется своим правом «использовать иные, не запрещенные настоящим Кодексом средства и способы защиты» (п. 11 ч. 1 ст. 53 УПК РФ). Трудно, конечно, в этой ситуации говорить о равноправии сторон — обвинения и защиты, провозглашенном в ч. 4 ст. 15 УПК РФ, поскольку первая из них по закону будет обязана при собирании доказательств с привлечением специалиста руководствоваться процессуальными правилами, а вторая фактически и юридически окажется свободной от соблюдения таковых. По сути дела, за защитой при отсутствии «иного» в УПК остается право по своему усмотрению «изобретать» процедуры оформления результатов проведения процессуальных действий, предусмотренных для нее Законом. Единственным препятствием широкого использования стороной защиты результатов работы привлеченных ими специалистов стало сегодня жёсткое сопротивление этому со стороны и следствия и суда. Пользуясь своим правом принимать решения «по собственному усмотрению», на основе своего «внутреннего убеждения», и суды и следователи категорически отказываются принимать во внимание заключения специалистов, представленных в дело адвокатами, мотивируя эти свои отказы часто просто абсурдными аргументами. Особенно, когда решается вопрос о профессиональной оценке уже проведенных по уголовному делу судебных экспертиз.[516]

В заключение нельзя не сказать и еще об одном нововведении в УПК РФ, которое было принято в 2013 году, и касалось расширения форм использования специальных познаний в уголовном процессе. Согласно этим нововведениям, законодатель признал допустимым не только назначение, но и производство судебной экспертизы до возбуждения уголовного дела. (ч.1 ст. 144 УПК РФ). Существенно расширив также круг иных процессуальных действий, допускаемых на этапе доследственной проверки, закон предусмотрел и право привлекать к их проведению специалистов. К числу таких действий УПК отнес, помимо осмотра места происшествия, получение объяснений, отбор образцов для сравнительного исследования, истребование документов и предметов, изъятие их в порядке, установленном настоящим Кодексом, производство осмотров документов, предметов, трупов, освидетельствование и некоторые другие.

Насколько это законодательное решение было оправдано и целесообразно, видимо, покажет время, особенно если учесть, что сведения, полученные в результате проведения этих действий, уголовно-процессуальный закон разрешил использовать в качестве доказательств по делу (п. 1.2. ч. 1 ст. 144 УПК РФ), что прежде было невозможно.

Криминалистическая тактика и частная методика расследования как область специальных познаний, используемых в уголовном процессе.

К числу стереотипов в оценке сущности специальных познаний, сформировавшихся в уголовно-процессуальной и криминалистической науках, к которым считалось недопустимым относить знания в области права, следует упомянуть еще одно, не менее традиционное заблуждение. А именно, суждение о недопустимости ставить перед экспертами также и вопросы, относящиеся к криминалистической тактике и криминалистической методике расследования отдельных видов преступлений, как не требующие специальных познаний,[517] и даже «употреблять в заключении правовые термины, чтобы не возникало впечатления о решении ими юридического вопроса».[518]

Между тем, трудно себе представить, к примеру, заключение криминалистической экспертизы, лишенное юридической терминологии. Без нее просто невозможно обойтись, не подвергнув сомнению юридическую природу криминалистической науки. Не говоря уже о том, что криминалистическое экспертное заключение, адресованное правоприменителю — следователю и суду — без употребления юридических терминов может оказаться ими просто не понятым.

Вопрос, между тем, следует поставить шире, а именно, допустимы ли в принципе экспертизы, в задачу которых входило бы решение вопросов, касающихся оценки качества расследования преступлений. Не секрет, что и тактических и методических ошибок в расследовании, особенно проводимом малоопытными следователями, допускается более чем достаточно. При этом многие из них так и не получают должной оценки в судебном разбирательстве опять же по причине некомпетентности судей в области криминалистики. В результате неквалифицированное расследование преступлений, обусловленное криминалистическими ошибками, завершается, нередко, столь же неквалифицированным судебным решением. Это относится и к прокурорским работникам, осуществляющим надзор за расследованием уголовных дел, утверждающим обвинительное заключение на основании собственной оценки проведенного расследования с точки зрения его полноты, объективности и всесторонности. Недостаток профессиональных знаний у работников правоохранительной системы создает и большую опасность осуждения невиновных, так как обвинения нередко основываются исключительно на показаниях потерпевших или показаниях обвиняемых, полученных с использованием сомнительных с точки зрения законности способов. Соблюсти принцип неотвратимости наказания, в свое время ошибочно названный «ленинским»,[519] становится невозможно, и в первую очередь по причине низкой квалификации работников правоохранительной и правоприменительной сферы в области криминалистики.

Еще на рубеже 19–20 веков Ганс Гросс предупреждал, что «… нигде допущенная и неисправленная ошибка не приносит такого вреда, как именно в делах по расследованию преступлений и обнаружению виновных и нигде замеченная ошибка не исправляется так легко при условии, если только она обнаружена сколь возможно быстро. Ни от кого нельзя требовать, чтобы он не делал ошибок, но можно требовать, чтобы каждый сделавший ошибку, немедленно в ней сознавался и ее исправлял — это есть самое серьезное требование, которое можно предъявить каждому честному и добросовестному уголовному деятелю».[520]

Возможно именно тем, что требование скорейшего выявления и исправления своих ошибок может быть, по мнению основоположника криминалистики, предъявлено только к «честному и добросовестному уголовному деятелю» следует объяснить тот факт, что многие следователи, оперативные работники, работники прокуратуры, суда не только не исправляют допущенные ошибки, но и не желают признавать их, более заботясь о «чести мундира».

Можно предположить, что многие ошибки, допущенные следователями, часто остаются без внимания со стороны судебных инстанций, поскольку для их выявления, опять же, требуются, как минимум, знания и тактики производства следственных действий, и методики расследования отдельных видов преступлений, которыми судьи в достаточной мере не владеют. А между тем, от того, насколько тактически грамотно организованы и проведены следственные действия, правильно выбраны направления расследования, насколько полно выдвинуты и проверены все возможные версии по делу, во многом зависит объем собранных доказательств и их достоверность, без установления которой невозможно вынести законный и справедливый приговор по уголовному делу.

Практика же свидетельствует о том, что после упразднения нормативного требования к суду давать оценку всесторонности, полноты и объективности выяснения обстоятельств уголовного дела, качество работы следствия оценивается судом исключительно с точки зрения соответствия принятых на стадии предварительного расследования мер требованиям уголовно-процессуального закона. А этого явно недостаточно.

Нельзя забывать и о том, что помимо «ошибок», допускаемых из-за недостаточной профессиональной подготовленности следователей, работников органов дознания, судей, все чаще встречаются случаи сознательного непринятия ими по разным, в том числе и корыстным мотивам, требуемых законом и рекомендуемых криминалистикой мер по раскрытию и расследованию преступлений. Какие следственные действия и оперативно-розыскные мероприятия необходимо было провести в рамках расследования конкретного уголовного дела для установления обстоятельств, подлежащих доказыванию, какие из них не были проведены и почему, а проведенные либо не имели достаточных оснований, либо были заведомо обречены на неудачу — все это вопросы, требующие специальных познаний в области криминалистической тактики и криминалистической методики.

И если ошибки следствия, которые способны привести к осуждению невиновных, в принципе могут быть исправлены утверждающим обвинительное заключение прокурором, усилиями квалифицированных защитников, участвующих в судебном разбирательстве, наконец, самим судом, то сознательно допускаемые следователями злоупотребления, ведущие к освобождению от ответственности лиц, виновных в совершении преступлений, исправить значительно труднее.

В результате принцип презумпции невиновности вполне успешно материализуется коррумпированными работниками правоохранительных органов в «принцип», допускающий освобождение от ответственности виновных в совершении преступлений лиц. Для этого достаточно просто не принимать нужных для сбора доказательств мер, либо принимать их с опозданием, влекущим утрату доказательств (что легче бывает оправдать), нежели прибегать к фальсификации собранных, подвергая себя большей опасности быть привлеченным к уголовной ответственности за должностное преступление.

Поэтому представляется, что экспертизы качества проведенного расследования, проводимые по его результатам, либо экспертные исследования материалов незавершенных уголовных дел, имеющие цель определить перспективы их расследования, могут оказаться особенно полезными не только для начинающих следователей, прокуроров, судей, но и как средство разоблачения злоупотреблений со стороны недобросовестных работников правоохранительной сферы.

Тем более, что вопросы криминалистической тактики, и криминалистической методики, как сферы возможных служебных злоупотреблений, допущенных, например, следователем при расследовании им конкретного уголовного дела, в определенных случаях реально могут стать предметом судебного исследования. «В подобных случаях, — не без оснований отмечал В. А.Образцов, — в структуру исследуемых объектов могут также входить обстоятельства, связанные с выявлением и раскрытием преступления, источниками и каналами получения собранной и использованной при этом информации, средствами, методами, приемами, примененными в ходе выполнения действий, с составленными процессуальными и иными документами, отражающими принятые решения и их исполнение».[521]

Такое исследование в части выяснения, например, обоснованности использованных в расследовании приемов и методов с точки зрения криминалистической науки, вполне может быть проведено в рамках судебной экспертизы, которую целесообразно поручать лицу, сведущему в области криминалистической тактики и методики расследования отдельных видов преступлений.

С сожалением, однако, приходится констатировать, что чем ниже уровень профессиональной подготовки, уровень квалификации следователей, судей, тем с большей агрессивностью они воспринимают заключения, в которых дается научная оценка их работы, возмущаясь подобным «вторжением в свою исключительную компетенцию», а в действительности просто опасаясь, что брак в их работе станет предметом гласного обсуждения.

Оценка доказательств в уголовном судопроизводстве как область применения специальных познаний.

Рассуждая о современных проблемах использования знаний сведущих лиц в уголовном процессе, нельзя не обратить внимания на стереотипы, которые сформировались в восприятии функциональных обязанностей специалиста и эксперта.

Традиционно их работа в уголовно-процессуальной сфере была ориентирована в основном на собирание (обнаружение, фиксацию, изъятие) и исследование доказательств. Первое — функция чаще всего специалиста, второе — эксперта. Правда, новый УПК, как уже было сказано, дополнил формы участия специалиста в уголовном судопроизводстве ещё и правом дачи заключений, и правом консультировать стороны по возникающим специальным вопросам. Насколько можно судить по известным публикациям на эту тему, вопрос о возможности привлечения сведущих лиц для оказания помощи следователю, органу дознания, суду в оценке собранных доказательств до недавнего времени практически не ставился и не обсуждался, кроме, пожалуй, вопроса об оценке заключений судебных экспертиз.

Насколько такая оценка допустима со стороны сведущих лиц, и каковы пределы их оценочных суждений, — это те вопросы, которые неизбежно возникают, когда понимаешь, что оценка доказательств уже в силу предписаний закона является исключительной компетенцией субъектов доказывания — следователя, органа дознания, прокурора и суда. Из ст. 87–88 УПК РФ следует, что только они вправе давать окончательную оценку собранным доказательствам и на ее основе признавать их допустимыми или недопустимыми с исключением из числа таковых по уголовному делу. Между тем, оценка не только заключений эксперта, но в отдельных случаях и иных доказательств, требует зачастую обладания специальными познаниями, в том числе криминалистическими. Ибо достоверность добытых с помощью криминалистических средств, приемов и методов сведений напрямую зависит от того, насколько квалифицированно эти средства были использованы субъектом познавательной деятельности. И если относимость и допустимость доказательств, будучи категориями сугубо процессуально-правовыми, вполне доступны для оценки субъектом процессуального доказывания, то оценить достоверность сформулированных в заключении эксперта выводов, либо результатов применения криминалистической техники, не обладая специальными познаниями, бывает весьма затруднительно. Вряд ли можно, не обладая специальными познаниями, в полной мере и объективно оценить, например, экспертное заключение с точки зрения научности избранных экспертом методов и методик исследования или научной обоснованности сформулированных в нем выводов. А ведь выяснение этих вопросов, согласно традиционному подходу к сущности оценки экспертных заключений следователем, прокурором или судом, признавалось обязательным.[522]

При оценке достоверности полученных с применением специальных методов и средств доказательств в таких случаях приходилось исходить не из оценки научной состоятельности методов или научной обоснованности сформулированных выводов, а главным образом из результатов их сопоставления с доказательствами, собранными и уже оцененными как вполне достоверные. Р. С.Белкин обоснованно отмечал, что «… следователь и суд в состоянии оценить лишь полноту заключения, проверить, на все ли поставленные вопросы даны ответы. Ни научную обоснованность, ни правильность выбора и применения методов исследования, ни соответствие этого метода современным достижениям соответствующей области научного знания они оценить не в состоянии, поскольку для такой оценки должны обладать теми же познаниями, что и эксперт».[523]

Между тем, ошибки в выводах эксперта могут оказаться и следствием неправильного выбора соответствующих экспертных методов и методик, и ошибочной оценки результатов их использования при формулировке выводов, которые находят отражение в заключении эксперта. Очевидно, что знаний юристов для выявления таких ошибок явно недостаточно.

Из невозможности требовать от следователя, суда квалифицированной оценки научной обоснованности экспертного заключения следует, что она вообще не должна входить в круг обстоятельств, оцениваемых следователем и судом. При современном уровне научности экспертных исследований это, очевидно, не в состоянии сделать профессионально ни один человек (тем более юрист). В противном случае от следователя, прокурора, суда мы должны будем потребовать знания всех тех отраслей науки, техники, искусства или ремесла, которые лежат в основе современных экспертных методов и методик.

Именно по причине отсутствия у следователя, прокурора, суда специальных познаний, любые сомнения в достоверности выводов эксперта, которые чаще всего возникают у субъекта доказывания не в силу его убежденности в их научной несостоятельности, а в основном при наличии в деле доказательств, которым эти выводы противоречат, разрешаются исключительно путем назначения повторной экспертизы. И организационно, и тактически это не всегда оправдано, не говоря уже о том, что повторная экспертиза далеко не всегда может быть проведена по объективным причинам, например, в случае утраты объектов, подвергшихся исследованию, или при их изменении в результате использования экспертом разрушающих методов в процессе первичной экспертизы.

При необходимости дать оценку первичным экспертизам, «сомнительным» с точки зрения достоверности их результатов, целесообразнее прибегать не к назначению повторных экспертиз, а к привлечению независимых специалистов для оценки научной обоснованности выводов проведенных экспертных исследований. Право не только следователя, дознавателя, суда, но и защитника, привлекать специалистов соответствующей квалификации, которые призываются для того, чтобы высказать свои суждения о научной состоятельности выводов проведенной судебной экспертизы с оформлением результатов в виде Заключения специалиста, предусмотрено УПК РФ (п. 3 ч. 1 ст. 53, ст. 58, ч. 3, ст. ст. 80, 86). Подобные оценочные заключения специалистов могли бы стать весьма полезными не только для адвокатов, которые реально пользуются такой возможностью, но и для тех участников уголовного процесса, в обязанности которых входит оценивать доказательства.

Вероятно, руководствуясь именно этими соображениями Пленум Верховного Суда РФ в ст. 19 своего постановления № 28 от 21.12.2010 года «О судебной экспертизе по уголовным делам» прямо указал на возможность по ходатайству стороны или по инициативе самого суда привлекать специалиста для оказания помощи в оценке заключения эксперта и его допросе. Подчеркнув при этом, что свои разъяснения специалист дает в форме устных показаний или письменного заключения.

Очевидно, что не только заключения экспертов, но и некоторые другие доказательства, собранные в ходе расследования преступлений, трудно бывает оценить следователю, прокурору, суду как лицам, не обладающим специальными познаниями в соответствующей отрасли науки, техники, искусства или ремесла. Помощь специалистов в научной, а не юридической оценке собранных доказательств — то новое направление в их деятельности, которое нуждается в тщательном изучении. Эта форма участия специалиста в расследовании и судебном разбирательстве, имея правовые основания, сегодня реализуется в основном адвокатами, обвиняемыми, реже потерпевшими, «заказывающими» специалистам такого рода «Заключения».

Между тем, подобные оценочные заключения специалистов могли бы быть весьма полезными и работникам органов дознания, и следователю, и прокурору, и суду, в обязанности которых входит оценивать доказательства. При этом окончательный вывод об их достоверности, существовании или не существовании устанавливаемых доказательствами фактов остается за ними.

5.6. Теория криминалистической идентификации и диагностики

Сущность криминалистической идентификации.

До начала 80-х годов прошлого века криминалистическая идентификация в учебном курсе криминалистики изучались в разделе «Криминалистической техники». Однако познавательный уровень теоретических положений данного учения к тому времени возрос настолько, что вышел за технические рамки. Разрабатываемые здесь принципы, условия и процедуры, касающиеся отождествления материальных объектов, постепенно становились основополагающими не только для проводимых экспертных исследований вещественных доказательств, но и для многих иных познавательных процедур в уголовном процессе, в частности, для производства некоторых следственных действий и оперативно-розыскных мероприятий. Так, значительное место стали уделять теории идентификации как базовому источнику тактического обеспечения расследования, например, предъявления для опознания, обыска, проверки показаний на месте, следственного осмотра, при производстве которых возникает необходимость идентифицировать людей, вещи, предметы, их комплексы, участки местности и т. д.

Знание теоретических положений криминалистической идентификации позволяло методологически верно подходить и к решению вопросов установления связи явлений, иных обстоятельств расследуемого события, познаваемых в уголовном судопроизводстве, что раскрывало суть доказывания.

Теорию криминалистической идентификации в настоящее время с полным правом относят к числу зрелых, наиболее разработанных в криминалистической науке теорий. Тем не менее, и сегодня нередко допускаются серьёзные ошибки, и прежде всего, ошибки в оценке сути криминалистической идентификации. Например, среди отдельных практических работников правоохранительной сферы достаточно распространено мнение, будто бы в криминалистике путем сравнительного исследования материальных объектов решается задача установления тождества подписей, волокон ткани, волос, сыпучих или газообразных веществ, устанавливается идентичность следов рук, ног, орудий и т. п.

И если заблуждения отдельных практических работников, получавших юридическое образование в учебных заведениях, обладающих разным научным потенциалом, еще можно объяснить, в частности, низким уровнем теоретической подготовки преподавательского состава, то ошибки в оценке сути криминалистической идентификации вряд ли простительны тем, кто высказывает аналогичные взгляды, представляя криминалистическую науку.

К примеру, С. В.Лаврухин вполне допускает «тождество следа и отображения проверяемого объекта», полагая, что установление такого тождества даёт основание для окончательного вывода «об идентичности искомого и проверяемого объекта».[524]

И если второе утверждение действительно раскрывает суть реально решаемой задачи криминалистической идентификации, то первое, якобы, являющееся основанием для такого утверждения, невозможно в принципе. Не может никакой след искомого объекта, а именно о таких следах ведет речь автор, быть тождественен отображению объекта проверяемого.

Еще более далекими от понимания сути устанавливаемого в криминалистике тождества материальных объектов оказались латвийские ученые, доктора права В. Н. Терехович и Э. В. Ниманде, определившие криминалистическую идентификацию следующим образом:

«Криминалистическая идентификация (как метод научного познания) — это способ установления причинно-следственной связи между двумя объектами (идентифицируемым и идентифицирующим) посредством определения их идентичности или отсутствия таковой в процессе расследования преступного деяния. Особенностями метода познания «криминалистическая идентификация» являются следующие положения: 1. идентичность определяют между объектом и его отображением или между отображениями объекта. 2. Основой определения идентичности является сравнительное исследование».[525] (выделено мной — АЭ).

Авторскую убежденность в возможности установить тождество объекта и его отображения не следует, однако, воспринимать ни как заблуждение в оценке реально решаемых задач отождествления материальных объектов, ни как следствие ошибочного понимания сущности криминалистической идентификации. Об этом говорит уже то, что на протяжении всего изложения темы своей научной статьи авторы постоянно подчеркивают, что «в ходе идентификации объекта…, устанавливается факт тождества либо различия между объектом и следом».[526] (выделено мной — АЭ).

Удивительно, однако, даже не то, что В. Н.Терехович и Э. В.Ниманде сущность криминалистической идентификации раскрывают через формулировку задач, которые в принципе решить нельзя, а то, что методологическую основу такой невозможной идентификации они находят в абсолютно верной трактовке категории «тождество». Той трактовке, которая, увы, с той же абсолютностью противоречит их же представлениям о прикладной сути криминалистической идентификации.

Настаивая на возможности с помощью «метода познания «криминалистическая идентификация» установить идентичность отображаемого и отображения, объекта идентифицируемого, то есть подлежащего отождествлению, и идентифицирующего, то есть следа, и при этом, не замечая всей противоречивости своих утверждений, В. Н.Терехович и Э. В.Ниманде пишут: «Методологическая основа идентификации — это предположение об идентичности и неповторимости объектов материального мира. Объект может быть тождественен только самому себе, но отличен от всех других объектов».[527] (выделено мною — АЭ).

Вопрос о том, как совместить методологическую основу криминалистической идентификации, выраженную формулой о тождественности объекта только самому себе, с авторским пониманием сущности криминалистического отождествления материальных объектов, состоящего, якобы, в определении идентичности объекта и его отображения, перед авторами, судя по всему, не стоит. И понятно, почему, ибо нельзя совместить несовместимое.

Рассуждая об индивидуальности материальных объектов, об их тождественности только самим себе, и одновременно допуская возможность установления тождества идентифицируемого и идентифицирующего объектов, В. Н.Терехович и Э. В.Ниманде провозглашают, выдавая за научную истину абсурдную идею о, якобы, существовании тождественных объектов, разделенных в пространстве. Называя установление тождества отображения и отображаемого сутью и целью криминалистической идентификации, авторы вводят в заблуждение всех тех, кто, получив знания под влиянием их идей, будет руководствоваться ими в своей практической деятельности.

В реальности же ни следы, ни рукописные тексты, в том числе подписи, ни стреляные пули и гильзы, сохранившие на себе следы от огнестрельного оружия, ни отдельные частицы веществ тождественными друг другу в принципе быть не могут. Как не могут они быть тождественными и объектам, отобразившим свои свойства в этих следах, в рукописях, в частях материалов и веществ и т. д. И поэтому ни одна наука, в т. ч. криминалистика, такой идентификацией не занимается, и заниматься не может. Сущность криминалистической идентификации, состоит на самом деле в отождествлении не следов, а объектов, оставивших следы, не рукописей и не подписей, а лиц, написавших сравниваемые тексты, не пуль или гильз, сохранивших на себе следы оружия, а самого оружия, и т. д. Не могут быть тождественными друг другу и частицы, обособленные фрагменты материалов и веществ, даже если они обладают одними и теми же свойствами. С точки зрения науки криминалистики идентичной, то есть «одной и той же» или «той же самой», может быть признана только исходная масса этих веществ, в которой сформировалась индивидуализирующая её совокупность свойств. Эта исходная масса называется в криминалистике общим источником происхождения. Идентификация этого общего источника и есть задача, решаемая в процессе сравнения частей материалов и веществ.

Понимая абсурдность даже постановки вопроса о тождестве следов и оставивших их объектов, основоположник теории криминалистической идентификации С. М.Потапов еще в 1940 году предложил чётко различать все участвующие в отождествлении объекты по признаку их зависимости друг от друга, обусловленной взаимодействием и ролью каждого в решении идентификационной задачи. Такая зависимость выражалась в том, что свойства одного, названного Потаповым С. М. идентифицируемым объектом, при взаимодействии воспроизводились в другом — идентифицирующем, образуя некие следы. Установить, какой объект эти следы оставил, и требовалось решить посредством криминалистической идентификации. Реальная возможность такого отождествления была обусловлена тем, что носитель следов, то есть идентифицирующий объект, продолжая реально существовать после прекращения взаимодействия, становился источником информации о некоторых свойствах и признаках идентифицируемого объекта. Изучение этих свойств по их отображению в следах давали основания выделить отобразившийся объект среди подобных ему объектов, то есть его идентифицировать.

Необходимость разграничения объектов, подлежащих отождествлению (идентифицируемых), и объектов, содержащих о них информацию (идентифицирующих), С. М.Потапов назвал важнейшим принципом криминалистической идентификации. «Строгое разделение объектов идентифицируемых и идентифицирующих, — писал автор, — представляет первый основной принцип идентификации».[528]

С.М.Потапов прекрасно понимал, что ошибки в оценке участвующих в отождествлении объектов — одних как идентифицируемых, других — как идентифицирующих, то есть способствующих их отождествлению, неизбежно ведут и к ошибкам в выводах о наличии или отсутствии тождества, формулируемых по результатам сравнительного исследования.

К сожалению, такого рода ошибки допускают не только практические работники, но и достаточно авторитетные представители образования и науки. Иногда, даже трудно понять, что хотел сказать тот или иной автор, интерпретирующий по-своему предложенное С. М.Потаповым разнообразие объектов криминалистической идентификации:

«Объекты, изучаемые при идентификации, — пишет, например, в своем «Курсе лекций по криминалистике» М. И.Петров, — подразделяются на две группы:

— идентифицируемые объекты, или искомые объекты, установление тождества которых является целью идентификации, т. е. те объекты, которые необходимо проверить (например, обнаруженные на месте преступления отпечатки пальцев, запаховые следы, стреляные гильзы) …»[529]

И далее:

— идентифицирующие объекты — объекты, с помощью которых устанавливается тождество искомого объекта. Такими объектами могут быть предметы (например, ствол оружия, обувь)».[530]

Здесь перепутано всё, что можно, и что нельзя. Так, искомые идентифицируемые объекты автор путает с проверяемыми, хотя это разные объекты, и их следует различать в идентификационном процессе, по крайней мере до его завершения. Отпечатки пальцев, запаховые следы, стреляные гильзы он же называет объектами, «установление тождества которых является целью идентификации», то есть идентифицируемыми объектами. В то время, как и теория, и позитивная практика однозначно относит такие объекты не к идентифицируемым, а к идентифицирующим объектам.

А вот те объекты, которые действительно являются идентифицируемыми, в частности, упоминаемые автором обувь, ствол оружия и т. д. М. И.Петров, ошибаясь в очередной раз, безоговорочно включает в ряд идентифицирующих объектов.

Трудно представить себе, как выпускники учебного заведения, освоившие «Курс лекций» М. И.Петрова, будут применять свои знания на практике, ясно лишь то, что ничего хорошего от такого освоения ими, по крайней мере, теории криминалистической идентификации ждать не приходится.

Поэтому представляется нелишним еще раз обратиться к понятию и сути криминалистической идентификации.

Слово «идентификация» происходит от латинского «idem», что в переводе означает «тот же», или «тот же самый». Соответственно «идентичность» можно понимать либо как наличие общего между родственными объектами, у которых это общее проявляется в тождественности (идентичности) отдельных их свойств, либо как индивидуальное (то же самое) в разных проявлениях, разных состояниях одного и того же объекта. Установление идентичности в первом значении этого слова предполагает отнесение материальных объектов к одной и той же группе в силу обладания ими определенным комплексом одних и тех же свойств (признаков), что характерно для установления тождества в естественно-технических отраслях знания. В криминалистике такое отождествление принято называть установлением групповой принадлежности.

Во втором своём значении под идентификацией понимается установление тождества индивидуального, конкретного объекта. Индивидуальное отождествление и составляет главную, конечную цель криминалистической идентификации.

В криминалистике отождествить два объекта — это значит, сравнивая их между собой (одни непосредственно, другие по отображениям их свойств), установить, что в действительности речь идет не о двух разных, а об одном и том же объекте. Из сказанного следует, что индивидуальное отождествление материальных объектов в принципе возможно только в отношении тех из них, которые разделены между собой не в пространстве, а во времени. То есть в отношении объектов, находящихся в разных своих состояниях в разные отрезки времени: вчера, сегодня, завтра и т. д.

С такой идентификацией человек сталкивается постоянно, в том числе, в обыденной жизни, сам того, порой, не сознавая. И это неудивительно, ибо «любое умозаключение, любая мысль, — как верно заметил В. Я.Колдин, — связаны с отождествлением используемых понятий».[531]

Например, встречая своих товарищей, просто знакомых мы безошибочно узнаём их среди множества других людей, поскольку в нашей памяти сохранился их внешний облик. Говоря языком криминалистики, мы, сравнивая внешность человека, которого мы только что встретили, с мысленным образом виденного ранее, отождествляем этих людей между собой, и убеждаемся, что перед нами стоит не какой-то другой, а именно «тот самый» человек, который нам ранее встречался. Иными словами, мы идентифицируем двух людей, только в нашем воображении существующих раздельно: человека, образ которого запечатлелся (отобразился) в нашей памяти при прежнем общении, с человеком, повстречавшимся нам сейчас. Мы устанавливаем их тождество, устанавливаем, что это не два разных, а «один и тот же» человек.

В данном примере мы имеем дело с идентификацией человека по образу, сохранившемуся в памяти. То же самое происходит и при идентификации любых других материальных объектов по оставленным ими следам. Преступник на месте преступления оставляет следы рук, ног, зубов. На проезжей части остаются следы транспортных средств, в частности, колёс автомашины и т. д. В них также как в памяти человека отображаются те индивидуальные особенности объекта, их оставившего, которые в своей совокупности позволяют выделить этот объект из многих других, ему подобных. Идентифицировать преступника по следам рук — это значит установить, что лицо, привлечённое к уголовной ответственности, и лицо, оставившее следы на месте преступления, есть одно и то же лицо. Идентифицировать транспортное средство — это значит установить, что автомашина, управляя которой водитель совершил наезд на пешехода, и автомобиль, обнаруженный в результате проведения розыскных мероприятий — это один и тот же автомобиль.

Объект, фактически оставивший следы (преступник; пистолет, из которого совершено убийство; транспортное средство, совершившее наезд на пешехода, и т. д.) в теории криминалистической идентификации принято называть искомым. Объект же, предположительно оставивший следы, то есть тот, который по обоснованному предположению следователя мог их оставить (подозреваемое в преступлении лицо; обнаруженный при обыске пистолет; найденное транспортное средство и т. д.), называется проверяемым объектом.[532] Установить тождество искомого и проверяемого объектов и составляет задачу и суть криминалистической идентификации. Эта задача, однако, может быть решена положительно при одном, непременном условии. А именно, если искомый объект и попавший в орбиту уголовного судопроизводства проверяемый объект разделены между собой не в пространстве, а во времени. В противном случае ответ на вопрос об их тождестве может быть только отрицательным.

Подчёркивая исключительно важное методологическое значение криминалистической идентификации для установления связи обнаруженных материальных объектов с событием преступления, нельзя, однако, забывать, что одного только идентификационного исследования может оказаться недостаточно для положительного решения этого вопроса. Так, установив посредством идентификации, что следы пальцев рук, обнаруженные на месте преступления, оставлены, например, гражданином А., мы тем самым доказали лишь факт, что гр-н А. находился на этом месте и касался предметов, на которых были обнаружены его следы. Для окончательного же решения вопроса о причастности данного гражданина к расследуемому событию, необходимо ответить ещё на один вопрос, а именно, когда гр-н А. находился на месте преступления и с какой целью. Этот вопрос решается с помощью иных средств доказывания.

Принципы криминалистической идентификации. Роль С. М.Потапова в формировании её теоретических основ.

Впервые принципы криминалистической идентификации были сформулированы профессором С. М.Потаповым в 1940 году.[533] По существу, с этого момента ведёт свою историю целенаправленная разработка её теории. Суть своих принципов С. М.Потапов свел к следующим четырём положениям:

Все объекты, участвующие в процессе идентификации, должны быть строго разделены на объекты идентифицируемые, то есть те, тождество которых нужно установить, и идентифицирующие — объекты, с помощью которых устанавливается тождество. Это деление С. М.Потапов назвал первым, важнейшим принципом криминалистической идентификации.

Согласно второму принципу, все объекты криминалистической идентификации необходимо различать по степени их изменяемости. Соответственно С. М.Потапов разделил их на объекты изменяемые и относительно неизменяемые, указав, что только относительная неизменяемость объектов идентификации в определенный промежуток времени делает возможным их отождествление.

Необходимость использования в процессе идентификационного исследования анализа и синтеза С. М.Потапов назвал третьим принципом криминалистической идентификации.

Четвертый принцип криминалистической идентификации, по мнению С. М.Потапова, заключается в необходимости исследования каждого идентификационного признака в динамике, в развитии.

Несмотря на то, что среди ученых не было единодушия в признании сформулированных С. М.Потаповым положений принципами криминалистической идентификации,[534] все они, тем не менее, оказали существенное влияние и на развитие её теоретических основ, и на совершенствование практики проведения идентификационных экспертиз. Знание и понимание принципиального значения сформулированных С. М.Потаповым основных начал отождествления материальных объектов по их отображениям во многом способствовало предотвращению ошибок, как при проведении идентификационных исследований, так и при оценке их результатов.

Первый принцип — деление всех участвующих в идентификации объектов на идентифицируемые и идентифицирующие, которые принято еще называть отображаемыми и отображающими, ориентирует следователя, эксперта, суд на правильное определение объекта, связь которого с расследуемым событием преступления надлежит установить посредством отождествления. Из-за ошибок, которые субъекты процессуального познания допускали в решении этого вопроса, перед экспертами ставились, порой, принципиально не разрешимые задачи. В частности, об установлении «тождества следов», «об идентичности рукописных текстов или подписей», «о тождестве стреляных пуль» и т. п., о чём уже говорилось выше. Избежать подобных ошибок можно только правильной постановкой вопросов, но для этого необходимо четко себе представлять, какой объект в исследовании является идентифицируемым, а какой идентифицирующим.

Если, к примеру, на месте происшествия, связанного с преступным использованием огнестрельного оружия, обнаружена стреляная гильза, а у подозреваемого изъят пистолет, то перед экспертом может быть поставлена задача идентифицировать само орудие преступления. То есть установить, что пистолет, изъятый у подозреваемого, и пистолет, из которого преступник стрелял на месте преступления, являются одним и тем же пистолетом. В данном случае оба эти пистолета (тот, из которого стрелял преступник и тот, который обнаружен у лица, подозреваемого в совершении преступления) являются идентифицируемыми объектами. Первый — искомым, второй — проверяемым, а обнаруженная на месте преступления гильза со следами от искомого оружия (следом от бойка ударника, стенок патронника и др.) является объектом идентифицирующим.

Важно также иметь в виду, что идентифицирующими объектами являются не только различные следы, спорные рукописи, оттиски печатей и штампов, пули и гильзы со следами оружия и т. д., отображающие свойства искомых идентифицируемых объектов, но и так называемые сравнительные образцы.

Если идентифицирующие объекты первой разновидности отображают свойства искомого идентифицируемого объекта, то сравнительные образцы, специально отбираемые или изготавливаемые следователем, экспертом для идентификационного исследования, отображают свойства объекта проверяемого. Основное назначение сравнительных образцов состоит в том, чтобы заменить в идентификационном исследовании сам проверяемый идентифицируемый объект. Такая замена, однако, требуется не всегда.

Нет необходимости использовать сравнительные образцы, если возможно непосредственное восприятие идентификационных признаков проверяемых идентифицируемых объектов. Тем более, что непосредственное исследование признаков материальных объектов всегда предпочтительней исследования любой, пусть даже самой точной, его копии, представленной сравнительным образцом.

Например, образцы не требуются, если перед экспертом стоит задача идентифицировать обувь по обнаруженным на месте происшествия следам, и в его распоряжение представлена сама проверяемая обувь, изъятая, к примеру, при обыске у подозреваемого. Для решения такой задачи вполне можно сравнивать обнаруженные следы, в которых отобразились признаки искомой обуви, непосредственно с признаками обуви, изъятой у подозреваемого, то есть обуви проверяемой.

Бывают, однако, ситуации, когда непосредственное исследование некоторых признаков проверяемых идентифицируемых объектов может оказаться невозможным. К таким признакам, в частности, относятся признаки, которые проявляются в движении, в динамике, отображая функционально динамические свойства идентифицируемого объекта. Например, отображающийся в почерке двигательный навык человека имеет признаки, обусловленные особенностями движения кисти руки, непосредственное изучение которых как пространственных перемещений без их отображения в рукописном тексте (образце почерка) лишено смысла. Поэтому идентификация человека по особенностям двигательного навыка, который отображается в почерке, в принципе может быть проведена только при наличии сравнительных почерковедческих образцов.

Необходимость получения сравнительных образцов может быть продиктована не только невозможностью непосредственно исследовать отдельные признаки идентифицируемого объекта (тот же двигательный навык человека), но и их несопоставимостью с одноименными признаками идентифицируемого объекта, отобразившимися в следах, что приводит к разному восприятию этих признаков, обусловленному особенностями механизма следообразования. Такое происходит, в частности, когда материальный объект отображает свои свойства в динамике. Например, особенности рельефа клинка ножа отображаются в следах разреза, произведенного с его помощью, в виде продольных трасс.

Поэтому в ситуациях, когда непосредственное изучение признаков проверяемого объекта в силу несопоставимости его внешних признаков с признаками искомого объекта, отобразившимися в динамических следах, не дает адекватного представления о том, как эти признаки могли или должны были отображаться в его динамических следах, обойтись без сравнительных образцов также нельзя. В таких случаях проверяемые идентифицируемые объекты приходится заменять их копиями — образцами, которые создают специально в искусственно созданных условиях, адекватных тем, которые имели место в прошлом.

Например, для идентификации пистолета по стреляной пуле, основанной на исследовании микрорельефа канала ствола оружия, который при стрельбе отображается в виде динамических следов (трасс) на боковой поверхности пули, приходится производить экспериментальные отстрелы. Полученные в результате экспериментальной стрельбы из проверяемого оружия пули заменяют в идентификационном исследовании и сам пистолет и его ствол, выступая в качестве сравнительных образцов.

Необходимость в получении сравнительных образцов может быть обусловлена не только невозможностью или неадекватностью восприятия признаков сравниваемых объектов, но и соображениями нецелесообразности непосредственного их исследования. В этих случаях также приходится прибегать к замене проверяемого идентифицируемого объекта образцами. Так, в дактилоскопическом исследовании, решающем задачу идентификации конкретного человека по следам рук, в принципе можно обойтись без сравнительных образцов отпечатков пальцев проверяемого лица.

В таком исследовании при отказе от использования образцов след и отобразившиеся в нем признаки пришлось бы сравнивать непосредственно с особенностями строения кожи на руках конкретного человека. Неудобства такой организации экспертного исследования очевидны. Ситуация, между тем, заметно упростится, если проверяемое лицо заменить экспериментальными отпечатками пальцев его рук. Необходимость такой замены диктуется соображениями именно целесообразности, а не принципиальной невозможности провести идентификационное исследование.

Не меньшее теоретическое и прикладное значение имеет и второй принцип криминалистической идентификации, предложенный С. М.Потаповым — деление всех объектов идентификации на изменяемые и относительно неизменяемые. Известно, что в мире нет таких объектов, которые были бы абсолютно неизменны. Диалектический закон тождества гласит, что каждый объект в данный момент времени тождественен самому себе и в то же время отличается от самого себя, поскольку в нём постоянно происходят изменения, обусловленные внутренними и внешними причинами. Поэтому для положительного решения вопроса о тождестве важно, чтобы идентифицируемый (искомый) объект сохранил к моменту проведения идентификации ту совокупность индивидуализирующих его свойств, которые в свое время отобразились в материальной среде при взаимодействии с ней. Период времени, в течение которого искомый идентифицируемый объект сохраняет свойства и признаки, отобразившиеся в оставленных им следах, что позволяет его идентифицировать, в теории криминалистической идентификации принято именовать идентификационным периодом. Если с момента следообразования и до момента проведения идентификационного исследования следы сохранили неповторимый комплекс признаков объекта, их оставившего, то отождествление возможно, если нет, индивидуальная идентификация исключается. Отсюда важно не только максимально быстро обнаружить и изъять следы с места проведения следственного действия, но и обеспечить их сохранность для последующего исследования с целью идентификации объектов, их оставивших.

Третий принцип криминалистической идентификации, сформулированный С. М.Потаповым, ориентирует на рациональное использование в процессе отождествления таких общенаучных методов познания, как анализ и синтез. Будучи методами, широко используемыми в любом научном исследовании, любом познавательном процессе, оба этих метода находят специфическую интерпретацию в типовой методике идентификационного исследования, включающей ряд последовательно сменяющих друг друга стадий, центральными из которых являются раздельное исследование (анализ), сравнительное исследование и оценка полученных результатов (синтез).

Несмотря на то, что абсолютно неизменяемых объектов в природе не существует и к моменту проведения идентификационного исследования отдельные признаки подлежащего отождествлению объекта могут претерпеть, подчас, весьма существенные изменения, их не следует рассматривать в качестве основания для отказа от постановки и решения идентификационной задачи. Дело в том, что обнаруживающиеся при исследовании различия одноименных признаков сравниваемых объектов — искомого и проверяемого, можно объяснить как отсутствием между ними тождества, так и изменяемостью с течением времени одноименных признаков на самом деле тождественных объектов. Чтобы не ошибиться с выводами, важно объяснить причины, которые могли привести к изменениям отдельных признаков сравниваемых объектов.

А для этого необходимо проследить их динамику в пределах того периода времени, который отделяет момент отображения признаков искомого объекта в обнаруженных следах, от момента их исследования, и дать этим изменениям объяснение. И только после того, как будут даны объяснения возникшим изменениям, можно решать вопрос о наличии или отсутствии тождества и формулировать окончательный вывод.

В этом суть четвёртого принципа криминалистической идентификации, сформулированного С. М.Потаповым, который говорил о необходимости исследования каждого признака сравниваемых объектов в динамике, в развитии.

К сожалению, указанным принципом криминалистической идентификации на практике нередко пренебрегают. Установив при наличии совпадений существенные различия в отдельных признаках сравниваемых объектов, и не пытаясь дать им объяснения, отдельные эксперты формулируют вывод об отсутствии тождества, руководствуясь именно выявленными различиями, которые признают существенными. Так, поспешность в выводах эксперта, проводившего одно судебно-баллистическое исследование, надолго задержала раскрытие опасного преступления (из экспертной практики Р. А.Кентлера). Дело заключалось в следующем.

На месте происшествия по делу об убийстве с применением огнестрельного оружия следователем были обнаружены стреляные гильзы. Специалист, участвовавший в осмотре, пришел к выводу, что выстрел был произведён из пистолета марки «ТТ». Пистолеты указанной марки имели военнослужащие расположенного неподалёку от места происшествия военного городка. Все табельное оружие у них было изъято для проведения судебно-баллистического исследования с целью идентификации.

Эксперт произвёл экспериментальные отстрелы из представленных пистолетов и исследовал полученные гильзы, сопоставляя имеющиеся на них следы со следами на гильзах, обнаруженных на месте преступления. Только гильзы, отстрелянные из одного из изъятых для проверки пистолетов, имели следы, отчасти совпадающие с одноименными следами на исследуемых гильзах. Таковыми совпадающими оказались следы от патронного упора и стенок патронника. Однако на сравниваемых гильзах имелись существенные различия в следах от бойка ударника. Эти различия и дали эксперту основание для вывода об отсутствии тождества данного проверяемого пистолета и пистолета, из которого было совершено убийство. Расследование было приостановлено. Лишь через значительное время более опытный эксперт, проанализировав в порядке наблюдательного производства имеющиеся различия в следах бойка на капсюле, высказал предположение о том, что преступник, узнав о предстоящей экспертизе, заменил эту деталь (боек ударника) в принадлежавшем ему оружии, что и подтвердилось при расследовании возобновленного производством дела.

Принципы криминалистической идентификации, сформулированные в 1940 году С. М.Потаповым, между тем, получили дальнейшее развитие. Так, принципиальным теоретическим положением было признано уже упоминавшееся деление идентифицируемых объектов на искомые и проверяемые (В.Я.Колдин).[535]

Как принципиально значимое было воспринято также и предложенное Н. В.Терзиевым и А. А.Эйсманом деление идентифицируемых объектов на главный и непосредственный идентифицируемые объекты.[536] Это разграничение, имея, прежде всего криминалистическое значение, тем не менее, оказалось напрямую связано с проблемой процессуального доказывания. Проводя идентификационное исследование, например, следов пальцев рук с целью установления лица, их оставившего, мы, строго говоря, идентифицируем не всего человека, а только его палец. Палец в данном случае является непосредственным идентифицируемым объектом. Главным же будет человек, оставивший следы. Установив тождество непосредственного идентифицируемого объекта (пальца руки), мы можем считать установленным и тождество главного (человека), поскольку никаких сомнений в принадлежности одного другому не возникает. Однако далеко не всегда можно ограничиться установлением тождества непосредственного идентифицируемого объекта, чтобы утверждать о тождестве главного.

Если в приведённом примере нет нужды специально доказывать связь непосредственного идентифицируемого объекта с главным, то по результатам некоторых других идентификационных исследований такая необходимость нередко возникает. Так, по следам колёс (по следам протектора колёс) автомашины, совершившей наезд на пешехода, мы можем идентифицировать только само колесо. Сказать о том, что следы оставлены именно данной автомашиной мы не можем. Для этого помимо тождества колеса должно быть с однозначностью установлено, что имеющиеся на проверяемой автомашине колёса в пределах идентификационного периода не демонтировались и не менялись. В данном случае трассологическое исследование может завершиться установлением только тождества непосредственного идентифицируемого объекта — колеса. Устанавливать его принадлежность главному (автомашине), и на этой основе формулировать вывод о том, что обнаруженные на месте ДТП следы колес оставлены именно данной автомашиной, приходится с использованием иных средств доказывания.

Теоретические проблемы идентификации «целого по частям».

Терминологическое обозначение данного вида идентификационных исследований как «идентификации целого по частям» весьма условно, поскольку неизбежно порождает вопросы, на которые трудно ответить. Так, если идентифицируемым объектом считать некое «целое», разделенное на части, то с каким или какими объектами его нужно отождествить? Понятно, что части по определению таковыми быть не могут, поскольку каждая в отдельности часть тождественна только самой себе. «… одна часть, — справедливо замечает Д. А.Степаненко, — не может быть тождественна другой (другим), как и не может находиться в отношении тождества с устанавливаемым целым. Исключается возможность тождества и в системе «совокупность частей и целого». Целое может быть тождественно только себе и ничему (никому) другому».[537]

Нисколько не сомневаясь в истинности высказанных автором аксиом, всё же напомню, что они верны только для случаев, когда отождествляемые объекты, и в этом смысле ни части, ни целое не являются исключением, разделены между собой не во времени, а в пространстве. Поэтому, при верной исходной посылке вряд ли можно признать вполне обоснованным сформулированный Д. А.Степаненко вывод о том, что «… Решение этих задач выходит за пределы идентификации. Оно не даёт знаний о тождестве или об отсутствии тождества».[538] На самом деле вопросы о тождестве и частей и целого вполне могут быть поставлены и решены, если, конечно, вести речь о частях целого (или даже о самом целом), разделенных во времени.

Так, например, части (осколки) фарного стекла, оставленные экспертом у себя на столе, будут формально логически тождественны осколкам, которые он обнаружит на следующий день, придя на работу. То же можно сказать и о любом «целом». Воспринимаемое нами сегодня «целое» будет тождественно тому «целому», которое мы обнаружим завтра, послезавтра и т. д., разумеется, если с ним в этом промежутке времени не производить никаких манипуляций.

Подтверждая принадлежность частей некоему «целому», устанавливают именно тождество. Но не частей, которые эксперт совмещает между собой, чтобы это целое восстановить (реконструировать) и тем самым решить данный вопрос. Тем более, не тождественность соединенных частей целому, ибо установить такое в принципе невозможно. А тождество каждой из частей, представленных эксперту на исследование, с одноименными частями, которые образовались в результате разрушения искомого целого или ранее были от него отделены иным способом. При положительном решении вопроса вывод о тождестве вполне может звучать примерно так: «части, представленные на исследование, тождественны тем частям, из которых искомое целое ранее состояло».

Аналогично можно сформулировать и вывод о тождестве целого, восстановленного (реконструированного) по имеющимся частям: «восстановленное по частям целое является тем самым целым (тождественно тому целому), которое ранее было разделено на части».

Идентификация, условно названная идентификацией целого по частям, может производиться как по признакам внешнего строения разделенных частей (внешних особенностей линии разделения), так и по признакам их внутреннего строения. Речь во втором случае идет о веществах и материалах, не имеющих устойчивой внешней формы или строения. Поэтому, строго говоря, внутренние признаки (свойства) разделенного целого в силу генетических связей, существующих между частями целого, не отображаются, а сохраняются в частях и частицах как комплекс их физических, химических или иных внутренних свойств. Разделенное «целое» и «части» здесь соотносятся не как отображаемое и отображающее, а как «равноправные» объекты, обладающие одними и теми же, общими для них свойствами. Все они могут представлять интерес для криминалистики как носители информации об общем источнике своего происхождения. В этом смысле и части разделенного целого и само целое, прекратившее существование в результате разделения на части, являются объектами, которые разнообразием своих внутренних свойств и признаков отображают особенности источника своего происхождения, находясь с ним в генетической связи. Этот источник в криминалистических идентификационных исследованиях, проводимых по внутренним свойствам, главным образом исследованиях жидких, сыпучих и газообразных материалов и веществ, и выступает в качестве идентифицируемого (отображаемого) объекта. Общий источник происхождения может быть представлен разнообразными производственными комплексами, технологическими линиями и оборудованием, природными условиями, участками местности и т. п., формирующими совокупность внутренних свойств материальных объектов, по которым проводится идентификация.

Идентификационные исследования, конечная цель которых состоит в том, чтобы установить единый (общий) источник происхождения материалов и веществ, представленных частями в разных объемах, проводятся в основном физическими, химическими или физико-химическими методами. При этом устанавливается тождество комплекса элементов, определяющих качественный и количественный состав сравниваемых материалов. Чем более специфичным, неповторимым оказывается этот состав, тем с большей уверенностью можно говорить об их происхождении от конкретного, общего источника. Сами же исследуемые части материалов и веществ находятся между собой и с некогда целой их массой в отношении сходства, а не тождества, и именно потому, что любое жидкое, сыпучее или газообразное вещество, каким бы специфичным не оказался комплекс его внутренних свойств, будучи поделено на части, утрачивает свою индивидуальность. Сколько раз, и в каких пропорциях исходная масса подвергалась делению установить посредством исследования внутренних свойств материалов и веществ невозможно. О методологических проблемах идентификации такого рода материальных объектов и пойдёт речь в следующем параграфе.

Теория криминалистической идентификации и проблемы практического исследования материалов и веществ.

О материалах и веществах как объектах криминалистического, в том числе идентификационного, исследования А. Р.Шляхов писал еще в начале 60-х годов.[539] Идентификацию красок, осколков стекол, пыли, грязи, дроби, почвы и других объектов органического и минерального происхождения он относил к разновидности идентификации целого по частям. При невозможности отождествления целого, по его мнению, следовало ограничиваться установлением групповой принадлежности данных объектов.[540]

Впоследствии, главным образом усилиями А. Р.Шляхова и В. С.Митричева,[541] исследование материалов и веществ приобрело официальный статус «криминалистического исследования», для чего в структуре судебно-экспертных учреждений появились лаборатории с аббревиатурой «КЭМВИ» — криминалистическая экспертиза материалов, веществ и изделий.

Время от времени к вопросу о криминалистической сущности исследований материалов и веществ ученые возвращались на уровне научных дискуссий, которые, тем не менее, никогда не приводили участников спора к согласию. Последний всплеск активности ученых, возражавших против разработки проблем идентификации материалов и веществ под «флагом» криминалистики, пришелся на конец ХХ — начало ХХI века. Оценивая сущность криминалистической экспертизы материалов, веществ и изделий Р. С.Белкин, например, обратил внимание на то, что «в структуре специальных знаний, которыми должен обладать осуществляющий эту экспертизу специалист… вообще отсутствуют специфически криминалистические познания или в лучшем случае они представлены лишь познаниями в области теории криминалистической идентификации».[542] Заметив, при этом, что такое заимствование не меняет природы самого исследования, как естественнонаучного и отчасти технического.[543]

Тем не менее, вопрос о том, какие положения теории криминалистической идентификации заимствуются специалистами в области КЭМВИ, нужны ли такие познания химикам, физикам и представителям иных естественнонаучных областей знания, проводящих исследования в рамках этой экспертизы, и, если нужны, то, в каком объеме, остался открытым.

На него отчасти попытался ответить В. И.Гончаренко, поставив под сомнение не только криминалистическую сущность экспертизы материалов и веществ, но и необходимость при проведении таких исследований руководствоваться положениями теории криминалистической идентификации. «… Если исследование, — писал В. И.Гончаренко, — по установлению наличия наркотического средства в порошке, изъятом у обвиняемого, проведет химик, не работающий в специализированном экспертном учреждении, то, не зная теории криминалистической идентификации, он придет к тем же результатам, что и химик, состоящий в штате экспертного учреждения».[544]

Следует, однако, признать, что при отсутствии собственной теоретической базы, которая могла бы составить методологическую основу КЭМВИ, обращение к теории криминалистической идентификации, имело отчасти свои основания. Тем более, что задача в том и состояла, чтобы доказать криминалистическую сущность идентификации материалов и веществ с позиций именно криминалистической науки, а не тех естественно-технических отраслей знания, методы и средства которых применяются экспертами в исследованиях материалов и веществ. Ибо оперировать теоретическими положениями, на которых базируются используемые в исследовании материалов и веществ методы, означало подтвердить не криминалистическую, а естественнонаучную, то есть физическую, химическую и т. д. сущность таких экспертиз и исследований. Трудно было сторонникам криминалистической сущности КЭМВИ найти лучший способ обосновать свою позицию, кроме как доказать применимость положений сформировавшейся криминалистической теории к исследованию материалов и веществ с неустойчивой пространственной формой.

Между тем, далеко не все решения здесь оказались удачными и обоснованными. Причиной тому стало использование положений развитой криминалистической теории к новым явлениям без научного анализа и без объяснения неизбежно возникающих противоречий, которые при ближайшем рассмотрении проблемы оказываются существенными. Но на них, как можно убедиться далеко не всегда обращалось внимание. Недостаточно обоснованным, в частности, оказалось заимствование без должной оценки некоторых философских категорий, составляющих научную основу криминалистической идентификации, не учитывалась специфика их приложения к новой практической области судебной экспертизы — КЭМВИ. При общей убежденности в истинности исходных положений и принципов этой теории и в том, что «единственным свидетельством истинности теории является ее успешное применение для объяснения действительности»,[545] заманчивым оказалось не столько желание объяснить действительность, сколько стремление добиться «успешного применения теории».

Как известно, теория криминалистической идентификации в своих выводах о принципиальной возможности отождествления материальных объектов исходит из того, что все объекты материального мира индивидуальны (тождественны только самим себе) и при взаимодействии с другими материальными объектами способны отображать свои свойства. Именно так возникают на месте преступления следы, отображающие внешнее строение рук, ног человека, обуви, орудий, механизмов и машин, так возникают и иные отображения события преступления, в том числе и в высших своих формах, в частности отображения явлений, процессов иных объектов в сознании участников этого события в виде запомнившихся их образов. По этим отображениям и проводится отождествление оставивших такие «следы» материальных объектов, получившее распространение под названием «криминалистическая идентификация» в традиционном своем значении.

Ссылаясь на отсутствие каких-либо принципиальных отличий идентификационного исследования материалов и веществ от идентификации объектов по их внешнему строению, сторонники криминалистической его сущности и оценивают идентификацию материалов и веществ по внутренним свойствам (составу, структуре) как исследование именно криминалистическое, а не физическое, химическое или иное естественнонаучное.

Обоснованность таких выводов вызывает, однако, серьезные сомнения. И, прежде всего, потому, что известные научные положения, составляющие методологическую основу идентификации материальных объектов, обладающих устойчивой пространственной формой, по признакам их внешнего строения сторонники криминалистической сущности экспертизы материалов и веществ пытаются применить для обоснования и возможности индивидуального отождествления объектов, такой формы не имеющих. В качестве первого аргумента обычно называют техническую возможность их индивидуализации в обособленных, компактных массах. Что же касается второго аргумента — всеобщности свойства материи — свойства отражения, то авторами идеи презюмируется способность этих обособленных масс вещества отображаться в отделенных от них частях и частицах, приобретающих в результате «отражения» те же свойства, которыми обладает компактная масса.

Между тем, способность отображать и отображаться по-разному проявляется при воспроизведении различных по своей физической природе свойств отображаемых материальных объектов в отражающем аппарате. И если признаки внешнего строения твердых тел, по которым производятся идентификационные исследования в традиционной криминалистике, могут отражаться в той же самой физической форме (конфигурация, размеры, строение и т. д.), то внутренний состав (структура) жидких, сыпучих и газообразных веществ к такому «физически подобному» отображению не способен. Физические и химические свойства вещей, указывает В. С.Тюхтин, «не воспроизводятся в отражающем аппарате в той же самой форме их физического бытия».[546]

По этой причине даже признание индивидуальности составов обособленных масс вещества и универсальности свойства отражения не дает оснований для вывода о возможности их отождествления по отображению внутренних свойств этих масс в отделенных от них частях и частицах.

Этот вывод, очевидно, также требует пояснений. Однако, прежде обратимся к вопросу об оценке индивидуальности состава (структуры) материалов и веществ, как принципиально важному в теории криминалистической идентификации.

Учитывая, что в отличие от идентификационных исследований, проводимых в естественных отраслях знания, криминалистическая идентификация призвана решать задачу установления индивидуального тождества, а не групповой принадлежности, дискуссия вокруг возможности отождествления жидких, сыпучих и газообразных веществ в основном и сводилась к выяснению возможности индивидуализации их конкретных масс (объемов). Появление высокочувствительных физико-химических методов исследования материалов и веществ, их внедрение в экспертную практику действительно расширило возможности установления неповторимости их элементного состава, который формируется в конкретных объемах за счет разнообразия примесей, включая случайные. Это и позволило участникам дискуссии говорить о потенциальной возможности их индивидуального отождествления, хотя некоторыми учеными и отмечались определенные трудности в оценке индивидуальности таких объектов исследования. В частности, Т. А.Седова указывала на одну из них, состоящую в отсутствии жесткой схемы выделения «единичных характеристик идентифицируемых объектов»,[547] иначе — единых критериев оценки индивидуальности материалов и веществ. Однако, не только трудности с оценкой индивидуальности состава (структуры) массы вещества препятствовали «эффективному применению положений теории криминалистической идентификации» к исследованию жидких, сыпучих и газообразных объектов.

Из специфичности состава вещества, сформировавшегося в определенном объеме, то есть того самого неповторимого комплекса свойств, который способны выявить эксперты с помощью современных аналитических методов исследования, действительно следует вывод о возможности индивидуализации конкретных его масс, сосредоточенных в определенных объемах. Их идентификация, как известно, основана на сравнении состава (структуры) некоей известной и относительно обособленной массы вещества с составом части такого же вещества, предположительно составлявшей с ней ранее единое целое. На совпадении признанного неповторимым комплекса свойств (состава, структуры) массы вещества, с тем, который выявлен в обнаруженных частях, и основан, как известно, вывод о тождестве, формулируемый в виде утверждения о происхождении этих частей именно от данной компактной массы.

Порочность подобных умозаключений станет, однако, очевидной для любого, кто правильно понимает суть индивидуальности комплекса свойств, сформировавшихся в конкретных объемах вещества, и означающей его неповторимость в других обособленных массах. Проблема, однако, в том, что констатация тождества составов сравниваемых объектов (частей и основной массы вещества) как положительный результат идентификационного исследования, будет означать, помимо прочего, что выявленное разнообразие (совокупность) совпадающих свойств утратило свою индивидуальность, причем, как для данной массы вещества, так и для отделенных от нее частей. И прежде всего потому, что комплексом свойств, считавшихся до этого неповторимыми, будут обладать уже как минимум два объекта — целое и часть. Поэтому трудно не согласиться с Н. А.Селивановым, заметившим, что: «Признаки состава, индивидуализирующие определенную массу вещества, могут быть выявлены с помощью современных методов и средств экспертного исследования. Однако оценка индивидуальности комплекса признаков здесь крайне затрудняется из-за возможности последовательного разделения исходного объема вещества на более мелкие порции. При таком разделении индивидуальность состава утрачивается, поскольку он становится характерным для нескольких масс. Игнорирование этого обстоятельства экспертом может привести к даче ошибочного заключения».[548]

Тем не менее, теория криминалистической идентификации действительно могла бы стать методологической основой экспертизы материалов и веществ, если понимать, что индивидуальность любого материального объекта, находящегося в любом агрегатном состоянии определяет лишь потенциальную возможность его индивидуального отождествления. Чтобы эта возможность превратилась в действительность и была реализована в условиях раскрытия и расследования преступлений, познаваемых ретроспективно, материальный объект должен каким-то образом проявить свои индивидуальные свойства, «участвуя» в механизме преступления, и при этом сохранить свою индивидуализирующую совокупность свойств к моменту проведения идентификации.

Таким универсальным способом проявления своих свойств является взаимодействие, в ходе которого свойства одного материального объекта отображаются в другом материальном объекте — партнере по взаимодействию. Только путем сравнения свойств одного объекта с их отображением в признаках другого можно установить тождество этих объектов. Но такая возможность существует лишь постольку, поскольку отождествляемые объекты оказываются разделенными между собой не в пространстве, а во времени. И именно потому, что в природе не существует двух, разделенных в пространстве объектов, которые были бы тождественны друг другу по всем параметрам. Отсюда следует, что отождествление объекта, находящегося в разные промежутки времени в разных своих состояниях, то есть отождествление объекта с самим собой (индивидуальное отождествление) в принципе возможно только по его отображению. И поэтому, несомненно, прав В. Я.Колдин, говоря о том, что «если нет идентифицирующего объекта, отображающего в той или иной форме особенности идентифицируемого, нет идентификационной информации, невозможна и сама идентификация».[549] Иными словами, свойства конкретной массы (объема) вещества, отличающейся индивидуальностью, должны так проявить себя, отобразиться в материальной среде при взаимодействии с ней, чтобы по этим отображениям можно было в дальнейшем судить не только об индивидуальных свойствах, но и о факте существования отображаемого (исходной массы вещества).

Мысль о том, что идентификация жидких, сыпучих и газообразных веществ, также как и идентификация материальных объектов, обладающих устойчивой пространственной формой, основана на их способности отображать и самим отображаться в отделенных частях, должна была продемонстрировать единство методологических основ идентификации материальных объектов, независимо от их агрегатного состояния. Сторонники этой идеи (В.Я.Колдин, Т. А.Седова, М. Я.Сегай и др.) полагали, что разделение на части сопровождается «отображением» свойств компактной массы в отделившихся от нее частях и частицах. Иными словами разработчики теории индивидуальной идентификации материалов и веществ, обнаруживая в процессах разделения некоей компактной массы на части те же объективные закономерности, что и в процессах традиционного следообразования, решали тем самым и главный вопрос доказывания, а именно, вопрос о связи целого и отделенных от него частей. Поскольку отображение и отображаемое всегда находятся в отношениях следствия и причины, вторичного и первичного.

Отсюда понятно, почему сторонники концепции индивидуального отождествления материалов и веществ настойчиво стремились доказать не только возможность индивидуализации обособленных масс вещества, но и их способность отображать и отображаться при взаимодействии. В существовании такого рода отражательных актов они видели основания для теоретических обобщений и применения научных положений теории криминалистической идентификации к отождествлению нетрадиционных объектов, которыми являлись материалы и вещества, находящиеся в их любом агрегатном состоянии. С той лишь разницей, что одни ученые эти отражательные акты связывали с взаимодействием частей внутри самого объекта,[550] другие — с их «переходом» от одного объекта к другому.[551] В качестве примера «отражательного акта» второй разновидности И. Ф.Пантелеев, например, приводит перенос частиц краски с одного автомобиля на другой при их столкновении.[552]

Думается, вряд ли есть необходимость специально объяснять, что механическое перемещение материальных тел в пространстве не имеет ничего общего с теми процессами, которые происходят в материальных объектах, вступающих во взаимодействие, приводя к изменениям, которые в теории познания принято называть отражением. И поэтому, несомненно, были правы Р. С.Белкин и А. И.Винберг, обратив внимание на различие процессов отражения и процессов пространственного перемещения частиц материалов и веществ: «жидкие и сыпучие объекты… не отражаются, а лишь переносятся».[553]

Более обстоятельно изложена, но также небезупречна и позиция тех авторов, которые внутренним взаимодействием частей целого пытаются объяснить и тем самым доказать, что частицы, отделенные от массы вещества (жидкого, сыпучего, газообразного), отображают свойства компактной его массы. Так ли это на самом деле — вопрос не абстрактно теоретический, а непосредственно практический, поскольку от правильного ответа на него будет зависеть и верность оценки заключения эксперта, проводящего идентификационное исследование материалов и веществ. Здесь важно понимать, что признание изменений, происходящих в частях вещества, именно отображением, а не каким-то иным воспроизведением свойств компактной массы, есть признание существования причинно-следственной связи отображающего объекта (частей) с отображаемым (компактной массой). Иными словами, вопрос о том, отображают ли части интегративные свойства целого или сохраняют их при отделении от компактной массы, есть вопрос принципиальный.

Связывая исследование материалов и веществ с категорией отражения, некоторые авторы вольно или невольно решают тем самым и основную задачу уголовно-процессуального доказывания, а именно, задачу установления причинно-следственного отношения между частями вещества и основной его массой. В этом смысле, безусловно, прав В. Я.Колдин, когда говорит, что «установление путем идентификации объекта, вызвавшего отображение в другом объекте (идентифицируемого), и объекта, это отображение воспринявшего (идентифицирующего), при положительном результате идентификации означает установление факта воздействия одного объекта на другой, что равноценно выявлению причинно-следственного отношения между ними»..[554]

Если исходить из верности предположения о том, что части материалов и веществ соотносятся с их целым как отображающее и отображаемое, на чем настаивают сторонники криминалистической сущности идентификационного исследования материалов и веществ, то такие отношения между ними действительно должны существовать, ибо «отображение не может существовать без отображаемого».[555]

Если же «часть» не отображает, а всего лишь является физической копией целого на уровне физического подобия, то положительный результат отождествления состава (структуры) отделенной части и состава некоего «целого», представленного в исследовании в виде компактной массы вещества, еще недостаточен для однозначного вывода об их причинно-следственной связи. А, следовательно, и вывод о происхождении первой (части) от второго (целого) не будет иметь под собой достаточных оснований, ибо в физически подобном воспроизведении причинно-следственных связей оригинала и копии может не быть. Таких связей мы при всем желании не обнаружим, например, при воспроизведении свойств оригинала путем искусственного создания его физической копии.

А раз так, то нельзя считать решенной и задачу индивидуального отождествления жидких, сыпучих или газообразных материалов и веществ, даже когда речь идет о конкретных их объемах. Данный вывод нуждается в пояснении. Для этого обратимся к первоисточникам.

Одним из первых, кто идентификацию материальных тел различной физической природы по отделенным от них частям и частицам пытался теоретически обосновать, используя категорию «отражения» применительно к процессу разделения целого на части, был М. Я.Сегай. Он, в частности, писал: «… отражение между телами, имеющими различную физическую природу, в результате внешнего воздействия не охватывает всех случаев взаимодействия материальных объектов. Оно с необходимостью должно быть дополнено так называемым внутренним (автоморфным) отражением, когда отражение происходит внутри самой системы, поскольку между ее частями всегда существует взаимодействие, а их отношение тождественно». И далее: «самоотражение лежит в основе идентификации разделенных объектов, имеющих любое агрегатное состояние (твердое, жидкое, газообразное)».[556]

В своих выводах о «самоотображении» частями целого М. Я.Сегай руководствуется высказыванием известного ученого-философа А. Д.Урсула о том, что «взаимодействие можно рассматривать и как взаимодействие элементов, частей внутри объекта. Отражение, связанное с такого рода внутренним взаимодействием, может быть охарактеризовано как самоотражение, то есть отражение объектом, системой самого себя».[557]

Действительно, в объектах неживой природы, в том числе и в жидких, сыпучих, газообразных веществах, происходят те или иные внутренние изменения в результате взаимодействия элементов, например, на молекулярном уровне. Правда, такие изменения в значительной степени опосредованы внешней средой. Невозможно отрицать и то, что в этих изменениях можно будет обнаружить нечто, связанное с воспроизведением особенностей одних элементов целого в других его элементах, а, следовательно, будут иметь место отражательные акты, ибо нет взаимодействия без изменений, а изменений без отражения.[558] Но такие процессы отражения элементов, возникающие при их внутреннем взаимодействии друг с другом, не имеют ничего общего с категорией «самоотражения», ибо А. Д.Урсул, на авторитет которого ссылается М. Я.Сегай, говорит не об отражении частями (тем более отделенными) целого, а об их взаимодействии. Вещи эти, несомненно, связанные, но, отнюдь, не тождественные. Рассуждая об обусловленности самоотражения внутренним взаимодействием элементов системы, А. Д.Урсул подчеркивает, что «сами себя» отображают объекты (система) как целое, а, опять же, не их части.[559] Почему, собственно, и «самоотражение». Это суждение автора следует понимать в контексте с рассматриваемой им проблемой — проблемой выяснения природы информации.

Отображение объектом самого себя в данном случае означает, что он является источником информации о своих свойствах, иначе — о самом себе. В той же, цитируемой М. Я.Сегаем, работе А. Д.Урсул «внутреннее разнообразие системы, которое остается тождественным самому себе», именует структурной информацией.[560] Это разнообразие формируется, надо полагать, в том числе и в результате внутреннего взаимодействия элементов системы. Только сохраняя целостность, причем во многом благодаря внутренним взаимодействиям элементов, система способна оставаться источником структурной информации, будучи «тождественной самой себе».

Тем не менее, в теории информации категория «самоотражения» понимается и как отображение целого его «частью». Но далеко не все материальные тела обладают такой способностью. «Самоотображение» как способность системы отображаться в частях является отличительным признаком только функциональных, самоуправляемых систем,[561] у которых такая специально предназначенная для самоотражения «часть» существует. Это может быть мозг человека, его центральная нервная система, центральный микропроцессор ЭВМ и т. д. Причем сохранение целостности системы является обязательным условием ее функционирования, а, следовательно, и способности к самоотражению.

Разумеется, ничего подобного в простых физических телах неживой природы, тем более имеющих «любое агрегатное состояние» не происходит, поскольку «части» таких объектов взаимодействуют не на функциональном, а на физическом или химическом уровне. «В сфере физико-химических взаимодействий и изменений существует нефункциональное (выд. мною — А. Э.) отражение», — подчеркивает А. М.Коршунов.[562]

Потому-то нет, и быть не может такой способности, а именно, способности отображать компактную массу жидких, сыпучих или газообразных веществ ни у ее частей, объединенных в этой массе с другими частями, ни тем более — у отделенных от нее частиц. Даже функциональная система лишается способности отображать саму себя, если предназначенная для этого ее «часть» выйдет из строя, будет разрушена или иным образом окажется от нее «отделенной».

Нельзя безоговорочно принять и во многом сходные с позицией М. Я.Сегая точки зрения В. Я.Колдина и Т. А.Седовой, которые также рассматривают идентификацию материалов и веществ как отождествление, проводимое по отображениям их составов (структуры) в отделенных от основной массы частях и частицах.

Так, В. Я.Колдин пишет: «Вопрос, отражает ли отделенная от целого часть его интегративные свойства, относится к числу наиболее важных и сложных проблем идентификации целого по частям».[563]

Проблема эта действительно не так проста, как может показаться на первый взгляд. Тем не менее, автор, не вдаваясь в подробности, объясняет приобретение частями интегративных свойств целого просто существованием «особых» форм отражения. При этом В. Я.Колдин не уточняет, что под ними следует понимать.[564] А ведь это и есть тот самый важный вопрос, который известный ученый-философ Б. С.Украинцев сформулировал лаконично и при этом весьма точно: «Когда мы поднимаем вопрос об отображении, мы всегда должны иметь в виду, что, в чем и как отображается»[565] (выделено мною — АЭ).

Применительно к обсуждаемой теме, под вопросом «что?» мы должны, очевидно, понимать «целое» или компактную массу вещества; под вопросом «в чем?» — «части и частицы». А вот самое главное — «КАК» — на этот вопрос В. Я.Колдин ответа не дает.

При отсутствии убедительных аргументов в пользу существования форм воспроизведения частями веществ и материалов свойств целого, то есть таких форм, которые так или иначе были бы связаны с универсальным свойством материи — свойством отражения, ссылка на их особый характер ничего не добавляет к решению проблемы. Вопрос действительно слишком серьезен, чтобы ограничиться подобным указанием. Привнося в теорию идентификации новое понятие «особых» форм отражения без пояснения, что это за формы, мы рискуем оказаться не понятыми. Ведь совершенно ясно, что только в ответе на вопрос, «как отображаются свойства целого в частях», мы можем найти путь к познанию свойств оригинала по его отображению. Знать «КАК» тем более важно, что механизм формирования интегративных свойств массы сыпучих, газообразных или жидких веществ всегда можно объяснить и другими, не связанными с отражением причинами, которые приводят к совпадению составов сравниваемых веществ — отделенных частей и целого. И таких причин много. Среди них уже упоминавшееся «перемещение» отделившихся частиц вещества в пространстве от одного объекта к другому, и искусственное создание физической копии вещества, это и взятие «проб» от основной массы для проведения экспериментов и др.

Между тем, связь между отображаемым и отображающим — это есть, как было отмечено выше, связь причины и следствия.[566] То есть отображение (отражение), будучи определенным изменением отображающего объекта, возникающим под воздействием оригинала (отображаемого), по меньшей мере, должно свидетельствовать о реальности существования этого отображаемого объекта. «Изображение необходимо и неизбежно предполагает объективную реальность того, что отображается», — так считал и не без оснований В. И.Ленин.[567]

В самом деле, отпечаток, в котором отобразился папиллярный узор, как минимум свидетельствует о существовании человека, обладателя этого узора; след подошвы обуви — о реальности обуви, имеющей ту же конфигурацию подметочной и каблучной части, что и отображенная в следах; след, воспроизводящий рисунок протектора, оставленный на проезжей части дороги, говорит о существовании колеса с покрышкой, имеющей тот же рисунок, и т. д. Такие умозаключения обоснованны именно потому, что все эти следы — есть отображения особенностей строения контактной поверхности следообразующего объекта, а не физические копии частей тела человека, обуви, колеса и т. д., которые, не будучи «отображением», тем не менее, могут иметь значительно больше сходства с оригиналом.

Ничего подобного нельзя сказать о частях и частицах жидких, сыпучих или газообразных веществ. Обнаруженные в любом количестве эти остатки вещества не содержат никаких сведений о существовании некоего целого, от которого они могли бы быть отделены. О том, что обнаружена именно часть, а не само целое, можно лишь предполагать. Причем совершенно не обязательно, что это предположение в будущем подтвердится, ибо вещество может быть исчерпывающе представлено обнаруженным количеством, а может оказаться и частью где-то хранящейся массы. По остаткам веществ нельзя однозначно судить о существовании целого, и нельзя оттого, что состав (структура) отделенной от него части вещества, несмотря на все своеобразие и специфичность массы, представлен не отображением свойств целого, а совокупностью собственных свойств, что и отличает в реальности физически подобные объекты от оригинала и его отображения. В отличие от связи отображаемого и отображения связь физически подобных тел (объектов, обладающих одними и теми же свойствами) есть связь полностью равноправных систем.[568] И если отражающий объект содержит информацию не только о самом себе, но и о другом — отражаемом, то физически подобный — только о собственных свойствах.

Следовательно, физическое подобие части и целого, представленных материалами и веществами, находящимися в жидком, сыпучем или газообразном состоянии, делает невозможным установление между ними причинно-следственных связей посредством отождествления их составов или структуры, ибо совпадение физико-химических свойств сравниваемых объектов (части и целого) отнюдь не является свидетельством происхождения одного от другого. Хотя бы потому, что физически подобное может быть искусственно создано в том же соотношении элементов состава (структуры), а может быть и частью разделенного целого.

Между тем, вопрос о том, в какой связи находится часть исследуемого вещества, обнаруженного, например, на месте преступления, с некоей относительно обособленной его массой (целым), изъятой у подозреваемого в совершении преступления, небезразличен для субъекта процессуального доказывания. И то, что В. Я.Колдин не замечает разницы между «отображением» свойств целого и их «сохранением» в отделенных частях и частицах, приводит его к противоречивым выводам. Понимая, что тождество, установленное по отображениям, всегда свидетельствует о существовании причинно-следственных связей между сравниваемыми объектами,[569] автор, настаивая на отображении свойств целого в отделенных от него частях, вынужден, тем не менее, признать, что установленное экспертизой материалов и веществ тождество интегративных свойств части и целого (по В. Я.Колдину «отображаемого» и «отображающего») не дает оснований для подобного вывода. Что для признания идентификации объектов по их составу (структуре) завершенной, требуется соблюсти еще одно условие. «Доказывание, — пишет В. Я.Колдин, — в данном случае существенно осложняется тем, что здесь недостаточно установить специфичность, индивидуальность комплекса свойств исходного идентифицируемого объекта, поскольку в силу многократного деления (замечу — «деления», а не «отображения» — А. Э.) указанный комплекс характеризует уже не единичный объем вещества, а определенную массу объемов. Отождествление сравниваемых объектов по указанному комплексу свойств имеет характер групповой идентификации… Чтобы усилить значение вывода о тождестве, — пишет далее В. Я.Колдин, — и придать ему значение индивидуальной идентификации, необходимо доказать (выделено мной — А. Э.), что отражение свойств отождествляемого объекта было разовым, единичным, а не многократным».[570]

Даже если оставить без внимания употребление автором терминов «деление» и «отражение» как синонимов, в рассуждениях В. Я.Колдина легко обнаруживаются противоречия. И дело не только в том, что, несмотря на убежденность автора в отсутствии принципиальной разницы между традиционной идентификацией и идентификацией материалов и веществ,[571] В. Я.Колдин вынужден признать, что установление индивидуального тождества все же «существенно осложняется» в силу утраты индивидуальности свойств массы при ее делении. Но и в том, что отношением отображения и отображаемого, предполагающего их причинно-следственную связь, автор подменяет отношение физического подобия частей и целого, при котором такая связь оказывается лишь возможной, но совершенно не обязательной. Необходимость доказать однократность деления массы вещества — это, видимо, и есть то условие (надо думать достаточно принципиальное), которое отличает идентификацию обособленных масс материалов и веществ по внутренним свойствам (составу, структуре), сохранившимся в отделенных от нее частях, от криминалистической идентификации объектов по отображению их внешних признаков. Между прочим, и в этом тоже их существенная разница, многократность отражения внешних признаков объектов, обладающих устойчивой пространственной формой, в отличие от многократности деления на части компактной массы жидких, сыпучих или газообразных веществ, не препятствует выводу о тождестве и не требует «усиления». Для такого вывода здесь достаточно совпадения признаков сравниваемых объектов — искомого и проверяемого, то есть тех признаков, которые в комплексе индивидуализируют отображаемый объект.

В невозможности на основании выявленных совпадений составов и структуры формулировать вывод о существовании причинно-следственной связи «части» и «целого» как раз и заключается принципиальное отличие идентификации материалов и веществ от идентификации объектов по их отображениям.

Видимо, понимая уязвимость позиции В. Я.Колдина, Т. А.Седова придает отношению «части» и «целого» более сложный характер, в котором как она указывает «нет полярного разделения на отражаемое и отражающее».[572] Этот вид отражения, именуемый автором взаимоотражением частей целого, рассматривается Т. А.Седовой как результат их внутреннего взаимодействия, имеющего место на «неорганическом уровне».[573]

Нет никаких сомнений в том, что такие внутренние взаимодействия реально существуют, а раз существует взаимодействие, то должны происходить и определенные изменения в «партнерах» по взаимодействию. В этих изменениях, несомненно, можно обнаружить нечто, что является отражением. Но разве о таких изменениях, которые действительно происходят внутри вещества и обусловлены внутренним взаимодействием составных его «частей» (на атомном, молекулярном уровне) ведет речь Т. А.Седова? Речь ведь не об изменениях, а о самих свойствах материалов и веществ, то есть о тех свойствах (химическом составе, молекулярном или атомном строении и т. д.), изучение которых дает основание для вывода о тождестве составов частей и целого. Зная, что под «частями» целого Т. А.Седова понимает обнаруживаемые на местах происшествия микроследы,[574] невозможно внутренним их взаимодействием объяснить механизм приобретения взаимодействующими частями интегративных свойств, присущих всей компактной массе вещества. Разве эти свойства формируются, придавая массе индивидуальность, в результате внутреннего взаимодействия «микроследов», которые в будущем, отделяясь от компактной массы, остаются на местах происшествий? Отнюдь нет. Введение понятия «взаимоотражение» при всем многообразии существующих взаимодействий внутри любого материального тела ничуть не приближает нас к уяснению вопроса о том, как, каким образом часть отображает свойства целого, в какой, отличной от физического подобия, форме происходит это «отображение», а правильнее «воспроизведение», свойств «целого» в его «частях». Аргументы Т. А.Седовой скорее заставляют думать, что речь идет о взаимодействиях внутри жидких, сыпучих или газообразных веществ и материалов, которые можно наблюдать при их механическом перемешивании, или смешивании друг с другом. Более того, указание Т. А.Седовой на недопустимость полярного противопоставления части и целого логичнее было бы рассматривать как доказательство обратного, а именно, полного равноправия частей и целого как обладателей одних и тех же интегративных свойств. А такое возможно только при физическом их подобии, ибо процессы отражения, как уже было сказано, формируют иные отношения отражения и отражаемого. При всем критическом отношении к В. И.Ленину, трудно не согласиться с его высказыванием о том, что «являясь воспроизведением особенностей процесса оригинала, отображение не есть сама эта особенность».[575]

Нет поэтому ничего удивительного в том, что при воспроизведении свойств компактной массы жидких, сыпучих или газообразных веществ в отделенных от них частях, мы наблюдаем совсем иное. И наблюдаем только потому, что часть и целое в реальности не отображают друг друга, а являются физически подобными объектами, то есть носителями одних и тех же свойств.

Именно в силу того, что свойства компактной массы вещества не отображаются, а сохраняются в отделенных от нее частях и частицах, как в физической его копии, вывод о тождестве составов (структуры) частей и целого для индивидуального отождествления материалов и веществ недостаточен. Необходимо еще выяснить целый ряд обстоятельств, о которых, так или иначе, говорят и В. Я.Колдин, и Т. А.Седова. Эти обстоятельства связаны с условиями, в которых исследуемая масса вещества находилась в течение всего времени, начиная с момента, когда сформировались ее интегративные свойства, и кончая моментом, когда возникла потребность в проведении идентификационного исследования. Но в этот временной промежуток, основная масса вещества в какой-то части могла быть израсходована, поделена на более мелкие порции, наконец, могла утратить свои специфические интегративные свойства по разным причинам и т. д. Только установив все эти обстоятельства «жизни» частей и целого, можно с достоверностью говорить о происхождении одного от другого. Но это уже задача не идентификационного исследования жидких, сыпучих или газообразных веществ, тем более не экспертного, а задача процессуального доказывания, решение которой в стадии предварительного расследования закон возлагает на следователя. Трудно поэтому не согласиться с Н. А.Селивановым в том, что осуществить «индивидуальную идентификацию определенного объема вещества могут лишь следователь и суд», а «эксперт в подобных случаях должен ограничиваться констатацией однородности состава сравниваемых веществ с указанием, что этому составу свойственна специфичность».[576]

И, тем не менее, в компактной массе вещества отражательные акты действительно происходят. Но не в механизме передачи свойств от целого к его частям, а в механизме формирования специфической совокупности свойств у той массы жидких, сыпучих или газообразных веществ, которая, будучи «задействована» в данном процессе, подверглась изменениям в силу внутренних и внешних причин, отобразившихся в особенностях ее элементного состава. Чтобы понять суть этих форм отражения, нужно представить возникновение интегративных свойств компактной массы как результат функционирования некоей системы со всеми ее внутренними и внешними взаимодействиями всех ее структурных элементов, так или иначе участвующих в формировании комплекса признаков и свойств определенной массы материалов или веществ. Такие функциональные системы могут быть представлены производственными цехами и участками, технологическими линиями, где производятся материалы и вещества, природными условиями, в которых формируется состав почв и водных источников, условиями хранения материалов и веществ, влияющими на их компонентный состав, в том числе состав случайных примесей и т. д. Эти системы и являются отражаемыми объектами, а разнообразие сформированной в результате их «функционирования» совокупности свойств (неповторимый состав, структура материалов и веществ) будет как раз тем отражением особенностей функционирования данной системы, по которому ее реально можно идентифицировать. Только такое представление об отражательных актах, имеющих место в механизме взаимодействий материальных процессов, условий, объектов, формирующих специфический состав определенных масс материалов и веществ, дает основание говорить об идентификации материалов и веществ как об исследовании, проводимом по отображению. В таком исследовании и следы (части) материалов и веществ, обнаруживаемые на местах совершения преступлений, и весь объем основной их массы (условное «целое»), следует рассматривать как «части» единой функционирующей системы, которая и формирует неповторимые их свойства. Эта система и есть «ЦЕЛОЕ», идентифицируемый, отображаемый объект, который в криминалистике принято именовать источником происхождения.[577] Установление единого для сравниваемых частей веществ или материалов источника происхождения и есть тот максимально достижимый результат КЭМВИ, в рамках проведения которой индивидуальному отождествлению подлежат не какие-то их объемы, а источник происхождения. Такое исследование по своей идентификационной сущности действительно мало чем отличается от традиционной криминалистической идентификационной экспертизы, перед которой поставлен, к примеру, вопрос о том, не оставлены ли обнаруженные в разных местах следы одним и тем же орудием, одним и тем же человеком, одним и тем же механизмом и т. д. Во всех этих случаях, так же как и в примере с исследованием материалов и веществ речь, по сути дела, идет об одном и том же — об установлении факта происхождения сравниваемых объектов от одного источника, свойства которого в них отображаются. Методологической основой такого рода исследований, несомненно, является криминалистическая теория идентификации, разрабатывающая основные положения, принципы и условия отождествления не только традиционных объектов, обладающих устойчивой пространственной формой, но и любых иных материальных образований, находящихся в любом агрегатном состоянии (жидких, сыпучих, газообразных), по их отображениям.

Криминалистическая диагностика как идентификация и её место в структуре общей криминалистической теории распознавания.

Понятие и сущность криминалистической диагностики. Началом формирования научных основ криминалистической диагностики принято считать 70-е годы прошлого века.[578] Возникновение же самого термина, обозначающего одно из направлений исследования проблем криминалистического распознавания, связывают обычно с неопределенностью употреблявшегося ранее термина «неидентификационные» криминалистические исследования.

Слово «диагноз» криминалистикой заимствовано из медицины, где оно употребляется для обозначения основанного на специальном исследовании медицинского заключения о состоянии здоровья, определения болезни, характера травмы и т. д.[579] Этот термин достаточно прочно вошел также и в сферу технического обслуживания машин, механизмов, агрегатов, где под диагностикой понимается установление их технического состояния, в том числе определение (распознавание) неисправностей.

Криминалистическая диагностика также как и медицинская, и техническая занимается распознаванием (установлением) состояния различных попадающих в орбиту уголовного судопроизводства объектов, в котором они находились в момент, когда происходило проверяемое событие, и которое требуется установить в процессе расследования уголовного дела. Так, посредством криминалистического диагностического исследования устанавливается механизм образования следов, распознаются причины их возникновения и т. д.

Диагностированию в расследовании преступлений подлежат, однако, не только состояния отдельных материальных объектов, но и состояния материальных комплексов, например, обстановки места происшествия. Выяснение механизма происшествия по оставляемым следам и иным отображениям имевшего в прошлом события также составляет предмет диагностических исследований в криминалистике. Такие исследования иногда называют ситуалогическими или ситуационными.[580] Несмотря на известную специфику, все они относятся к разновидности диагностических исследований.[581]

Говоря о диагностике имевших место в прошлом состояний материальных объектов и их комплексов, имеют в виду процедуру установления (распознавания) характеризующих это состояние признаков, сохранившихся к моменту расследования в виде разнообразных отображений этого состояния. В частности, отображаться могут признаки времени, механизма, особенности протекания процессов или явлений, сопутствующие им факторы и т. д. Все эти признаки события, имевшего место в прошлом, также, как и сами материальные объекты отображаются в материальной обстановке, в которой эти явления происходят. Скорость движения транспортного средства отображается, например, в следах торможения колес. Траектория полета пули при выстреле из огнестрельного оружия — в направлении раневого канала или пробоины в преграде. Особенности перемещения преступника отображаются в «дорожке» следов ног, оставляемых им на месте преступления, на путях подхода и удаления с этого места, необычное состояние пишущего — в изменениях признаков почерка и т. д. Распознать событие, явление, процесс по их отображениям в материальной обстановке и есть задача криминалистической диагностики. По сути дела, такое распознавание есть не что иное, как отождествление процессов, явлений или состояний объектов материальной действительности. На отождествлении способов совершения преступлений по следам, отображающим преступный навык, была основана, например, известная система уголовной регистрации, получившая название «MOS» (Modusoperandisistem). То же можно сказать и об установлении механизма образования следов. Определив, например, длину тормозного пути по следам колес, обнаруженным на месте дорожно-транспортного происшествия, и, зная, что следы такой протяженности могут возникнуть только при экстренном торможении на скорости в 90 км/час, мы можем сделать вывод о том, что скорость, с которой двигалось транспортное средство в момент наезда на пешехода, равна (тождественна) скорости, исчисляемая величиной в 90 км/час. Распознавая (диагностируя) по имеющимся следам колес, с какой скоростью двигалось транспортное средство, перед тем как столкнуться с препятствием, мы тем самым устанавливаем его прошлое состояние в момент дорожно-транспортного происшествия.

Как видим, термин «распознавание» применим не только к диагностическим исследованиям, но и к идентификационным, о которых шла речь в предыдущих параграфах данной главы. Однако, если в криминалистической диагностике распознаются признаки состояний объекта в конкретный период времени, то в идентификации признаки самого этого объекта. И в том, и в другом случае термин распознавание употребляется как синоним «узнавания по каким-либо признакам»,[582] и в этом своем значении он является обобщающим как для понятия «идентификация», так и для понятия «диагностика». Эта общность позволила учёным, в частности, Л. Я.Драпкину и В. Н.Карагодину выдвинуть в своё время идею создания «Общей криминалистической теории распознавания», которая, по их мнению, могла бы объединить ряд криминалистических теорий: криминалистическую теорию идентификации, установление групповой принадлежности, криминалистическую диагностику и идентификацию целого по его частям.[583] Реализация этой идеи, заимствованной в своей основе, как можно судить по изложению её сути, из кибернетической «общей теории распознавания образов», несомненно, имеет в криминалистике научные перспективы.

Известно, что теоретические и прикладные работы конца 50-х — середины 60-х годов прошлого века, посвященные «… методам опознания и проектирования автоматических опознающих устройств»,[584] получили своё развитие в «общей теории распознавания», к созданию которой ученые приступили в конце 60-х — начале 70-х годов.[585] Методы этой новой кибернетической теории оказались вполне применимы для решения идентификационных и диагностических задач криминалистики. В том числе для распознавания (отождествления) любых материальных объектов, их состояний, процессов или явлений. Что, собственно, и позволило Л. Я.Драпкину и В. Н.Карагодину обозначить эти новые для криминалистики проблемы, предложив свои решения некоторых из них. В том числе в решении вопроса о том, какое место должна занять криминалистическая диагностика в криминалистической теории распознавания.

Тем не менее, говорить сегодня о криминалистической диагностике как о некоем современном «изобретении» криминалистики оснований не много. Достаточно вспомнить первую статью С. М.Потапова, опубликованную в 1940 году и посвященную принципам криминалистической идентификации. В ней он к числу объектов идентификации, помимо материальных предметов, отнес и явления, и процессы, и отрезки времени, и физические свойства и умственные способности человека, его внешние действия и многое другое.[586] За такое расширительное толкование круга отождествляемых объектов основоположник теории криминалистической идентификации подвергся жёсткой критике со стороны ученых, усмотревших в этом расширении посягательство на диалектико-материалистический метод как на единственный всеобщий метод познания, который, якобы С. М.Потапов подменил теорией криминалистической идентификации.[587] В действительности с формированием криминалистической диагностики криминалистика лишь возвращается к пониманию разнообразия объектов, которые могут быть идентифицированы по своим отображениям.

В идентификации материальных процессов, явлений, состояний материальных объектов и их комплексов состоит суть криминалистической диагностики. Потому-то многие принципиальные положения, разработанные в теории криминалистической идентификации, вполне применимы и к криминалистической диагностике. Это относится и к пониманию индивидуальности материальных объектов, их состояний, процессов, явлений, протекающих в конкретный промежуток времени, и к пониманию отражения, как обязательного воспроизведения свойств и признаков объектов, процессов и явлений в материальной среде, с которой объекты взаимодействуют или где эти процессы и явления происходят. То есть к тем положениям, которые составили научную основу теории идентификации. В этом своем общетеоретическом статусе положения об индивидуальности материальных процессов, явлений, объектов и их способности отображаться становятся базовыми положениями не только для криминалистической идентификации и криминалистической диагностики, но и для обобщающей их криминалистической теории распознавания как теории более высокого уровня.

Объекты криминалистической диагностики. Также как и в криминалистической идентификации, все объекты в криминалистической диагностике можно разделить на объекты диагностируемые (то есть события, процессы, состояния и явления, подлежащие установлению) и диагностирующие (отображающие свойства и признаки диагностируемых объектов), на диагностируемые искомые и диагностируемые проверяемые.

Для некоторых видов криминалистической диагностики также требуется получать сравнительные образцы как в виде специально создаваемых отображений воспроизводимых в эксперименте процессов и явлений, так и в виде заведомо известных их отображений. Например, для экспертного определения дистанции близкого выстрела требуется произвести экспериментальные отстрелы из аналогичного огнестрельного оружия. Стрельба должна вестись с разных, заранее известных дистанций в специально подготовленные мишени. Эти мишени будут представлять собой экспериментальные образцы следов близкого выстрела, распределение которых вокруг пробоин будет зависеть от дистанции выстрела. После раздельного исследования качественные характеристики и особенности распределения следов выстрела вокруг исследуемой пробоины и на экспериментальных мишенях сравниваются между собой. В этом исследовании искомым диагностируемым явлением будет механизм выстрела с неизвестной дистанции, произведенный преступником на месте преступления, проверяемыми — механизм экспериментальных отстрелов по мишеням с заранее установленных дистанций. Признаками, по которым распознается искомое диагностируемое явление, будут характер и интенсивность распределения следов близкого выстрела вокруг огнестрельных пробоин, в своей совокупности отображающие дистанцию, с которой произведен каждый выстрел. По совпадению этих признаков в исследуемом объекте и в одном из сравнительных образцов делается окончательный вывод о дистанции выстрела, с которой производился выстрел. Диагностика явления, имевшего место в прошлом, представляет собой в таких исследованиях по сути дела отождествление дистанции выстрела, с которой стрелял преступник, и расстояния, с которого был произведен один из экспериментальных выстрелов в одну из мишеней.

В качестве сравнительных материалов для диагностического исследования могут быть использованы не только экспериментальные образцы (отображения) проверяемого события (явления), но и свободные, то есть образцы, отображающие признаки явления, аналогичного тому, которое требуется установить (диагностировать) по данному уголовному делу. Сведения о признаках таких проверяемых явлений (процессов, состояний объектов) могут содержаться, например, в справочных пособиях. Диагностика с использованием таких свободных образцов осуществляется фактически посредством установления тождества признаков неизвестного (искомого диагностируемого) явления (события, состояния объекта) и признаков известных явлений, событий или состояний материальных объектов (проверяемых диагностируемых явлений). Эти признаки по аналогии с идентификационными можно назвать диагностическими признаками.

Виды диагностических исследований в криминалистике. Принадлежность искомого и проверяемого диагностируемых явлений, процессов или состояний к одной группе устанавливается благодаря существованию отдельных (либо отдельных групп) тождественных их свойств и признаков. Иными словами, сходство искомого и проверяемого явления, процесса, состояния, события устанавливается в диагностическом исследовании на основе тождества признаков, которыми оба эти явления, события и т. д. обладают.

Диагностика событий, явлений, процессов или состояний материальных объектов по их проявлениям (отображениям) по своей сути и методическим основам проведения фактически ничем не отличается от установления групповой принадлежности, известной как один из видов криминалистической идентификации. Разница лишь в том, что установление тождества признаков сравниваемых явлений, процессов, состояний материальных объектов, означающее сходство одного из проверяемых явлений с искомым, есть, как правило, конечный и максимально достижимый результат криминалистической диагностики. И именно потому, что индивидуальное тождество «искомого» и одного из «проверяемых» диагностируемых явлений нельзя установить в принципе, в отличие от индивидуальной криминалистической идентификации, где каждый проверяемый идентифицируемый объект всегда предполагается искомым. Искомое явление, процесс прекращают свое существование к моменту проведения диагностического исследования, а все проверяемые диагностируемые события, явления, процессы, воспроизводимые в эксперименте или известные из справочной литературы, могут быть лишь аналогами искомого, но не теми же самыми.

И все же, о некоторых диагностических исследованиях в криминалистике можно говорить как об индивидуальном распознавании (отождествлении) процессов, явлений, событий и т. п. Таковыми, индивидуализируемыми в криминалистической диагностике объектами, могут стать, правда, не сами события, явления, процессы или состояния материальных предметов, вещей, а только общие причины их возникновения. Для возникновения двух и более явлений причины могут быть «такими же» и это будет установление их групповой принадлежности. Но может быть установлена и «та же самая» (индивидуально определенная) причина возникновения нескольких событий (процессов, явлений), обладающих родовыми (видовыми) признаками. Индивидуализация причины возникновения нескольких явлений означает, таким образом, установление факта их обусловленности не «такой же», а «той же самой» причиной. То есть в индивидуальном диагностическом исследовании устанавливается своего рода единый и общий источник их происхождения. В этом смысле криминалистическая диагностика, решающая задачу установления «той же самой» причины, принципиально ничем не отличается от криминалистической идентификации общего источника происхождения предметов, вещей, иных материальных объектов. Например, посредством исследования партии обуви, имеющей один и тот же производственный дефект подошвы, можно установить, на каком конкретно оборудовании она изготавливалась. Это традиционное идентификационное исследование, чаще трассологическое. Неисправное производственное оборудование будет «общим источником» происхождения дефектов, а его установление — результатом трассологической идентификации конкретного станка по признакам рельефа подошвы обуви, которая на нем производилась. Но тот же дефект обуви может возникнуть и в результате нарушений технологии ее изготовления. Установить, в чем конкретно выразилось это нарушение, а, следовательно, и выяснить, какова конкретно причина появления на всей выпущенной партии одинаковых дефектов — это задача диагностического исследования. Диагностика нарушений технологии, допущенных при изготовлении обуви, будет означать индивидуализацию причины выпуска бракованной продукции. Методика такого диагностического исследования во многом сходна с методикой криминалистической идентификации, проводимой с целью установления единого источника происхождения сравниваемых объектов.

5.7. Криминалистическое учение о версии

Понятие и виды криминалистических версий.

Ретроспективный характер познания события преступления вынуждает обращаться к тем фактическим данным, которые, возникая в результате его совершения, несут информацию об отдельных обстоятельствах, предшествовавших, сопутствовавших или следовавших за преступлением. Уже с момента получения первых эмпирических данных о преступлении — сообщений, свидетельств очевидцев, обнаружения следов преступления и т. д. появляются основания с большей или меньшей степенью вероятности объяснить те факты или явления, которые имели место в прошлом и которые требуется установить. То есть выяснить, что на самом деле произошло. Так, обнаружение трупа с огнестрельным ранением, можно объяснить как результатом совершения убийства, так и самоубийством, заявление должностного лица о недостаче товара на складе — даёт основание говорить о хищении имущества либо его естественной убыли; отсутствие следов преступления там, где они обязательно должны были остаться, объясняется либо их уничтожением заинтересованными лицами, либо инсценировкой криминального события, замаскированного под деяние, не имеющее признаков состава преступления, и т. д. Объяснения приходится искать в ходе расследования уголовного дела не только событиям прошлого, но и тем, которые существуют в настоящем или ожидаемы в будущем. Например, о местонахождении скрывшегося преступника, о возможных последствиях принимаемых тактических или процессуальных решений и т. д.

Установление неизвестных обстоятельств события преступления и сопутствующих ему обстоятельств осуществляется на основе тех эмпирических данных, сбор которых на стадии предварительного расследования составляет задачу следователя, органа дознания, дознавателя и которые в дальнейшем выступают в качестве доказательств по уголовному делу. Однако не с него, не со сбора эмпирических данных начинается процесс познания неизвестного события преступления. Ему всегда предшествуют предположения о свойствах, причинах или последствиях исследуемых явлений, ибо «в гносеологическом плане гипотезы предшествуют любой деятельности по сбору данных».[588] В этом обнаруживается сходство уголовно-процессуального познания и познания научного. «… В реальной научной деятельности, — пишет В. Н.Карпович, — всякий процесс сбора эмпирического материала не является исходным, поскольку ему предшествуют гипотезы, а сами эмпирические данные интерпретируются с помощью теории».[589]

В научной теории такой логический прием познания называют гипотетической реконструкцией, необходимость введения которой обусловлена невозможностью абсолютного и непосредственного познания мира и, в частности, познания тех явлений, которые нельзя непосредственно наблюдать.

«Любая деятельность, поскольку она разумна и поскольку она осуществляется в мире взаимосвязанных предметов и явлений, заключает огромное количество допущений, выходящих за пределы непосредственно наблюдаемых фактов…, — продолжает В. Н.Карпович, — отсюда возникает необходимость гипотетической реконструкции обстоятельств деятельности, ибо в противном случае они не могут быть поняты и деятельность теряет осмысленный характер. Следовательно, из невозможности абсолютного и непосредственного знания мира возникает необходимость введения гипотез о том, что непосредственно не наблюдается».[590]

В криминалистическом познании, направленном на установление обстоятельств преступного события, такую функцию выполняет версия. Также, как и гипотеза в научном познании, версия представляет собой предположение о неизвестном факте, событии, явлении, подтвердить или опровергнуть которые удаётся с помощью тех эмпирических данных, которые обнаруживаются по мере расследования дела. Обоснованные предположения, объясняющие явления, содержащие признаки преступления, предположения о его отдельных обстоятельствах и иных, имеющих значение для расследования и судебного разбирательства дела фактах прошлого, настоящего или будущего, принято называть криминалистическими версиями.

С точки зрения гносеологии, именно версия, как разновидность гипотезы, будучи логическим инструментом познания любого неизвестного события или явления, делает осмысленной деятельность, направленную на поиск данных, обеспечивающих раскрытие и расследование преступлений. «Получение эмпирического материала, — отмечает В. Н.Карпович, — осмысленно только в том случае, если оно осуществляется с целью подтвердить или опровергнуть гипотезу…».[591]

Криминалистические версии выдвигаются субъектами познавательной деятельности, осуществляемой с целью установления истины по уголовному делу. Это может быть дознаватель, следователь (руководитель следственного органа), прокурор, оперативные сотрудники, осуществляющие оперативно-розыскную деятельность, в том числе выполняющие отдельные поручения следователя, специалист, привлекаемый в уголовное судопроизводство, эксперт, производящий экспертное исследование на основании постановления следователя или определения суда, а также сам суд. Версии, выдвигаемые субъектами предварительного расследования, относятся к разновидности следственных версий. Соответственно различают следственные, оперативно-розыскные, экспертные, судебные версии, а также версии специалиста. Все они относятся к версиям криминалистическим.

Следственные версии выдвигаются после возбуждения уголовного дела и содержат предположения о расследуемом событии преступления в целом, его отдельных обстоятельствах и других, имеющих значение для дела событиях, связанных с его расследованием.

Существенным признаком, позволяющим отнести версию к разновидности следственных версий, является принятие ее к проверке именно лицом, производящим расследование. То же относится к судебным и к иным версиям, выдвигаемым по субъектному признаку.

Дело в том, что аналогичные по своему содержанию и логическим основаниям предположения могут быть высказаны не только субъектами процессуального познания — следователем, дознавателем, прокурором, судом, но и обвиняемым, и подозреваемым, и свидетелем, и адвокатом, другими участниками уголовного процесса, привлеченными к производству следственных действий. В этот перечень некоторые авторы включают даже понятых.[592] Между тем, называть следственными версиями предположения, формулируемые перечисленными участниками уголовного судопроизводства, оснований явно недостаточно. Поэтому в литературе было высказано мнение о том, что для признания версий, выдвигаемых указанными лицами, версиями следственными (судебными и т. д.), требуется, чтобы о них было сообщено соответствующему субъекту процессуального познания (следователю, суду, прокурору и т. д.).

Так, А. М.Ларин писал: «… предположения других лиц могут быть признаны следственными версиями постольку, поскольку они сообщены следователю в связи с расследуемым делом».[593] Единственным условием для признания версий таковыми автор назвал то, чтобы предположения указанных лиц были высказаны в процессуальной форме, в частности, в их объяснениях, показаниях, ходатайствах и проч.[594]

Представляется, однако, что и этого недостаточно для признания версий обвиняемых, потерпевших, адвокатов и др. лиц, не выполняющих в уголовном судопроизводстве функций органа расследования, версиями следственными. Даже, если такие предположения сообщены следователю (органу дознания), но не приняты им к проверке, то они всё равно останутся частными суждениями, не имеющими для расследования никаких последствий, а значит и лишенными познавательной ценности. Аналогичного мнения придерживался и Г. В.Арцишевский, который также считал принятие следователем версий, построенных иными лицами, к проверке важнейшим критерием, позволяющим называть эти предположения версиями следственными.[595]

Вопрос, между тем, останется открытым, пока мы не определимся, как должен реагировать тот же следователь на предложения принять к сведению исходящие от иных лиц объяснения обстоятельствам расследуемого события. Представляется, что при достаточной обоснованности версий иных участников судопроизводства следователь обязан принять их и проверить реальность существования тех фактов, в отношении которых ими высказано то или иное предположение. Только после этого версии подозреваемого, обвиняемого, свидетеля и других лиц становятся частью следственных версий, проверка которых организуется непосредственно самим следователем.

По мере проверки следственных версий одни из них отпадают, как не состоятельные, другие, получившие подтверждение в ходе расследования, перестают быть версиями и становятся утверждениями, формулируемыми в обвинительном заключении. Обвинительное заключение — это документ, где изложены фактические обстоятельства дела, которые следователь считает установленными и не подлежащими сомнению. Для суда же все изложенные в обвинительном заключении данные о расследуемом событии являются лишь версией обвинения, требующей проверки, подтверждения или опровержения. При разбирательстве дела суд может дать и иное объяснение собранным фактическим данным, высказать свои предположения, по-иному объясняющие обстоятельства имевшего место события. Такие версии называют судебными. Получив подтверждение в ходе судебного разбирательства, они становятся категорическими выводами, формулируемыми в приговоре по уголовному делу.

Экспертные версии и версии специалиста, от которого требуется получить заключение по специальным вопросам, используются в качестве логического инструмента решения задач, поставленных перед ними следователем (судом, адвокатом). Как правило, такие версии выдвигаются для выяснения обстоятельств, установление которых входит в предмет экспертизы (предмет порученного специалисту исследования), и которые проверяются самими сведущими лицами.

Версии различают также по времени протекания события (явления), о котором строится предположение. Версии, содержащие предположения о фактах, имевших место в прошлом, называются ретроспективными. Помимо них, существенное познавательное значение имеют также версии об обстоятельствах, возникающих уже в ходе расследования дела и требующих объяснения. Это могут быть как прогностические версии, в частности, версии о событиях или явлениях, которые могут наступить или возникнуть в будущем, например, версии о возможном поведении лица, которое следователю предстоит допросить, так и версии о реально существующих в данный момент и подлежащих установлению обстоятельствах или фактах, то есть версии настоящего. Последние выдвигаются в основном для определения направлений работы следователя, оперативных работников в конкретный момент на определенном этапе следственного производства. В частности, к версиям о событиях и признаках настоящего относятся версии о местонахождении преступников, местах сокрытия орудий преступления или похищенных вещей, версии о признаках и свойствах искомых объектов и т. д.

Кроме указанных выше оснований версии различаются также в зависимости от тех познавательных целей, ради достижения которых они строятся. По этому основанию следует выделить:

розыскные (поисковые) версии;

установочные версии.

Розыскные (поисковые) версии, то есть версии о местонахождении разыскиваемых объектов, помогают определить направления работы по уголовному делу, имеющей цель обнаружить новые источники сведений о фактах, подлежащих установлению. Установочные версии представляют собой предположения о свойствах и признаках разыскиваемых объектов либо предположения о характере подлежащих установлению событий, действий, явлений или о возможном поведении участников процесса и пр. Их выдвижение способствует оптимальному выбору тактики производства запланированных поисковых следственных действий и оперативно-розыскных мероприятий.

Версии о местонахождении искомых объектов, выдвигаемые следователем в ходе расследования дела, чаще именуются поисковыми, а аналогичные версии, выдвигаемые органами, осуществляющими оперативно-розыскную деятельность, называют розыскными. Розыскные версии могут выдвигаться и до возбуждения уголовного дела на основе, например, сведений о преступлении, полученных в ходе оперативных мероприятий.

При расследовании преступлений розыскные версии содержат главным образом предположения о месте нахождения преступника, лиц, пропавших без вести, разыскиваемых свидетелей преступления, иных искомых объектов. По своему содержанию они нередко совпадают с поисковыми следственными версиями, строятся на одних и тех же фактических основаниях, и разграничить их можно, подчас, только по субъектному признаку. Другое дело, что проверка таких версий осуществляется каждым выдвинувшим их органом исключительно в рамках собственной компетенции. Следователь осуществляет проверку поисковых версий следственным (процессуальным путём), а оперативные органы путем проведения оперативно-розыскных мероприятий. Это не значит, что для проверки версий, выдвинутых следователем, используются только процессуальные средства, а для проверки розыскных версий только оперативные. Вся деятельность правоохранительных органов по раскрытию и расследованию преступлений, в том числе и для проверки версий, предполагает использование всего комплекса взаимосвязанных и допускаемых законом средств. При этом оперативно-розыскные органы участвуют в проверке поисковых следственных версий только по поручению следователя (кроме розыска скрывшихся преступников — ч. 4 ст. 157 УПК РФ). Следователь же проверяет розыскные версии при условии, если убедится в целесообразности их проверки процессуальным путем.

Установочные версии могут быть построены как следователями, оперативными работниками, так и сведущими лицами — экспертами и специалистами. В основной своей массе установочные версии сведущих лиц основываются на данных, переданных в их распоряжение следователем (судом, адвокатом), либо полученных в процессе выполнения этими лицами порученной им работы.

По степени общности подлежащих установлению обстоятельств уголовного дела различают общие и частные версии. Это их соотношение весьма условно и выражает лишь уровень взаимозависимости ряда версий, объединенных общим логическим основанием (или относящихся к общему предмету). Версия, например, об убийстве, является общей версией по отношению к частной версии об умышленном убийстве; версия об умышленном убийстве является общей версией по отношению к частной версии об умышленном убийстве из корыстных побуждений и т. д. Иными словами деление версий на «общие» и «частные» раскрывает их генетическую взаимосвязь как рода и вида версий.

Употребляя те же термины — общая и частная версии — некоторые авторы вкладывают в них, однако, иной смысл, предлагая их различать как «целое» и «часть». Например, А. Н. Васильев, предложив в качестве основания классификации признак юридической значимости версий, разделил их на:

а) общие версии — предположения о предмете доказывания в целом;

б) версии об отдельных юридических признаках преступления (объекте, объективной стороне и т. д.)

в) частные версии — о доказательственных фактах.[596]

Выделение наряду с общими и частными версиями еще одной группы версий, характеризующих отдельные элементы состава преступления, было поддержано и А. М.Лариным.[597] Предложенной А. Н.Васильевым классификации версий придерживаются и многие современные криминалисты,[598] для которых, судя по всему, их разграничение по принципу различий целого и части, также представляется единственно возможным.

Вряд ли, однако, выделенную в предложенной классификации группу общих версий можно реально представить себе в виде конкретных предположений о подлежащих выяснению обстоятельствах дела. И прежде всего, потому, что в целом о предмете доказывания построить версии невозможно. Такая версия в любой своей гипотетически возможной формулировке неизбежно будет содержать предположения только об отдельных обстоятельствах, входящих в предмет доказывания, но не о «предмете в целом», который описан в ст. 73 УПК РФ. Поэтому вряд ли можно сомневаться в том, что объяснить на уровне неких «общих» предположений предмет доказывания в целом способен только комплекс версий.

Примерно тот же смысл вкладывают в понятия общих и частных версий Ермолович В. Ф. и Ермолович М. В., подразумевая под первыми «версии, объясняющие сущность и содержание всего события…», а под вторыми версии, объясняющие «происхождение и содержание отдельных сторон события, его обстоятельств, связь между ними (кем могло быть совершено преступление, содержание умысла, его влияние на действия подозреваемого, виновность субъекта и другие обстоятельства)».[599] Здесь также как и по классификации А. Н.Васильева невозможно представить себе формулировку ни одной общей версии в соответствии с её авторским определением.

Дело в том, что «всё событие» обладает бесчисленным множеством элементов, деталей, свойств, значительная часть которых на начальном этапе расследования следователю, как правило, неизвестна. Сформулировать в одной общей версии предположение, которое могло бы объяснить всю их совокупность, нереально. Поэтому правильнее классифицировать версии на общие и частные, представив их не как целое и часть, а как род и вид версий. При таком понимании их взаимосвязи любая версия в соответствующем контексте может выступать и как общая и как частная версия.

Из всех версий, которые выдвигают по конкретным уголовным делам, наибольшей степенью общности обладают версии об обстоятельствах, установление которых составляет главную задачу органов, осуществляющих раскрытие, расследование преступлений и разрешение уголовных дел. Решению главных задач и достижению основных целей должна быть подчинена вся работа следствия и суда по уголовному делу. Ими — главными целями и задачами расследования и определяется необходимость в собирании фактических данных о преступлении. Для этого, прежде всего, строятся версии, обладающие наибольшей степенью общности. Как говорят философы, имея в виду научное познание, «с этой точки зрения сбор данных становится бессмысленным, если нет руководящей гипотезы».[600] Таковыми в криминалистике следует считать версии, отвечающие на вопрос о том, что произошло и кто виновен в совершении преступления. Эти версии и должны играть роль руководящих криминалистических версий, которым подчинены все остальные частные предположения «по поводу самых незначительных предметов».[601]

Например, по факту обнаружения трупа в принципе можно построить четыре руководящие версии о характере имевшего место события: версию об убийстве, о самоубийстве, несчастном случае или о естественной смерти. Без подтверждения руководящей версии о криминальном характере события, нельзя строить и частные версии об элементах состава преступления и об отдельных его обстоятельствах.

Так, только обнаружив фактические данные, подтверждающие версию об убийстве, можно строить версии о лицах, совершивших это преступление. Преждевременное построение и проверка версий о личности преступника при отсутствии достоверных сведений о самом факте совершения преступления нередко приводили к тому, что к уголовной ответственности привлекались невиновные лица.

По отношению к руководящим версиям все версии об отдельных обстоятельствах события являются частными версиями. Например, по отношению к версии об убийстве версии о том, что убийство совершено из ревности, из мести или из корыстных побуждений и т. д. являются версиями частными.

Тем не менее, в большинстве своем частные версии выдвигаются как необходимый элемент проверки более общей версии, относящейся к тому же предмету. Потребность в частных версиях обусловлена тем, что для подтверждения или опровержения любой общей версии необходимы эмпирические данные, собирание которых сопровождается необходимостью выяснения вопросов, которые, отличаясь неопределенностью, также требуют гипотетической реконструкции. Например, для подтверждения общей версии о самоубийстве с применением огнестрельного оружия необходимы фактические данные, свидетельствующие о производстве выстрела с близкой дистанции. Таковыми могут быть, к примеру, следы близкого выстрела, возникающие вокруг входного отверстия на преграде. Версии о существовании таких следов и их местонахождении являются частными предположениями, то есть частными версиями, которые проверяются путем производства следственного осмотра, а при необходимости и экспертизы трупа. Выводы, основанные на подтверждении частных версий, нередко образуют цепь умозаключений, дающих основания судить об истинности или ложности общей версии. Например, основанное на изучении дорожки следов предположение следователя о том, что преступник хромает на правую ногу, является только отдельной деталью, характеризующей лицо, совершившее преступление. Вместе с предположениями о росте преступника, его половой принадлежности и т. д., основанными на изучении иных оставленных преступником следов, они образуют комплекс частных версий, содержащих разнообразные предположительные характеристики разыскиваемого лица.

И такая последовательность выдвижения комплекса версий по конкретным уголовным делам вполне объяснима, ибо «… сбор данных с целью подтвердить или опровергнуть некоторую гипотезу всегда сопровождается принятием целого ряда других гипотез…»[602]

Подтверждение именно комплекса таких частных версий, относящихся к субъекту преступления, позволяет сузить круг подозреваемых лиц и, в конечном счете, назвать имя конкретного преступника. Иными словами, подтверждение комплекса частных версий, объединенных общим предметом, образует цепь умозаключений, позволяющих построить и подтвердить истинность общей версии, выдвинутой о том же предмете.

В зависимости от характера информации, положенной в основу версий, последние подразделяются на версии эмпирические и версии типичные. Примерно то же самое имел в виду Р. С.Белкин, предложив классифицировать версии по степени их определенности. Соответственно, наряду с типичными им была выделена группа «конкретных» версий.[603] Впрочем, принципиальных отличий этой группы версий от версий, названных выше «эмпирическими», мы вряд ли обнаружим.

Эмпирические версии строятся на основе фактических данных, которыми располагает следователь, суд, эксперт и т. д. по конкретному уголовному делу. Типичные же версии — это предположения об обстоятельствах конкретного преступления, основанные на опыте расследования аналогичных дел. Если, например, обнаружены части расчленённого трупа, то следователь при отсутствии сведений о личности преступника имеет основание выдвинуть версию о том, что убийство совершено родственником или знакомым потерпевшего. Такая версия будет основана на известных из следственной практики фактах, свидетельствующих о том, что к такому способу сокрытия следов преступления (уничтожению трупа), чаще всего прибегают лица, близко знавшие жертву.

Использование типичных версий в практике раскрытия и расследования преступлений весьма ограничено — их выдвигают, как правило, на начальном этапе расследования и только при отсутствии достаточного количества фактических данных, которыми можно было бы обосновать построение эмпирических версий. Несмотря на то, что основой выдвижения типичной версии служит аналогия, исходным материалом всегда являются факты, которыми располагает следователь. В приведенном примере таковым будет способ уничтожения трупа. Различие типичных и эмпирических версий можно обнаружить и в методах их построения. Типичные версии строятся по правилам дедукции, а эмпирические — по правилам индуктивного умозаключения.

По способу объяснения факта, события различают версии, формулируемые в форме прямого утверждения (конкретные версии), и контрверсии, то есть предположения, выдвигаемые путем отрицания конкретных версий. О пользе выделения данной группы контрверсий в их классификации писали и другие авторы.[604] Потребность в конструировании контрверсий обусловлена необходимостью избежать односторонности в исследовании обстоятельств уголовного дела, что особенно важно в условиях дефицита информации, характерном для первоначального этапа расследования преступлений. Например, если следователь располагает сведениями, позволяющими построить версию о совершении преступления г-ном А., но при этом у него нет никаких достоверных данных, которые давали бы основание подозревать в совершении преступления кого-либо другого, то для обеспечения объективности, полноты и всесторонности исследования обстоятельств дела, касающихся личности преступника, необходимо, наряду с версией о совершении преступления А. построить и обеспечить проверку версии о том, что деяние совершено не г-ном А., а кем-то другим, пока еще неизвестно кем. Это и будет контрверсия, в данном случае о субъекте преступления.

Основоположник криминалистики Ганс Гросс, ещё более ста лет назад предупреждал: «Предположим …, что имеются данные, уличающие А. в совершении известного преступления и дающие основания подвергнуть его задержанию и т. д. Но … следователь не должен вести следствие наугад только в одном направлении, т. е., что только А. совершил это преступление: для пользы дела следователь должен вести следствие одновременно и в нескольких других направлениях».[605] Эти другие направления расследования и должны определяться альтернативными, в том числе контрверсиями.

Выдвижение контрверсий чаще всего является мерой вынужденной, обусловленной дефицитом информации, на основе которой строятся предположения о неизвестных обстоятельствах расследуемого события.

Построение версий. Версии, будучи лишь предположениями об обстоятельствах, имеющих значение для дела, сами по себе не являются доказательствами существования фактов или явлений, подлежащих установлению в ходе расследования. Однако это не означает, что при конструировании следственных версий можно произвольно толковать положенные в их основу фактические данные. Один и тот же факт может иметь различные объяснения. Например, наезд на пешехода можно объяснить и умыслом водителя, покушавшегося таким образом на жизнь и здоровье конкретного лица, и преступной небрежностью, выразившейся в нарушении правил дорожного движения водителем автомашины, и неосторожностью самого пешехода, нарушившего установленные правила перехода проезжей части. Однако, любое из этих объяснений должно быть реальным, обоснованным имеющимися в распоряжении следователя фактами, а не умозрительным.[606] Если в приведённом примере будет, к примеру, установлено, что водитель автомашины не был знаком с потерпевшим, никакие личные, коммерческие или иные отношениях их не связывали, а обстановка происшествия свидетельствовала о невозможности спровоцировать у водителя возникновение внезапного умысла на совершение данного преступления, то версия об умышленном наезде должна быть исключена как нереальная, возможная лишь теоретически.

Однако, та же версия об умышленном наезде окажется вполне обоснованной, если по имеющейся в распоряжении следователя информации водитель, например, преследовал пешехода, меняя направление движения своего автомобиля сообразно перемещению конкретного человека по проезжей части, пока не настиг его, совершив на пешехода наезд.

Требование реальности версий, не допускающее умозрительных объяснений имеющимся фактам, означает, кроме того, и их принципиальную проверяемость. Версии, которые нельзя проверить не имеют никакого познавательного значения.

Принципиальную невозможность проверки той или иной версии можно объяснить, как правило, ограниченностью человеческих знаний, обусловленных потенциалом современной науки. Например, невозможно проверить версию о заболевании как причине смерти, если человек скончался от неизвестной науке болезни. Во всяком случае, до тех пор, пока задача распознавания симптомов данного заболевания наукой не будет решена.

Умозрительность или явная неправдоподобность версии также может стать причиной невозможности ее проверки. Так, невозможно подтвердить версию о совершении преступления, например, «инопланетянами» или причинении вреда здоровью в результате действия «потусторонних» сил. Такие версии могут быть только опровергнуты, в частности, путем подтверждения альтернативной реальной версии, выдвинутой по тому же логическому основанию.

В практике, тем не менее, иногда встречаются случаи, когда, казалось бы, совершенно неправдоподобная версия, на первый взгляд противоречащая фактам, оказывалась истинной. Поэтому при построении версий нельзя делать поспешных выводов о нереальности того или иного объяснения имеющимся фактическим данным, которые в принципе могут быть интерпретированы неоднозначно. Достаточно поучительным в этом отношении является следующий пример из практики. Рано утром на пустыре был обнаружен труп женщины с обширными повреждениями брюшной полости. Одежда на трупе оказалась сильно изорванной. Рядом с трупом находилась собака, принадлежавшая, как выяснилось позже, потерпевшей. Прибывшим на место происшествия сотрудникам полиции пришлось собаку застрелить, так как та не подпускала посторонних к трупу своей хозяйки. Характер повреждений, не совместимых с жизнью, поначалу не вызывал сомнений в том, что имело место убийство. Эта версия и стала руководящей версией, определившей направления расследования и поиск преступника. Лишь после проведения судебно-медицинской экспертизы, установившей, что причиной смерти женщины явился сердечный приступ, расследование было направлено на установление обстоятельств смерти.

На основе анализа обнаруженных на месте происшествия следов была выдвинута версия о том, что повреждения на теле жертвы были вызваны действиями собаки, которая пыталась зубами тащить к дому скончавшуюся во время прогулки хозяйку. При проверке эта версия подтвердилась.[607]

Нереальными следует признавать также версии, которые противоречат однозначно установленным в процессе расследования уголовного дела фактам и доказательствам, не допускающим альтернативного их толкования, а также общеизвестным фактам.

Впрочем, как нереальные не должны строиться и версии о фактах, которые можно наблюдать непосредственно. Правильно было замечено, что «возможность непосредственного восприятия таких фактов исключает необходимость строить версии относительно их объективного существования».[608]

Помимо требования реальности, версии должны отвечать также требованию обоснованности. Из фундаментального закона логического мышления — закона достаточного основания следует, что любая версия, выраженная в форме суждения, должна иметь основание.[609] В криминалистическом учении о версии различают фактические и логические основания выдвижения версий. Фактическими основаниями версий называют, прежде всего, те фактические данные, которые обнаруживаются в ходе расследования уголовного дела и которыми располагает следователь (суд, оперативный работник и т. д.). К ним относятся не только обнаруженные доказательства, но и материалы из оперативных источников. Например, сведения, полученные от очевидцев преступления при их опросе, данные негласного наблюдения, результаты оперативного эксперимента и т. д. Некоторыми учеными, в частности, С. А.Голунским, признавалась возможность строить следственные версии даже на основании слухов.[610] Критикуя автора, А. М.Ларин полагал, что «неизвестность первоисточника препятствует использованию сведений из анонимных сообщений и слухов в качестве оснований для версий».[611] Между тем, оценивая эти две крайние точки зрения, не следует забывать, что версия — это только предположительное знание, её роль в расследовании велика, но не является определяющей в доказывании обстоятельств исследуемого события. Как справедливо заметил С. А.Величкин, «версия не может служить основанием для формулирования окончательных выводов о событии преступления и обстоятельствах, его образующих, поскольку, представляя собой предположительное знание, версия в обязательном порядке должна быть проверена».[612]

Версия — это лишь логический ориентир для поиска доказательств, не более того. Поэтому нет никаких оснований ограничивать субъекта процессуального познания в использовании любые логических форм и средств достижения целей. Выдвижение версий в процессе расследования предполагает множество допущений, не имеющих под собой на первый взгляд каких-либо конкретных фактических оснований. Те же типичные версии рекомендуется выдвигать при отсутствии или дефиците фактического материала. Контрверсии чаще всего также не имеют в своей основе каких бы то ни было фактических данных, являясь, тем не менее, важнейшим логическим инструментом, обеспечивающим и полноту, и всесторонность, и объективность исследования отдельных обстоятельств преступления. Тем не менее, и типичные версии и контрверсии не следует считать вовсе не имеющими фактических оснований. Для первых, например, таковым служит опыт расследования аналогичных уголовных дел. Для вторых — те же фактические данные, на которых была построена конкретная версия, отрицаемая контрверсией. С той лишь разницей, что в контрверсии эти фактические данные ставятся под сомнение как однозначно не подтвержденные, а сама контрверсия служит единственной цели — предотвратить односторонность расследования.

Вопрос о возможности конструировать версии на основе интуиции, и руководствоваться интуитивной догадкой в своей работе по расследованию дела, также считается спорным. А. М.Ларин, в частности, писал по этому поводу:

«В силу своей безотчетности интуитивные выводы сами по себе являются не более чем догадками. Они не могут быть признаны гипотезами или версиями, ибо и гипотезы, и версии содержат в качестве оснований прочно удерживаемые сознанием объективные данные». И далее: «… безотчётность интуитивных догадок исключает возможность признания их версиями».[613] (выделено мною — АЭ).

Автор, тем не менее, вполне допускал превращение догадки в версию, для чего считал необходимым выяснить посредством логического анализа её объективные основания.[614] Вряд ли, однако, целесообразно так усложнять процедуру версионной реконструкции исследуемых обстоятельств, требуя для признания возникшей догадки версией некоего логического анализа её «объективных оснований». На то она и догадка, чтобы основываться на интуиции, формирующейся по мере приобретения каждым человеком жизненного, в том числе профессионального опыта. Этот опыт и становится основой любой догадки, которая, кстати, не отрицается даже как средство научного познания. Более того, догадка часто даже ассоциируется с гипотезой. Будучи вероятным, предположительным знанием, пишут, например, Баженов Л. Б. и Пятницын Б. Н., «гипотеза в широком смысле — это то, что может быть названо главным моментом эвристического рассуждения, догадкой».[615] Роль догадки как разновидности гипотезы тем более не стоит отрицать в познавательной деятельности следователя и других субъектов процессуального познания.

Логическими основаниями версий выступают те обстоятельства, факты, события или их признаки, по поводу которых строятся предположения. Например, логическим основанием версии о краже является характер имевшего место события, версии о совершении преступления с использованием огнестрельного оружия — орудие преступления, а версии о совершении преступления г-ном А. — личность преступника.

Чтобы выполнять функцию логического инструмента криминалистического познания, построение версий должно подчиняться определённым логическим правилам, соблюдение которых обеспечивает полноту, объективность и всесторонность расследования.[616] Основу таких правил составляют законы логического мышления: закон тождества, закон противоречия и закон исключенного третьего.[617]

Правило первое, вытекающее из закона тождества, или правило сопоставимости означает, что по одному и тому же логическому основанию необходимо формировать ряд версий. Например, нельзя ограничиваться одной единственной версией о субъекте преступления, даже если следователь располагает данными, дающими основание подозревать только одного человека. Наряду с версией о совершении преступления конкретным лицом должна быть построена как минимум еще одна версия, допускающая совершение преступления другим человеком. И так следует поступать, выдвигая версии по всем обстоятельствам дела, подлежащим выяснению в ходе расследования. То есть свой ряд версий должен быть построен о субъекте преступления, отдельно — о месте, затем и также отдельно о способе совершения преступления и т. д. Построение ряда сопоставимых по своему логическому основанию версий есть одно из требований, гарантирующих всесторонность исследования каждого неизвестного обстоятельства проверяемого события, по поводу которого версии выдвигаются.

Сформулированное логическое правило сопоставимости требует также, чтобы при формировании версий не допускалось смешения в одном ряду предположений о различных обстоятельствах, подлежащих выяснению, то есть смешения логических оснований версий. Так, версия о характере имевшего место события не должна объединяться в одну с версией о субъекте преступления и т. д. Нельзя строить версию, совмещая в ней, например, версию о совершении убийства гражданином А., с версией о мотиве, которым он мог руководствоваться, и одновременно с предположением о возможном орудии убийства. На практике такие версии формулируются примерно так: «убийство совершено г-ном А. на почве ревности с использованием в качестве орудия преступления столового ножа». Версия, объединяющая в себе фактически три версии, при отсутствии логической связи между ними, неизбежно внесёт путаницу в расследование, а при подтверждении одного из включенных в ее состав предположений, может создать иллюзию истинности остальных. Чтобы этого не случилось, все эти версии должны строиться отдельно, а общий вывод формулироваться по итогам проверки всего их комплекса.

При построении версий необходимо сначала выдвинуть все версии по одному логическому основанию, затем — по-другому и т. д. В частности, первый ряд версий должен быть построен о характере события, и только после подтверждения факта совершения именно преступления, можно формировать следующий ряд версий: о личности преступника: а) убийство совершено гр-ном А. (первая версия); б) убийство совершено иным лицом (вторая версия). Далее могут быть построены версии о мотивах преступления: а) убийство совершено из ревности; б) убийство совершено из мести; в) убийство совершено из корыстных побуждений; г) мотив убийства иной. Наконец, третий ряд версий может быть сформирован из версий об орудии преступления: а) в качестве орудия преступления использовался столовый нож; б) в качестве орудия преступления использовался иной колюще-режущий инструмент и т. д.

Правило второе, в основе которого лежит закон логического мышления — закон противоречия. Это правило можно назвать правилом альтернативности. Оно состоит в том, что никакие версии, выдвинутые по одному логическому основанию, не могут быть одновременно истинными. То есть подтверждение одной из них должно обязательно означать несостоятельность (исключение из ряда сопоставимых) всех остальных версий. Например, при подтверждении версии об убийстве, версия о несчастном случае или о самоубийстве исключается, как несостоятельная.

Третье логическое правило — правило полноты версионной (гипотетической) реконструкции неизвестного обстоятельства проверяемого события преступления. Это правило основано на логическом законе «исключенного третьего». Согласно правилу полноты необходимо всегда строить исчерпывающий круг сопоставимых и взаимоисключающих версий. В логике это означает, что всякое третье суждение при наличии двух противоположных исключено. Прикладное значение данного логического правила состоит в том, что в гипотетической форме должны быть сформулированы все возможные объяснения того обстоятельства расследуемого события, по поводу которого строится ряд сопоставимых и альтернативных версий. Несоблюдение данного правила может стать причиной односторонности расследования дела. Проиллюстрируем этот вывод на примере.

Гражданин А. был доставлен в больницу с тяжёлым проникающим ранением в живот. При осмотре повреждения врач высказал предположение о том, что ранение нанесено колюще-режущим предметом. Взяв его за основу, следователь направил свои усилия на поиск холодного оружия. У подозреваемого в нанесении тяжких телесных повреждений в ходе обыска, проведённого по месту его работы, был изъят самодельный пистолет калибра 5,6 мм. Однако поиски холодного оружия продолжались, поскольку следователь был увлечён единственной выдвинутой им версией.

Только после получения рентгеновского снимка брюшной полости потерпевшего, где отчётливо просматривалась застрявшая в мягких тканях пуля, следователь отказался от своей прежней версии.

Разумеется, все версии, обеспечивающие полноту версионной реконструкции, должны быть реальными и обоснованными, т. е. содержать предположения, основанные на фактическом материале. На первый взгляд это требование может показаться невыполнимым, особенно в условиях дефицита информации. Однако это не так. В одних случаях для обеспечения требования полноты версий достаточно простого их перечисления. Например, ряд версий о субъекте преступления может быть представлен так: 1) преступление совершено А., 2) преступление совершено Б., 3) преступление совершено В. Такой перечень будет исчерпывающим, если следствием с достоверностью установлено, что никто другой, кроме указанных лиц, не мог совершить данное преступление.

В других же случаях, то есть при отсутствии достоверных сведений, позволяющих ограничить круг подозреваемых конкретными лицами, приходится прибегать к контрверсиям, например: 1) преступление совершил А., 2) преступление совершил Б., 3) преступление совершил не А. и не Б., а кто-то другой. Такой способ обеспечения полноты версионной реконструкции наиболее часто применяется на первоначальном этапе расследования преступлений.

Соблюдение при выдвижении криминалистических версий логических правил сопоставимости, альтернативности и полноты версий особенно важно для установления истины по уголовному делу. Расследование, ориентированное на проверку только одной версии обречено на односторонность, неполноту и необъективность, что часто ведет к необоснованным обвинениям и другим негативным последствиям. Поэтому для выяснения любого обстоятельства дела недопустимо ограничиваться построением лишь одной версии, как бы правдоподобна она ни была.

Проверка версий.

Версионная реконструкция исследуемого события осуществляется в два этапа. Первый, как уже было отмечено — заключается в построении криминалистических версий на основе имеющихся в распоряжении субъекта процессуального познания фактических данных или накопленного опыта. Второй этап состоит в проверке версий, по результатам которой каждая версия либо находит подтверждение и, таким образом, становится достоверным знанием, либо отвергается как несостоятельная.

Проверка любой версии, выдвинутой в процессе расследования уголовного дела, осуществляется процессуальным путём, либо путём проведения оперативно-розыскных мероприятий, но с процессуальным закреплением полученных результатов. Непроверенная версия или версия, не получившая ни подтверждения, ни опровержения, не имеет никакого познавательного значения. Более того, версии, построенные в полном соответствии с разработанными криминалистикой правилами, но не проверенные следователем, говорят о том, что расследование проведено односторонне, а его полнота и объективность должны вызывать обоснованные сомнения. Ошибки в версиях чаще всего допускаются в случаях отказа выдвигать версии об обстоятельствах, для объяснения которых они должны быть построены, либо когда не принимаются меры к проверке выдвинутых версий. Ошибки или пробелы в версиях — это одна из причин того, что расследование уголовных дел суды часто оценивают как неполное, одностороннее и необъективное.[618] Чтобы избежать ошибок, версии не только должны быть выдвинуты по каждому уголовному делу с соблюдением логических правил их построения, но и проверены с соблюдением выработанных криминалистической наукой рекомендаций.

Подобно любой научной гипотезе, криминалистическая версия о неизвестном событии, его обстоятельствах и вызвавших их причинах может быть подтверждена или опровергнута двумя способами.[619] Во-первых, путем непосредственного восприятия описываемых версией фактов. Такое возможно, когда для подтверждения достоверности версии достаточно убедиться лишь в реальности существования фактов, по поводу которых строится то или иное предположение и которые объясняет версия. Например, для проверки версии о том, что преступник скрывается в конкретном месте, достаточно выехать по известному адресу.

Тем не менее, при кажущейся простоте, данный путь проверки версии может оказаться весьма сложным, связанным с возможностью непосредственно наблюдать гипотетически описываемые факты лишь в будущем. Такой способ проверки, наиболее характерный для научных гипотез, требует зачастую ожидания результатов проводимых или планируемых научных исследований, которые позволили бы непосредственно наблюдать за предполагаемым, гипотетическим событием. Например, для подтверждения версии о причинах смерти конкретного лица, симптомы которой наука с учётом уровня её развития еще не в состоянии объяснить, может потребоваться значительное время, поскольку результативность проверки такой версии путем непосредственного восприятия возможных причин смерти во многом будет зависеть от прогресса науки и техники.

Например, причина загадочной смерти Наполеона Бонапарта на острове Святой Елены в 1821 году, которую в своё время объясняли версией о его умышленном отравлении, но не могли проверить из-за отсутствия в то время надежных методов выявления в организме человека отравляющих веществ, была установлена лишь в начале 60-х годов прошлого века. То есть почти полторы сотни лет спустя. Это удалось сделать с помощью созданного в науке метода нейтронно-активационного анализа, использованного для исследования элементного состава волос императора. В результате с достоверностью было подтверждено, что Императора отравили мышьяком.[620]

Между тем, в практике раскрытия и расследования преступлений далеко не всегда удается воспользоваться указанным способом проверки версий из-за невозможности непосредственного восприятия описываемых версией событий и фактов. Особенно в пределах тех сроков, которые установлены уголовно-процессуальным законом для ведения расследования уголовных дел. Поэтому использование данного способа проверки версий если и может быть полезным, то, вероятнее всего, для установления истины по нераскрытым или приостановленным уголовным делам прошлых лет.

Поскольку в большинстве своем криминалистические версии, построенные в рамках расследования и рассмотрения уголовных дел, содержат предположения о непосредственно ненаблюдаемых событиях, фактах и явлениях, постольку и проверить их можно только путем выведения из версий логических следствий, которые только и могут быть восприняты непосредственно. В теории построения и проверки научных гипотез этот прием описывается так: «Поскольку любая гипотеза говорит о некотором непосредственно ненаблюдаемом «механизме», проверить её можно лишь путем вывода следствий, доступных опытному обнаружению».[621]

Начинать проверку криминалистических версий с выведения из них логических следствий рекомендует и криминалистика,[622] подразумевая под логическими следствиями выводы, содержащие сведения о том, какие факты, явления или события должны или могут существовать в реальности, если версия соответствует действительности. Для этого каждая версия условно принимается за истину и путём дедукции (логического метода мышления от «общего» к «частному») заключают, каковы должны или могут быть последствия при данном объяснении проверяемого обстоятельства или события. Например, из версии об убийстве с применением огнестрельного оружия обязательно следует, что смерть потерпевшего наступила от огнестрельного ранения. Из версии о краже чужого имущества г-ном А. обязательно следует, что в момент совершения преступления г-н А. не мог находиться ни в каком ином месте, кроме помещения, откуда было похищено это имущество.

Из версий выводятся как обязательные, так и вероятные следствия, представляющие собой выводы о вероятном существовании фактов или явлений, которые даже при условии истинности самой версии могут иметь место в реальности, а могут и не иметь. Например, из версии о том, что убийство женщины было совершено на почве ревности, следует, что преступник вероятнее всего был близко знаком с потерпевшей, а из версии об инсценировке кражи со взломом, маскирующей хищение материальных ценностей должностным лицом, с определенной долей вероятности следует, что на месте происшествия имеются следы, указывающие на производство взлома изнутри помещения, где хранились эти ценности. Логические следствия из версий обычно формулируются в плане расследования в вопросительной форме, предоставляя следователю возможность выбрать те следственные действия и оперативно-розыскные мероприятия, которые помогут на эти вопросы ответить.

Необходимо иметь в виду, что логические следствия, формулируемые на основе версий, причем не только в вероятностной, но и в категорической форме, нельзя принимать за достоверное знание. Категорические выводы следователя окажутся достоверными лишь при условии, если проверяемая версия соответствует действительности. Вероятные же следствия, выведенные даже из истинной версии, могут не подтвердиться, однако их наличие всегда является свидетельством правильности выдвинутой версии, хотя и не всегда достаточным для окончательного вывода о её достоверности. Так, отсутствие следов, указывающих на производство взлома изнутри помещения, ещё не говорит о необоснованности версии об инсценировке кражи. Однако обнаружение таких следов всегда свидетельствует о её истинности. А значит, будет достаточным, чтобы утверждать о несостоятельности всех остальных версий, построенных по тому же логическому основанию.[623]

Для проверки реальности существования логических следствий используются не только процессуальные средства, но и меры оперативно-розыскного характера. Так, для проверки логического следствия о вероятном существовании свидетелей преступления оперативным органам может быть поручено установление лиц, которые могли видеть преступника при подходе к дому, где преступление было совершено, или на пути, по которому он скрылся с места преступления.

Таким образом, процесс построения и проверки криминалистических версий может быть представлен как поэтапный, включающий в себя ряд логических и организационно-тактических процедур. В частности:

Выделение круга обстоятельств, подлежащих установлению (логических оснований версий).

Анализ имеющихся фактических данных по расследуемому делу, которые давали бы фактические основания для выдвижения версий о неизвестных обстоятельствах события (определение фактических оснований построения версий).

Формулировка ряда обоснованных фактами предположений (версий) о неизвестных обстоятельствах расследуемого события с соблюдением логических правил сопоставимости, альтернативности и полноты версий.

Выведение из каждой версии исчерпывающего круга логических следствий, то есть выводов о том, какие факты реально должны или могут существовать, если данная версия соответствует действительности.

Формулировка подлежащих выяснению вопросов на основании выведенных из версий логических следствий.

Выбор следственных действий и оперативно-розыскных мероприятий для ответа на поставленные вопросы (для проверки обоснованности логических следствий).

Принятие решений о последовательности проведения намеченных следственных действий и оперативно-розыскных мероприятий.

Проверка всех выдвинутых следственных версий должна осуществляться параллельно. Что касается определения последовательности проведения запланированных следственных и иных действий по проверке каждой версии, то при выборе необходимо руководствоваться следующими критериями.

1. Прежде всего, должны проводиться мероприятия, направленные на пресечение преступления, обнаружение преступника и те, промедление с которыми может привести к утрате доказательств.

2. При прочих равных условиях раньше других следует проводить те мероприятия, которые дают возможность проверить сразу несколько версий, либо те, от результатов которых зависит окончательный вывод о состоятельности или несостоятельности одной из версий.

3. При отсутствии оснований для выбора, перечисленных выше в п.1 и п.2, целесообразно начинать с тех следственных или оперативно-розыскных мероприятий, проведение которых требует по сравнению с остальными больших временных затрат (например, производство психиатрической экспертизы, других видов экспертиз).

4. Из нескольких действий по проверке одной и той же версии, при невозможности отдать предпочтение какому-либо из них по перечисленным выше критериям, в первую очередь проводятся те, которые позволяют с надёжностью получить наиболее достоверные фактические данные, подтверждающие или опровергающие проверяемое обстоятельство.

Раздел 2. Теоретические основы криминалистической техники как раздела науки криминалистики

Глава 1. Понятие и правовые основы криминалистической техники

1.1. Понятие и сущность криминалистической техники

Разработка теоретических основ криминалистической техники как раздела науки и её общей теории, немыслимо без тщательного исследования её понятийного аппарата. «Вопросы терминологии в науке, — подчёркивал Я. Ф.Аскин, — иногда могут показаться несущественными, и, во всяком случае, второстепенными, но это совсем не так, тем более, если речь идет о формулировании теории. Без точного и однозначного языка, будь то язык науки или обыденный язык, невозможно никакое знание…».[624]

В криминалистике разработка её понятийного аппарата непосредственно связана с формированием теоретических основ науки и сводится либо к изучению данной проблемы с точки зрения «семиотики»,[625] то есть науки о знаках и знаковых системах,[626] либо к объяснению конкретных понятий, терминов, которыми криминалистика пользуется.[627] Второе направление исследования понятийного аппарата криминалистики включает в себя выбор и научное объяснение наименований элементов структуры данной отрасли знания, изучаемых ею объектов, в т. ч. познавательных средств, предлагаемых криминалистикой для практического использования. В числе последних это, конечно же, технические средства, приемы и методы, применяемые в раскрытии и расследовании преступлений.

Слово «техника» в переводе с греческого означает «искусство», «мастерство».[628] Возможно, именно по этой причине, Устав уголовного судопроизводства 1864 года, желая избежать тавтологии, ограничился в перечне источников специальных знаний «искусством» наряду с наукой, ремеслом, промыслом и какими-либо занятиями, то есть без упоминания «техники» (ст. 325 УУС).[629]

Со временем термин «техника», ставший общеизвестным и широко используемым в самых разнообразных отраслях и сферах человеческой деятельности, приобрел множество значений. Им называли совокупность орудий труда, машин, механизмов и т. д., совокупность приёмов выполнения какой-либо работы либо использовали для характеристики профессионализма в каком-нибудь деле, в том числе приобретенного профессионального навыка. Например, нередко можно слышать о виртуозной технике исполнения музыкальных произведений, технике владения спортивными приемами, технике живописи или иных видов изобразительного искусства и т. д. В криминалистике, в её теории и в практике применения разрабатываемых наукой методов, приемов и средств термин «техника» не менее разнообразен.

Так, в период становления криминалистики как самостоятельной научной дисциплины криминалистическая техника, как совокупность собственно технических средств и методов, составляла основное ее содержание, хотя и включала, наряду с орудиями труда следователя, некоторые приемы и методы производства следственных действий по уголовным делам. То есть тех познавательных средств, которые в настоящее время изучаются в таких разделах науки как криминалистическая тактика и частная методика расследования отдельных видов преступлений. Например, одно из первых систематизированных изданий, посвященных криминалистическим средствам и методам, подготовленное Р. А.Рейссом, так и называлось «Научная техника расследования преступлений» (изд-е СПб, 1912 г.). Очевидно, что слово «техника» употреблялось при этом в широком смысле слова. В отечественной криминалистической литературе начала ХХ века для обозначения новой научной дисциплины, названной Гансом Гроссом «Криминалистикой», также можно было встретить название «техника».[630]

И тогда, и сейчас под этим термином подразумевалась, кроме того, совокупность орудий труда, приемов и методов их применения в раскрытии и расследовании преступлений. Такое понимание техники вполне согласуется с представлениями о её сущности, сформировавшимися у исследователей, большинство из которых считали, что «под техникой надо понимать совокупность искусственно созданных средств деятельности людей».[631]

Криминалистической техникой во втором значении этого термина вполне можно было именовать, таким образом, все используемые для решения криминалистических задач технические, в собственном смысле слова, познавательные средства. Причем, не только приемы и методы, образующие методику применения того или иного прибора либо технического устройства в собственном смысле слова, но и приемы и методы, не связанные с их применением. Например, к средствам криминалистической техники должны быть отнесены и такие технические приемы, как осмотр документа в косопадающем или проходящем свете, применяемые для обнаружения признаков подчистки текста, приемы обращения с огнестрельным оружием, предупреждающие уничтожение имеющихся на нем следов и другие, которые реализовывались на практике без применения специальных приборов и инструментов.

Все они, и орудия, технические устройства, и методы (приемы, методики) их применения становились средствами криминалистической техники, благодаря либо их специальной разработке, в результате приспособления посредством внесения в них конструктивных изменений, либо прямого заимствования из общей техники и её отраслей.

Наконец, термин «криминалистическая техника» имеет еще одно значение — это название раздела науки или учебного курса криминалистики. И как раздел науки криминалистики, и как раздел учебного курса «криминалистическая техника» представляет собой некую систему знаний. Причем система знаний, составляющих основу раздела науки, и система знаний, составляющих часть учебного курса криминалистики, по своему содержанию в полной мере не совпадают. Как раздел науки криминалистическая техника представлена, прежде всего, системой знаний о закономерностях объективной действительности, составляющих научную основу разработки технико-криминалистических средств, приемов и методов, предназначенных для использования в раскрытии и расследовании преступлений. В то время как под криминалистической техникой как разделом учебного курса криминалистики подразумевается система научных положений и принципов наиболее рационального и эффективного использования результатов научных технико-криминалистических разработок. К положениям и принципам криминалистической техники как раздела учебного курса относятся, в частности, базовые условия и правила практического применения технико-криминалистических средств, приемов, методов и методик для обнаружения, закрепления (фиксации), изъятия и исследования источников информации о событии преступления и его участниках. Среди этих положений можно назвать и те, которые являются базовыми для применения технико-криминалистических средств, приемов и методов, предназначенных для предупреждения преступлений. Например, средств защиты документов от подлога, средств охранной сигнализации и видео наблюдения за охраняемыми объектами, «химических ловушек», помогающих разоблачать кражи, и др. Иными словами, если разработка технико-криминалистических средств, методов и методик, составляет основную задачу криминалистической науки, то предметное изложение практических рекомендаций по их использованию — задачу учебного курса криминалистики.

1.2. Правовые основания применения средств криминалистической техники в следственной и судебной практике

Требование законности распространяется в уголовном процессе на все действия, предпринимаемые следователем и другими уполномоченными органами, в том числе на использование научных рекомендаций, приемов, методов и средств криминалистики. Однако детальная правовая регламентация порядка возбуждения, расследования и разрешения уголовных дел, отнюдь не означает, что каждый «шаг» следователя, дознавателя, прокурора, судьи даже в рамках уголовного судопроизводства должен быть урегулирован законом. Нет необходимости, например, в правовом обеспечении использования целого ряда криминалистических средств, приемов и методов собирания и исследования доказательств, хотя он и может носить характер обязательной процедуры. Таковым, например, является порядок исследования материальной обстановки на месте происшествия по стадиям (сначала статическая, а затем динамическая стадия). Ибо нарушение рекомендованной наукой последовательности неизбежно приведет к преждевременному изменению материальной обстановки и соответственно к утрате доказательств. Не было необходимости упоминать в законе и сами технические средства — приборы, оборудование, инструменты и т. д. Для этого достаточно было указания на технические методы, которые могли быть реализованы с помощью соответствующих технических устройств: звукозапись, а не диктофон или магнитофон, видеосъемка (видеозапись), а не видеокамера и видеомагнитофон и т. д. Такой способ правовой регламентации технико-криминалистических средств, несомненно, был предпочтительнее, поскольку предоставлял субъекту применения техники большие возможности для выбора. Так, включение законодателем звукозаписи в перечень технических средств фиксации показаний допрашиваемого лица, а не диктофона или магнитофона, предоставляло следователю право использовать любое звукозаписывающее устройство с любым принципом действия и любым носителем звуковых сигналов. То же относится и к любому иному техническому методу работы с доказательствами, закрепленному в УПК РФ. Впрочем, так было и раньше, в период действия УПК РСФСР.

Какие из криминалистических правил, процедур, познавательных средств нуждаются в непосредственном правовом закреплении, а какие могут применяться без нормативного обеспечения, это тот вопрос, на который и сегодня нет однозначного ответа. Эта неопределенность, касающаяся, в частности, применения технико-криминалистических средств в уголовном судопроизводстве, вызывала в своё время оживленные дискуссии. Ибо, как отмечал А. И.Винберг, «далеко не всё, что технически возможно для установления искомых фактов, и даже не всё то, что создаёт гарантию достоверности в получении доказательств, является в то же время допустимым с точки зрения требований социалистической законности».[632]

И поэтому задачу свою в решении этой проблемы ученые видели, как писала П. С.Элькинд, «в уяснении необходимости и пределов нормативного закрепления использования в уголовном судопроизводстве проверенных опытом и практикой научно-технических средств, в установлении процессуальных гарантий личности от их незаконного применения в интересующей нас сфере общественной жизни…».[633]

Тем не менее, проблема обеспечения законности применения технико-криминалистических средств в уголовном процессе долгое время оставалась нерешенной, а законодательная практика шла по пути непосредственной правовой регламентации лишь незначительного круга средств криминалистической техники и результатов её применения, вызывая сомнения в правомерности использования тех из них, которым в законе места не нашлось. В УПК РСФСР говорилось, в частности, о фотографировании (ст. ст. 84, 141, 179, 183 УПК РСФСР), о киносъемке (ст. ст. 141, 179, 183), о звукозаписи (ст. ст. 141, 141 прим., 264, 281, 286), о производстве измерений (ст. ст. 179, 183).

Такая избирательность в решении проблемы правовой регламентации технико-криминалистических средств, приёмов и методов, позволила Р. С.Белкину в своё время заметить, что «упоминание в законе лишь некоторых технических средств работы с доказательствами невольно наводит на мысль, что применение в тех же целях иных средств, о которых в законе ничего не сказано, будет незаконным».[634]

Тем не менее, аналогичный подход к регламентации правовых оснований применения технико-криминалистических средств и методов сохранился и в статьях нового УПК РФ, где речь шла о правомерности использования при производстве отдельных следственных действий в большинстве своём тех же способов, которые были регламентированы в УПК РСФСР (см.: п.1а ч. 2 ст. 82; ч.ч. 2, 8 ст. 166, ч. 5 ст. 179 и др. УПК РФ).

Между тем, и прежде и сейчас все, кто занимался этой проблемой, прекрасно понимали, что законным можно было признавать лишь такое применение средств криминалистической техники, которое либо нашло непосредственное закрепление в действующем законодательстве, либо, отвечая общим критериям допустимости, вытекающим из духа и буквы закона, ему не противоречило. Вопрос о необходимости выработки таких критериев многими учеными, причем не только криминалистами, но и процессуалистами ставился давно.[635] Надо, однако, сказать, что вплоть до принятия в 2001 году нового УПК РФ общие критерии (требования) допустимости использования средств криминалистической техники в уголовном процессе воспринимались исключительно как научные рекомендации. Правда, уже тогда, в конце 60-х и особенно в 70-х годах прошлого века некоторые ученые, имея в виду категоричность формулируемых ими критериев допустимости применения технических средств в уголовном процессе, настаивали на их законодательном закреплении.[636]

Однако, в течение нескольких десятилетий, начиная с УПК РСФСР 1960 года, и кончая нынешним УПК РФ, уголовно-процессуальное законодательство в решении данного вопроса оставалось приверженным лишь первому способу правовой регламентации технико-криминалистических средств, а именно, их непосредственному, поименному перечислению в законе. Правда, среди таких технических средств и методов оказались те, которые, будучи функционально предназначенными для фиксации хода и результатов следственных действий, позволяли получать материализованные отображения лишь отдельных обстоятельств расследуемого события, имеющие безусловное доказательственное значение. Например, копии (слепки и оттиски) следов, фотоизображения материальной обстановки мест преступления и обнаруженных вещественных доказательств, аудиозаписи показаний участников судопроизводства, зафиксированные на материальных носителях и т. д. Среди закрепленных в УПК оказались, соответственно, фотографирование, кино- и видеозапись, аудиозапись и т. д. (ч.ч. 2, 8 ст. 166 УПК РФ).

Такой подход к решению проблемы обеспечения законности использования криминалистической техники в уголовном судопроизводстве свидетельствовал о том, что законодателю небезразлично, за результатами применения каких технических средств можно признавать доказательственное значение, а какие в таком признании не нуждаются.

Криминалистические средства фиксации, прямо указанные в процессуальном законе, представляли, тем не менее, лишь небольшую группу из всего разнообразия используемых в практике средств криминалистической техники. Остальные, по логике законодателя, не нуждались в таком их перечислении в законе. Да это и в принципе оказалось бы невозможным. Непосредственная правовая регламентация не требовалась, например, для поисковых приборов, средств освещения и связи, технических средств, предназначенных для исследования доказательств и многих других, поскольку результаты их применения не имели и не могли иметь значения источников доказательств. Такие средства лишь создавали необходимые условия для обнаружения новых источников информации или их свойств, благодаря которым материальные носители приобретали качества судебных, чаще вещественных доказательств. Даже результаты применения технико-криминалистических средств и методов, полученные в ходе экспертного исследования, не имели самостоятельного доказательственного значения, а использовались только для технического обоснования выводов, формулируемых в заключении эксперта. Поэтому правомерность применения в уголовном процессе таких технических средств должна была определяться не прямым нормативным закреплением, а общими критериями допустимости их использования в уголовном судопроизводстве.

Такими критериями, вытекающими из «буквы» и «духа закона» большинством ученых признавались: 1) научная обоснованность, 2) безопасность и 3) этичность средств криминалистической техники, применяемых в уголовном судопроизводстве.[637]

Под научностью технико-криминалистических средств, приемов и методов понималось, во-первых, их обоснованность с позиций современной криминалистической науки как средств, применение которых способно обеспечить решение задач, стоящих перед субъектами процессуального познания, и, во-вторых, научная достоверность результатов, получаемых с помощью указанных средств и методов.[638]

Этичность технико-криминалистических средств, приемов и методов или их соответствие нравственным принципам означала недопустимость унижения чести и достоинства граждан, в отношении которых они применяются.

Самостоятельным требованием, определяющим законность применения средств и методов криминалистической техники, должна быть признана также их безопасность. Считаются недопустимыми в уголовном судопроизводстве любые действия, в том числе с использованием техники, если они представляют угрозу жизни и здоровья человека, создают опасность утраты собранных доказательств или оказывают вредное влияние на окружающую среду.

На протяжении многих лет ученые и криминалисты и процессуалисты предлагали закрепить эти требования в уголовно-процессуальном законе, как необходимое условие, обеспечивающее нормативную дозволенность, а, следовательно, и законность применения технико-криминалистических средств, приемов и методов для достижения целей правосудия. Случилось, однако, так, что эта идея впервые была воспринята в 1990 году Таможенным Кодексом (ТК) еще СССР, одна из статей которого специально была посвящена требованиям, предъявляемым к техническим средствам, используемым для целей таможенного контроля (ст. 27 ТК СССР). Несколько позже аналогичная норма появилась и в законе «О милиции», и в законе «О безопасности» и других законодательных актах. Как это ни парадоксально, но идея о необходимости законодательного закрепления общих критериев допустимости применения технических средств в уголовном судопроизводстве, зародившаяся в недрах уголовно-процессуальной и криминалистической науки более 40 лет назад, российским уголовно-процессуальным законодательством оказалась реализована в последнюю очередь.

Такая общая норма, установившая единое правовое основание применения при производстве следственных действий любых технических средств, появилась лишь в 2001 году с принятием нового УПК РФ. В части 6 ст.164 говорилось о том, что «при производстве следственных действий могут применяться технические средства и способы обнаружения, фиксации и изъятия следов преступления и вещественных доказательств». Речь, разумеется, шла здесь о всех средствах криминалистической и иной техники, востребованных в уголовном процессе для собирания и исследования доказательств.

Что касается общих критериев допустимости их использования, то они стали определяться ст. 9, п. 3 части 4 ст. 57 и частью 4 ст.164 УПК РФ. Здесь, в частности, сказано: а) о недопустимости при производстве следственных действий применять: насилие, угрозы и иные незаконные меры, создавать опасность для жизни и здоровья участвующих в них лиц (ч. 4 ст. 164 УПК РФ); б) о запрете «действий …, унижающих честь участника уголовного судопроизводства, а также обращение, унижающее его человеческое достоинство» (ч. 1 ст. 9 УПК РФ); в) о недопустимости для эксперта «проводить без разрешения дознавателя, следователя, суда исследования, могущие повлечь полное или частичное уничтожение объектов либо изменение их внешнего вида или основных свойств» (п. 3, ч. 4 ст. 57 УПК РФ).

Таким образом, закон установил общие требования (критерии допустимости), которые в науке формулировались как требования их этичности и безопасности, и теперь должны были предъявляться к любым действиям и познавательным средствам, в том числе к используемым в уголовном судопроизводстве техническим методам, приборам и устройствам. Требование «научности» таких средств, вероятно, законодателем подразумевалось, поскольку вряд ли кому-нибудь могло прийти в голову использовать «ненаучные» средства и методы процессуального познания.

Правовые основания применения технико-криминалистических средств в уголовном процессе не исчерпываются, однако, закрепленным в нормах УПК дозволением. Для оговоренных случаев закон предусмотрел и прямую обязанность их использовать при производстве отдельных следственных действий. В частности, обязанность следователя предупреждать участников следственного действия о предстоящем применении технических средств до его начала (ч. 5 ст. 166 УПК РФ), прикладывать к протоколу материалы, полученные с их помощью (ч. 8 ст. 166), и ряд других обязательных для исполнения правил. Все они могут быть сведены в определенную систему нормативных правил:

1. Правила, предусматривающие обязательное применение конкретных технических средств фиксации доказательств, соблюдение которых призвано обеспечить правомерность и гарантировать достоверность результатов их использования. Такие правила устанавливаются для тех случаев, когда применение техники оказывается единственно возможным способом сохранить полученную доказательственную информацию в том виде, в каком она может быть наиболее эффективно использована в доказывании, либо подтвердить её правомерное получение. Например,

— обязанность фотографировать или снимать на видео- или кинопленку вещественные доказательства, которые по тем или иным причинам не могут храниться при уголовном деле. В т. ч. громоздкие вещи, деньги после производства необходимых следственных действий, животные и др. (п. 1а, п. 4.1, п. 9а ч. 2 ст. 82 УПК РФ);

— требование применять технические средства фиксации в ходе следственного действия, проводимого без участия понятых (ч. 3 ст. 170 УПК РФ),

— обязанность фотографировать и дактилоскопировать неопознанные трупы (ч. 2 ст. 178 УПК РФ), и некоторые другие.

2. Правила, устанавливающие обязанность использовать технико-криминалистические методы и средства в целях обеспечения прав граждан в уголовном процессе. Например, закон признаёт обязательным применение видеозаписи или киносъемки в ходе следственных действий с участием несовершеннолетнего потерпевшего или свидетеля, если он или его законный представитель против этого не возражает (ч. 5, ст. 191 УПК РФ).

Обязательным является и предупреждение участников следственного действия о предстоящем применении технических средств (ч. 6 ст.164 УПК РФ); УПК устанавливает также обязанность следователя предъявить обвиняемому при ознакомлении с материалами дела аудио, видео записи, сделанные во время следствия (ч. 1 ст. 217 УПК РФ).

3. Правила, предусматривающие строго определенный порядок использования технических средств, нарушение которого лишает полученные с их помощью результаты доказательственного значения. Например, согласно части 3 ст. 276 УПК РФ демонстрация фотографических негативов и снимков, диапозитивов, сделанных в ходе допроса, а также воспроизведение аудио- и (или) видеозаписи, киносъемки допроса допускаются только после предварительного оглашения показаний, содержащихся в соответствующем протоколе допроса или протоколе судебного заседания.

Жесткий порядок установлен и для воспроизведения видеозаписей или киносъемки следственных действий, произведенных на предварительном следствии с участием свидетелей и потерпевших, не явившихся в заседание суда по уважительным причинам (п.п. 2–5 ч. 2 ст. 281 УПК). Решение о демонстрации таких записей суд вправе принять только при условии, если обвиняемому (подсудимому) в предыдущих стадиях производства по делу была предоставлена возможность оспорить эти доказательства предусмотренными законом способами. (часть 2.1. ст. 281 УПК РФ).

4. Правила, вводящие обязанность надлежащего процессуального закрепления порядка применения технических средств и полученных при этом результатов. Соблюдение этих правил является, кроме того, условием признания за этими результатами доказательственного значения. Так, в соответствии с ч. 5 ст. 166 УПК РФ в протоколе должны быть указаны не только технические средства, примененные при производстве следственного действия, условия и порядок их использования, объекты, к которым эти средства были применены, но и полученные результаты.

Кроме того, часть 8 той же статьи предписывает, чтобы к протоколу были приложены фотографические негативы и снимки, киноленты, диапозитивы, фонограммы допроса, кассеты видеозаписи, чертежи, планы, схемы, слепки и оттиски следов, выполненные при производстве следственного действия, а также электронные носители информации, полученной или скопированной с других электронных носителей информации в ходе производства следственного действия.

Между тем, при всём разнообразии правовых оснований применения в российском уголовном судопроизводстве технико-криминалистических средств, приемов и методов говорить о решении всех проблем, связанных с правовой регламентацией технических способов собирания доказательств, на сегодняшний день было бы преждевременно.

Так, допуская применение любых технических средств и способов обнаружения, фиксации и изъятия следов преступления и вещественных доказательств (ч. 6, ст. 164 УПК РФ), новый уголовно-процессуальный закон, тем не менее, остался верен себе, сохранив обоснованную практику непосредственного закрепления лишь ограниченной группы технико-криминалистических средств. А именно, средств, предназначенных для фиксации хода и результатов процессуальных действий, то есть тех, с помощью которых могли создаваться средства доказывания. Однако, вновь не обошлось без издержек. Так, в ч. 2 ст. 166 УПК, законодатель не удержался и дал исчерпывающий перечень технических способов фиксации, которые дозволялось использовать при производстве следственных действий.

«При производстве следственного действия, — говорилось в части 2 ст. 166 УПК РФ, — могут также применяться стенографирование, фотографирование, киносъемка, аудио- и видеозапись. Стенограмма и стенографическая запись, фотографические негативы и снимки, материалы аудио- и видеозаписи хранятся при уголовном деле». (выделено мною — АЭ).

Если строго следовать букве закона, то никакие иные технические способы фиксации, кроме тех пяти, что указаны в части 2 ст. 166 УПК РФ, применять на законных основаниях при производстве следственного действия нельзя. Таким образом, законодатель фактически поставил барьер внедрению новых способов фиксации хода и результатов следственных действий, и прежде всего, из-за невозможности их правомерного использования в уголовном судопроизводстве. К примеру, той же голографии, равно как и тех средств, появление которых можно прогнозировать в будущем.

И даже соответствие любых технических новинок общим критериям допустимости, закрепленным в ст. 9, п.3 ч. 4 ст.57 и ч. 4 ст. 164 УПК РФ, порождало лишь право применять технику, в том числе для фиксации действий или событий, но не использовать полученные с её помощью результаты в доказывании. Хотя бы потому, что закон не допускал расширительного толкования ни перечня источников доказательств (ч. 2 ст. 74 УПК РФ), ни перечня материалов применения технических средств (ст. 166 УПК РФ). К слову, в истории такое уже случалось, в частности, с видеозаписью, которая уголовно-процессуальном законодательством Российской Федерации впервые была регламентирована только в 2001 году с принятием нового УПК. До этого судебная практика долгое время отказывала признавать доказательственное значение за результатами видеосъемки, сделанной на местах проведения процессуальных действий. Поскольку многие судьи не признавали видеозапись в качестве правомерной «замены» упоминавшейся в законе киносъемки, воспринимаемой ими как единственного технического способа фиксации динамической картины, наблюдаемой участниками следственного действия. И такое их восприятие вполне соответствовало предписаниям действовавшего тогда процессуального закона, в котором о видеосъемке не было сказано ничего.

Пробелы и ошибки правовой регламентации применения технико-криминалистических средств в раскрытии и расследовании преступлений можно обнаружить не только в тексте норм, предоставляющих участникам судопроизводства такое право, но и в нормах, обязывающих их использовать технику. До сих пор остаются не реализованными, например, вполне здравые предложения о необходимости закрепить в нормах УПК обязательное фотографирование вещественных доказательств, в отношении которых принято решение об уничтожении или передаче владельцу, об обязательной звукозаписи показаний лиц, которые не смогут явиться в судебное заседание для допроса и некоторые другие.[639] Этот перечень было бы полезно дополнить обязательной видеозаписью допроса лиц, задержанных по подозрению в совершении преступления, во время которого они дают признательные показания; видеосъемкой самого задержания, сопровождаемого личным досмотром (обыском) в процессе проведения которого у задержанного изымаются орудия преступления, наркотические вещества, похищенные ценности и прочее. Отказ проводить видеозапись должен рассматриваться как существенное нарушение процессуального закона со всеми вытекающими отсюда последствиями. Это значит, что и вещественные доказательства, обнаруженные при задержании лица, и его признательные показания, сделанные без надлежащей видеофиксации, следует рассматривать в качестве недопустимых средств доказывания.

При этом основанием для признания недопустимым доказательством изготовленной видеофонограммы задержания и допроса задержанного лица должны стать любые признаки монтажа сделанной видеозаписи, выявленные и подтвержденные судебной видео-фоноскопической экспертизой.

1.3. Правовые формы применения средств криминалистической техники в уголовном процессе

Форма в переводе с латинского означает «вид», «внешнее проявление», «наружность». В криминалистической технике, как и в общей технике, следует различать формы самой техники (технических в собственном смысле слова средств) и формы ее использования в конкретной сфере деятельности. Собственно технические средства могут выступать в форме инструментов, приборов, машин, механизмов, технических систем и т. д.[640] Для криминалистики разнообразие таких форм техники не имеет принципиального значения. Более важными представляются формы использования криминалистической техники, которые служат цели систематизации знаний о технических возможностях собирания и исследования доказательств. Необходимость изучения этих форм, кроме того, объясняется спецификой общественных отношений, где находят применение технико-криминалистические средства, приемы и методы. Если формы самой техники (собственно технических средств) в уголовном процессе могут расширяться по мере развития естественно-технических отраслей знания (разумеется, при условии их соответствия общим критериям допустимости применения), то формы использования технико-криминалистических средств не могут быть самопроизвольно расширены без риска лишить результаты их применения доказательственного значения. Даже если это и целесообразно в конкретной ситуации, ибо они строго регламентированы законом. Поэтому чаще говорят именно о правовых формах применения криминалистической техники.

Если не делать ссылок на правовой характер форм использования технико-криминалистических средств, то их придется рассматривать как разновидность форм использования специальных познаний, в то время как эти понятия также не совпадают. Только как правовые формы применения технических средств в уголовном процессе более разнообразны, нежели формы использования специальных познаний, которые сводятся лишь к двум таким формам: участию специалиста и эксперта.[641]

Между тем, восприятие правовых форм использования технико-криминалистических средств, приемов и методов не отличалось единодушием. Одними учёными предлагался только один критерий разграничения таких форм, в частности, процессуальное положение субъекта, использующего технику,[642] другие выделяли некий их комплекс. Так, Н. А.Селиванов предлагал три критерия, по которым должны различаться правовые формы применения криминалистической техники.[643] Соответственно с его предложением сегодня принято выделять следующие основания (критерии): а) по процессуальному положению субъекта, использующего технику, б) по функциональной её предназначенности и в) по доказательственному значению полученных с помощью технических средств результатов.

1) Процессуальное положение субъекта, использующего технику. К концу ХХ века в отечественном уголовном судопроизводстве сформировалось несколько урегулированных нормами уголовно-процессуального законодательства форм использования средств криминалистической техники, выделенных по данному основанию. Среди них следующие:

а) использование технических средств специалистом (ч. 1 ст. 58, ч. 3 ст. 80 и др. УПК РФ);

б) использование криминалистической техники экспертом (ч. 1 ст. 80 УПК РФ);

в) самостоятельное использование криминалистической техники субъектами собирания доказательств: дознавателем, следователем, прокурором, судом, а также адвокатом. (ч. 3 ст. 86, ч. 6 ст.164 и др. УПК РФ.)

С вступлением в силу УПК РФ 2001 года большинство из перечисленных правовых форм использования криминалистической техники не только сохранились от прежнего УПК РСФСР, но и пополнились новыми. Прежде всего, появился новый субъект собирания доказательств, и соответственно, новый субъект применения средств криминалистической техники. Им стал профессиональный защитник — адвокат обвиняемого (подозреваемого, подсудимого). Соответственно возникли основания для выделения по субъектному признаку новой правовой формы использования технико-криминалистических средств и методов.

Как можно заметить, УПК РФ сохранил право применения средств, приемов и методов криминалистической техники следователем, дознавателем, прокурором, судом в качестве самостоятельных процессуальных форм. Это право ограничено только уровнем их профессиональной подготовки в этой области. Если тот же следователь или дознаватель обладают достаточными знаниями или навыками применения технических средств, то они могут самостоятельно выполнять техническую работу на месте проведения следственного действия или в судебном заседании. Так, следователь вправе, не прибегая к помощи специалиста, фиксировать ход и результаты осмотра места происшествия с помощью фото или видеоаппаратуры, использовать следокопировальные материалы для изготовления слепков и оттисков с обнаруженных следов и т. д. Суд не только воспроизводит в зале судебного заседания фонограммы допросов, записанные на предварительном следствии, но и вправе самостоятельно фиксировать с помощью аудиозаписи ход судебного разбирательства, использовать оптические средства для осмотра имеющихся в деле вещественных доказательств и т. д. Им могут выполняться и другие технические действия с применением средств криминалистической техники.

2) Функциональное назначение средств криминалистической техники. По данному основанию выделяют такие правовые формы применения технико-криминалистических средств, как обнаружение, фиксация, изъятие доказательств, что входит в функциональные обязанности следователя (дознавателя) и специалиста, привлекаемого для участия в следственном действии, и их исследование, которое проводит эксперт. Принятый в 2001 и дополненный в 2003 году УПК РФ предусмотрел две новые их формы. В частности, законодатель расширил функции специалиста, возложив на него (п. 3 ст. 80 УПК), помимо участия в следственных действиях, обязанность подготовки письменных ответов (заключений) на поставленные сторонами вопросы, требующие специальных познаний. В том числе, надо полагать, и познания в области использования технических средств при проведении исследований, завершающихся дачей заключения (ст. ст. 74, 80 УПК РФ), и самостоятельное применение технических средств в ходе исследования материалов уголовного дела (ч.1 ст. 58 УПК РФ).

Находившаяся ранее за пределами процессуально-правового регулирования такая форма использования криминалистической техники специалистами как предварительное исследование доказательств, результаты которого доказательственного значения не имели, с принятием нового УПК приобрели, таким образом, статус новой, самостоятельной и теперь уже правовой формы использования криминалистической техники специалистом.

Надо сказать, проводить предварительные исследования доказательств вправе любой субъект процессуального познания. Основное ограничение в использовании исследовательской техники тем же следователем в порядке предварительного исследования — это необходимость сохранения исследуемых объектов в неизменном виде. Если в ходе экспертизы допускается, правда, только с разрешения следователя, дознавателя, суда (п. 3 ч. 4 ст. 57 УПК) использовать средства и методы, которые могут повлечь за собой изменение или уничтожение исследуемого объекта, то от предварительного их исследования, связанного с опасностью такого рода изменений, следователь (дознаватель) должны отказаться.

Доказательственное значение результатов применения средств криминалистической техники. В соответствии с УПК РФ непосредственное доказательственное значение признается, как отмечалось в предыдущем параграфе настоящей главы, только за результатами применения технико-криминалистических средств фиксации, которые могут быть представлены в виде овеществленных источников, не требующих специальных разъяснений по поводу содержащейся в них информации об обстоятельствах расследуемого события. В частности, слепки и оттиски следов, фотоснимки, фонограммы допросов, кассеты видеозаписей и т. д. (ч. 8 ст. 166 УПК РФ). Результаты применения экспертной техники, не являясь сами по себе самостоятельным источником доказательств, приобретают доказательственное значение только, будучи отражены в заключении эксперта. Например, результаты применения аналитической техники (в частности, показания приборов, используемых при проведении экспертного исследования) содержат информацию, которая, отражаясь в заключении эксперта, формирует этот новый источник доказательств. Результаты применения других средств имеют вспомогательное или оперативное значение. Содержащаяся в них информация может быть положена в основу следственных версий, планирования расследования, определения его основных направлений, либо использована для подготовки и проведения оперативно-розыскных мероприятий или процессуальных действий. Так, результаты предварительного исследования, проведенного следователем с использованием технико-криминалистических средств, дают основание назначить судебную экспертизу и сформулировать вопросы, подлежащие разрешению. Средства осветительной или поисковой техники содействуют эффективному обнаружению доказательств и т. д.

Глава 2. Средства, приёмы и методы криминалистической техники, их познавательная сущность

2.1. Понятие технических средств в криминалистике

Для обозначения входящих в состав криминалистической техники собственно орудий труда сегодня приняты два термина: «научно-технические средства» и средства «технико-криминалистические». Эти понятия часто соотносят как «более широкое», включающее весь арсенал технических средств, используемых в правоохранительной практике, и «менее широкое», относящееся лишь к средствам, специально созданным или технически приспособленным для решения задач правосудия.[644]

Предполагалось, таким образом, что более широкое понятие — «научно-технические средства», является общетехническим, заимствованным из общей техники, и поэтому не несущим никакой иной нагрузки, кроме способности охарактеризовать современные орудия труда, создаваемые для использования в разнообразных сферах человеческой деятельности и для достижения разных целей. Причём, словосочетание «научно-технические» призвано было подчеркнуть особый статус используемых технических средств как результатов научных разработок, соответствующих современным представлениям о научно-технических достижениях в сфере новой техники.

Что касается термина «технико-криминалистическое средство», то он, отражая специальное предназначение прибора, материала, технического устройства и т. д., должен применяться для обозначения особой группы приборов, устройств, оборудования.

В реальности же далеко не все средства, названные научно-техническими, способны были «демонстрировать» высокий уровень научной обоснованности. Ибо в их составе оказывались и простейшие приспособления, включая инструмент общетехнического или бытового назначения, и полиэтиленовые пакеты для упаковки вещественных доказательств, и другие технические средства, которыми комплектовались следственные портфели и иные наборы техники, используемой дознавателями, следователями, специалистами и т. д. Употребление термина «научно-технические» в отношении таких средств ничего, кроме иллюзий по поводу их научного потенциала, не несет. Впрочем, каким бы совершенным прибор ни оказался, будь он создан криминалистикой или заимствован ею из общей техники, сфера его применения самому средству «научности» не прибавит, какие бы в него научно-технические идеи изначально ни были заложены.

Можно предположить, что до настоящего времени употребление термина «научно-техническое средство» — это, скорее, дань традиции, нежели отражение реального состояния технического обеспечения расследования преступлений. Не говоря уже о терминологической некорректности употребления словосочетания «научно-технический» для обозначения орудий труда, предназначенных для использования в сфере уголовной юстиции, в частности, для дознавателя, следователя, оперативных сотрудников и т. д. Откровенно излишняя «претенциозность» данного термина, о которой говорил Р. С.Белкин,[645] не согласуется и со смыслом общепринятого термина «научно-технический».

В русском языке словом «научно-технический» обозначают «относящийся к науке и технике».[646] Иметь одновременно отношение и к науке и к технике могут только определенные явления, процессы, например, научно-технический прогресс, научно-техническая деятельность, научно-техническое творчество, научно-техническая идея и пр.

Неправильно связывать использование термина «научно-технические средства» и с его, якобы, общетехническим происхождением. Придание общетехнического характера термину «научно-техническое средство» не имеет под собой никаких оснований хотя бы потому, что он не встречается ни в одном из специализированных описаний техники, далеких от правовой или криминалистической тематики. В частности, термин «научно-техническое средство» не удалось обнаружить ни в толковом словаре русского языка,[647] ни в специальном словаре, посвященном научно-техническому прогрессу,[648] ни в коллективной монографии по истории развития техники,[649] ни в исследованиях проблем научно-технического творчества,[650] где без обобщающего термина обойтись невозможно. Здесь и во многих других литературных источниках, посвященных технике и научно-техническому прогрессу для обозначения приборов, оборудования и других технических устройств любого уровня «научности» принят только один термин, а именно — «технические средства» или просто «техника». Парадоксально, но только попадая в орбиту уголовного судопроизводства, технические устройства, приборы и т. д. приобретали качества средств «научно-технических».

Возможно, руководствуясь именно этими соображениями, многие отечественные криминалисты, начиная с 70-х годов прошлого века, стали отказываться от использования термина «научно-технические средства» для обозначения приборов, оборудования, различных технических (в собственном смысле слова) устройств и материалов, рекомендуемых криминалистикой для практического применения, предпочитая называть их либо просто «техническими средствами» либо «средствами криминалистической техники».[651] Не нашлось места этому термину ни в специальных криминалистических словарях, ни в «Криминалистической энциклопедии».[652] Вместо широко распространившегося термина «научно-техническое средство», например, Р. С.Белкин предложил использовать понятие средств «технико-криминалистических»,[653] которое сегодня стало общепринятым в специальной криминалистической литературе.

Между тем, привычка использовать наукообразные термины для обозначения вполне заурядных вещей настолько укоренилась в сознание некоторых юристов, что, к примеру, даже в названии книги известного немецкого автора — Клауса Дитера Поля[654] — её издатели умудрились данные из «судебной химии» перевести на русский язык как «научно-технические средства».[655]

Таким лингвистическим превращениям, впрочем, не стоит удивляться, поскольку ни в одной отрасли знания, кроме юридической, термин «научно-техническое средство» не употребляется, являясь, судя по всему, терминологическим изобретением именно процессуально — криминалистической науки. Причем, не самым удачным.

Поэтому, несмотря на его распространенность, лучше вовсе отказаться от использования термина «научно-техническое средство» для обозначения орудий и средств труда, в которых материализуются пусть даже самые современные и прогрессивные научно-технические идеи. Тем более, что, говоря о приборах, материалах, оборудовании и пр., вполне достаточно обобщающего названия «технические средства», а для используемых в раскрытии и расследовании преступлений — средства «технико-криминалистические». При таком словоупотреблении подчеркивается не столько их природа как результат реализации инженерно-конструкторской идеи, сколько цель, ради достижения которой то или иное техническое средство применяется на практике. Ибо в расследовании преступлений цели достигаются не посредством научно-технического творчества, а благодаря использованию специально разрабатываемой криминалистической методики применения, соответствующего технического (технико-криминалистического) средства. Именно специфика выполняемых функций, а не их техническое происхождение, и тем более не особенности реализации инженерно-конструкторских идей при создании технического средства дают основание включить все, в том числе и общетехнические средства, используемые в уголовном судопроизводстве, в состав средств, изучаемых криминалистикой, и именовать их средствами технико-криминалистическими, или «криминалистической техникой».

Между тем, в литературе высказано суждение, что для общетехнических средств, заимствуемых криминалистикой без их конструктивной или иной инженерно-технической переделки (приспособления), создания специальной криминалистической методики не требуется, поскольку соответствующие рекомендации содержатся в специальной литературе.[656] И что их используют по тем правилам, «которые разработаны в той отрасли техники, к которой данное средство относится».[657] А значит, использование общетехнических средств «в техническом отношении не требует помощи со стороны криминалистики».[658]

В подобной аргументации допущена одна серьезная ошибка, а именно, понятием «методика применения» технических средств подменено понятие «правила эксплуатации». На самом деле эти понятия отнюдь не тождественные. Правила эксплуатации касаются рекомендаций чисто технического характера, гарантирующих, например, безопасность лица, пользующегося тем или иным прибором. Соблюдение правил эксплуатации обеспечивает бесперебойную работу этих средств согласно техническим условиям в пределах гарантийного срока или срока хранения. Поэтому естественно, что такого рода обязательные для выполнения правила являются обязательным условием функционирования технического средства и разрабатываются в той отрасли знания, где создавался прибор, новые материалы, оборудование и т. д. И если правила эксплуатации обеспечивают работоспособность, то есть непосредственно само «функционирование» технического средства, то методика применения есть путь, алгоритм получения с его помощью желаемого результата в определенных, конкретных, специфических условиях. И поэтому должна разрабатываться специально как система приемов и правил практического использования этих средств, обусловленная спецификой той сферы деятельности, где техническое средство находит применение. Например, методика звукозаписи допроса следователем не имеет ничего общего с методикой работы звукооператора на телевидении или журналиста, записывающего на диктофон беседу с известным, например, политиком. Хотя все они должны соблюдать одни и те же правила эксплуатации диктофона, изложенные в инструкции завода-изготовителя.

Из сказанного, разумеется, не следует, что абсолютно все общетехнические средства, используемые правоохранительными органами, должны быть отнесены к средствам технико-криминалистическим только на том основании, что они применяются в следственной или иной правоприменительной практике. Не являются таковыми, например, транспортные средства, средства связи (тот же телефон) и многое другое. Но не являются именно потому, что цель их применения не специально криминалистическая, а, следовательно, не требующая разработки специальной методики. Для получения желаемого результата от использования таких технических средств достаточно соблюдения соответствующих правил эксплуатации, разрабатываемых в естественно-технических отраслях знания.

Необходимость в специальной криминалистической методике применения технического средства возникает лишь тогда, когда с использованием техники решается задача обнаружения, фиксации, изъятия или исследования объектов, имеющих или могущих иметь доказательственное значение. Специально создаваемые методики применения технико-криминалистических средств — также есть основание называть общим термином — «криминалистическая техника».

Именно специфика применения, требующая разработки соответствующей методики применения, позволяет отнести заимствуемые технические средства к средствам технико-криминалистическим. При условии создания специальной методики изучение их криминалистикой можно ограничить теми пределами, в которых эта методика отличается от правил применения общетехнических средств в тех отраслях знания, где они разрабатывались. И именно в разработке методики применения технических средств должно заключаться криминалистическое приспособление заимствуемых общетехнических средств, а не в их технической модернизации или переделке, как считает В. И.Гончаренко,[659] даже если такая техническая «доработка» производилась с учетом потребностей криминалистики и отличалась новизной на уровне изобретения. Ибо инженерно-конструкторская деятельность не является задачей криминалистической науки и поэтому не может быть критерием, по которому криминалистические средства должны отличаться от средств общетехнических. Думается, что только специальная криминалистическая методика применения может определять криминалистическую сущность технических средств, используемых в уголовном судопроизводстве, а не заложенная в них техническая идея, реализованная при создании того или иного прибора, иного технического устройства. Поэтому разграничение технических средств на специально создаваемые, приспосабливаемые и заимствуемые без каких-либо изменений их конструкции имеет смысл не столько для уяснения их криминалистической сущности, сколько для изучения состояния и тенденций развития «Криминалистической техники» как одного из разделов криминалистической науки.

2.2. Источники формирования технико-криминалистических средств, приемов и методов

Источники происхождения криминалистических средств, приемов и методов всегда отличались большим разнообразием. Р. С.Белкин выделял, например, три таких источника: 1) практика борьбы с преступностью — оперативно-розыскная, следственная, экспертная, судебная; 2) достижения других наук — естественных, технических, общественных; 3) собственные криминалистические изыскания.[660]

За все годы существования криминалистических средств, приемов и методов важнейшим из перечисленных трёх источников их формирования считалось активное творческое приспособление данных иных наук, прежде всего естественных итехнических, о котором Р. С.Белкин писал как о тенденции, определившей пути развития криминалистики.[661] С успехами в этих отраслях знания главным образом связывались и перспективы её развития, что стало особенно заметным с 50-х годов прошлого века. Это был период, который воспринимался как начало развёртывания научно-технической революции. А. И.Винберг писал тогда, что «… успешное развитие советской криминалистики зависит от овладения криминалистами современными достижениями естественных и технических наук».[662] Такая зависимость развития криминалистики (а, по мнению В. И.Гончаренко, и само её существование),[663] сохраняется и сегодня, в том числе, как тенденция, выражаемая в интеграции научного знания.

И это неудивительно, ибо закономерности развития современной науки проявляются, прежде всего, во взаимопроникновении, взаимовлиянии различных отраслей знания, определяя их прогрессивное развитие. Возникновение принципиально нового в любой отрасли знания, ставящей своей целью создание более совершенных познавательных средств, и в этом отношении криминалистика не исключение, немыслимо в условиях её изоляции от научных исследований в других науках, находящихся на передовых позициях современной научно-технической мысли. Более того, самые неожиданные результаты научных, и научно-технических разработок можно ожидать именно в приложении данных одной науки к другой. «Новые модели и принципы часто выступают неожиданным следствием передачи знаний из одной сферы деятельности в другую»,[664] — писал Брайан Твисс. «Именно такие «нововведения посредством вторжения» возникают в результате применения научно-технических достижений одной отрасли к решению проблем другой…».[665]

Привнесение новых научно-технических идей из естественных и технических отраслей знания в работу по созданию совершенных средств, приемов и методов собирания и исследования доказательств, явилось важным источником и стимулом развития криминалистики в целом. При этом на начальном этапе в тенденциях развития криминалистики преобладал и определенное время сохранялся в основном потребительский характер взаимоотношений криминалистической науки с другими отраслями знаний несмотря на то, что криминалистика и сама создавала много нового, пополняя собственный арсенал познавательных средств и методов. В. И.Гончаренко верно заметил, что «творческое приспособление средств и методов естественных и технических наук в криминалистике … представляет собой процесс, в результате которого создается новое знание…».[666] И хотя потребление криминалистикой новых научно-технических идей для создания собственных познавательных средств и методов не исключало творческого подхода, в самой формулировке известного закона развития криминалистики,[667] в самой терминологии можно было обнаружить одностороннюю зависимость криминалистических достижений от достижений иных наук.

Однако, уже к началу 60-х годов ХХ века в развитии криминалистической техники, стали отчётливо проявляться новые тенденции. Один из ведущих в то время отечественных учёных — криминалистов, проф. А. И.Винберг, в частности, писал: «… современный уровень криминалистической техники уже настолько высок, что позволяет в ряде случаев не только творчески приспосабливать для целей криминалистики данные других наук, но и содействовать разработанными криминалистами средствами развитию других областей знания».[668]

Именно поэтому в дальнейшем Р. С.Белкин смог с полным основанием оценить превращение криминалистики из «потребителя» в «заказчика», как качественно иную направленность использования достижений естественных и технических наук для её нужд.[669] Это «превращение» означало, что трансформация данных естественных и технических наук в криминалистические средства, приемы и методы стала происходить в форме разрешения очередной, заранее прогнозируемой криминалистической проблемы. Правда, решаться такая проблема по-прежнему могла в основном на базе уже достигнутого в науке и технике. Успех поиска путей эффективного разрешения возникающих проблем, таким образом, оставался в прямой зависимости от их возможностей на данный конкретный момент. Иными словами, криминалистикой «заказывалось» и потреблялось главным образом лишь то, что уже было создано в технике, а не то, что создавала сама криминалистика. Такой подход к решению проблем криминалистического обеспечения практики раскрытия и расследования преступлений новыми познавательными средствами и сегодня не исчерпал себя, особенно если учесть, что результаты многих современных научно-технических разработок, способных оказать позитивное влияние на развитие криминалистики, остаются невостребованными криминалистической наукой. Причины здесь разные. Это и недостатки в распространении научно-технической информации, и неспособность криминалистов эту информацию адекватно воспринимать или находить ей применение и т. д.

Кроме того, процесс освоения криминалистикой достижений иных наук сегодня заметно осложнен повышенными к ним требованиями, причём не только собственно технического, но и юридического характера. Этот процесс обычно именуют приспособлением данных иных наук для нужд криминалистики, в нашем случае для формирования собственных средств, приемов и методов. Соответственно неоднозначны и оценки сущности приспособления, определяющего происхождение криминалистических средств, приемов и методов.

По мнению Р. С.Белкина, активное творческое приспособление данных других наук для криминалистических целей выражается в использовании этих данных, как «в непреобразованном виде в качестве основы или элемента криминалистического средства или метода», так и в преобразованном, трансформированном в криминалистические средства и методы.[670]

Иной точки зрения придерживался А. Н.Васильев, полагая, что для понимания природы создаваемых криминалистических средств и методов неправильно делать акцент на преобразовании данных иных наук как на характеристике, определяющей их суть. Нельзя, считал А. Н.Васильев, требовать «преобразования данных специальных наук для трансформации их в криминалистические методы, потому что преобразование есть существенное изменение исходных данных, а такому изменению данные физики, химии и т. д. не подвергаются».[671] (выделено мною — АЭ).

На самом деле в позициях двух авторитетных ученых нет противоречий. Просто они в понятие «данных иных наук», творчески приспосабливаемых для нужд криминалистики, вкладывают разный смысл, разное содержание. Если под данными других (специальных) наук понимать исключительно основополагающие их идеи, принципы или законы, как это делает А. Н.Васильев, то, разумеется, ни о каком криминалистическом их преобразовании для создания собственных познавательных средств речи идти не может. Фундаментальные научно-технические идеи, принципы и законы могут только интерпретироваться криминалистикой с учетом потребностей практики борьбы с преступностью. В результате возникает своя, оригинальная криминалистическая идея, не изменяющая базовую, и тем более её не отменяющая. Идею, в отличие от её материального воплощения, нельзя изменить, не изменив её сути, разумеется, если идея верна. В противном случае изменение уже проверенной и подтвержденной идеи будет противоречить открытым законам той науки, в которой идея родилась. И как следствие, необоснованное «преобразование» базовых идей, принципов, законов окажется сомнительным с точки зрения достоверности и практической полезности её использования в качестве основы создания новых познавательных средств.

Видимо, именно этими соображениями руководствовался Р. С.Белкин, выделив преобразование данных иных наук в качестве одной из двух форм их приспособления криминалистикой, в то время, как А. Н. Васильев, критически оценивая мнение коллеги, ею ограничился, понимая под данными специальных наук только основополагающие их идеи, принципы, законы, не подверженные преобразованию криминалистикой.

Можно привести немало примеров, когда законы механики, оптики, электротехники легли в основу создания новых технико-криминалистических средств, а законы логики, законы мышления были использованы для разработки новых тактических приемов расследования, став источником, базой для их формирования. Но при этом сами законы и принципы фундаментальных отраслей знания не изменились, и измениться не могли. Это и есть их творческое приспособление для нужд криминалистики, выразившееся в поисках нового им применения, которое стало возможным благодаря своеобразной интерпретации (а значит и «преобразования») исходной идеи. Более того, трудно представить себе ситуацию, когда бы криминалистика при создании новых средств работы с доказательствами не опиралась на основополагающие принципы и законы фундаментальных наук. Например, трупоискатель, получивший название «электрощупа», был в своё время основан на свойствах электропроводимости некоторых материалов, известных из электротехники; «Электронно-оптический преобразователь» (ЭОП), предназначенный для прочтения залитых текстов — на проникающей способности инфракрасных лучей, открытых физикой; электронные металлоискатели, созданные для поиска некоторых видов орудий преступления — на физических свойствах электромагнитного поля и т. д.

Однако понятие «данные иных наук», разумеется, не исчерпывается основополагающими принципами и законами специальных наук. Если под этими данными подразумевать любой продукт научных изысканий, включая материализованное воплощение научно-технической идеи в орудиях и средствах труда, то они, представляя интерес для криминалистики, вполне могут быть ею преобразованы с учетом специфики их применения, в данном случае в сфере практики борьбы с преступностью. О таком, единственно возможном преобразовании, но не «данных иных наук», а самих орудий труда и пишет А. Н.Васильев: «…преобразованию могут быть подвергнуты технические средства, как например, путем конструирования специальных сравнительных микроскопов, специальных фотоаппаратов, поисковых физических приборов и т. д., которые тем самым становятся средствами криминалистической техники».[672]

Небезынтересно отметить, что в дальнейшем А. Н. Васильев настолько широко трактует понятие «приспособления данных специальных наук» для формирования криминалистических методов, что не только представляет этот путь главным (если не единственным) их источникам, но и, по существу, сводит к приспособлению данных специальных наук всю разработочную функцию криминалистики.[673]

Для уяснения механизма формирования криминалистических средств, приемов и методов важно, поэтому определить, во-первых, какие данные из числа вырабатываемых наукой и создаваемых техникой, могут па своей природе быть источником для разработки криминалистических рекомендаций. И, во-вторых, в каких формах может и должно осуществляться их приспособление.

Таким образом, среди важнейших источников формирования технико-криминалистических средств, приемов и методов следует, прежде всего, назвать фундаментальные законы и принципы естественных, общественных и технических наук, отражающие познанные закономерности природы. Их приспособление выражается в том, что этими законами и принципами руководствуются как методологической базой любого, в том числе криминалистического научного исследования.

Такие руководящие начала методологического уровня призваны обеспечивать научность создаваемых криминалистикой средств познания события преступления. «Криминалистические методы, — писал И. М. Лузгин, — должны обеспечивать установление истины по уголовному делу относительно всех обстоятельств подлежащих доказыванию в процессе расследования. Поэтому они должны опираться на строго научные знания. Если такая предпосылка отсутствует, метод не может быть использован для установления и изучения доказательств по уголовному делу».[674]

Вторым по своей значимости источником формирования криминалистических рекомендаций, средств и методов являются новейшие научно-технические идеи, которые по обоснованному научному прогнозу могут найти применение в самых разнообразных отраслях знания в ближайшем будущем. Такие фундаментальные научно-технические идеи способны давать импульс для развития целых научных направлений. Эти идеи формируются, как правило, на уровне научных открытий, изобретений, рождаются в научных теоретических или экспериментальных исследованиях. Их прикладное значение заранее не определено в окончательном виде и может иметь в будущем самое разнообразное и неожиданное приложение.

Использование таких новейших научно-технических идей в качестве источника формирования технико-криминалистических средств, приемов и методов крайне затруднено, поскольку они еще не реализованы в практической деятельности и могут на момент своего возникновения существовать в лучшем случае в экспериментальных образцах приборов или технических установок, с помощью которых научно-техническая идея была подтверждена. Реализация в криминалистических средствах и методах новой идеи, еще не апробированной, а существующей только как перспективное научное направление исследований в конкретной отрасли знания, осложняется известной осторожностью криминалистики к внедрению технических новинок в уголовное судопроизводство. Ибо все создаваемое ею для практики борьбы с преступностью должно быть не только гарантировано научностью и достоверностью получаемых с их помощью результатов, но и отвечать требованиям законности.

Среди такого рода перспективных научно-технических идей, еще не освоенных, не воплощенных в конкретных приборах и технических устройствах, но которые могут заинтересовать криминалистику, следует назвать уже упоминавшуюся ранее идею отображения облика убийцы амакриновыми клетками сетчатки глаза жертвы преступления. Не меньший интерес может представлять для криминалистики и обнаруженная зарубежными учеными возможность управления двигательными навыками и эмоциональным состоянием человека, которая по их утверждениям, может привести к созданию совершенного детектора лжи».[675]

Криминалистика, между тем, как и в прежние времена, пользуется сегодня преимущественно уже созданным в науке и технике, иногда творчески приспосабливая известные научно-технические идеи и находя, порой, весьма своеобразное им применение. Например, свойства ультразвуковых волн криминалистами предложено было использовать для обнаружения тайников в стенах зданий и сооружений,[676] для выявления уничтоженных рельефных изображений на стали,[677] для прочтения залитых тушью текстов[678] и т. д. Еще раньше для целей обнаружения тайников стали применять широко известные в медицине фонендоскопы, предназначенные для диагностики заболеваний сердца.

Такого рода уже реализованные научно-технические идеи относятся к третьей, распространенной группе источников формирования криминалистических средств, приемов и методов.

Приспособление вышеназванных групп источников данных специальных наук осуществляется без их фактического преобразования и только как основа (методологическая, научная, техническая) для создания криминалистических средств и методов, ибо речь здесь идет об идеях, а не об их материализованном воплощении в орудиях труда.

Четвертая группа «данных иных наук», являющихся источником формирования указанных средств, приемов и методов, наиболее обширна и представляет собой все разнообразие созданных в науке и технике познавательных средств и средств практической деятельности, воплотивших в себе научные и технические идеи всех уровней, и которые могут быть приспособлены криминалистикой. Это обширное по своим потенциальным возможностям поле для творчества криминалистов, до конца еще не освоенное. Приспособление технических средств, разработанных в иных отраслях знания, становится источником формирования криминалистической техники как непосредственно, т. е. без их конструктивных преобразований, так и внесением необходимых, обусловленных спецификой применения, изменений.

Как можно заметить, данные специальных наук, творчески приспосабливаемые криминалистикой для создания собственных средств, отличаются большим разнообразием. Это разнообразие научных данных, сведений, технических средств, которые в принципе могут заинтересовать криминалистов, создает для ученых известные трудности с поиском нужной информации о технических и иных нововведениях. Особенно, если учесть ограниченность познаний криминалистов в области естественных и технических наук, которые невозможно поддерживать на должном уровне именно в силу разнообразия привлекаемых криминалистикой научных данных. Чтобы минимизировать эти издержки, криминалистам надлежит заниматься своими научно-техническими разработками, интегрируясь с учеными, способными более продуктивно решать собственно технические задачи при конструировании новых средств криминалистической техники.

2. 3. Сущность криминалистической разработки технических средств и пределы их изучения в криминалистике

Разнообразие предлагаемых для использования в криминалистических целях технических средств даёт основание искать ответ на вопрос о пределах их изучения данной наукой. О том, что криминалистика решает, и порой, весьма успешно, задачу создания новых и совершенствования существующих технико-криминалистических средств, приемов и методов, хорошо известно. Однако, та же задача стоит и перед естественно-техническими отраслями знания, которые занимаются инженерно-конструкторской разработкой технических устройств, приборов, материалов, приспособлений, в том числе тех, которые впоследствии заимствуются криминалистикой. Например, в их задачу входит уяснение принципа действия будущего прибора, создание опытного образца и технологии его изготовления и т. д. Поэтому вряд ли можно ставить вопрос о включении технико-криминалистических средств в предмет изучения науки, не уяснив до конца сути их криминалистической разработки, которая была бы отлична от инженерно-конструкторской работы по созданию новой техники в естественно-технических отраслях знания. Вопрос о разграничении полномочий в реализации функций «разработчика» новой техники между криминалистикой и техническими науками — это вопрос принципиально важный, ответ на который позволит определиться и с пределами их изучения. И, прежде всего, потому, что различные приборы, устройства и прочие технико-криминалистические средства являются предметом изучения не только криминалистики, но и тех естественно-технических отраслей знания, благодаря которым эти средства создавались в опытных образцах и данные которых использовались в ходе опытно-конструкторских и инженерно-технических разработок. Актуальность данной проблемы обусловлена еще и тем, что практически во всех трудах учёных, посвященных предмету криминалистики, а тем более общим положениям «криминалистической техники», можно встретить упоминание разработки технических средств как одной из задач криминалистической науки.

Между тем, некоторые авторы, разъясняя суть разработочной функции криминалистики, наделяют её абсолютно несвойственными для данной науки качествами. Например, А. А.Эйсман, говоря об исследовании проблем конкретной науки, в том числе криминалистики, выделил в сфере её разработочной научной деятельности два уровня. Первый был обозначен им как «уровень разработки общих принципиальных схем (новых технологических процессов, новых конструкций и т. п.)…»; второй — как «уровень «технического» конструирования, разработки рациональных монтажных схем, компоновки узлов и т. п.».[679] Представляется, что ни тот, ни другой уровни разработки технико-криминалистических средств, выделенные автором и относимые им к разработочной части предмета криминалистики не могут и не должны изучаться данной наукой. Иначе, в него придётся включить многочисленные сведения из физики, химии, биологии, радиоэлектроники, кибернетики и других естественных и технических отраслей знания, без которых невозможно создать современные технические средства. Все эти сведения криминалистика вынуждена будет не только включить в предмет своего познания, но и объявить базовыми для собственных технико-криминалистических разработок. Но такая постановка вопроса, по меньшей мере, несерьезна, ибо перечень этих сведений безграничен, а надежды их эффективно использовать в сфере научно-технического творчества с учетом познавательных возможностей и научно-технического потенциала криминалистики, весьма сомнительны.

Хорошо известно, что под разработкой технических средств в естественных и технических отраслях знания, прежде всего, понимается деятельность, включающая в себя «совокупность целенаправленных научных исследований, проектно — конструкторской работы, создания и испытания опытного образца технического устройства».[680] Разумеется, ни инженерно-технические, ни проектно-конструкторские, ни технологические исследования в число задач криминалистической науки включены быть не могут. Также как не могут стать предметом познания криминалистики, в том числе, криминалистической техники никакие теоретические положения, составляющие основу для такого рода научных разработок.

Видимо ни у кого не вызовет возражений утверждение, что криминалистика не должна подменять в решении собственно технических проблем специальные отрасли знания. Такая подмена была бы и невозможна в плане практической ее реализации, ибо требуемые для инженерно-конструкторских разработок знания, а это знания и физики, и химии, и радиоэлектроники, и электротехники и т. д., выходят за пределы криминалистических. Разграничить криминалистическую и инженерно-техническую функцию разработчиков новой криминалистической техники можно, поэтому, только уяснив отношение технических наук и криминалистики к техническим средствам как к объекту своего познания. В самом общем виде это отношение можно представить как отношение «производителя» и «потребителя», действующих в тесном взаимодействии друг с другом с чётким разделением функций каждого. Если технические науки, исследуя «мир продуктов и процессов техники … отвечают … на вопрос, каким должен быть мир техники, чтобы выполнять задания, поставленные перед ним человеком»,[681] то криминалистика призвана ставить вопросы, стимулирующие активность технических отраслей знания в деле создания новой техники для прикладных целей. В частности, о том, какие направления деятельности правоохранительных органов нуждаются в техническом обеспечении, и в решении каких конкретно задач использование новой техники позволит, как можно ожидать, повысить эффективность их работы.

Следовательно, задача криминалистики должна заключаться не в самостоятельном решении инженерно-технических проблем, а в постановке вопросов перед специалистами соответствующих отраслей знания на основе тщательного изучения, с одной стороны, потребностей правоохранительной практики, с другой стороны — возможностей современной науки и техники. А после решения технической наукой задачи создания опытного образца нового технико-криминалистического средства по «заказу» криминалистики — в разработке специальной криминалистической методики его максимально эффективного использования на практике.

Представление о криминалистике как о потребителе ею же заказанных технических средств раскрывает не только сущность технико-криминалистических разработок, но и ориентирует на увеличение доли специального криминалистического оборудования в арсенале технических средств, принятых на вооружение правоохранительными органами, как наиболее перспективный путь развития криминалистической техники. При этом такие вопросы их создания как принцип действия, который может быть положен в основу будущего технического средства и использование которого при конструировании позволит выполнить заданные функции, технология изготовления, подбор деталей и узлов, расчет надежности и другие сугубо технические вопросы останутся в ведении, а значит и предметом изучения соответствующих отраслей технических и естественных наук. И наиболее продуктивно могут быть решены именно в этих отраслях знания, однако, с учетом параметров, «заказанных» криминалистикой. Нет необходимости и освещать эти технические вопросы в криминалистической литературе, как не имеющие отношения к задачам криминалистики как разработчика технических средств. Такие попытки были в своё время подвергнуты справедливой критике.[682]

Тем не менее, роль криминалистики в создании и совершенствовании технико-криминалистических средств останется значительной. Представляется, что задачи науки в этом направлении её исследований можно свести к следующим:

Выявление проблем технико-криминалистического обеспечения правоохранительной деятельности на основе изучения и обобщения следственной, судебной и экспертной практики. То есть выявление потребностей в новых технико-криминалистических средствах.

Изучение современного состояния науки и техники, которое помогло бы ориентироваться в разнообразии их достижений и возможностей, и на базе полученных результатов позволило бы определить, от специалистов каких из естественно-технических отраслей знания скорее всего можно ожидать помощи в решении конкретных технико-криминалистических проблем (где разместить «заказ» на разработку технических средств), выявленных в процессе обобщения практики.

Выявление недостатков существующих технико-криминалистических средств с тем, чтобы специалисты соответствующих отраслей знания, получившие задание на разработку новой техники, могли их учесть в своей научно-исследовательской и инженерно-конструкторской деятельности, устранив при проектировании «заказанной» новой техники.

Установление сферы применения будущего технического средства и чёткое определение его функционального назначения.

Установление круга объектов, с которыми придётся иметь дело в процессе будущей эксплуатации нового прибора (материалов, иных технических средств), и определение условий, в том числе нормативных правил, которыми применение техники не допускается либо ограничивается в связи с утратой доказательственного значения получаемых с помощью техники результатов.

Формулировка технических требований, которым техническое средство должно удовлетворять, исходя из условий, в которых его предполагается использовать (габариты, вес, источник питания, требования безопасности при эксплуатации и др.). Для этого необходимо учесть не только специфику объектов, с которыми придется иметь дело в процессе использования будущего технического средства, но и специфику сферы его применения.

Обращение внимания и учет тех изъятий, которые устанавливает закон, и которые ограничивают либо вовсе исключают возможность использования тех и ли иных средств и методов в уголовном процессе. С учетом требований закона корректировка, по мере необходимости, заданий специалистам соответствующих отраслей знания, усилия которых предполагается направить на создание опытных образцов технических средств.

Разработка методики применения нового технического средства.

Таковы в основном представляются задачи и пределы компетенции криминалистики, ставящей перед собой цель создания (разработки) специальных технико-криминалистических средств. Приведенный перечень задач может быть изменен в зависимости от конкретной ситуации. Например, они должны решаться в полном объеме, если требуется создать принципиально новый прибор, иное техническое устройство либо ограничиваться разработкой специальной методики применения, если техническое средство заимствуется из общей техники и не требует конструктивных изменений.

2.4. Состав технико-криминалистических средств, приемов и методов

Расширение арсенала технических средств, используемых в криминалистических целях, их целевое и функциональное разнообразие вынуждает обращаться к теме о составе изучаемых криминалистической наукой технических средств и возможностях их систематизации. В ситуации, когда технически не всегда подготовленным юристам, в т. ч. следователям, предлагается для использования всё более сложная аппаратура, приборы, материалы и иные технические устройства, естественно, что для них всё труднее становится не только осваивать правила эффективного применения обширного арсенала криминалистической техники, но и просто ориентироваться во всём её разнообразии, отдавая себе отчёт в преимуществах новой техники по сравнению с привычными познавательными средствами. Преодолению этих трудностей помогают не только доступное для восприятия освещение данной темы в справочниках и иных специальных источниках, рассчитанных на лиц без специального технического образования, но и научно-обоснованная классификация технико-криминалистических средств, приемов и методов.

Такая классификация имеет как теоретическое значение, обеспечивая систематизацию накопленных знаний, так и непосредственный практический смысл, поскольку помогает правильно ориентироваться в многообразии предлагаемых криминалистической наукой технических средств и методов, способствуя правильному их выбору в зависимости от конкретной следственной ситуации, сложности поставленных задач, организационных возможностей и др.

На сегодняшний день криминалистикой разработаны технико-криминалистические средства, приёмы и методы, функционально предназначенные для оказания содействия участникам уголовного судопроизводства, в том числе органам расследования и суда, специалистам и экспертам, адвокатам и защитникам в собирании и исследовании информации о событии преступления. Среди них поисковая техника, то есть средства обнаружения предметов, вещей, иных объектов, имеющих криминалистическое значение, в том числе разного рода следов, средства фиксации (закрепления) и изъятия обнаруженных источников информации, а также исследовательская техника, позволяющая выявлять скрытые, недоступные для непосредственного восприятия их свойства.

Поисковые технические средства.

В системе технико-криминалистических средств поисковая техника занимает особое место, и это не случайно, ибо её внедрение в практику раскрытия и расследования преступлений, как писали Р. С.Белкин и А. И.Винберг, «способствует обнаружению большего количества доказательств, в том числе и таких, которые при прежних средствах поиска могли остаться необнаруженными».[683]

Поисковыми принято называть технические средства, которые благодаря имеющейся у них объективной индикации, способны реагировать на некоторые свойства скрытых материальных объектов, передавая тем самым следователю, оперативному работнику, специалисту информацию об их местонахождении.

Если, например, обычный механический щуп «сигнализирует» об изменении физической плотности зондируемой среды (грунта, мягкой мебели, продуктов питания, сельскохозяйственной продукции и проч.), то металлоискатель, снабженный световой или звуковой индикацией, реагирует на присутствие в зоне поиска изделий из металла, меняющих частоту колебаний генератора. Наилучшие же с точки зрения наглядности результаты дают поисковые приборы, обеспечивающие визуальное восприятие скрытых объектов, чьё изображение передаётся на экран монитора, например, рентгеновские установки, тепловизоры и электронно-оптические преобразователи, некоторые модели ультразвуковых аппаратов и т. д.

Поисковые технические средства, как правило, специально создаются для криминалистических целей, однако в практике имеет место и их прямое заимствование из иных, не связанных с расследованием преступлений отраслей знания. Такое оказывается возможным в силу того, что задачи, аналогичные криминалистическим, приходится решать специалистам самых разных профессий. В частности, необходимость обнаружения скрытых объектов возникает и у строителей (например, для выявления скрытых дефектов строительных материалов), и у геологов (для поиска полезных ископаемых), и у саперов (при разминировании территорий), и у медиков (для диагностики заболеваний), и у археологов (при поиске артефактов во время археологических раскопок), и т. д.

В специальной криминалистической разработке поисковой техники, между тем, бывают заинтересованы не только следователи и оперативные работники, в чьи обязанности входит искать вещественные и иные доказательства при раскрытии и расследовании преступлений, но и представители иных сфер правоприменительной деятельности. Примером может служить административно-правовая деятельность таможенных органов по обнаружению предметов контрабанды или профилактическая деятельность наземных служб аэропортов, направленная на выявление запрещенных к провозу воздушным транспортом предметов.

Современные поисковые технические средства представлены разнообразными приборами и устройствами, позволяющими отыскивать металлические предметы (металлоискатели, в том числе с раздельной индикацией черных и цветных металлов, магнитные искатели разных конструкций, предназначенные для поиска в различных средах — в верхних слоях сыпучих материалов, в воде, в траве и т. д.); предметы, скрытые в труднодоступных местах (оптические средства обзора дымоходов, труб, иных полостей сложной конфигурации и др.).

Поисковая техника представлена также приборами и устройствами для поиска закопанных в землю трупов («Трупоискателями»), для обнаружения некоторых видов материалов и веществ биологического, растительного и иного происхождения, в частности, следов крови и спермы (ультрафиолетовые осветители), следов близкого выстрела (электронно-оптические преобразователи), взрывчатых и наркотических веществ, и т. д.[684]

Технико-криминалистические средства фиксации.

При проведении расследования уголовных дел в фиксации (закреплении) с помощью технических средств часто нуждаются не только сами процессуальные действия, но и обнаруженные в ходе их проведения источники доказательственной информации. Из всех способов фиксации вещественных доказательств наиболее предпочтительным всегда считалось их изъятие в натуре. Иные криминалистические способы фиксации, в частности, изготовление слепков и оттисков следов, фотосъемка и т. д. рекомендовалось применять либо тогда, когда изъять предмет или след в натуре не представлялось возможным, либо когда их копирование с помощью технических средств фиксации представлялось целесообразным с тактической точки зрения. Например, чтобы иметь возможность предъявить при допросе обвиняемому не само вещественное доказательство, а его копию, а значит, не опасаясь за сохранность оригинала. Копии с обнаруженных вещественных доказательств целесообразно изготавливать и в случаях, когда возникает опасность их случайного повреждения или даже уничтожения. Например, в ходе предстоящего их исследования, разумеется, если такое исследование можно провести по копии без ущерба для расследования дела.

Особая значимость технико-криминалистических средств и методов фиксации для уголовного судопроизводства обусловлена тем, что с их внедрением в практику раскрытия и расследования преступлений существенно расширились возможности доказывания обстоятельств неизвестного события.

Именно этим объясняется тот факт, что среди всех средств криминалистической техники, предназначенной для собирания и исследования доказательств, только средства фиксации и результаты их применения получили непосредственное закрепление в уголовно-процессуальном законе. Таким был и прежний подход законодателя к проблеме правового регулирования использования технических средств в уголовном судопроизводстве (УПК РСФСР), таковым он остался и после принятия современного УПК РФ.

Например, в законе упоминается фотографирование и его результаты в виде фотографических негативов и снимков, видеозапись и видеокассеты или материалы видеозаписи, аудиозапись и фонограммы и т. д. (ч.ч. 2, 8 ст.166 УПК РФ), что вполне объяснимо, ибо только результаты применения технических средств фиксации в виде слепков и оттисков следов, фотоснимков, фонограмм, видеозаписей могли иметь доказательственное значение. Ни средства поисковой техники, ни аналитическую (исследовательскую) технику уголовно-процессуальный закон не регламентировал.

При этом по понятным причинам сохранилась и законодательная практика закрепления в нормах УПК не самих технических средств, представленных в арсенале криминалистики аппаратурой, оборудованием, материалами и т. д., а реализуемыми с их помощью техническими методами фиксации. То есть не фотоаппаратурой или фотокамерами определенных моделей и марок, а «фотографированием» или «фотосъемкой»; не гипсом, силиконовыми пастами или иными слепочными материалами, а изготовлением слепков и оттисков следов; не «измерительными приборами» и приспособлениями, а производством измерений, и т. д. Тем самым закон предоставил субъектам применения криминалистической техники большие возможности для выбора соответствующих технических средств. Например, указание на «звукозапись», а не «магнитофон или диктофон» позволяет записывать речь и иные звуковые сигналы на любые звукозаписывающие устройства, и любые носители.

В криминалистике в качестве средств фиксации применяются кино, видео- и фотосъемка, звукозапись, изготовление слепков и оттисков следов, графические способы фиксации в виде планов и схем и ряд других методов. Необходимо помнить, что все эти средства и методы являются вспомогательными по отношению к основному средству фиксации процессуальных действий — протоколированию (ст. 166 УПК РФ). Только будучи приложенными к протоколу результаты применения дополнительных (криминалистических) средств фиксации — фотоснимки, негативы, видеозаписи, фонограммы, слепки и оттиски следов и пр. приобретают доказательственное значение.

В отношении одного и того же объекта допустимо, а иногда и необходимо, последовательное применение нескольких технико-криминалистических средств или способов фиксации. Составленный, например, план (схема) места происшествия дает общее представление об обстановке, местонахождении и взаимном расположении обнаруженных здесь следов. Фотосъемка же обеспечивает лучшее восприятие внешних признаков фиксируемых объектов. В частности, за счет более точной передачи изображения отдельных участков места происшествия и обнаруженных вещественных доказательств. По фотоснимкам можно судить о пространственной форме, размерах, особенностях строения отображенных на них предметов и следов. Это преимущество фотографического способа фиксации дополняется графическим изображением обстановки и следов на плане, весь комплекс которых на месте происшествия во взаимосвязи и взаиморасположении невозможно представить по фотоснимкам.

При использовании нескольких технических способов фиксации для закрепления одних и тех же следов на месте происшествия или на месте производства иного следственного действия должна соблюдаться определенная последовательность их применения. Обнаружив, к примеру, в косопадающем свете потожировые отпечатки пальцев, и проявив их с помощью дактилоскопических порошков, необходимо выявленные следы сфотографировать по правилам масштабной съемки, прежде чем копировать их на следокопировальную пленку.

Правилом первоочередного применения фотосъемки (или видеосъемки) следует руководствоваться всякий раз, когда возникает опасность повреждения следа или его уничтожения при применении иных средств фиксации. Например, принимая решение об изготовлении гипсового слепка с объемного следа, обнаруженного в песке, земле и т. п. веществах, его необходимо прежде сфотографировать по правилам масштабной съемки, поскольку получение слепков с таких следов ведет к их уничтожению.

Видеосъемка применяется в случаях, когда необходимо зафиксировать следственное действие в динамике. Например, при проведении следственного эксперимента по проверке возможности совершения определенных действий.

Киносъемка, надо сказать, как средство фиксации динамично протекающих процессов и событий сегодня фактически утратила свое значение из-за ряда существенных недостатков. Среди них, прежде всего, необходимость специальной обработки отснятых киноматериалов, что, в отличие от видеозаписи, исключает возможность контроля качества получаемого изображения непосредственно в процессе съемки.

Видеозапись, лишенная недостатков киносъемки, требующей специальной обработки отснятого материала, сегодня наиболее широко распространена в практике.

Как средство фиксации вербальной информации большое распространение получила звукозапись, в частности, при производстве допроса. Используя звукозаписывающую аппаратуру для фиксации показаний свидетелей, обвиняемых и т. д., необходимо строго соблюдать правила, установленные главой 26 УПК РФ и разработанные криминалистикой. Это, прежде всего, необходимость уведомления допрашиваемого лица о предстоящей звукозаписи, недопустимость записи части показаний на фонограмму, соблюдение установленного порядка удостоверения правильности звукозаписи путем ее прослушивания по окончании допроса и ряда других правил.

Средства и методы исследования доказательств.

При исследовании материальных носителей информации, имеющих или могущих иметь доказательственное значение, широко применяются не только собственно криминалистические средства и методы, специально разрабатываемые для этих целей, но и методы, заимствуемые криминалистической наукой: биологические, химические, физические, физико-химические и другие.

Большое распространение в криминалистике получили оптические методы исследования доказательств. В экспертной практике используются биологические микроскопы, дающие стереоскопическое (объемное) изображение исследуемых объектов. С их помощью удается, в частности, выявить следы подчистки в документах, признаки переклейки фотографий или замены частей документов. Весьма эффективным оказывается применение стереоскопических микроскопов для установления последовательности нанесения штрихов в рукописном тексте, что очень важно при проведении почерковедческих и технико-криминалистических исследований документов.

Для исследования волокон ткани, кристаллической структуры вещества, волос и некоторых других микрообъектов, помимо оптических приборов, используются также электронные микроскопы. Электронные растровые микроскопы дают значительно большее увеличение по сравнению с микроскопами, что позволяет проводить исследования микрообъектов, в силу своих очень малых размеров недоступных для изучения с помощью традиционных оптических методов.

Большую помощь при производстве идентификационных экспертиз оказывают сравнительные микроскопы, специально созданные для криминалистических исследований. Эти приборы позволяют в одном поле зрения наблюдать одновременно два объекта и сопоставлять имеющиеся на них следы и иные признаки сравниваемых объектов между собой. Сравнительный микроскоп настраивается таким образом, чтобы рельеф одноименных следов в изображениях обоих объектов при их оптическом совмещении совпадал. То есть, чтобы начало следов на одном объекте совпало с продолжением аналогичных (одноименных) следов в другом. Таким способом производится сравнительное исследование баллистических объектов, например, следов от бойка ударника на капсюле сравниваемых гильз, различных трасологических объектов, например, следов разруба топором и т. д.

После совмещения объектов, наблюдаемых в окуляре сравнительного микроскопа, производится их фотографирование с помощью специальной фотонасадки для последующего изучения полученных фотоснимков, оценки совпадений и различий идентификационных признаков. Современные компьютерные системы, например, баллистическая идентификационная система «ТАИС» позволяют производить совмещение изображений сравниваемых объектов непосредственно на мониторе ПК, визуально контролируя при этом ход исследования и его результаты.

В криминалистических экспертных учреждениях используются и другие специальные микроскопы: металлографические (для исследования микроструктуры различных сплавов металлов), инструментальные (позволяющие производить измерения микрообъектов), профилографические (для исследования следов по глубине) и ряд других приборов.

Исследования в ультрафиолетовых лучах основаны на способности различных по своей природе материалов и веществ по-разному поглощать или отражать ультрафиолетовые лучи, а также на свойстве этих лучей вызывать люминесценцию (свечение). Соответственно различают исследование в отраженных ультрафиолетовых лучах и исследование возбуждаемой ими люминесценции. В качестве источника ультрафиолетовых лучей применяются ртутно-кварцевые лампы. Для выделения лучей ультрафиолетового диапазона из общего спектра используют светофильтры.

За счет разнообразия возбуждаемой с помощью ультрафиолетовых осветителей люминесценции удается обнаружить следы травления текста в документах, следы горюче-смазочных материалов на одежде потерпевших в дорожно-транспортном происшествии, дифференцировать записи, выполненные разными красителями, не различимыми по цвету при визуальном восприятии, что используется для выявления, например, дописок и т. д. Обнаружить различные вещества удается не только за счет их люминесценции под воздействием ультрафиолетовых лучей. Например, следы крови становятся различимыми на фоне люминесцирующей подложки, то есть поверхности, на которой они находятся. При этом сами следы приобретают матовый, бурый оттенок.

Исследования в инфракрасных лучах. Источником инфракрасных лучей в криминалистических исследованиях служат обычные лампы накаливания. Для того, чтобы выделить эти лучи из всего разнообразия излучаемых лампой, применяются инфракрасные светофильтры. Благодаря хорошей проникающей способности исследования в инфракрасных лучах получили широкое распространение в криминалистике и, особенно, при исследовании документов.

В качестве «приемника» инфракрасных лучей используются электронно-оптические преобразователи и фотоматериалы, чувствительные к инфракрасной части спектра. С помощью электронно-оптического преобразователя можно визуально наблюдать изображение исследуемого объекта, формируемое невидимыми лучами инфракрасного диапазона. Так обнаруживаются следы копоти вокруг входного отверстия пули, что свидетельствует о выстреле с близкого расстояния. Способность инфракрасных лучей проникать через тонкие слои бумаги, краску, кровь, анилиновые чернила и поглощаться тушью, типографской краской, графитом широко используется при технико-криминалистическом исследовании документов, в частности, для установления факта приписок, прочтения залитых различными красителями текстов и т. д.

Электронно-оптический преобразователь, конструктивно объединенный с источником инфракрасных лучей, снабженным ИК-светофильтром, позволяет осуществлять наблюдение в темноте, в ночное время, в тумане и иных условиях ограниченной видимости, что широко используется в оперативно-розыскной деятельности. Такие устройства получили название «приборов ночного видения».

Исследование в рентгеновских лучах производится тогда, когда необходимо определить внутреннее строение различных предметов и изделий. Большая проникающая способность рентгеновских лучей используется, например, для изучения внутреннего строения запирающих устройств и для других целей. В практике используются как стационарные, так и переносные портативные рентгеновские установки, позволяющие осуществлять поиск и исследование криминалистических объектов непосредственно на месте проведения следственного действия.

Спектральный анализ также относится к физико-химическим методам исследования. С его помощью устанавливают качественный и количественный состав различных материалов и веществ. Видов спектрального анализа достаточно много. Один из наиболее распространенных его видов, так называемый эмиссионный анализ (эмиссия означает испускание), основан на способности различных по своему химическому составу веществ при их нагревании до высокой температуры излучать электромагнитные волны определенного диапазона. Излучаемый при этом свет (электромагнитные волны) разлагается на спектры с помощью специального прибора — спектроскопа. По этим спектрам и устанавливается количественное и качественное содержание химических элементов в исследуемом веществе.

В экспертной практике, наряду с эмиссионным, применяется абсорбционный спектральный анализ (абсорбция — поглощение). Основан он на поглощении веществом пропускаемого через него света. Различные вещества поглощают световую энергию по-разному, в зависимости от их химического состава. Свет, прошедший через вещество, также можно разложить на спектры, которые подвергаются анализу. Спектральный анализ применяется в экспертной практике для исследования лакокрасочных материалов, горюче смазочных веществ, чернил, бумаги, пороха, дроби, пуль и т. д. Благодаря высокой точности спектральный анализ, наряду с другими аналитическими методами исследования криминалистических объектов, такими как хроматография, масс-спектрометрия, нейтронно-активационный анализ и некоторыми другими, получила широкое распространение при проведении судебно-баллистических экспертных исследований, например, пороха, при технико-криминалистическом исследовании материалов документов (бумаги, красителей и пр.), при исследовании микрочастиц и т. д.

Комплекты технико-криминалистических средств.

В практике раскрытия и расследования преступлений применяются самые разнообразные комплекты технических средств, предназначенные для работы на местах происшествия, при производстве обысков и других следственных действий. Это следственные портфели, чемоданы, экспертные сумки, передвижные криминалистические лаборатории и др. Есть среди них унифицированные комплекты, рассчитанные на некоторую универсальную потребность органов расследования в технико-криминалистических средствах. Это, прежде всего, относится к комплектам, специально изготавливаемым для следователей. Но существует и практика комплектования наборов технических средств самими следователями, специалистами, экспертами. Осуществляется такое комплектование по мере необходимости, исходя, например, из вида планируемого следственного действия, объема первичной информации о виде совершенного преступления (убийство, квартирная кража, дорожно-транспортное происшествие и т. п.), организационно-технических возможностей правоохранительных органов в обеспечении своих сотрудников необходимыми приборами и материалами для решения поставленных перед ними задач и пр.

Однако, несмотря на разнообразие комплектации технико-криминалистических средств, любая из них должна осуществляться с учетом общих требований и правил, обеспечивающих максимально полное удовлетворение потребностей субъектов процессуального познания в технических средствах. Комплект технико-криминалистических средств для следователей («следственный портфель»), в частности, должен включать следующие наборы:

1) Набор технических средств для работы со следами рук, содержащий комплект различных порошков для выявления потожировых отпечатков пальцев, магнитные и флейцевые кисти для их нанесения на обрабатываемую поверхность и удаления излишков порошка после обработки следа. Кроме того, данный набор целесообразно укомплектовать химическими средствами, предназначенными для выявления «старых» отпечатков пальцев. В набор технических средств, предназначенных для работы со следами рук, должна помещаться дактилоскопическая пленка различных цветов (черная, белая, прозрачная), с помощью которой копируются выявленные посредством опыления порошками пальцевые отпечатки. В данном наборе должны быть сосредоточены и средства для дактилоскопирования: валик, типографская краска, средства для дактилоскопирования трупа и пр.

2) Набор технических средств для работы с объемными следами, в частности, следами орудий взлома и инструментов, объемными следами ног, рук и пр. Для указанных целей применяются различные слепочные массы. Для моделирования объемных следов, где не требуется воспроизведения микрорельефа поверхности следа с большой точностью, используется гипс. Для отображения более мелкого рельефа применяются синтетические пасты с катализатором, обеспечивающие точную передачу структуры поверхности копируемого следа. Эти средства моделирования объемных следов также должны содержаться в комплекте технических средств для следователя.

3) Набор поисковых технических средств, предназначенных для обнаружения скрытых следов и иных вещественных доказательств. К их числу относятся механический щуп, предназначенный для зондирования почвы, сыпучих материалов; магнитный искатель, индикатор тока и другие устройства.

4) Фотонабор, состоящий их фотоаппарата и приспособлений, позволяющих производить фотографирование в неблагоприятных условиях освещенности (фотоаппарат должен быть оснащен лампой-вспышкой), цветоделительную фотосъемку (со светофильтрами), макросъемку вещественных доказательств (например, для фотографирования обнаруженных пальцевых отпечатков), панорамное фотографирование или съемку с большого расстояния (для чего применяется широкоугольный или телескопический объективы).

5) Набор инструментов (общетехнических средств), помогающих обнаружить, изъять и упаковать обнаруженные вещественные доказательства: электрический фонарь, пинцет, молоток, измерительные приборы и пр.

6) Отдел документации, представленный в комплекте для следователя бланками протоколов следственных действий, справочными материалами, миллиметровой бумагой для вычерчивания масштабных планов и схем места проведения следственного действия и т. д.

Помимо перечисленных выше, унифицированный комплект технических средств может включать в себя средства так называемой аналитической техники, предназначенной для предварительного исследования вещественных доказательств: ультрафиолетовый осветитель, измерительную лупу, электронно-оптический преобразователь. С их помощью проводятся исследования обнаруженных следов и иных вещественных доказательств, чаще всего в ходе осмотра места происшествия. Цель такого предварительного исследования состоит, главным образом, в установлении групповых характеристик разыскиваемых лиц, вещественных доказательств и иных криминалистических объектов, в получении информации, помогающей обосновать следственные версии и организовать расследование преступления на первоначальном его этапе, принять решение о назначении криминалистической экспертизы и т. д. Расширен может быть и набор средств поисковой техники, например, за счет таких, как электронный металлоискатель, трал для поиска трупов в воде, складной механический щуп и проч.

К комплектам технико-криминалистических средств, предназначенных для работы на местах проведения следственных действий, относятся и передвижные криминалистические лаборатории, оснащенные приборами, устройствами, материалами и т. д., обеспечивающими возможность не только обнаружить и зафиксировать доказательства, но и исследовать их на месте. Передвижная лаборатория дополнительно может комплектоваться оптическими приборами для исследования микрообъектов (биологическими, стерео, сравнительными и другими микроскопами), средствами для проведения исследований в невидимых лучах спектра (переносным рентгеновским аппаратом, источниками ультрафиолетовых и инфракрасных лучей, светофильтрами, электронно-оптическими преобразователями и др.), фототехникой для съемки в невидимых лучах и т. д. Более сложная аппаратура содержится и в наборе средств поисковой техники: металлоискатели для осуществления поисков как на местности, так и при личном обыске, электрощуп и газоанализатор для обнаружения закопанных в землю трупов, переносные рентгеновские установки для обнаружения вещественных доказательств в тайниках и др. Имеющееся в передвижной криминалистической лаборатории оборудование позволяет не только технически обеспечить эффективное исследование материальной обстановки, но закрепить устную информацию. В частности, фиксацию хода и результатов допроса очевидцев с помощью аудиозаписи непосредственно на месте происшествия.

Информационные технологии в криминалистике.

Сегодня в криминалистике сформировались несколько направлений исследования в области использования компьютерной техники и информационных систем для решения практических задач научно-технического обеспечения раскрытия и расследования преступлений. Здесь можно выделить два наиболее заметных направления таких исследований. Первое отличает то, что компьютерная техника, ее периферийные устройства и сети, магнитные носители информации и т. д. выступают в качестве объекта исследования. Во втором направлении компьютерная техника рассматривается как самостоятельное познавательное средство. Как объект исследования компьютерная техника фигурирует в основном в делах по расследованию, так называемых, компьютерных преступлений, выступая в качестве источников доказательственной информации. В частности, являясь непосредственным объектом компьютерно-технических экспертиз.

В качестве познавательных средств криминалистической техники компьютерные системы используются, во-первых, для обнаружения, закрепления и исследования источников информации о событии преступления и иных обстоятельствах, подлежащих выяснению, и, во-вторых, как технико-криминалистическое средство хранения, обработки, передачи и использования важной для раскрытия и расследования преступлений информации об объектах, попавших в орбиту уголовного судопроизводства. Сегодня можно говорить о нескольких направлениях использования компьютерной техники для указанных целей:

В качестве современного средства «оргтехники», позволяющего оптимизировать трудовые операции, выполняемые следователем, экспертом, специалистом и другими субъектами процессуального познания. Персональные компьютеры значительно сокращают время на выполнение ими часто рутинной работы, например, при подготовке, редактировании, тиражировании процессуальных и иных документов, составлении календарных или текущих планов и др.

В качестве информационно-поисковой системы (ИПС), содержащей нужную для работы по раскрытию и расследованию преступлений информацию, которая здесь систематизируется, обрабатывается и хранится для использования в сфере борьбы с преступностью. Такие системы в виде «банков данных» создаются в основном для ведения криминалистических учетов. Прежде чем поступить в учетные базы для регистрации, новые объекты проверяются по имеющимся массивам. Например, прежде чем зарегистрировать отпечатки пальцев, изъятые с места нераскрытого преступления в «следотеке», эти следы проверяют по компьютерному монодактилоскопическому учету для установления лица, который мог эти отпечатки оставить. Хорошо зарекомендовали себя, в частности, дактилоскопические системы, такие как АДИС «Папиллон» (автоматизированная дактилоскопическая идентификационная система) и АДИС «Дакто-2000»; баллистические идентификационные системы — «ТАИС», АБИС «Арсенал». Ведется активная разработка и совершенствование информационно-поисковых систем учета лиц по признакам внешности, например, ИПС «Портрет» и другие. Они же используются и как источники информации, нужной эксперту. Будучи интегрированы в автоматизированные информационно-поисковые системы, эти сведения, содержат учетные данные о некоторых криминалистических объектах, используемых в экспертных исследованиях. Например, систематизированные данные о существующих наркотических средствах, коллекциях пуль и гильз, огнестрельном оружии и т. д.

В качестве инструмента решения идентификационных экспертных задач. Для этого создается соответствующее программное обеспечение. Разработанные с участием криминалистов специально для решения экспертных задач компьютерные программы позволяют повысить надежность и эффективность трассологических, баллистических, фотопортретных и некоторых других видов идентификационных исследований.

В качестве информационной базы, массива информации для использования следователем, оперативными службами, судом и другими представителями правоохранительных органов. В таких банках данных концентрируются не только справочные материалы, образцы процессуальных документов, законодательные акты, но и ведется текущий учет информации о ходе расследования дел, завершенных или находящихся в их производстве. На сегодняшний день работа по расширению информационных возможностей следователей, оперативных служб ведется в направлении создания компьютерной сети, позволяющей пользователю (следователю, оперативному работнику и т. д.) получать необходимые сведения о подучетных элементах непосредственно из информационных центров, на которые возложена обязанность ведения криминалистических, оперативно-справочных и иных учетов. Расширение информационной базы, доступной для следователя или иного субъекта познания события преступления, позволяет избежать необходимости направлять запросы в соответствующие инстанции для получения требуемой информации, например, о лицах, задержанных по подозрению в совершении преступления, их местожительстве, наличии судимостей и т. д.

В качестве средства, позволяющего оптимизировать принимаемые в процессе раскрытия и расследования преступлений решения. Для этого создаются специальные программы на основе алгоритмизации деятельности по расследованию уголовных дел. Выбор наиболее оптимального решения в программном обеспечении такой деятельности основан на анализе исходных данных, определяющих состояние следственной ситуации. Программы могут создаваться как для принятия оптимальных решений технического, тактического или методического характера в ходе подготовки и проведения отдельных следственных действий или их комплекса в виде намечаемой оперативно-тактической операции, так и для принятия оптимальных решений о направлениях расследования дела в целом или на определенных его этапах. Эти разработки осуществляются в рамках программирования расследования конкретных видов преступлений.

В качестве технического средства, обеспечивающего розыскную деятельность следователя, оперативных подразделений правоохранительных органов. Примером использования компьютерной техники с указанной целью могут служить программы, предназначенные для составления, так называемых, субъективных (или синтетических) портретов разыскиваемых преступников, которые раньше были известны под названиями «фоторобота» или рисованных их аналогов. Если прежде для составления таких портретов элементы внешности подбирались по показаниям свидетелей и очевидцев практически вручную, то сегодня эта работа выполняется компьютером, имеющим более широкие возможности для комбинирования и составления более точного портрета.

Термография в криминалистике.

Одной из серьезных технических проблем остается сегодня проблема создания средств и методов, которые, отличаясь своей функциональной универсальностью, позволяли бы решать комплекс самых разнообразных криминалистических задач. Такие задачи, для решения которых, как правило, требуется привлечение значительных сил, времени и средств, возникают, прежде всего, в поисковой деятельности правоохранительных органов. Среди них, в частности, задача обнаружения мест захоронения «криминальных» трупов, поиск маловидимых и невидимых следов на местах происшествия, обнаружение спрятанного под одеждой оружия и иных орудий, которые могут быть использованы участниками массовых мероприятий для совершения преступлений, обнаружение лиц, незаконно пересекающих границу в труднодоступных для осуществления визуального контроля местах, и т. д. Многие из этих проблем оказалось возможным решать с использованием устройства, получившего название в физике, где он был создан еще в 60-х годах прошлого века, «пироэлектрического радиометра». Этот прибор, достаточно быстро нашедший применение в медицинской диагностике, и получивший впоследствии название «термографа» или «тепловизора», оказался способен «видеть» в длинноволновой части спектра инфракрасного излучения, то есть наблюдать и измерять собственное инфракрасное излучение любыми нагретыми телами. Первые опыты с радиометром, созданным в Институте физики Академии наук Украинской ССР, проводились в зоопарке для измерения температуры разных зверей, что позволяло быстро и безопасно выявлять у них заболевания и своевременно принимать меры для лечения. Созданные на базе идеи тепловой радиометрии опытные образцы инфракрасных приборов теплового контроля позволяли обнаруживать внутренние дефекты (полости, раковины, другие дефекты) в строительных конструкциях и т. д.,[685] поскольку поврежденные места отличались термальным контрастом на окружающем фоне.

Способность определять термическое состояние любого тела, находящегося на значительном удалении, предопределила перспективы использования нового метода — термографии — и в криминалистике. Одним из первых, кто провел серьезную экспериментальную проверку возможностей использования этого метода в криминалистике, был польский ученый Хуберт Колецки, опубликовавший результаты своих исследований в 1979 году.[686]

Выяснилось, что термографы, используемые в медицинской диагностике, способны с высокой точностью фиксировать даже незначительные температурные изменения материальных объектов, которые возникают в результате воздействия на них человека. Эти изменения получили название «термических следов». Их возникновение может быть связано с самим присутствием человека в конкретном месте, с использованием им отдельных предметов, любым иным внесением температурных изменений в материальную обстановку. Для появления термических следов на предметах достаточно, например, прикосновения к ним человека. Важным преимуществом термических следов по сравнению с традиционными следами является то, что они являются обязательным продуктом, результатом всякой, в том числе и преступной деятельности человека. Термические следы, не могут быть умышленно уничтожены и всегда, пусть даже на непродолжительное время, но остаются в обстановке места преступления. Быстрое реагирование на сообщение о совершенном преступлении позволяет не только обнаружить, но и зафиксировать такие термальные следы с помощью приборов, именуемых термографами. А это значит, что можно значительно сократить время на поиски следов рук, ног, предметов обстановки, к которым преступник прикасался или иным образом использовал.[687]

Применение термографической аппаратуры могло бы быть полезным при расследовании пожаров в ходе осмотра места происшествия, например, для установления очага и направления распространения огня.

Проведенные еще в конце 70-х годов исследования перспектив использования термографии в криминалистике подтвердили принципиальную возможность применения специальной термографической аппаратуры и в целях розыска скрывающихся преступников, например, в лесном массиве, обнаружения скрытых под одеждой орудий преступления, угнанных транспортных средств, тайников и т. д. Термография могла бы быть использована и в качестве метода обнаружения закопанных в землю трупов, поскольку приборы оказались способными фиксировать изменения интенсивности эмиссии инфракрасного излучения в местах захоронений.

Возможности использования термовидения не ограничиваются, однако, только сферой осуществления поисковой деятельности. Так, при исследовании трупа на месте его обнаружения применение термовизионной аппаратуры позволяет определить температуру различных участков тела потерпевшего, проследить температурные изменения в динамике и таким способом более точно установить время наступления смерти непосредственно на месте происшествия уже в ходе проведения его осмотра.

Термографы могут быть использованы и как оперативное средство бесконтактного контроля эмоционального состояния человека. Известно, что рекомендации вести постоянное наблюдение за обыскиваемым основаны на том, что опасения быть разоблаченным становятся для него тем сильнее, чем ближе оказывается следователь от места, где им скрыты искомые орудия преступления, похищенные вещи, ценности и т. д. Редкий человек не испытывает при этом сильного волнения, которое всегда сопровождается резким увеличением кровоснабжения сосудов головного мозга. Прилив крови приводит к повышению температуры поверхности кожи лица, вызывая иногда ее покраснение. Однако такие температурные изменения, вызванные повышенным волнением в моменты появления особой опасности, далеко не всегда доступны для визуального восприятия. Термограф позволяет получить объективное подтверждение таким изменениям температурного режима поверхности кожи человека, за которым установлено наблюдение. Показания прибора могут дать основание для проведения более тщательных поисков в тех местах, приближение которым вызвало у обыскиваемого лица подобную реакцию.

2. 5. Классификация технико-криминалистических средств, приемов и методов

Классификация технико-криминалистических средств, приемов и методов, обеспечивая, как уже говорилось, систематизацию накопленных знаний, помогает ориентироваться во всём многообразии познавательных средств, предлагаемых криминалистической наукой. Благодаря научно обоснованному их распределению по значимым основаниям, в частности, по целевому назначению, по выполняемым функциям, ожидаемым результатам и т. д., легче осуществлять правильный выбор рекомендуемых криминалистической наукой технических средств и методов для решения поставленных задач, учитывая своеобразие конкретной следственной ситуации, её сложность, организационные возможности и др.

Несмотря на значительный вклад ученых в разработку научных основ систематизации технико-криминалистических средств, приемов и методов, этот процесс не может быть завершен пусть даже исчерпывающим на данный момент исследованием. Объясняется это не только развитием криминалистической техники за счет создания новых и более совершенных приборов, инструментов, оборудования и т. д., но и появлением новых ее отраслей, развитием и совершенствованием законодательства, регламентирующего использование технических средств в уголовном процессе, расширением сферы применения криминалистических рекомендаций и иными объективными причинами.

Если решение основной задачи криминалистики по техническому обеспечению практики борьбы с преступностью осуществляется в рамках уголовного судопроизводства, то разрабатываемые наукой технико-криминалистические средства, приемы и методы, предназначенные для сбора и исследования доказательственного материала, часто находят применение и за его пределами. В частности, в оперативно-розыскной деятельности, в деятельности по предотвращению преступлений, в гражданском, административном процессе и в других областях юридической практики. Знание функциональных возможностей разрабатываемых криминалистикой технико-криминалистических средств, приемов и методов, благодаря их систематизации, помогает, таким образом, и в решении задачи технического обеспечения правоприменительной практики вообще.

Классифицировать технико-криминалистические средства, приемы и методы можно как по специально криминалистическим, так и по правовым основаниям. Криминалистическими основаниями такой классификации являются:

1) Целевое назначение технико-криминалистических средств, приемов и методов.

По данному основанию различают технико-криминалистические средства, приемы и методы, предназначенные для: а) обнаружения, б) фиксации, в) изъятия и г) исследования доказательств. Самостоятельную группу в классификации технических средств по целевому назначению составят д) средства, предназначенные для предотвращения (предупреждения) преступлений.

2) Субъекты применения технико-криминалистических средств и методов. По данному основанию технико-криминалистические средства, приемы и методы классифицируются на средства, применяемые: а) следователем, б) оперативными работниками при проведении оперативно-розыскных мероприятий, в) экспертами при производстве экспертиз, г) специалистами и т. д.

3) Степень специализации технико-криминалистических средств, приемов и методов. Все технико-криминалистические средства по этому основанию могут быть разделены на две большие группы:

а) узкоспециализированные средства, то есть выполняющие только одну функцию (например, металлоискатели, предназначенные для поиска предметов, изготовленных из различных, в том числе, цветных металлов);

б) универсальные средства, имеющие две и более функций. Например, электронно-оптический преобразователь, предназначенный как для обнаружения ряда криминалистических объектов — в частности, следов близкого выстрела — так и для их исследования. Электронно-оптический преобразователь, снабженный источником инфракрасных лучей, используется, кроме того, в оперативно-розыскной деятельности для скрытого наблюдения. В таком сочетании этот прибор получил название «прибора ночного видения».

4) Происхождение технико-криминалистических средств, приемов и методов. Здесь традиционно выделяют три большие группы:

— специальные криминалистические технические средства, созданные криминалистикой и предназначенные для использования в следственной, судебной, экспертной или оперативно-розыскной практике. К примеру, поисковые приборы, средства выявления потожировых пальцевых отпечатков, сравнительные микроскопы и пр.;

— технические средства, созданные в других отраслях науки и техники и приспособленные криминалистикой для решения своих задач;

— общетехнические средства, заимствуемые криминалистикой без каких-либо изменений для использования в криминалистических целях.

5) Отрасль знания, данные которой положены в основу технико-криминалистических средств (приемов, методов). Здесь различают физические, химические, физико-химические, биологические и другие средства. В свою очередь в каждой такой классификационной группе можно выделить подгруппы технических средств, различающихся по принципу действия: например, физические приборы, основанные на проникающей способности рентгеновских лучей, свойствах электромагнитного поля и др.

Перечисленными криминалистически значимыми основаниями не исчерпываются возможности для классификации технико-криминалистических средств, приемов и методов. Учитывая, что они находят применение в регламентируемой законом сфере деятельности, классификацию технико-криминалистических средств целесообразно проводить и по правовым основаниям их использования. Таких оснований три:

1) В зависимости от сферы применения технико-криминалистические средства, приемы и методы могут быть разделены на используемые в:

а) оперативно-розыскной,

б) следственной,

в) экспертной деятельности и деятельности специалиста.

2) По особенностям правовой регламентации технико-криминалистических средств, приемов и методов. Это основание классификации позволяет разделить их на:

а) технические средства, применение которых в силу закона обязательно (например, обязательное фотографирование или видеосъемка вещественных доказательств — п. 1а ч. 2 ст. 82 УПК, или обязательная фиксация с помощью технических средств хода и результатов следственного действия, проводимого без понятых — ч.1.1. ст.170 УПК РФ);

б) технические средства, применение которых дозволено законом. Например, применение киносъемки, звуко- или видеозаписи при допросе — ч. 4 ст.189 УПК; использование видеозаписи при проведении оперативно-розыскных мероприятий — ст. 6 Закона РФ «Об оперативно-розыскной деятельности и др.;

в) технические средства, приемы и методы, применение которых допустимо в силу отсутствия запрета на их использование, и является правомерным, поскольку соответствует установленным законом или вытекающим из нормативных предписаний требованиям (общим критериям) допустимости их использования в раскрытии и расследовании преступлений. Например, применение поисковых приборов при производстве обыска правомерно в силу общих положений о допустимости применения технических средств, изложенных в ст. ст. 9, 164 и др. УПК РФ.

3) В зависимости от доказательственного значения результатов применения технико-криминалистических средств, приемов и методов. Все средства по этому основанию можно разделить на две группы:

а) технические средства, результаты применения которых могут иметь значение доказательств. К этой группе относятся различные технико-криминалистические средства фиксации. В их числе киносъемка, звукозапись, изготовление слепков и оттисков следов и пр.

б) технические средства, результаты применения которых имеют в основном вспомогательное значение и могут быть использованы в оперативных целях, для выдвижения версий, планирования расследования и т. д. В этой группе можно назвать средства осветительной техники, поисковые приборы, различные инструменты, «фоторобот», экспертная техника и пр. Результаты применения техники экспертом, не имея самостоятельного доказательственного значения, используются для обоснования выводов, к которым приходит эксперт в процессе проведения своих исследований. Источником доказательств здесь будет само экспертное заключение.

Глава 3. Отраслевые проблемы криминалистической техники

3. 1. Технико-криминалистические средства и методы фиксации и исследования криминалистически значимой информации

Основные положения криминалистической фотографии.

Одним из технико-криминалистических средств фиксации и исследований является судебная фотография, которая повсеместно применяется при производстве следственных действий, оперативно-розыскных мероприятий, судебно-экспертных исследований. Отметим, что фотографические методы и средства судебной фотографии используются во всех отраслях судопроизводства: гражданском, уголовном, административном, арбитражном процессах.

Возможность с помощью фотографических средств запечатлеть на снимках самые разнообразные объекты при осмотре места происшествия, в ходе опознания лиц и предметов, в процессе проверки показаний на месте и при выполнении других следственных действий помогает существенно дополнить словесные описания объектов в протоколах, сделать наглядными ход и результаты проводимых следственных, оперативно-розыскных и экспертных действий по отысканию, фиксации и исследованию доказательств.

Фотография (от греч. «photos» — свет, «grapho» — пишу) первоначально называлась светописью, и как «совокупность методов получения стабильных во времени изображений предметов на светочувствительных слоях, путем закрепления в них фотохимических изменений, возникающих под действием светового излучения испускаемого или отражаемого объектом»,[688] давно находится на вооружении криминалистов.

Первый фотографический метод создания контактных копий на стекле был разработан в 1802 г. Томасом Веджвудом и Гефри Дэви[689]. В 1816 г. Жозеф Ньепс с помощью фотокамеры собственной конструкции получил первые бумажные фотографии своего двора из окна рабочего кабинета. Первый долговечный метод фиксации качественного изображения на серебряной пластине был изобретен французом Л. Дагерром в 1837 г.[690] Историческим днем рождения фотографии официально принято считать 7 января 1839 г., когда Ф. Араго[691] доложил на заседании Французской академии наук о новом методе фиксации светового изображения на светочувствительном материале. В честь автора изобретения данный метод был назван «дагерротипией».

В 1890 году знаменитый французский криминалист Альфонс Бертильон в книге «Судебная фотография» изложил рекомендации о применении сконструированных им нескольких моделей крупноформатных фотоаппаратов (камер-обскур) для съемки мест происшествий и для опознавательной (сигналетической) съемки преступников.

В конце XIX в. в России зафиксирован один из первых случаев успешного использования фотоснимков в розыске преступников: смотритель Ярославского острога направил розыскное требование о поимке сбежавших арестантов с приложенными фотокарточками разыскиваемых, в результате использования фотографий они были опознаны и задержаны в Волоколамском уезде Московской губернии.[692]

Неоценимая роль в развитии криминалистической фотографии принадлежит русскому ученому-криминалисту Евгению Федоровичу Буринскому, который основал первую в России судебно-фотографическую лабораторию (1889–1892 гг.)[693], и в 1894 году с помощью разработанного им метода «цветоделительной фотографии», выявил тексты рукописей, обнаруженных в подвале Кремля, где они пролежали со времен Дмитрия Донского более 300 лет.

В дальнейшем фотография при расследовании преступлений стала применяться не только как средство фиксации, но и как специальный метод исследования судебных доказательств. Разработанные специальные средства и методы виды и способы съемки, используемые в расследовании преступлений, образовали отдельную подотрасль криминалистической техники — криминалистическую фотографию.

Криминалистическая фотография — это подотрасль криминалистической техники, представляющая собой систему научных положений и разрабатываемых на ее основе фотографических методов, приемов и средств обнаружения, запечатления и исследования объектов в целях раскрытия, расследования и предупреждения преступлений.

На сегодняшний день криминалистическая фотография осуществляется с применением двух технологий — аналоговой («традиционной»), основанной на использовании серебросодержащих светочувствительных материалов, и цифровой, использующей оптоэлектронные приемники света с последующей обработкой изображений с помощью компьютерных средств. Технология цифровой фотографии практически полностью вытеснила аналоговую фотографию, располагая рядом существенных преимуществ.

В цифровой фотографии, в отличие от «традиционной», световая информация воспринимается микроскопическими полупроводниковыми фотоэлементами светочувствительной матрицы фотоаппарата. В фотоэлементах появляются электрические заряды, которые в дальнейшем усиливаются, преобразовываются электронной схемой аналогово-цифрового преобразователя в цифровую форму и обрабатываются посредством микропроцессора. После обработки закодированный файл с цифровыми данными записывается на карту памяти. В дальнейшем цифровое фотоизображение может быть скорректировано при помощи компьютерных программ — графических редакторов и конвертеров. Получение оттисков цифровых фотографий на физическом носителе (бумаге) осуществляется при помощи периферийных устройств — принтеров.

«Традиционная» фотография до недавнего времени обладала существенными преимуществами перед цифровой фотографией: универсальность, доступность, широкое распространение, ориентированность производства. Однако на настоящем этапе сфера применения цифровой фототехники существенно расширилась, а современные модели цифровых фотокамер многократно опережают по своим возможностям пленочные фотоаппараты.

Существуют и значительные недостатки «традиционной» фотографии. К основному из них можно отнести: многоступенчатую химико-фотографическую обработку фотоматериалов, на которую требуются большие временные затраты; возросла стоимость расходных фотоматериалов.

Появление цифровой фотографической технологии, обладающей рядом преимуществ перед «традиционной» фотографией, привело к ее активному внедрению в практическую деятельность органов внутренних дел. Независимо от технологии процесса для криминалистической фотографии главное — получить изображение увиденного, а в ряде случаев и невидимого изображения.

Современный комплекс цифровой судебной фотографии должен включать в себя:

1. Устройства ввода изображения, такие как:

— цифровой фотоаппарат,

— сканер,

— спектральный видеокомпаратор,

— цифровая микрофотонасадка.

2. Устройства обработки изображения и фиксации на физическом носителе (компакт-диске):

— персональный компьютер или ноутбук (в перспективе возможно также использование планшетного компьютера, активное развитие которых наблюдается в настоящее время).

3. Компьютерное программное обеспечение:

— графический редактор,

— управляющее программное обеспечение,

— текстовый редактор.

4. Устройство для получения фотографических изображений на бумажном носителе — принтер (возможно использование нескольких принтеров различных типов, отдельно для печати фотоснимков и текстов заключений эксперта).

Криминалистическая фотография имеет свои специфические особенности:

1. Специальные области применения (применяется при производстве следственных действий, судебных экспертиз и оперативно-розыскных мероприятий).

2. Определенные объекты съемки (место происшествия, следы, вещественные доказательства, живые лица, трупы).

3. Специальные цели съемки (запечатление объектов и исследование предметов, имеющих значение при расследовании преступлений).

4. Специфические методы и способы съемки (панорамная, масштабная, опознавательная и т. д.).

5. Определенный круг лиц, применяющих криминалистическую фотографию (оперативные работники, следователи, эксперты, специалисты).

6. Применяется специальная техника.

7. Особый порядок оформления фотоснимков (процессуально в протоколе осмотра места происшествия, техническое оформление — составление фототаблицы).

8. Недопустимость ретуши, монтажа, уничтожения некачественных продуктов съемки.

В отличие от других методов фиксации доказательств (описание в протоколе следственного действия, зарисовки, составление планов, схем и т. д.), фотографический метод фиксации позволяет быстро получить наиболее полное, точное и наглядное представление о признаках фиксируемого объекта. Кроме того, фотосъемка в инфракрасных, ультрафиолетовых и других лучах дает возможность зафиксировать те признаки объектов, которые не воспринимаются человеческим зрением при обычном освещении.

Значение криминалистической фотографии в том, что она,

во-первых, имеет преимущества в фиксации по сравнению с другими способами и успешно применяется в этих целях:

— можно быстро, точно и документально зафиксировать обстановку на месте совершения преступления, обнаруженные следы, предметы, орудия преступления;

— фотоснимок передает такие детали строения объекта, которые иногда трудно описать в протоколе;

— выявление фотографическими методами невидимых и слабовидимых признаков объектов экспертного исследования;

— не всегда на месте происшествия можно установить относимость предметов к событию преступления, так как этот вопрос иногда разрешается позднее, в ходе экспертного исследования;

— фотоснимки сохраняют и позволяют восстановить обстановку на месте происшествия и получить доказательственную информацию;

— с помощью фотографии фиксируется ход и результаты других следственных действий. Фотоснимки, полученные в ходе этих следственных действий, наглядно подтверждают, в каких условиях они протекали, как действовали участники этого действия и какие результаты достигнуты. На все эти вопросы дать подробные ответы при составлении протоколов не всегда представляется возможным.

Во-вторых, криминалистическая фотография облегчает работу следователя и других работников по вопросам фиксации, исследования и в конечном счете получения доказательств при производстве следственных действий и производстве экспертиз.

Систему криминалистической фотографии составляют два тесно взаимосвязанных раздела:

1. Следственно-оперативная (запечатлевающая) фотография.

2. Экспертная (исследовательская) фотография.

Следственно-оперативная (запечатлевающая) фотография изучает тактические и технические приемы фотографирования объектов при проведении оперативных и следственных действий. Объектами следственно-оперативной фотографии являются: места происшествия с их обстановкой, трупы, следы преступления и преступника, предметы-вещественные доказательства, опознаваемые, обвиняемые и другие лица, имеющие отношение к преступлениям.

Экспертная (исследовательская) фотография включает специальные фотографические методы исследования вещественных доказательств, а также способы фотографической фиксации хода и результатов экспертного исследования в виде иллюстраций.

Объектами экспертной фотографии служат вещественные доказательства, сравнительные образцы и материалы, используемые при проведении экспертиз.

Некоторые особенности фотосъемки отдельных следственных действий.

Фотосъемка при осмотре места происшествия. Основная задача — запечатление общего вида обстановки и собственно места происшествия преступления, а также обнаруженных на нем различных следов и предметов, причинно связанных с событием преступления. Осуществляется с использованием всех видов фотосъемки: ориентирующей, обзорной, узловой и детальной.

Фотосъемка отдельных предметов, следов, документов обязательна по месту их обнаружения. Особенно это касается в случаях, если они не могут быть изъяты и приобщены к уголовному делу. Объект съемки должен быть узнаваем по снимку, что достигается путем детальной съемки. При этом особое внимание обращается на освещение объекта съемки, выбор контрастирующего фона, фотоматериалов.

Говоря о фотосъемке места происшествия, следует знать о новых видах фотооборудования — установки, предназначенной для фиксации с помощью цифровой измерительной фотосъемки (фотограмметрической).

Кроме того, для фиксации места происшествия применяется компьютерная сферическая панорама (КСП), использующая компьютерные 3Д-технологии, посредством которых обеспечивается:

демонстрация фотографий мест происшествия в трехмерном изображении;

виртуальное перемещение по месту происшествия;

возможность виртуального обнаружения и детального осмотра обнаруженных на месте происшествия следов и объектов;

реконструкция обстановки места происшествия и действий подозреваемого на месте происшествия в интересующий следствие период времени.[694]

При освидетельствовании следы преступления, приметы на теле живого лица фотографируют по правилам детальной съемки. Также предпочтительнее цветная фотосъемка. По нормам этики не допускается фотосъемка полностью обнаженного тела. Нужно фотографировать только его отдельные участки.

Фотосъемка при обыске. Обстановку и место обнаружения искомых предметов, ценностей (тайник, укрытие и т. д.) фиксируют в первоначальном виде по правилам обзорной, узловой и детальной съемок. Фотосъемку рекомендуют проводить перед вскрытием полов, стен, демонтированием мебели в целях обнаружения тайников. Последовательность фотосъемки:

— место обнаружения тайника;

— процесс изъятия из него искомых объектов;

— общий вид объектов;

— особенности деталей и др. признаков.

Обязательно нужно сфотографировать предметы, которые по известным причинам нельзя хранить при уголовном деле, взрывчатые вещества, иностранную валюту, скоропортящиеся продукты и громоздкие изделия.

Особенности съемки при предъявлении для опознания. Предъявляемые объекты фиксируют крупным планом, чтобы воспроизвести на фото весь объект. При надобности делаются цветные снимки. Живых лиц фотографируют по правилам опознавательной съемки, а отдельные части тела с особыми приметами — детальной, если опознающий обратит внимание и на такие приметы.

Важно, чтобы по фотоснимкам можно было убедиться в правильности подбора участников группы, предъявляемой для опознания (по национальным, расовым признакам, одежде, возрасту, общим чертам внешности). Лица, участвующие в предъявлении для опознания, могут быть запечатлены вместе с опознаваемым лицом только при условии их согласия.

Опознанное лицо фотографируется отдельно. На полученном фото надо указать стрелками признаки, по которым лицо опознано, и сделать под ним соответствующие пояснительные записи.

Нужно стремиться к тому, чтобы изображения объектов на фотоснимках совпадали по ряду признаков: масштабу, положению, контрасту.

Особенности фотосъемки при проведении следственного эксперимента. Если для проведения эксперимента необходимо реконструировать обстановку места происшествия, то ее нужно запечатлеть дважды: до и после реконструкции. При этом используются обзорная и узловая съемки.

Фотографирование при проведении эксперимента на видимость должно обеспечить запечатление на обзорном снимке места расположения группы, проверяющей возможность видимости, и объекта, который требуется увидеть.

При выполнении опытных следственных действии по проверке слышимости на фотоснимках должны быть запечатлены два места: воспроизведения и восприятия звуков, речи.

При проверке возможности совершения определенных действий на снимках целесообразно запечатлеть наиболее ответственные моменты проведения эксперимента, то есть действия проверяемого лица, наглядно демонстрирующие возможность либо невозможность их выполнения заявленным способом.

Особенности фотосъемки при проверке показаний на месте. Если проверка показаний проводится на месте происшествия, то фотосъемку желательно осуществлять с тех же точек, что и при осмотре места происшествия. Это повышает наглядность фотоснимков, убеждает в достоверности запечатленных на них фрагментов следственного действия, усиливает доказательственное значение его результатов. Должны быть зафиксированы:

— путь следования к месту проведения проверки показаний;

— обстановка места проведения проверки показаний;

— объекты, на которые указывает лицо;

— результаты иных действий, на которые указывает лицо;

— места обнаружения следов и иных вещественных доказательств, обнаруженных в ходе проверки показаний на месте (по правилам узловой и детальной фотосъемки).

Итак, при проведении следственных действий, оперативно-розыскных мероприятий устанавливаются факты, фиксируется пространство, где совершилось преступление и находились его участники. При помощи фото- и видеокамер, проверяются и сопоставляются уже известные факты, проводится фотографирование отдельных объектов, имеющих отношение к расследуемому событию, используются различные виды и методы съемки, хорошо известные в судебной фотографии, и успешно реализуемые с помощью современных технических средств цифровой фотографии: репродукционная съемка, измерительная съемка, съемка в невидимых лучах спектра и т. д.

Особенности запечатлевающей фотосъемки с использованием технических средств цифровой фотографии.

Методика запечатлевающей фотосъемки используется для фотофиксации различных следов и объектов на месте происшествия, видимых невооруженным глазом.[695] Решение этой задачи осуществляется посредством правильного выбора цифровых фототехнических средств и освещения, постановкой кадра, благодаря которым достигается максимальное отображение деталей, выделяющих объект на фоне однотипных.

Высокая освещенность и блики на поверхностях объектов при фиксации на цифровую фототехнику могут послужить причиной возникновения эффекта, носящего название «блюминг» (от англ. «bloom» — «цветение»).[696] Устранение эффекта блюминга достигается с помощью рассеянного освещения, диафрагмированием для ограничения количества светового потока, использованием поляризационных светофильтров и другими способами.

Особенности цифровой репродукционной фотосъемки.

Основная задача фотографического репродуцирования заключается в создании копий изображения оригинального объекта в нужном масштабе, с необходимой степенью полноты отображения его световых, а также цветовых характеристик и деталей. Для соблюдения этого требования наиболее предпочтительными для получения цифрового изображения плоского объекта (например, страницы документа) являются планшетный сканер,[697] проекционный сканер, либо видеоспектральный компаратор (например, VSC-40 «Вилдис»). Возможность выбора различных режимов в современных сканерах позволяет создавать качественные изображения плоских объектов с различными свойствами поверхности (например, прозрачных и непрозрачных, многоцветных или монохромных, с глянцевой или матовой поверхностью и т. д.).

Объемные объекты (например, орудия взлома, пистолеты, ножи, замки) удобно фотографировать переносными цифровыми фотокамерами, которые устанавливаются на современные фотоустановки или фотоштативы.

Фиксировать объекты данного типа также можно с помощью современных проекционных сканеров.

Особенности цифровой измерительной (масштабной) фотосъемки.

Данный вид съемки используется с целью отображения размеров объекта (длины или высоты и ширины) на фотоснимке нужного масштаба. Для этого в одной плоскости с фотографируемым предметом помещается масштабная линейка.[698]

Масштабную фотосъемку объемных объектов следует производить с помощью цифровых фотоаппаратов установленных на репроштатив, на проекционных сканерах, или в видеоспектральных компараторах. Плоские объекты рекомендуется сканировать вместе с масштабной линейкой на планшетных сканерах.

Макросъемка объектов, например, таких как пули, гильзы, пломбы, детали взрывных устройств — производится с помощью цифровых фотокамер любительского класса, имеющих встроенный режим «Макро», либо профессиональных и полупрофессиональных цифровых фотоаппаратов с установленными макрообъективами.

Микросъемка объектов производится с использованием цифровых микрофотографических насадок, или фотоадаптеров для микроскопов отечественного и зарубежного производства, благодаря которым осуществляется подключение совместимых цифровых фотоаппаратов.

Для фиксации следов на хрупкой или легкоразрушающейся следовоспринимающей поверхности применяются методы фиксации с помощью 3D-технологий, позволяющие, в случае возможной утраты части признаков при фиксации и изъятии традиционными методами (гипсовым раствором, слепочными массами), сохранить (зафиксировать) изображение следа в трех измерениях с полной реконструкцией утраченных признаков. 3D-фиксация проводится путем лазерного сканирования следа бесконтактным способом. Кроме того, что появляется возможность исследования зафиксированного следа в трех измерениях, остается возможность исследовать, в случаях фиксации следов зубов, или рук на легкоразрушающихся поверхностях (шоколаде, жевательной резинке и т. д.), биологические следы человека, на предмет содержания молекул ДНК.[699]

Обработка цифровых фотоснимков, полученных с применением методов исследовательской фотографии, средствами компьютерных графических редакторов

После производства фотосъемки объектов, как правило, перед экспертами-криминалистами встает задача корректировки полученных фотоснимков, в целях повышения их наглядности. Цифровое представление изображения в компьютере дает возможность последующей его обработки программными средствами. Компьютерные графические редакторы — AdobePhotoshop, CorelPaintShopPro, Gimp и др. — позволяют улучшить качество изображения и повысить наглядность криминалистически значимых признаков.

Задачи, решаемые экспертами-криминалистами с помощью современных графических редакторов цифровых фотоизображений в процессе производства криминалистических экспертиз, можно условно разделить на три группы:

1. Структурное редактирование изображений:

изменение линейных размеров изображения;

кадрирование;

поворот на необходимое количество градусов, горизонтальное и вертикальное отражение и т. д.

2. Повышение качества восприятия изображения:

устранение шума (погрешностей цвета в пикселях изображения);

коррекция недостаточной или избыточной яркости и контрастности;

цветокоррекция;

повышение резкости;

3. Конвертирование файлов изображений в другие графические форматы.

Повышение резкости. Использование данной функции является актуальным, например, в микрофотографии, когда при значительном увеличении существенно снижается уровень освещенности объекта, и возможна неточная фокусировка. Следует особо отметить, что данный алгоритм не обладает возможностью полностью восстановить нерезкое изображение, его использование возможно лишь для производства небольшого корректирования.

Особенности процессуального оформления и оценки результатов использования цифровой фотографии в криминалистических экспертизах

Цифровая фотография активно используется экспертами-криминалистами в процессе производства всех видов криминалистических экспертиз,[700] и по аналогии с «традиционными» фотоотпечатками, цифровые снимки составляют неотъемлемую часть экспертных заключений. Однако, использование «традиционной» фотографической технологии в этих целях подкреплено многолетним опытом экспертной практики и большим количеством имеющихся методических рекомендаций. Вместе с тем, использование появившейся сравнительно недавно цифровой фотографии в целях оформления заключений экспертов-криминалистов, имеет свои особенности. В научной литературе освещены особенности процессуального и технического оформления фототаблиц к протоколам следственных действий, но тематика криминалистических экспертиз остается мало исследованной.[701] В целях устранения имеющихся методических пробелов, в первую очередь, необходимо проанализировать уже существующие предложения ученых по оформлению результатов использования цифровых фототехнических средств.

Так, в информационном письме экспертно-криминалистического центра МВД России «Об использовании цифровой фотографии» предлагаются следующие рекомендации. В целях исключения фальсификации авторы предлагают создавать две копии цифровых фотоснимков. Первая копия распечатывается на бумаге с помощью принтера, который соединяется непосредственно с цифровой фотокамерой без участия компьютера. Вторая копия в виде компьютерного файла записывается на компакт-диск однократной записи.[702] Данная точка зрения также разделяется А. А.Сафоновым[703] и Е. Н.Дмитриевым.[704] Как, верно, уточняет Е. Н.Дмитриев: «…на лицевой стороне дисков (дискет) отражают данные о количестве кадров и их содержании».[705]

Далее цифровые фотографии, распечатанные на принтере, удостоверяются подписями участников процессуального действия. Копии данных снимков в виде файлов на компакт-диске передаются следователю и приобщаются к материалам дела. В процессе судопроизводства, в случае возникновения сомнений в подлинности имеющихся фотографий, производится сравнительное исследование фотоснимков, распечатанных на бумаге, с соответствующими графическими файлами на компакт-диске.[706] По мнению Е. Н.Дмитриева: «при вскрытии упаковки и просмотре изображений должны присутствовать… специалист в области компьютерных технологий, проводящий все операции по просмотру дисков. Привлечение последнего позволяет исключить изменение либо утрату информации…. При просмотре оформляют процессуальный документ — протокол просмотра содержания диска с подписями всех его участников».[707]

«При использовании экспертом методов цифровой обработки изображений в исследовательской части также указываются названия процедур обработки и их параметры».[708] Е. Н.Дмитриев также отмечает: «…все манипуляции по изменению качества изображений (яркости, контраста, резкости и др.) должны находить свое отражение в пояснительных надписях в фототаблицах с указанием режимов обработки и конкретных версий графических редакторов».[709] Анализ практики свидетельствует о том, что в настоящее время экспертами не в полной мере приводится информация о графических процедурах обработки,[710] так как это связано с повышением трудоемкости процесса оформления заключений.

Вызывают интерес рекомендации, действующие для объектов, в отношении которых в ходе производства экспертизы планируется применение методик, способных повлечь полное их уничтожение. В данном случае, все файлы с изображениями, получаемыми в процессе производства экспертизы, как исходными, так и измененными с помощью графического редактора, записываются на компакт-диск однократной записи. Данный диск хранится в наблюдательном деле учета судебных экспертиз экспертно-криминалистического подразделения. Каждому файлу с изображением на диске присваивается индивидуальное имя, в числе прочего содержащее сведения о номере экспертизы и номере архивного диска. Имена файлов указываются в подрисуночных надписях к соответствующим распечатанным фотоснимкам.[711]

Порядок хранения заключений экспертов регламентирован ст. 25 Федерального Закона «О государственной судебно-экспертной деятельности в Российской Федерации», в которой указано: «документы, фиксирующие ход, условия и результаты исследований, хранятся в государственном судебно-экспертном учреждении. По требованию органа или лица, назначившего судебную экспертизу, указанные документы предоставляются для приобщения к делу».

Основные положения криминалистической видеозаписи

Первый киноаппарат был изобретен Огюстом и Луи Люмьерами в 1895 году во Франции. Первую видеомагнитофонную запись произвели в 1956 году на фирме «Ампекс» (США), которую создал эмигрант из России Александр Михайлович Понятов. В 1957 году в СССР появились первые студийные видеомагнитофоны.

И сразу же видеозапись стала использоваться в расследовании преступлений.

Синхронная фиксация звука и изображения, возможность оперативно проконтролировать их качество, отсутствие лабораторной обработки — это неоспоримые преимущества видеозаписи.

Значение видеосъемки в следственной практике и оперативно-розыскной деятельности заключается в том, что она позволяет:

1) с документальной точностью фиксировать исследуемое событие в динамике;

2) сохранить зафиксированную информацию о динамических признаках объекта, воспроизводить и оценивать ее в любое время на предварительном следствии и в суде;

3) изучить недоступные обычному человеческому восприятию быстропротекающие процессы (события), например, взрыв, полет пули и выстрела и т. д. Для этого можно использовать стоп-кадр;

4) фиксировать события не только в динамике, но и во времени.

Видеозапись осуществляется:

•при осмотре места происшествия, если необходимо запечатлеть динамику обстановки, которую сложно отразить в протоколе (пожар, дорожно-транспортное происшествие, взрыв и пр.), когда требуется быстрая фиксация всего комплекса информации;

•при обыске, если требуется фиксация информации о способе сокрытия ценностей и орудий преступления, характере тайников, использованных преступником;

•при проведении допросов и очных ставок, особенно лиц, дающих, по мнению следователя, ложные показания, глухонемых или если это диктуется иными тактическими соображениями;

•при проверке и уточнении показаний на месте, когда фиксируются маршрут движения и место совершения преступления;

•при проведении следственного эксперимента для запечатления опытных действий с целью установления возможности наблюдения объекта в определенных условиях, совершения каких-либо действий, наступления какого-либо явления, образования следов. Основная задача — полная и точная фиксация всего хода опытного действия.

Видеозапись следственных действий осуществляют с использованием таких технических приемов, как однокамерная и многокамерная запись, изменение ее направления и угла, приближение камеры к объекту записи и удаление от него («наезд» и «отъезд»), запись панорамы следования (объектив видеокамеры непрерывно следует за движущимся объектом).

Специальные приемы используются с учетом особенностей динамики фиксируемых объектов и технических возможностей средств видеозаписи. Так, многокамерную запись применяют для фиксации неповторимых действий и явлений (места продолжающихся массовых беспорядков, осмотра места взрыва, пожара при одновременной локализации их последствий и т. д.).

При проведении следственных действий видеозапись может быть осуществлена непрерывно (например, от начала и до конца обыска, следственного эксперимента, допроса) или фрагментарно. Соответственно в протоколе следственного действия необходимо отразить, что конкретно (какие факты, явления, действия) зафиксировано с помощью видеозаписи. Последующий монтаж видеозаписи не допускается.

Видеозапись в большинстве случаев осуществляется специалистами. В качестве специалистов (операторов) для проведения видеозаписи привлекаются лица, обладающие навыками работы с соответствующей аппаратурой.

Съемка видеофильма осуществляется путем использования ряда операторских приемов, характеризующихся системой движения и перемещения видеокамеры относительно объектов съемки.

К числу таких приемов относятся:

— статичный кадр;

— панорамирование;

— «наезд» и «отъезд».

Статичный кадр используется, когда действие в кадре происходит на небольшой площади и полностью охватывается полем зрения объектива без изменения положения съемочной камеры. Запись производится неподвижной камерой, закрепленной на штативе, или с рук. Практически любой эпизод фильма должен начинаться и заканчиваться статичным кадром.

Различают статическое и динамическое панорамирование. Первое осуществляется поворотом камеры вокруг горизонтальной и вертикальной оси без изменения точки съемки. Съемка, при которой изменяется позиция камеры, носит название динамического панорамирования.

«Наезд» и «Отъезд» — это способы перехода от одного плана съемки к другому. Они осуществляются соответственно движением камеры к объекту или от него.

По окончании следственного действия видеозапись полностью воспроизводится его участникам. Дополнения к видеозаписи, сделанные участниками следственного действия, также заносятся на видеофонограмму. Видеозапись заканчивается заявлениями обвиняемого, подозреваемого, а также других участников следственного действия, удостоверяющими ее правильность.

Научно-технический прогресс постоянно предоставляет новые возможности, в том числе и для более наглядной фиксации криминалистически значимой информации. Так, в целях получения не плоского, как на видеомониторе или фотографии, изображения, разработана голографическая съемка: объемная фотография с лазерным освещением (получается объемная оптическая копия реального объекта).

Фотограмметрическая обработка позволяет однозначно определить координаты нужного объекта в пространстве. Данные комплексы предназначены для фиксации обстановки на местах дорожно-транспортных происшествий и других видов преступлений.

Кроме того, стали широко применяться квадрокоптеры (аналог вертолета) — беспилотные летательные аппараты, управляемые оператором с помощью пульта дистанционного управления с земли. На квадрокоптеры устанавливаются мини-камеры, производящие фото- и видеосъемку объектов с любого ракурса и в любом масштабе.

3. 2. Криминалистическое следоведение (трасология): проблемы и пути развития

Общие положения криминалистического учения о следах

О значимости следов в уголовном судопроизводстве свидетельствует то, что слово «след» является словообразующим корнем наименования стадии уголовного процесса — «расследование», «предварительное следствие», главного действующего лица на этой стадии — «следователь», этапа судебного разбирательства — судебное следствие и др. Таково же происхождение слова следствие в некоторых иностранных языках. Так, английское investigation (дознание, розыск) происходит от латинского vestigium (след).

Первоначально означавшее нижнюю часть ноги или ее отображение, впоследствии слово «след» превратилось в омоним, которым, по свидетельству В. И.Даля, называют еще и какой-либо признак, примету прошлого, прошедшего, былого, влияние минувшего, улику и поличное.

Учение о следах — одно из основных частных учений криминалистики. Его формирование происходило с древних времен.

Еще в прошлом веке в Австралии колониальная администрация прибегала к помощи аборигенов, примитивных охотников и следопытов, способных пройти десятки миль и выследить скрывающегося преступника.

Г. Гросс приводит рассказ современника об индийских следопытах. В этом рассказе говорится о том, как кхойи (следопыты, составляющие в Индии особую касту, в которой ремесло розыска переходит по наследству от отца к сыну) разыскивают преступника по следам: «Кхойи, т. е. Следопыты, или сыщики, уже с детского возраста присутствуют при розысках преступников и старательно подготавливаются к этому опасному ремеслу. Находчивость и выносливость их поразительны. Ловкий сыщик на основании почти незаметных признаков следует по пути, которым бежал преследуемый, и при этом определяет, где и сколько времени он отдыхал, был ли утомлен, что имел с собой и множество других мелочей. Например, в Кашмире кхойи преследовал убийцу более чем 300 километров и нашел его, наконец, в тюрьме, в которую его посадили за какую-то мелкую кражу… Некоторые кхойи знают след каждого человека в своей местности так же, как мы знаем людей по их лицам».[712]

Следы преступления образуются в результате взаимодействия объектов. Взаимосвязь участвующих в следообразовании объектов очень наглядно передается в схеме Э. Локара, названной «крест следов»:

обстановка — орудие

жертва — преступник

Все следы преступления подразделяются на два типа, идеальные и материальные, из которых только материальные следы преступления являются объектом трассологического исследования.

И если идеальные следы преступлений представляют собой изменения обстановки в результате совершения преступления, отраженные в сознании человека и хранящиеся в его памяти (в памяти потерпевшего остается идеальное отображение внешнего облика преступника), то материальные следы преступлений — это результат воздействия (например, механического, химического, термического) на объекты окружающей среды. К ним относят практически все следы-предметы, следы-вещества, следы отображения, которые в большинстве своем изучаются трасологией.

Отмечается, что следы, которые могут образоваться в результате химического и чисто термического воздействия, крайне редко встречаются в практике, возможность трасологического исследования этих следов весьма ограничена из-за нечеткого и неполного отображения в них признаков образующего объекта (например, следы воздействия кислотой). Поэтому трасология рассматривает более подробно формирование, обнаружение, фиксацию, изъятие и исследование следов механического воздействия.

Следы-предметы представляют собой такие объекты, во внешнем строении которых содержится информация о средствах и механизме их образования. Они составляют три группы:

а) части разделенного объекта, которые явились результатом повреждений или разрушений (например, осколки автомобильной фары, расчлененные части тела человека); по частям можно установить целое;

б) запирающие и фиксирующие устройства (например, замки, ключи к ним и т. д.); к предмету трасологических исследований относятся особенности их конструкции, техническое состояние;

в) предметы, на которых находятся следы промышленного или самодельного изготовления (по таким следам можно установить механизм их происхождения, место изготовления предмета).

Следы-вещества — это следы жидких, пастообразных, сыпучих веществ, образованные в результате подготовки, совершения и сокрытия преступления (например, следы крови, горюче-смазочных материалов, частицы лакокрасочного покрытия автомобиля, почвы и т. п.), и по таким следам удается установить механизм их образования, групповые признаки.

Следы-отображения — это следы, которые образуются при контактном взаимодействии двух объектов, в результате чего внешнее строение одного объекта отображается на другом (например, следы обуви на полу, следы орудий взлома на переднем бруске дверной коробки, следы транспортных средств на грунте). В частности, его форма, размеры и рельеф поверхностей, представляющие собой сочетание углублений и возвышений.

Криминалистическое значение следов-отображений состоит в том, что с их помощью можно:

а) определить механизм следообразования (например, с какой стороны — изнутри или снаружи была взломана входная дверь);

б) установить отдельные признаки, характеризующие личность преступника (например, определить рост, профессиональные навыки);

в) определить групповую принадлежность (инструментом какого вида были оставлены следы);

г) идентифицировать объекты (например, не оставлен ли след предметом, изъятым у подозреваемого).

Объекты, взаимодействующие при образовании следа-отображения, принято делить на следообразующий — это объект, который оставляет след (например, стопа ноги человека, орудия, транспортное средство) и следовоспринимающий — объект, на котором возникает след (носители следов, например, предметы из металла, дерева, пластмассы).

В следообразовании может участвовать и следообразующее вещество.

Механизм следообразования — это процесс взаимодействия (контакта) следообразующего и следовоспринимающего объекта, результатом которого и является след-отображение.

Криминалистическое исследование следов рук

В ходе осмотра места происшествия можно обнаружить следы одного или нескольких пальцев, частей ладони или всей кисти руки. Эти следы изучаются подразделом трасологии, именуемым дактилоскопией (от греч. daktilos — палец; skopeo — смотрю).

По мере развития в дактилоскопии образовались следующие направления:

1. Пальмоскопия (от лат. Раlта — ладонь и греч. Skopeo — смотрю) изучает папиллярные узоры ладонной поверхности рук.

2. Пороскопия (от греч. Роrоs — отверстие и skopeo — смотрю) — направление дактилоскопии, которое исследует формы и расположение пор.

3. Эджеоскопия (от англ, edge — край, граница и греч. Skopeo — смотрю) изучает особенности краев папиллярных линий.

Папиллярные линии образуют папиллярные узоры, которые обладают следующими свойствами:

1) индивидуальность. Каждый человек имеет только ему свойственный узор. Это обусловлено анатомическим строением и биологическими свойствами кожи.

2) устойчивость. Папиллярные линии начинают образовываться с 3–4-месячного возраста внутриутробной жизни и сохраняются до полного гнилостного разложения кожи. С ростом человека изменяются лишь их размеры.

3) восстанавливаемость (способность к регенерации) — восстановление узора после различных повреждений.

4) адгезивность — прилипаемость потожирового вещества к различным поверхностям.

По расположению потоков папиллярных линий на ногтевых фалангах пальцев рук выделяют три типа узоров:

1. Дуговые (частота встречаемости 5 %). Они состоят из двух потоков папиллярных линий и не имеют дельты. Встречаются несколько видов дуговых узоров: 1 — простой; 2 — шатровый; 3 — пирамидальный.

2. Петлевые (частота встречаемости 65 %). Состоят не менее чем из трех потоков папиллярных линий и одной дельты. Дельта папиллярного узора — это деталь, которая образуется сближением трех потоков папиллярных линий и имеет вид треугольника. Имеются различные виды петлевых узоров: 1 — простой; 2 — изогнутый; 3 — половинчатый; 4 — замкнутый; 5 —параллельные петли; 6 — встречные петли.

3. Завитковые (частота встречаемости 30 %). Состоят не менее чем из трех потоков папиллярных линий и двух дельт. Виды завитковых узоров:

1 — круговой; 2 — спиральный; 3 — двойная спираль; 4 — петля-спираль; 5 — петля-клубок; 6 — улитка; 7 — изогнутая петля; 8 — с неопределенным строением центра.

Папиллярные узоры имеют:

а) общие признаки — характеризующие строение папиллярного узора в целом (тип узора, его разновидность, направление потоков линий, расположение центра и дельты);

б) частные признаки — к которым относятся детали строения папиллярного узора (особенности папиллярных линий, поры, шрамы и т. д.).

В дактилоскопии основополагающей признана классификация частных признаков папиллярного узора, предложенная Г. Л.Грановским[713], включающая в себя 10 групп основных признаков. Среди них: начало папиллярной линии, её окончание, крючок, обрывок, глазок, точка, разветвление и другие.

Следы рук имеют большое криминалистическое значение. По ним можно:

а) идентифицировать человека;

б) исключить факт оставления обнаруженного следа конкретными лицами сразу на месте происшествия;

в) установить особенности руки, оставившей след (например, отсутствие пальцев, наличие шрама);

г) приблизительно определить возраст, психофизиологические свойства человека, оставившего след.

Так, наличие папиллярных узоров завиткового типа на всех десяти пальцах рук свидетельствует о сложной умственной и психической организации деятельности мозга человека (в крайних случаях у лиц с таким набором папиллярных узоров на рубеже зрелого и пожилого возраста могут проявляться симптомы шизофрении). По типу папиллярного узора на ногтевых фалангах пальцев рук и ряду других признаков можно определить генетически заложенные умственные способности, энергетический потенциал и другие свойства человека. При преобладании папиллярных узоров дугового типа (более чем на пяти пальцах рук) у человека наблюдается прямолинейность, ярко выраженное стремление к лидерству, выражающееся в карьеризме, грубости в отношении равных или нижестоящих по должности, отсутствие музыкального слуха. Как правило, умственный потенциал у таких лиц невысокий;

д) определить некоторые элементы механизма совершения преступления (например, каким образом человек держал оружие).

Вопросы, решаемые дактилоскопической экспертизой:

1. Имеются ли на представленных предметах следы папиллярных узоров рук? Если да, то имеются ли среди них пригодные для идентификации личности и проверки по дактилоскопическим учетам?

2. Оставлены ли следы рук, обнаруженные на представленном предмете, конкретным лицом (лицами)?

3. Оставлены ли следы рук, изъятые при осмотре нескольких мест происшествий, одним и тем же лицом?

4. В результате каких действий (захват, касание, нажим и т. д.) образованы следы рук на объекте?

5. Какими особенностями обладают руки лица, оставившего следы на объекте (отсутствие пальца, наличие шрамов, уродств и т. д.)?

Криминалистическое исследование следов ног

Под следами ног человека подразумевают отображение внешнего строения ступней босых ног, ног в носках (чулках) и подошв обуви.

Криминалистическое значение следов ног человека состоит в следующем:

а) следы обуви могут быть использованы для ее идентификации, а по следам босых ног можно идентифицировать конкретного человека;

б) по следам ног можно определить число лиц, которые принимали участие в совершении преступления, способ оставления следов (при беге, ходьбе, прыжках), направление движения, где останавливался объект, где и каким способом проник в помещение.

в) следы ног позволяют судить о личности человека, оставившего следы (например, рост, пол), определить его физическое состояние (например, опьянение, хромота, другие физические недостатки);

г) по следам обуви можно получить информацию об обуви (например, ее вид, размер, степень износа).

На месте происшествия встречаются и следы-предметы (например, отделившийся каблук, набойка, часть подошвы).

Некоторые признаки следов, обнаруженных на открытой местности, позволяют примерно определить время, когда оставлен след (например, след на заледеневшем снегу позволяет судить о том, что он оставлен в оттепель перед морозом).

Следы ног могут быть единичными и групповыми (образуют дорожку следов). Дорожка следов представляет собой совокупность последовательно расположенных следов обуви (босых ног).

Предварительным исследованием единичных следов ног (обуви) можно решить ряд диагностических вопросов. Например, определить рост человека, оставившего такой след, его половую принадлежность, темп движения и т. д.

По результатам исследования отдельных параметров «дорожки следов» можно судить о некоторых свойствах человека:

— увеличение ширины шага, уменьшение длины и угла по сравнению со средним значением нормы означает, что следы могли быть оставлены полным человеком, несущим тяжелый груз, или старым человеком;

— нарушение однородности элементов дорожки следов — следы могли быть оставлены человеком утомленным или больным;

— длина шага в следах одной ноги короче длины шага в следах другой — человек хромает на ту ногу, длина шага которой короче;

— шаг в следах правой ноги на 1–2 см длиннее шага в следах левой — человек-правша; шаг в следах левой ноги длиннее шага в следах правой — левша;

— угол и ширина шага в следах правой ноги меньше, чем в следах левой — человек-правша; если наоборот — левша; разница по ширине шагов в этом случае около 3 см, по углу шага — около 5°.

Вопросы, решаемые экспертизой следов обуви:

1. Обувью какого вида и модели оставлены следы (сапоги, ботинки, кроссовки и т. п.)?

Каков рост человека, носившего данную обувь?

Каков механизм возникновения следов (оставлены ли следы при ходьбе, беге, ударах ногой и т. п.)?

Каковы отобразившиеся в следах ног анатомические особенности человека?

Оставлены ли следы обувью, изъятой у конкретного лица?

Носило ли обувь, обнаруженную на месте происшествия, конкретное лицо?

Совпадают ли элементы дорожки следов, обнаруженной на месте происшествия, с элементами экспериментальной дорожки следов, оставленной данным лицом?

Криминалистическое исследование следов иных участков кожного покрова человека

На местах происшествия одновременно со следами пальцев и ладоней рук обнаруживаются и другие следы кожного покрова человека, не имеющие папиллярных линий, образующих папиллярные узоры!

Особенности следов кожного покрова человека без папиллярных узоров заключаются в своеобразии микрорельефа, в котором отсутствуют папиллярные линии и рисунок представлен в виде окрашенных и неокрашенных элементов: звездочек, овалов, полуовалов, серповидных, треугольных иромбических полей, характерных для кожи головы, туловища, конечностей.

Однако в настоящее время следы кожного покрова человека без папиллярных узоров практически не используются в следственной практике и их поиск на месте происшествия при осмотре предметов быта, посуды, окурков и т. д. практически не ведется. Вместе с этим данные следы могут объективно указывать на причастность к расследуемому событию как лиц, совершивших преступление, так и других лиц (сбытчиков, поставщиков, возможных свидетелей по делу и др.).

Необходимо отметить, что следы кожного покрова без папиллярных узоров выявляются, изымаются и исследуются по тем же правилам, как и другие следы, изучаемые трасологией.

Для успешного проведения идентификационной экспертизы таких следов важнейшим условием является правильное определение следообразующего участка, отобразившегося в следе. Для этого сначала изучают контурные линии следа, отображение длинных волос головы, бровей и т. п., либо следов прилегающих следообразующих участков (парных следов). Если, например, одновременно со следом щеки отобразился след ушной раковины, либо кончик носа или часть красной каймы губ, это помогает установить положение следа, определить его верх, низ, латеральные участки. Детали микрорельефа кожи на различных следообразующих участках различаются, что облегчает их локализацию.

Все признаки участков кожи, оставивших следы, подразделяются на две группы.

Общие признаки — это размеры следообразующих участков, характер и выраженность микрорельефа, направления отдельных потоков борозд, конфигурация наружных контуров следообразующих участков.

Частные признаки — это особенности формы, конфигурации, размеры и взаимное расположение углублений (крупных или мелких борозд, пор, фолликулов, морщин) и выступов (долек, складок, новообразований в виде бородавок, родимых пятен и т. д.) кожного покрова, а также наличие случайных особенностей, обусловленных развитием тканей кожи или их повреждениями (надрывы, опухоли, рубцы и т. д.). Несмотря на относительно большую подвижность кожи, особенно губ и щек, эти детали строения сохраняют свою устойчивость, изменяя при растяжении или сжатии кожи лишь расстояние между ними.

Кроме того, важно правильно определить и учесть механизм следообразования (нажим или касание, статический или динамический след и т. д.).

Помимо идентификационных исследований по следам кожного покрова головы человека проводятся неидентификационные диагностические и классификационные исследования: установление пола, возраста, роста, телосложения и анатомических особенностей человека. Эти исследования основываются на данных антропологии и антропометрии.

Так, например, ушная раковина женщин обычно меньше, чем у мужчин. Мочка уха значительно сильнее развита у женщин, и кроме того, на ней в 90 процентах случаев имеется отверстие для украшений.

Следы губ человека

Объекты-следоносители губ могут быть самыми различными. По следам губ могут быть определены, в зависимости от полноты и качества обнаруженного следа: высота верхней губы, положение и толщина губ, наличие двойной губы, «волчьей пасти» или «заячьей» губы, шрамов, повреждений, бородавок, а также их ассиметричность, что может говорить об общефизическом состоянии человека или его мимическом выражении. Помимо этого, по следам губ можно судить о предположительном возрасте человека. Так, например, у лиц молодого возраста (от 15 до 25 лет) наблюдается отсутствие глубоких сформировавшихся линий на кожной поверхности губ, что нельзя сказать о лицах более старшего возраста.

Поиск следов губ производится по известной криминалистической схеме: анализ события преступления и обстановки его совершения, планомерность и тщательность работы с объектами, с которыми человек мог контактировать.

Для обнаружения, выявления и фиксации слабовидимых и невидимых следов губ, как правило, используются методы и технические средства, имеющиеся на вооружении специалиста-криминалиста и предназначенные для работы со следами рук, поскольку природа следообразования губ при контакте со следовоспринимающей поверхностью близка к выявлению следов папиллярных узоров ладонной поверхности рук.

В протоколе следственного действия описывается характер объекта, на котором обнаружен след, его расположение, форма и размеры, трасологическая характеристика следа, особенности, отобразившиеся в нем, характер фиксации и упаковка следов. Обязательно производится фотографирование предмета-следоносителя по правилам масштабной фотосъемки. Со следов могут быть изготовлены оттиски путем их копирования на специальную пленку. Изъятие следов требует особых мер предосторожности, чтобы потожировые вещества и микроскопические капельки слюны не попали на след или на пленку. Оптимальной формой фиксации является изъятие следа на предмете-носителе и упаковка этого предмета неподвижно внутри прочного контейнера, большего по размеру, чем предмет.

Все работы, связанные с изъятием следов губ и получением образцов для сравнительного исследования, производятся только в резиновых медицинских перчатках.

Оценка полученных результатов исследования и оформление результатов экспертизы следов губ осуществляется по общим правилам, принятым в судебно-трасологических экспертизах. Оценка совпадений и различий производится аналогично оценке совпадающих признаков в пороскопии, дактилоскопии и трасологии в целом, поскольку для этого имеются общие исходные основания.

Особое место среди объектов, мало изученных экспертами, занимают следы ушной раковины (уха). Как свидетельствуют отдельные научные публикации, ушная раковина имеет индивидуальное строение, и следы ее могут использоваться в целях идентификации и диагностики.

Большой научный вклад в исследование следов ушной раковины внесен польским криминалистом И. Каспржаком (он выступил в 2006 году в МГУ с докладом об опыте проведения экспертизы ушной раковины в Польше). Кстати, первая положительная идентификационная экспертиза по следу уха в Республике Башкортостан была проведена на 10 лет раньше польских исследователей: в 1996 году экспертом Орджоникидзевского РУВД г. Уфы Фаритом Абдрахмановым.

Это экспертное направление названо «отоскопией». Интерес представляет и специально разработанный прибор — отометр («otometer») для изготовления экспериментальных отпечатков. В зависимости от механизма следообразования различают и отображаемые в следах ушной раковины признаки. Выделяются пять основных форм ушных раковин (овальная, округлая, треугольная, прямоугольная, многоугольная), которые отображаются в следах, их размеры, структура кожи.

Методика экспертного исследования следов ушной раковины состоит из шести стадий, в которые в отличие от используемых обычно криминалистами пяти стадий, включена стадия кодирования с установлением частоты встречаемости признаков и определением степени вероятности. Для установления индивидуальной идентификации должно быть выявлено от 10 до 15 совпадающих деталей.

Криминалистическое исследование следов инструментов и механизмов

По природе (характеру) воздействия, применяемые преступниками орудия взлома, подразделяются на: термического и механического воздействия и орудия, основанные на действии взрывной (ударной) волны. Кроме этого, иногда в практике расследования преступлений встречаются следы воздействия кислот. Чаще всего встречаются следы механического воздействия, представляющие собой любые твердые предметы, которые были использованы для преодоления преграды. В качестве таковых могут выступать:

а) инструменты, специально изготовленные для совершения преступлений (например, «фомка», «гусиная лапа»);

б) обычные инструменты, которые используют в быту (например, столярные инструменты: стамески, отвертки и др.);

в) предметы, случайно оказавшиеся на месте преступления (например, фрагмент металлической трубы).

По следам орудий взлома можно: идентифицировать орудие; установить его признаки в целях получения ориентировочной информации об объекте поиска (например, в ходе предварительного исследования при осмотре места происшествия); установить физические и профессиональные качества лица, произведшего взлом и т. д.

Вопросы, решаемые экспертизой следов орудий взлома и инструментов:

1. С какой стороны произведен взлом преграды? (Необходимо предоставление копии протокола ОМП либо необходимо описание в постановлении о назначении экспертизы обстоятельств проникновения и обстановки, т. е. взаиморасположения объектов на месте происшествия).

2. При каком положении ригеля образованы следы взлома?

3. Какова групповая принадлежность (род, вид, класс и т. п.) предмета, использованного для взлома преграды?

4. Представленным ли на исследование предметом (инструментом, приспособлением) оставлены следы на взломанной преграде?

5. Оставлены ли следы взлома, изъятые с нескольких мест происшествий, одним и тем же орудием?

Особенности криминалистического исследования следов транспортных средств

При движении или в результате аварии транспортные средства оставляют самые разнообразные следы. Это и следы, отображающие внешнее строение отдельных частей, деталей транспортного средства на других объектах, а также предметы (детали) и вещества, отделившиеся от транспортного средства.

По этим следам можно установить:

1) групповую принадлежность транспортного средства (тип, марку, модель);

2) тождество транспортного средства или отдельной его части;

3) какие повреждения возникли на транспортном средстве в результате дорожно-транспортного или иного происшествия;

4) наличие неисправностей некоторых механизмов;

5) отдельные обстоятельства происшествия (например, в каком направлении двигалось транспортное средство);

6) признаки колес, позволяющие определить тип, марку и модель автотранспортного средства (колея передних и задних колес, база, количество колес, модель шины).

Предварительным исследованием следов транспортных средств можно установить некоторые детали механизма следообразования. Например, обнаружение извилистого следа одного из колес транспортного средства свидетельствует об изгибе диска колеса или слабой затяжке гаек его крепления к ступице.

В случае, когда на месте происшествия обнаружены следы колес, по которым можно установить размерные характеристики ходовой части транспортного средства (т. е. его колею, базу, количество колес и осей), а также модель шин, производятся соответствующие измерения, и полученные данные используются для определения конкретной модели или нескольких моделей транспортных средств, имеющих одинаковые или близкие характеристики, по справочным таблицам в специальной литературе.

По следам колес и иным сопутствующим движению транспортного средства следам можно судить о направлении его движения. Эти сведения используются для розыска скрывшегося с места ДТП транспорта.

На направление движения транспортного средства могут указывать самые разнообразные признаки, хорошо изученные и описанные в криминалистической литературе. В частности:

1. Уменьшение интенсивности окраски поверхностного следа качения колеса в сторону направления его движения (если предварительно колесо проехало по красящему веществу).

2. При переезде колеса через лужи, жидкую грязь, фрукты, овощи и аналогичные предметы жидкость разбрызгивается вперед по ходу движения. Такие же следы оставляют мозговое вещество и кровь сбитых людей и животных.

3. Жидкие вещества, выделяющиеся из различных узлов транспортного средства или из перевозимого им груза (например, молоко, вода, цементный раствор и пр.), попадая на дорогу, образуют следы каплеобразной формы, острые окончания которых направлены в сторону движения транспортного средства.

4. Угол рисунка в следе протектора типа «елочка» раскрыт в сторону движения (если шина смонтирована правильно на ступице обода).

5. В тех случаях, когда транспортное средство движется по мягкому грунту или глубокой узкой колее, переломанные колесами концы палок, веток, соломинок и других предметов будут обращены в сторону движения и другие признаки.

Вопросы, решаемые экспертизой следов транспортных средств:

Каким типом и моделью транспортного средства, какими его частями оставлены следы?

В каком направлении двигалось транспортное средство?

Каков механизм образования имеющихся следов?

Оставлены ли следы данным транспортным средством?

5. Является ли обнаруженный предмет частью данного транспортного средства и не составлял ли ранее с ним единое целое?

6. Каково было взаимное расположение транспортных средств (транспортного средства и других объектов) в момент столкновения?

Криминалистическое исследование микрообъектов

Криминалистическое исследование микрообъектов — подотрасль криминалистической техники, изучающая закономерности возникновения и движения криминалистически значимой информации, заключенной в свойствах материалов, веществ и изделий как элементов материальной обстановки преступления. Это относительно новый раздел криминалистической техники, хотя уже с первых дней возникновения науки криминалистики важное место в ней отводилось методам, позволяющим изучать свойства таких объектов.

К микрообъектам следует отнести материальные тела размерами примерно от нескольких миллиметров до долей миллиметров, из которых одни воспринимаются невооруженным глазом, а другие — только с помощью специальной аппаратуры, и имеющие значение вещественных доказательств по уголовным делам.

Перечень технических средств обнаружения, фиксации, изъятия и упаковки микрообъектов достаточно обширен: от фотоаппарата с удлинительными кольцами до источников ультрафиолетовых лучей электронно-оптических преобразователей, разнообразных увеличительных приборов и устройств для изъятия микрообъектов с разных поверхностей.

Микрообъекты по возможности лучше оставлять на предмете-носителе, который надо изъять целиком. В ряде случаев требуется принятие специальных мер, предотвращающих утрату микрообъектов. Работа с микрообъектами довольно сложна, поэтому к ней необходимо привлекать специалистов-криминалистов и иных сведущих лиц.

Криминалистическая экспертиза материалов, веществ и изделий (КЭМВИ) — направление в криминалистике, которое предполагает комплексное исследование определенного рода объектов, постоянно встречающихся в следственной практике: микрообъектов, малых количеств (объемов) материалов (веществ); традиционных объектов, для исследования которых трасологические методы оказываются неэффективными.

Исследования проводятся с использованием физико-химических, инструментальных и собственно криминалистических методов.

Специфика этой экспертизы отражается в решаемых ею задачах как по обнаружению и установлению природы, назначения, происхождения различных материалов, веществ и изделий, так и идентификационного характера — по установлению целого по частям (в широком аспекте), факта контактного взаимодействия и др.

В экспертной практике исследование микрообъектов сочетается с другими видами экспертиз (дактилоскопической, трасологической, взрывотехнической и т. д.). Такой подход обеспечивает полноту и всесторонность изучения этих материальных носителей криминалистически значимой информации. В случаях, когда эксперт не может ответить на поставленные перед ним вопросы, он должен запросить дополнительные данные у следователя, назначившего экспертизу микрообъектов.

3.3. Предмет, система и объекты криминалистического исследования документов

В числе следственных действий и оперативно-розыскных, осуществляемых правоохранительными органами в процессе раскрытия и расследования преступлений, важное значение имеют мероприятия, связанные с использованием документов, что, в свою очередь, требует наличия высокого уровня знаний в области криминалистического исследования документов — документоведения.

Документ (лат. dokumentum — все, что служит свидетельством, уроком, примером) — материальный объект, содержащий информацию в зафиксированном виде и специально предназначенный для передачи ее во времени и пространстве.

Документ в делопроизводстве — средство фиксации в письменном виде сведений о фактах, событиях, явлениях объективной действительности и мыслительной деятельности человека.

Документ в юридическом понимании — это составленный в порядке, предусмотренном законом акт, подтверждающий что-либо (диплом, протокол) или носящий служебный характер, или языковыми знаками запечатляющий мысли и факты.

В криминалистике под документом понимается материальный объект, в котором зафиксированы (отражены) сведения о каких-либо юридически значимых обстоятельствах и фактах. В соответствии с уголовно-процессуальным законодательством (ст. 84 УПК РФ) документы становятся доказательствами, если обстоятельства и факты, удостоверенные или изложенные в них, имеют значение для уголовного дела, и они получены согласно п. 2 ст. 50 Конституции РФ без нарушения федерального закона.

Классификация документов:

1. В зависимости от носителя информации и способа ее фиксации:

1) письменные (документы, выполненные на бумажном носителе или ином аналогичном носителе, содержащие: рукописные записи; машинописные тексты; тексты, полученные при помощи печатающих устройств);

2) графические (рисунки, карты, чертежи, схемы, перфокарты);

3) фонодокументы (фонограммы, магнитные записи);

4) фото- и киновидеодокументы (фотоснимки, до недавних пор — фотопленки, кинопленки, видеопленки);

5) телеграфные и телетайпные ленты;

6) электронные (компьютерные записи, биткойны-криптовалюта и т. п.);

7) полиграфическая продукция (в т. ч. деньги, ценные бумаги-акции, сертификаты и т. д.).

До начала XXI века, основными объектами криминалистического исследования были письменные документы. С развитием высоких технологий, отмечается увеличение исследований компьютерных (цифровых) записей.

2. По своей процессуальной природе документы как доказательства подразделяются на две группы:

1) документы — вещественные доказательства в отличие от письменных документов содержат на себе материальные признаки преступления и потому являются по делу незаменимыми.

Согласно ч. 1 ст. 81 УПК РФ документы выступают в качестве вещественных доказательств только в том случае, если они служили орудиями преступления, или сохранили на себе следы преступления, или были объектами преступных действий, или полученные в результате совершения преступления, а также иные документы, которые могут служить средствами для обнаружения преступления, установления обстоятельств уголовного дела.

Документы — вещественные доказательства делятся на виды:

А) Документы как средство совершения преступления. Это наиболее распространенный вид документов — вещественных доказательств. К ним относятся те же самые фальшивые авизо, различные подделки счетов, квитанций, нарядов, расписок, справок, ценных бумаг, расчетных книжек, авансовых отчетов, отпускных билетов, учетных документов, литеров и прочие всевозможные подделки документов с целью расхищения частного, государственного, муниципального и иного имущества.

Б) Документы как средство сокрытия преступных действий. К этому виду документов будут относиться, например, письма о самоубийстве, составленные убийцами от имени убитых; сообщения о выбытии из данной местности, исполняемые убийцами от имени своих жертв; ложные заявления, подаваемые преступником с целью запутывания дела; уничтожение бумаг, изобличающих преступника, сокрытие им уличающих записей пятнами чернил и т. п.

В) Документы, полученные в результате совершения преступления (деньги, финансовые, налоговые, кредитные и иные документы).

Г) Документы как средство, способствующее опознанию личности, выяснению характера происшедшего события и установлению других существенных обстоятельств по расследуемому делу. Например, какая-нибудь незначительная записка, найденная в одном из карманов одежды трупа убитого; документы, отобранные у задержанных за нарушение общественного порядка.

Д) Документы — непосредственный объект преступного посягательства (похищенные деньги, ценные бумаги, договоры и т. п.).

В ходе обращения с документами — вещественными доказательствами, следует придерживаться основных правил — эти документы нельзя:

— подшивать к делу;

— скреплять скрепками;

— наклеивать на подложку;

— делать на них пометки;

— ставить на них оттиски печатей и штампов;

— делать новые складки и т. д.

Рекомендуется приобщать документ к делу в отдельном пакете, при изъятии сожженных, обугленных, разорванных, промокших документов следует соблюдать определенные правила: предохранять от действия света, сырости, химического и механического воздействия.

2) документы — письменные доказательства — это те документы, которые важны для расследования благодаря своему содержанию (удостоверение личности, справки налоговых органов и др.), имеющие значение для установления обстоятельств, подлежащих доказыванию (ст. 84 УПК РФ).

3. По материально-правовой природе различают документы подлинные и подложные. Подлинные документы могут быть действительными (имеют в настоящее время юридическую силу) и недействительными (утратили юридическую силу: например, истек срок действия).

Подложными называется документ, реквизиты или содержание которого не соответствуют действительности.

Различают два вида подлога:

— интеллектуальный;

— материальный.

Интеллектуальный подлог выражается в том, что в документе имеются все реквизиты, но изложенные в нем данные не соответствуют действительности, заведомо ложные.

Материальный подлог выражается в том, что изготавливается документ, имеющий сходство с подлинным (с подписью, печатью, штампом, бланком) или в подлинный документ внесены изменения путем подчистки, травления и т. д. Такие документы называются поддельными.

Все поддельные документы делятся на две группы:

а) документы с полной подделкой (изготовление документа целиком со всеми реквизитами, штампами, подписями);

б) документы с частичной подделкой.

Задачами криминалистического исследования документов являются: установление исполнителя и автора документа, выявление изменений, произведенных в документе, определение материала документа и др. Основными проблемами криминалистического исследования документов являются расширение перечня видов подлежащих исследованию документов, развитие высокотехнологичных способов подделки и, соответственно, разработка новых методов и технических средствих исследования.

В зависимости от круга решаемых вопросов криминалистическое исследование документов подразделяется на:

— криминалистическое исследование почерка;

— криминалистическое исследование письменной речи (автороведение);

— технико-криминалистическое исследование документов.

Криминалистическое исследование почерка

Для правильного понимания почерка необходимо разобраться в значении трех терминов: письмо, письменная речь, почерк.

Письмо — это средство запечатления мысли человека с помощью специально созданных условных знаков (обозначений) с целью передачи их на расстояние и закрепления во времени.

Основное назначение письма состоит в фиксации мысли. Для осуществления этих целей создаются специальные знаки, фиксирующие содержание мысли — слова, слоги, звуки. Знаковые системы письма обеспечивают возможность общения людей, позволяют приобретать новые знания.

Письмо образуется за счет тесного взаимодействия интеллектуального навыка — письменной речи и письменно-двигательного навыка — почерка.

Письменная речь — это система языковых средств для письменного изложения лицом своих мыслей (содержание документа — понятийное наполнение), деятельность человека, опосредованная системой графических и языковых знаков).

Почерк — это зафиксированная в рукописи система привычных движений, в основе формирования которой лежит письменно-двигательный навык — индивидуальная и динамически устойчивая программа графической техники письма, отраженная на бумаге.

Криминалистическое почерковедение — это подотрасль криминалистического исследования документов, представляющая собой систему научных положений и разработанных на их основе средств и методов исследования письменно-двигательного навыка человека в целях решения диагностических и идентификационных задач.

Формирование письменно-двигательного навыка происходит одновременно с обучением письму. Этот процесс начинается задолго до поступления ребенка в школу, еще в раннем дошкольном возрасте и проходит четыре этапа: элементное написание, буквенное написание, связное написание, скорописное написание. Заканчивается процесс формирования письменно-двигательного навыка примерно в 20–25 лет.

Обстоятельства, влияющие на формирование индивидуального письменно-двигательного навыка, можно разделить на два вида:

а) субъективные, обусловленные анатомическими (строение руки, длина костных рычагов, степень подвижности суставов и развитости мышц), психофизиологическими (восприятие письменного знака, внимание и осознание движений при обучении письму, тип нервной системы и память) особенностями обучающегося письму;

б) объективные (условия написания рукописного текста).

Отмеченные обстоятельства субъективного и объективного характера, возникающие как в процессе обучения письму в школьный период, так и при дальнейшей деятельности, влияют на образование у каждого человека индивидуального почерка.

В результате многократных повторений и упражнений письменно-двигательный навык у человека становится настолько устойчивым, что даже сознательные попытки изменить свой почерк не приводят к положительному результату.

Физиологической основой формирования письменно-двигательного навыка в свете учения академика И. П.Павлова о высшей нервной деятельности являются системы временных связей, образующиеся в результате многократных упражнений. Согласно этому учению в коре головного мозга образуется динамический стереотип, который становится косным, часто трудно преодолеваемым новой обстановкой и новыми раздражителями.

Принимая во внимание, что у пишущего может быть несколько вариантов почерка, при решении вопроса об исполнении документа необходимо установить, не было ли здесь установки на умышленное изменение привычной скорописи.

Деавтоматизация почерка — прекращение или значительное ослабление автоматизированности письма по причине резкого изменения условий.

Криминалистическое исследование почерка позволяет решить ряд задач: идентифицировать конкретное лицо, диагностировать условия и обстоятельства написания исследуемого рукописного текста и т. п. Для решения этих задач необходимо выявить и изучить в исследуемых почерках все те особенности, элементы, которые в своей совокупности позволяют установить тождество или различие, провести диагностику. Такими показателями являются идентификационные признаки почерка, которые делятся на общие и частные.

Общие признаки состоят из трех подгрупп признаков:

1) к общим признакам, отражающим пространственную ориентацию движений, относятся топографические признаки (размещение текста в целом, полей, красных строк, интервалы между словами и строками и т. д.);

2) к общим признакам, отражающим степень и характер сформированности письменно-двигательного навыка, относятся, в частности, выработанность почерка, степень сложности, степень связности движений, нажим и ряд других;

3) общие признаки почерка, отражающие структуру движений по траектории. Среди них, например, преобладающая форма движений; преобладающее направление движений; наклон; размер почерка; разгон и т. д.

Частные признаки почерка отражают особенности письменно-двигательного навыка конкретного человека, проявляющиеся в процессе выполнения и соединения отдельных письменных знаков и их элементов. Эти признаки обладают большой степенью устойчивости к различным факторам объективного и субъективного характера. Совокупность особенностей движений, отображенных в знаках, позволяет эксперту установить исполнителя рукописи. Трудно дать их исчерпывающий перечень или построить максимально полную классификацию. Тем не менее, можно назвать некоторые группы наиболее распространенных частных признаков почерка, наблюдаемых при выполнении отдельных букв, которые приходится анализировать экспертам: 1) частные признаки формы движения; 2) частные признаки направления движения при выполнении буквы в целом или отдельных ее элементов; 3) сложность движений при выполнении буквы в целом или отдельных ее элементов; 4) протяженность движений при выполнении буквы в целом или отдельных ее элементов; 5) количество движений при выполнении буквы в целом или отдельных ее элементов; 6) вид соединения движений при выполнении буквы в целом или отдельных ее элементов; 7) относительное размещение движений (расположение точки начала движений относительно линии письма или других элементов) и ряд других частных признаков почерка.

Работа с документом, содержащим рукописный текст, и требующим проведения почерковедческой экспертизы, включает в себя:

1. Осмотр и изучение документа.

2. Составление розыскной таблицы.

3. Подбор образцов почерка.

4. Назначение и проведение почерковедческой экспертизы.

Остановимся на наиболее сложных вопросах этой работы.

Криминалистическое исследование с целью установления исполнителя рукописи (почерковедческую экспертизу) возможно успешно провести лишь при наличии достаточного количества образцов почерка и их надлежащего качества. Образцы почерка (рукописи) принято делить на:

— свободные;

— условно-свободные;

— экспериментальные.

Свободные — рукописи, выполненные предполагаемым исполнителем (автором) до возбуждения уголовного дела и вне связи с ним (заявления о приеме на работу, объявления, записи в личном листке по учету кадров, личная переписка, конспекты и т. д.). Во всех случаях получения свободных образцов лицо, вынесшее постановление о назначении экспертизы письма, проводит проверку несомненности их происхождения, т. е. выполнения именно проверяемым лицом, а не кем-то другим от его имени.

Условно-свободные — рукописи, выполненные после возбуждения уголовного дела, но не специально для экспертизы (объяснения по делу, собственноручные показания и др. документы).

Экспериментальные — рукописи, выполненные проверяемым лицом специально для экспертного исследования в порядке ст. 202 УПК РФ.

Все эти образцы должны отвечать определенным требованиям:

— количественная достаточность, дающая основания судить о закономерностях формирования признаков почерка;

— сопоставимость (в образце должен содержаться текст с тем же набором сочетаний букв, что и в исследуемом тексте, с такой же транскрипцией); кроме того, сопоставимость означает, что образцы и исследуемая рукопись должны быть выполнены как можно ближе ко времени исполнения исследуемого текста, на одном языке, одним способом и исполнены в одних условиях с исследуемым текстом (имеется в виду один и тот же материал письма, пишущий прибор, та же самая поза, темп, одинаковый тип письма, скоропись, буквы печатной формы и т. д.). Образцы также должны быть сопоставимы с исследуемыми текстами по характеру и целевому назначению (заявление, накладная, письмо);

— достоверность происхождения (не должно быть сомнений в источнике происхождения образцов).

В криминалистике на основе положений теории криминалистической идентификации разработан алгоритм почерковедческой идентификационной экспертизы, представленный в виде сменяющих друг друга стадий исследования:

1. Предварительное исследование поступивших на экспертизу материалов.

2. Раздельное исследование документов и образцов.

3. Сравнительное исследование.

4. Оценка результатов сравнительного исследования и оформление выводов эксперта.

Следует отметить, что почерковедческая экспертиза является одной из самых сложных криминалистической экспертиз, и успех ее проведения зависит не только от квалификации эксперта, но и в немалой степени от полноты представленных следователем на экспертизу материалов.

Почерковедческая экспертиза производится, как уже было сказано выше, для решения задач двух видов:

1) идентификационных — в целях установления:

а) исполнителя и автора рукописного текста, исполнителя подписи;

б) факта выполнения одним лицом различных текстов;

в) факта выполнения одним лицом отдельных фрагментов текста;

2) диагностических — в целях установления:

а) факта письма в необычных условиях, при необычном состоянии писавшего;

б) одновременности выполнения фрагментов текста;

в) давности исполнения рукописи и т. д.

На разрешение почерковедческой экспертизы обычно ставятся следующие вопросы:

1. Кем из числа проверяемых лиц выполнен рукописный текст (фрагмент текста, запись, подпись и т. д.) в исследуемом документе?

2. Одним или разными лицами выполнены рукописные тексты (фрагмент текста, запись, подпись и т. д.) в исследуемом документе?

3. Лицом какого пола (мужчиной или женщиной) выполнен рукописный текст?

4. К какой возрастной группе относится исполнитель рукописного текста исследуемого документа?

5. При каком психофизиологическом состоянии писавшего (нормальном, болезненном, возбужденном, в состоянии аффекта, физической усталости, алкогольного или наркотического опьянения и пр.) выполнен рукописный текст исследуемого документа? (необычные условия выполнения).

6. Выполнен ли рукописный текст (подпись) с подражанием почерку (подписи) конкретного лица?

Кроме процессуального значения, исследование почерка играет большую роль и в розыскных целях: в частности, при наличии рукописного текста с неизвестным исполнителем составляется розыскная таблица с указанием частных признаков почерка, при помощи которых производится поиск исполнителя.

Одним из наиболее интересных и перспективных направлений в судебном почерковедении является диагностическое исследование почерка, проводимое с целью определения пола человека, в основе которого лежит анализ следующих признаков, позволяющих судить о половой принадлежности исполнителя рукописного текста:

— чаще всего у мужчин отсутствует «красная строка»; расположение точки начала движения при выполнении букв «а» и «д» — слева; неодинаковый размер надстрочного элемента буквы «й»;

— у женщин чаще встречается средний размер надстрочного элемента буквы «й»; левоокружное направление движения при выполнении надстрочного элемента буквы «й»; дугообразные начальные штрихи в буквах: «и», «ш», «у», «ц», «щ».

Кроме того, учеными установлены признаки, достоверно свидетельствующие о леворукости исполнителя: справа налево исполняются «тире»; второй элемент буквы «т»; надстрочный элемент буквы «й». У леворуких преобладает правоокружное выполнение овальных элементов букв «а», «б», «о».

Криминалистическое исследование письменной речи (автороведение)

С конца 60-х годов прошлого века криминалистическое исследование письменной речи, а именно, установление автора текста, оформилось в отдельный вид криминалистической экспертизы — автороведческую. Автороведческим исследованием устанавливаются: авторство анонимного документа (даже напечатанного на пишущей машинке, принтере); профессия, образовательный и культурный уровень; происхождение автора из определенной местности и др.

Криминалистическое автороведение — подотрасль криминалистического исследования документов, содержащая общие принципиальные основы установления автора текста, базирующаяся на данных лингвистики, в том числе фразеологии, грамматики и других областей знаний о языке и письменной речи.

Предметом автороведческого исследования является установление данных о личности автора при исследовании текста документа.

В качестве непосредственного объекта криминалистического автороведения выступает письменная речь и проявляющиеся в ней общие языковые навыки (лексико-фразеологические, синтаксические, стилистические, орфографические, пунктуационные навыки) и частные языковые навыки (устойчивые нарушения речи, использование определенных языковых средств и пр.).

Общие языковые навыки характеризуют письменную речь в целом; частные — особенности письменной речи.

Для идентификации человека по признакам письменной речи необходимо выявить и изучить в исследуемых текстах все те особенности, элементы, которые в своей совокупности позволяют установить тождество или различие. Такими показателями, с помощью которых устанавливается автор текста, являются идентификационные признаки письменной речи.

В письменной речи различают: общие (характеризуют письменную речь в целом) и частные (особенности письменной речи) признаки.

К общим признакам письменной речи относятся стилистические признаки, лексические и грамматические признаки.

Среди общих признаков иногда называют мелкие привычки письменной речи: выделение отдельных частей текста, приемы внесения исправлений в текст, способ сокращения слов и др.

Частные признаки языковых навыков также как и почерковедческие, весьма многочисленны и не поддаются исчерпывающему перечислению или классифицированию. Среди наиболее значимых признаков для автороведческого исследования в обобщенном виде можно назвать следующие:

— своеобразное использование тех или иных знаков препинания;

— разделение текста на абзацы, разделы;

— признаки лексико-фразеологических навыков;

— признаки стилистических навыков.

Криминалистическое автороведение как частная криминалистическая теория служит научной основой автороведческой экспертизы. Автороведческой экспертизой решаются идентификационные и диагностические экспертизы.

Идентификационные вопросы:

Является ли автором текста (фрагмента текста) конкретное лицо?

Является ли автором текста нескольких документов одно и то же лицо?

Диагностические вопросы:

Каково профессиональное образование у автора текста?

Является ли язык, на котором составлен текст, родным для автора?

Объектом автороведческой экспертизы может быть текст документа, как рукописного, так и печатного, объемом не менее 500 слов, включающих самостоятельные части речи, предлоги, союзы, междометия (объяснительные, служебные записки, заявления, рапорты, автобиографии, доклады и др.).

В качестве сравнительного материала для автороведческой экспертизы нужен текст значительного объема и определенной направленности: 25–30 страниц свободных образцов и 25–30 — экспериментальных. Экспериментальные образцы письменной речи выполняются проверяемым лицом в форме самостоятельного сочинения на определенную тему.

Технико-криминалистическое исследование документов

Технико-криминалистическое исследование документов — это подотрасль криминалистической техники, которая изучает способы изготовления и подделки документов, а также разрабатывает средства и приемы осмотра и исследования документов в целях идентификации, установления иных фактов, имеющих значение для расследования преступлений.

Технико-криминалистическим исследованием документов решаются два рода задач:

Идентификационные задачи:

идентификация средств изготовления документа или его реквизитов;

установление целого по частям (например, восстановление документа по обрывкам бумаги).

Диагностические задачи:

определение способа изготовления документа, либо его фрагментов, установление факта и способа внесения изменений в документ;

определение первоначального содержания документа, выявление невидимых и слабовидимых текстов, образовавшихся в результате обесцвечивания под действием химических реактивов, атмосферных явлений, ультрафиолетовых лучей солнца, уничтоженных механическим путем, залитых, зачеркнутых записей, вдавленных и отобразившихся на копировальной бумаге записей, текстов на сожженных документах;

определение давности (абсолютной, относительной) изготовления документа, установление природы вещества: травящих, красящих, клеящих;

установление родовой принадлежности материала (чернила, паста);

установление классификационной группы объекта (тип, система, модель электрографического аппарата, полиграфической техники).

Эти вопросы решаются в ходе проведения следственного осмотра или судебной технико-криминалистической экспертизы.

Различают полную и частичную подделку документов.

Полная подделка — изготовление документа целиком со всеми его реквизитами либо его бланка, оттисков печати, штампа, подписей в нем. Способы полной подделки документов весьма разнообразны. Это, в частности, печать с набора типографского шрифта; печать с форм высокой печати, изготовленных вручную; печать с форм плоской офсетной печати; электрофотография, струйная печать, термовосковая печать и другие.

Частичная подделка — внесение изменений в содержание или отдельные реквизиты подлинного документа.

Способы частичной подделки документов и признаки, их характеризующие:

1. Подделка бланка документа. Признаками такой подделки являются: неточность воспроизведения рисунков, водяных знаков, эмблем, защитной сетки, знаков типографского шрифта, несоответствие цвета красителя, качества бумаги подлинному документу.

Условно можно выделить следующие виды защиты:

1) технологический;

2) полиграфический;

3) физико-химический.

В судебно-экспертной практике полная подделка документов, снабженных специальными защитными средствами, встречается в настоящее время достаточно часто.

В последние годы преступники изготавливают поддельные водительские удостоверения, денежные купюры, бланки документов по растаможиванию товаров, дипломов об образовании и др. Рост числа подобных преступлений объясняется доступностью электрофотографических аппаратов и компьютерной техники, которые чаще всего используют для этих целей. Следует заметить, что характер подделки во многом определяется видом документа. Так, полная подделка паспорта гражданина, как правило, встречается достаточно редко. Чаще всего в этот документ вносят частичные изменения (изменяют содержание текста, заменяют фотоснимки, наносят оттиски штампов о прописке и так далее).

К полной подделке преступники прибегают при изготовлении водительских удостоверений, денежных купюр России, США. Однако, как показывает судебно-следственная практика, преступники вносят в них и частичные изменения.

Изготовление поддельных бланков документов, снабженных специальными защитными средствами, денежных купюр производится, в принципе, теми же способами, что и подделка бланков обычных документов: изготовление документов с использованием полиграфической печати (печатание с форм глубокой, плоской и высокой печати); изготовление документов с использованием копировально-множительной техники (с имитацией орловской печати, микроволокон и водяных знаков); изготовление документов с использованием компьютерных программ.

2. Замена фотокарточки. Признаками такой подделки являются: наличие линии разделения фотоснимка, различие в плотности отдельных частей фотоснимка, сморщенность эмульсионного слоя, следы клея на фотоснимке, расплывы красителя оттиска печати, нарушение целостности поверхностного слоя бумаги документа вокруг фотоснимка; несовпадение линий окружностей, размера, рисунка, цвета, интенсивности окраски частей оттиска на фотографии и на фотодокументе и ряд других признаков.

3. Техническая подделка подписей представляет собой адекватное (по возможности максимально точное) воспроизведение оригинальной (подлинной) подписи на подделываемый документ с помощью технических средств копирования. Таких способов достаточно много, начиная с обычного срисовывания подделываемой подписи карандашом с последующей обводкой штрихов пастой, чернилами, и заканчивая использованием современных компьютерных технологий.

4. Подделка оттисков печатей и штампов.

Печать — это специальное клише, применяемое при оформлении документов для нанесения оттисков, имеющих определенный текст с изображением герба Российской Федерации или субъекта в ее составе (гербовые печати), эмблемы либо условного знака (простые печати). Штампом называется специальное клише, воспроизводимое на документах и деловых бумагах при их оформлении для нанесения официального наименования организации.

В настоящее время в специализированных мастерских, занимающихся изготовлением печатей и штампов, применяются различные материалы и технологии. Тем не менее, при их изготовлении следует обеспечить отображение в оттисках изготовленных печатей (штампов) совокупность следующих признаков:

— совпадение центров внешних и внутренних ободков;

— расположение вершин и оснований букв текста по линиям окружностей, параллельным линиям ободков;

— совпадение направления продольных осей букв с направлением радиусов ободков;

— параллельность продольных осей букв в тексте, расположенном в центральной части печати;

— одинаковые расстояния от разделительной «звездочки» («снежинки») до начала и окончания текста;

— симметричность фрагментов печати относительно оси, проходящей через центр и разделительную «звездочку» («снежинку»);

— в треугольных печатях, прямоугольных штампах продольные оси букв должны быть параллельны между собой, а сам текст должен располагаться симметрично относительно продольной оси, проходящей через центр оттиска;

— конфигурация букв должна соответствовать определенному шрифту, а интервалы между буквами и словами быть равномерными. К изготавливаемым специализированными мастерскими (фабричным способом) печатям им штампам предъявляются ряд и иных требований.

Способы подделки оттисков печатей и штампов также как и способы технической подделки подписей отличаются известным разнообразием. Среди них распространены следующие:

— рисование оттиска непосредственно на документе;

— влажное копирование с применением материалов, обладающих копировальными свойствами (промежуточное клише);

— использование кустарно изготовленных печатей и штампов;

— копирование с помощью электрофотографических аппаратов, принтеров;

— с помощью двух подлинных клише, но принадлежащих разным организациям (комбинирование);

— использование компьютерной техники: сканирование подлинного оттиска печати (штампа) с последующей его распечаткой на подделываемом документе с помощью цветного принтера и др.

Признаками подделки оттисков печатей и штампов часто оказываются: несовпадение размеров, формы, содержания и размещения текста в оттиске и в образцах: нестандартность шрифта, рукописные варианты знаков, следы пишущих приборов и предварительной подготовки; бледность и расплывчатость оттиска; неровность линий окружностей, неточность рисунка герба, угловатость овалов, зеркальность знаков, грамматические ошибки и некоторые другие.

В целях совершенствования методик экспертного исследования таких объектов автором настоящей главы была проведена серия экспериментов, по результатам которых разработан ряд предложений, способствующих объективизации выводов по существу решаемых вопросов. Так, при идентификационном исследовании оттисков удостоверительных форм, изготовленных лазерным гравированием, рекомендуется обязательно учитывать направление отобразившихся в них параллельных линий, которые являются следствием наличия в клише следов обработки резиновой заготовки лазерными лучами. При этом в случае несовпадения направленности данных линий или (и) различия расстояний между ними в сопоставляемых оттисках можно делать отрицательный вывод о тождестве, причем в категорической форме, то есть констатировать факт нанесения оттисков разными печатями.

При идентификационном исследовании оттисков удостоверительных форм, изготовленных фотополимеризационным способом, рекомендуется учитывать место расположения признаков, обусловленных наличием в клише сферических пустот и прилипших к печатающим элементам частиц полимера.

Иные способы подделки реквизитов документов, в частности, подчистка, травление, замена частей документов и некоторые другие достаточно хорошо изучены в современной криминалистике, и надежно диагностируются.

Технико-криминалистическое исследование поддельных документов производится в экспертно-криминалистических учреждениях с использованием разнообразных аналитических методов и средств, в частности, ультрафиолетовых и инфракрасных лучей, компораторных аппаратов («Вилдис-20» и «Вилдис-40»), а также специальной фотографической аппаратуры и фотоматериалов.

Технико-криминалистическое исследование документов осуществляется, прежде всего, в целях установления способов изготовления и подделки документов. Технико-криминалистической экспертизой разрешаются следующие вопросы:

1. Каким способом изготовлен бланк документа (денежный билет, ценная бумага) — полиграфическим или иным (высокой, плоской, глубокой, трафаретной печатью)?

2. Изготовлен ли бланк документа (диплом, водительское удостоверение или денежный билет) на фабрике Гознак?

3. Изготовлен ли банкнот (чек) предприятием, осуществляющим производство денежных знаков и государственных ценных бумаг соответствующей страны?

4. Не подвергался ли документ каким-либо изменениям (подчистке, травлению, смыванию, дописке, допечатке)? Каково его первоначальное содержание?

5. Что выполнено раньше — текст документа или пересекающиеся с его штрихами оттиск печати?

6. Каково содержание записей, образованных вдавленными неокрашенными штрихами в документе?

Одним из видов технико-криминалистического исследования документов является исследование машинописных текстов (в настоящее время практически не используется) и текстов, выполненных на знакопечатающих устройствах. Технико-криминалистическим исследованием текстов, отпечатанных на знакопечатающих аппаратах, решаются следующие вопросы:

— установление типа знакопечатающего аппарата по тексту;

— установление факта монтажа или подделки документов;

— установление факта изменения содержания текста путем допечатки;

— идентификация принтера, других знакопечатающих аппаратов по выполненным текстам;

— идентификация электрофотографического аппарата (копира — копировально-множительного аппарата) по копиям и др.

Учитывая, что в настоящее время машинописные документы практически вышли из обихода, все большее значение приобретает исследование текстов, выполненных на современном электронном печатающем оборудовании.

Несмотря на значительные успехи отечественной криминалистики в разработке методов и методик исследования современных средств печати — знакопечатающих аппаратов и копировальной техники — проблемы их идентификации всё ещё нельзя признать решенными окончательно. Сохраняются, в частности, трудности с определением идентификационного комплекса признаков идентифицируемых объектов, достаточных для надежной индивидуализации соответствующих технических средств, подтверждением их относительной неизменяемости (устойчивости), частоты встречаемости и т. д.

Поэтому на разрешение экспертизы документов, изготовленных с применением принтерных устройств персональных компьютеров (ПК), чаще ставятся диагноститческие вопросы. Среди них наиболее распространены следующие:

1. Установление полной подделки.

2. Установление частичной подделки:

а) установление монтажа при выполнении отдельных реквизитов (чтобы получить ответ на вопрос — использована ли для выполнения текста документа часть другого документа, например, имевшего подпись и оттиск печати);

б) установление способов внесения изменений в первоначальный текст, реквизиты.

Что касается решения идентификационных вопросов, то на сегодняшний день приходится по большей части ограничиваться установлением групповой принадлежности печатающих аппаратов. При этом система и модель печатного устройства устанавливается по совокупности общих признаков, а ее конкретный экземпляр — по совокупности общих и частных признаков.

Еще на одно направление подделки документов следует обратить внимание — выполнение рукописного текста с помощью псевдорукописного текста, которое не всегда удается диагностировать. И это ещё одна проблема технико-криминалистической экспертизы документов. В основу таких способов подделки рукописных реквизитов положен алгоритм выполнения их с помощью псевдорукописного шрифта. Они подразделяются на группы:

1) способы, использующие готовые шрифты, схожие с рукописными шрифтами;

2) способы с использованием компьютерного программного продукта:

а) с помощью программы создается уникальный псевдорукописный шрифт;

б) с помощью программы используется уже созданный псевдорукописный шрифт, но при этом невозможно создать новый;

3) способы с использованием использование графических редакторов.[714]

Однако, еще большей проблемой для следователей (судей) является проблема назначения традиционных судебных экспертиз, выполняемых с использованием новых ранее не применявшихся в экспертной практике научно-технических средств, а главное компетентная оценка получаемых результатов (экспертных заключений), прежде всего их научной обоснованности, требующая от следователей (судей) специальных знаний. Так, не до конца решенным остается вопрос о научной обоснованности методики определения давности создания объекта, содержащего целлюлозу, методом импульсной ЯМР-спектроскопии.

Способ, на котором основана данная методика запатентован автором (О.И.Плетенем) в США: 05.03.2015 г. ему выдан патент №US 2015/0064427 А1. Федеральной службой по интеллектуальной собственности (Роспатент) принято решение от 21.11.2012 г. № 2011151705/28(077631) о выдаче патента на изобретение. Данная методика широко используется на территории России. Причем, давность исполнения документа — не ограничена (5, 10 и более лет), искусственное старение документа не создает помех для точного определения даты исполнения документа с точностью до 15 дней. Для уверенного использования судебной экспертизы определения давности создания объекта, содержащего целлюлозу методом импульсной ЯМР-спектроскопии, проведена его апробация и подтверждена научная обоснованность данной методики.

РФЦСЭ при Министерстве юстиции РФ в настоящее время проводится сертификация методического обеспечения определения давности создания объекта, содержащего целлюлозу методом импульсной ЯМР-спектроскопии.

В то же время, в исследованиях по установлению давности выполнения текстов (особенно, подписи) следует обратить внимание на изучение признаков подписи, появившихся либо утраченных на определенных временных интервалах, что может быть положено в основу решения диагностической задачи по определению относительной давности выполнения подписи.

3. 4. Криминалистическое исследование запаховых следов (криминалистическая одорология)

Основные понятия криминалистической одорологии

Запаховые следы человека — разновидность следов-веществ, несущих информацию о запаховых особенностях биологических свойств конкретного человека. Следы запаха — это газообразная смесь воздуха с молекулами пахучего вещества.

Криминалистическая одорология — отрасль криминалистической техники, представляющая собой систему научных приемов и технических средств обнаружения, изъятия, исследования и хранения запаховых следов для их использования на предварительном следствии в целях идентификации конкретного человека и принадлежащих ему предметов, вещей, документов, иных объектов по индивидуальному запаху, а также решения диагностических задач.

Экспертиза запаховых (пахучих) следов человека — относительно новый вид экспертного исследования, в основе которого лежит ольфакторный метод биосенсорного исследования специалистами запаховых следов человека с использованием обоняния и рефлексии собак-детекторов. В настоящее время экспертные исследования запаховых следов человека выполняются в ЭКЦ МВД России, ЭКЦ МВД Республики Татарстан, ГУВД Алтайского, Краснодарского краев, ГУВД Волгоградской, Самарской областей. Разработаны и утверждены ЭКЦ МВД РФ более 20 паспортов методик экспертиз запаховых следов человека. За 2015 год одорологическими лабораториями было проведено более 3500 экспертиз и исследований.

Запаховые следы делятся на три группы: свежие, нормальные и старые. К следам первой группы относятся те, которые обнаружены в течение одного часа с момента их оставления. Нормальными считаются следы, выявленные в период до трех часов, а старыми спустя три часа после образования. Практика криминалистической одорологии свидетельствует, что в закрытых непроветриваемых помещениях запаховые следы сохраняются на хорошо впитывающих носителях до двух лет.

Анализатор пахучих веществ в кинологической одорологии — орган обоняния специально подготовленной служебной собаки. Наиболее эффективным средством идентификации запаха человека остается обоняние животных, а именно собаки. Поэтому объекты с запаховыми следами исследуются с помощью биодетектора (собаки).

Оптимальным источником пахучих веществ, индивидуализирующих субъекта, служат образцы его крови, которые отбирают в медицинском учреждении на тампониз нескольких слоев стерильной марли так, чтобы образовалось пропитавшее ее пятно диаметром 3–4 см.

Сравнительный ряд объектов — десять расставленных по кругу единообразных по внешнему виду запаховых проб, специально подобранных для конкретного исследования.

Качественные признаки: наличие (или отсутствие) индивидуального и видового запаха человека, пахучих помех.

Количественные признаки: высокая (или низкая) концентрация веществ, образующих запаховые следы человека (устанавливается в процессе ольфакторного исследования с применением собак-детекторов как их достаточность), а также посторонних пахучих включений (определяется экспертами органолептически при внешнем осмотре объектов и учитывается при подготовке контрольных объектов сравнительного ряда).

Методы и средства собирания запаховых следов при производстве следственных действий

Человек выделяет многие десятки химических соединений продуктов жизнедеятельности. Эти соединения образуются в организме в процессе обмена веществ и выделяются в окружающую среду с выдыхаемым воздухом, мочой, секретами потовых и сальных желез. Некоторые из них несут информацию о половой принадлежности, физиологическом, функциональном и эмоциональном состоянии человека.

В ходе осмотров мест происшествий невидимые запаховые следы обнаруживаются на остатках пахучих компонентов: крови и пота (пятен, потеков). В иных случаях запаховые следы изымаются и фиксируются вместе с предметами-носителями (одеждой, предметами туалета, орудиями и инструментами и др.).

В случае невозможности изъятия запаховых следов с объектом-носителем (на грунте, на бетонном полу и т. д.) изымаются запаховые следы (пробы) с предполагаемого объекта-носителя запахового следа.

Если объект консервировать нельзя, либо он необходим для другого исследования, запаховые следы сданного объекта также переносятся в банку, герметично закупориваемую притертой крышкой.

Сравнительные запаховые образцы человека получают у проверяемых лиц гласно, на общих основаниях в процессе производства следственного действия, предусмотренного УПК РФ (составляется протокол). Чаще всего кровь проверяемого лица направляется в жидком виде в пробирке (при соответствующих условиях хранения), или высушивается на марле.

Дальнейшая работа с запаховыми следами производится в ходе ольфакторной экспертизы (экспертизы запаховых следов человека).

Назначение и производство судебной экспертизы запаховых следов человека

В распоряжение эксперта предоставляются следующие материалы:

— постановление о назначении экспертизы запаховых следов;

— изъятые предметы с предполагаемым запахом или ольфакторные пробы с них, собранные на хлопковые салфетки посредством контакта их со следами рук в течение часа, ног, других частей тела человека, или со следов обуви (салфетки с пробами, завернутыми в алюминиевую фольгу или упакованными в стеклянные банки);

— изъятые следы крови или ее следы, находящиеся на предметах;

— сравнительные ольфакторные образцы, полученные от лиц, проверяемых на причастность к преступлению (марлевые тампоны с сухими образцами крови или пробы пахучих веществ, полученные на хлопковые салфетки получасовым контактом с телом человека);

— пробы с посторонними (фоновыми) запахами с места следственного действия (животных, нефтепродуктов, пищи, лекарств и т. п.), собранные на хлопковые салфетки во время осмотра;

— образцы чистой хлопковой ткани, использовавшейся для сбора представленных пахучих проб (для контроля).[715]

Вопросы, решаемые экспертизой запаховых следов человека:

— имеются ли в представленных пробах (или на предметах) запаховые следы человека?

— оставлены ли они одним человеком или несколькими лицами?

— лицом какого пола оставлены данные запаховые следы?

— имеются ли запаховые следы данного лица в изъятых следах крови, на волосах?

— происходят ли запаховые следы человека, изъятые с разных предметов (или с фрагментов одного из них), от конкретного лица?

— на каких предметах (из представленных) имеются запаховые следы данного подозреваемого лица?

— кем из нескольких проверяемых лиц оставлены запаховые следы на представленных предметах (или в собранных с этих предметов пахучих пробах)?

Составление сравнительного ряда проводят в соответствии с характером исследуемых объектов, учитывая материал объекта, давность оставления следа, время хранения предметов и собранных запаховых проб до исследования. Каждому исследуемому объекту в сравнительном ряду должны соответствовать (как правило) не менее 2–3 вспомогательных объектов, схожих с ним по ольфакторным характеристикам. Эталонная проба в диагностическом ольфакторном исследовании должна характеризоваться запахом человека как биологического вида и быть сопоставимой с исследуемой пробой по другим ольфакторным характеристикам (например, при исследовании образцов трупной крови, объектов со следами крови в качестве эталона используется запаховая проба из крови непричастного к происшествию лица).

Собранные с исследуемых и вспомогательных объектов запаховые пробы, из которых будут составляться сравнительные ряды, выдерживаются в закрытых банках в зале проведения ольфакторного исследования не менее суток для равномерного распределения в банках пахучих веществ, а также для выравнивания температуры и фоновых ольфакторных составляющих в помещении (это условие должно соблюдаться и для только что полученных запаховых проб, и для запаховых проб, вынутых из морозильных камер).

Исследования запаховых следов проводят в специально приспособленном лабораторном помещении при максимально возможном устранении посторонних раздражителей и оптимальных для собак-детекторов условиях.

Одорологическая лаборатория оснащена системой видеонаблюдения и звукозаписи для видеофиксации ольфакторного исследования и наблюдения за процессом исследования представленных запаховых объектов в реальном времени. У эксперта на вооружении — компьютерный комплекс, сканер, принтер, программное обеспечение, помещение, отделенное от основной лабораторной комнаты стеной со стеклянным наблюдательным окном.

Емкости с объектами (восемь-десять) располагают по кругу на расстоянии одного метра друг от друга в металлических штативах, закрывающих пояснительные надписи на банках.

Вспомогательными служат запаховые пробы, полученные от контактных следов человека, оставленных на модельных предметах лицами, не причастными к данному происшествию.

При этом выбираемый источник запаха каждый раз один из специалистов помещает на новое место либо заменяет аналогичным, происходящим от того же источника. Второй специалист об этом не информируется для обеспечения чистоты эксперимента.

Достоверность результатов экспертизы подтверждается повторением узнавания одних и тех же объектов-источников запаха различными собаками (обычно — 4–5).

По результатам проведенного исследования эксперт формулирует окончательный вывод: положительный или отрицательный, либо вывод о невозможности решения поставленного вопроса.

Положительный вывод может быть сформулирован в категорической или предположительной (вероятной) форме. Категорический положительный вывод формулируют в том случае, когда двумя собаками-детекторами воспроизводимым сигнальным поведением отмечались исследуемая запаховая проба, эталонная проба и не отмечались другие контрольные объекты сравнительного ряда.

Более подробные рекомендации по работе с запаховыми следами приведены в методических рекомендациях и пособиях: Исследование запаховых следов человека / Под ред. Т. Ф. Моисеевой, В. Г. Савенко. — М.: ЭКЦ МВД России, 2008.; Сулимов К. Т. Криминалистическая одорология: кинологический подход. М.: Институт наследия, 2019.

Таким образом, при анализе запаховых следов решаются следующие задачи: обнаружение участников преступного события; выявление индивидуального запаха одного и того же человека в запаховых следах, изъятых с разных мест происшествия; установление факта контактного взаимодействия подозреваемого с предметом, обнаруженным на месте происшествия; установление контактного взаимодействия потерпевшего с предметами, изъятыми у подозреваемого или иных лиц; определение происхождения запахового следа от конкретных лиц при комплексном исследовании вещественных доказательств и т. д.

Глава 4. Современные проблемы судебной экспертизы

4. 1. К вопросу о легализации руководящей роли следствия в организации и проведении судебных экспертиз

26 июля 2019 года вступил в силу Федеральный закон № 224-ФЗ "О внесении изменений в Федеральный закон "О государственной судебно-экспертной деятельности в Российской Федерации" и Федеральный закон "О Следственном комитете Российской Федерации." Указанным законом главный следственный орган страны наделили полномочиями по организации и проведению судебных экспертиз.[716] Этот закон, вероятно, станет первым в истории российского уголовного судопроизводства законодательным актом, легализующим главенство органа уголовного преследования над когда-то независимыми экспертными службами. Здесь вряд ли будет уместна аналогия с судебно-экспертными учреждениями, которые создавались в своё время и сегодня сохраняются в структуре правоохранительных министерств и ведомств, поскольку в них эти учреждения только сосуществуют с органами предварительного расследования, но ни организационно, ни административно им не подчиняются.

Ломая организационные основы судебной экспертизы, которая во все времена считалась независимым процессуальным институтом, призванным содействовать полному, объективному и всестороннему выяснению обстоятельств уголовного дела, инициаторы идеи подчинения экспертной службы Следственному Комитету сегодня вряд ли вспомнят про то, как создавались первые учреждения судебной экспертизы в нашей стране. И как к подобным инициативам относились те, кто принимал в их создании самое деятельное участие. Между тем история становления экспертной службы в России могла бы стать для авторов упомянутого закона весьма поучительной.

Известно, что первое в истории и не только России, но и в мировой истории специализированное судебно-экспертное учреждение, известное под названием Санкт-Петербургской судебно-фотографической лаборатории, было создано в 1889 году выдающимся русским ученым и судебным экспертом Евгением Фёдоровичем Буринским. Однако как независимое судебно-экспертное учреждение лаборатория Буринского просуществовала недолго. В 1892 году по инициативе прокурора Санкт-Петербургской судебной палаты был разработан законопроект об учреждении государственной судебно-фотографической лаборатории, которую предполагалось отнести к ведению прокуроров судебных палат. Возглавить лабораторию предложили Е. Ф.Буринскому. Однако, будучи последовательным сторонником независимой экспертизы, прежде всего, независимой от правоохранительных органов, он категорически отверг это предложение и именно по причине невозможности для экспертов сохранить свою независимость, находясь в подчинении у прокуратуры.[717] Что, впрочем, не помешало дальнейшему развитию сети судебно-экспертных учреждений сначала в структуре Министерства юстиции, а потом и других правоохранительных ведомств России.

В 1912–1914 годах такие учреждения создаются при соответствующих судебных палатах под названием кабинетов научно-судебной экспертизы, в частности, в Санкт-Петербурге, Москве, Киеве и Одессе, оставаясь, тем не менее, в ведении Министерства Юстиции. С этого момента, по сути дела, берет свое начало организация судебно-экспертных учреждений по принципу их ведомственной подчиненности. Прекратив своё существование в 1917 году, кабинеты научно-судебной экспертизы начинают возрождаться лишь к 1919 году. Судебно-экспертные учреждения новой России формируются преимущественно в структуре органов Народного комиссариата внутренних дел РСФСР (с 1919 года) и Наркомата Юстиции (с 20-х годов прошлого века).[718] Несколько позже наряду с ведомственными судебно-экспертными учреждениями начинают функционировать и судебно-экспертные лаборатории, организованные при университетах и институтах, избавленных от подчинения правоохранительным ведомствам. Видимо, сказалось влияние дореволюционного опыта привлечения к производству судебных экспертиз представителей университетской и академической науки. В частности, таких выдающихся ученых-химиков, как Д. И.Менделеев, А. М.Бутлеров, Н. Н.Зинин и Н. Д.Зелинский; профессоров — зоолога Н. А.Холодковского, ихтиолога Л. С.Берга, ставшего впоследствии членом Академии наук СССР, и многих других.[719]

Приобретенный еще до революции 1917 года опыт использования знаний экспертов, привлекаемых из университетской и академической среды для дачи экспертных заключений по уголовным делам, вылился в создание к тридцатым годам ХХ века первых криминалистических лабораторий при образовательных учреждениях, в частности, при Московском правовом институте им. П. Стучки. Аналогичные лаборатории были организованы и в других учебных заведениях страны: в 1930 году — в Саратовском юридическом институте, в 1936 г. — в Ленинградском юридическом институте, в 1940 г. — в Ташкентском юридическом институте. Криминалистические лаборатории создаются также в Свердловском юридическом институте, Московском институте прокуратуры, Алма-Атинском, Ташкентском, Иркутском, Казанском юридическом институтах. Наряду с обучением студентов, в них проводились экспертизы, преимущественно, документов.[720] Такая организация судебно-экспертных учреждений отражала вполне понятное желание подчеркнуть независимость судебных экспертов, причём не только соответствие статуса эксперта прописанным в законе требованиям, но и их реальное состояние.

Интересно отметить, что даже лаборатория, изначально (в 1935 году) созданная в структуре трёх правоохранительных органов (в Институте уголовной политики при Прокуратуре СССР, Верховном суде СССР и НКЮ РСФСР),[721] уже в 1938 году передаётся в ведение Института права Академии наук СССР.[722]

Передача одной единственной судебно-экспертной лаборатории из ведомственной подчиненности Прокуратуре СССР в структуру Академии наук, оказалась, увы, лишь эпизодом их организационного оформления, так и не став преобладающей тенденцией в формировании независимых от правоохранительных органов экспертных учреждений.

Более заметной к началу Великой Отечественной войны становится тенденция к расширению сети ведомственных судебно-экспертных учреждений при одновременном сокращении числа практикующих вузовских и академических лабораторий. В результате в Советском Союзе и в Российской Федерации сформировалась система государственных судебно-экспертных учреждений, подчиненных, прежде всего МВД, Министерству юстиции, таможенной службе и ФСБ. Лишь судебно-медицинские учреждения, оставаясь по традиции в структуре министерства здравоохранения, сохранили свой статус организационно независимой от правоохранительных органов экспертной службы. Впрочем, такая их организация явилась, скорее, исключением из общего правила, нежели результатом осознания необходимости блюсти независимость судебной экспертизы и экспертов.[723]

Тем не менее, на рубеже ХХ — ХХI веков многим показалось, что, провозгласив судебную реформу приоритетным направлением государственной политики, настало самое время заняться созданием судебно-экспертных учреждений, свободных от любого влияния правоохранительных ведомств. Пришлось задуматься над тем, что для реализации своих процессуальных функций органам уголовного преследования, имевшим исключительные полномочия по назначению судебных экспертиз в подведомственных экспертных учреждениях, выгоднее было бы иметь именно единую и независимую судебно-экспертную службу, объединенную только одной целью — способствовать отправлению правосудия, а не блюсти интересы ведомства. По крайней мере, при такой организации судебной экспертизы в условиях состязательного судопроизводства у стороны защиты оставалось бы меньше оснований обвинять экспертов в необъективности, предвзятости и односторонности.

Между тем, о необходимости создания единой государственной экспертной службы, не зависимой от ведомственных интересов правоохранительных органов, ученые говорили еще в начале 50-х годов ХХ века. Так, в 1954 году М. С.Строгович, В. П.Колмаков, А. Р.Шляхов и некоторые другие ученые, отстаивая точку зрения о недопустимости производства судебных экспертиз в НТО милиции, мотивировали ее тем, что эксперты этого органа подчинены тому же руководителю, что и лица, занятые расследованием преступлений.[724]

Через шесть лет на научной конференции криминалистов, состоявшейся 28 июня — 2 июля 1960 года в Ленинграде, вновь был поднят вопрос о недопустимости производства судебных экспертиз научно-техническими отделами милиции. В частности, М. М.Выдря высказал мысль о том, что практику судебных экспертиз, проводимых в том же органе, который производит следственные действия, нельзя считать основанной на законе.[725] Его идею, по сути дела, поддержал Р. М.Ланцман, предложив ограничить деятельность НТО милиции только подготовкой вещественных доказательств, обнаруженных при осмотрах и других действиях, для дальнейшего исследования в научно-исследовательских лабораториях судебных экспертиз.[726]

В 1961 году А. Н. Эртевциан привёл еще один аргумент в обоснование необходимости вывести судебную экспертизу из ведомственной подчиненности. «Производство экспертиз в органах МВД, — писал автор, — нельзя признать возможным не потому, что руководство этих органов может повлиять на производство какого-либо конкретного исследования, а в силу того, что это нарушает принцип объективности самого института судебной экспертизы».[727]

Мнения отечественных ученых, высказанные по проблеме организации судебной экспертизы более 60-ти лет назад, с принятием в 2001 году нового УПК РФ приобрели, между тем, и новое звучание. Отказ от ведомственного принципа формирования системы судебно-экспертных учреждений, к которому призывали ведущие российские ученые — и процессуалисты и криминалисты — вполне соответствовал не только новшествам уголовно-процессуального законодательства, переориентировавшего отечественное судопроизводство на состязательные формы отправления правосудия, но и представлениям практических работников о перспективах развития судебно-экспертных учреждений.

Интересные данные на этот счет содержатся в книге В. П.Бахина и Н. С.Карпова, подготовленной по материалам обобщения ими судебно-следственной и экспертной практики. Авторы приводят в своей работе данные опроса следователей МВД, экспертов МВД и МЮ, прокуроров-криминалистов, судей и адвокатов, результаты которого достаточно убедительно свидетельствуют о негативном отношении практических работников к существующей организации судебно-экспертных учреждений. На вопрос “Оптимальна ли существующая система экспертных учреждений?” дали отрицательные ответы 80,5 % прокуроров-криминалистов, 68,2 % судей и 68,4 % адвокатов. При этом на необходимость создания единой вневедомственной системы экспертных учреждений как главного направления её совершенствования указали 57,7 % экспертов МВД и МЮ, 71,2 % прокуроров-криминалистов, 52,7 % судей и 92,3 % адвокатов.[728]

Между тем, амбиции руководителей правоохранительных органов, стремящихся сохранить судебно-экспертные учреждения в структуре возглавляемых ими ведомств, со временем нисколько не уменьшились. Так, Ю. Я.Чайка, занимавший в 2004 году должность Министра юстиции Российской Федерации, поддержав идею реорганизации существующей в стране судебно-экспертной системы, в частности, писал: «Разработан проект реорганизации структуры государственных судебно-экспертных учреждений и создания Единой судебной экспертной службы Минюста России, т. е. вертикально интегрированной структуры, независимой от органов, осуществляющих уголовное преследование. В этом видится дальнейшее направление развития судебной экспертизы в Российской Федерации».[729]

Надо сказать, это мнение министра юстиции и будущего Генерального прокурора РФ не отличалось новизной. Аналогичные идеи высказывали и руководители МВД, с той лишь разницей, что Ю. Я.Чайка, отстаивая интересы своего министерства, оказался просто менее последовательным. Так, говоря о судебно-экспертных учреждениях, которые должны быть независимы от органов уголовного преследования, Ю. Я.Чайка пытался убедить, что такую их независимость может обеспечить только Министерство юстиции. Министр, судя по всему, забыл, что состоящие в структуре его ведомства служба судебных приставов и служба исполнения наказаний (ФСИН), законом отнесены к органам, полномочным проводить предварительное расследование уголовных дел в форме дознания. То есть, осуществлять то самое уголовное преследование, которое по убеждению министра является препятствием для создания судебно-экспертных учреждений в структуре любых иных органов, наделенных такими полномочиями. Нетрудно заметить, что это «новое» предложение стало не более, чем демонстрацией ведомственных амбиций, обусловленных нежеланием, как справедливо отметили А. А.Гусев и В. Я.Колдин, «расставаться с подконтрольными им экспертными учреждениями». Для преодоления таких амбиций, по мнению авторов, не было иного способа, кроме как применить «политическую волю …».[730]

Сегодня, увы, принятые по инициативе Президента нововведения в закон о «Государственной судебно-экспертной деятельности» обречены стать предметом самой жёсткой критики. Ибо никакой государственный орган, выполняющий функцию обвинения в уголовном процессе (п.47 ст.5 УПК РФ), а тем более Следственный Комитет РФ, не в состоянии обеспечить независимость судебных экспертов, состоящих у него же на службе.

Да и сами судебные эксперты, находясь в подчинении у стороны обвинения, вряд ли смогут оставаться независимыми, объективными и беспристрастными, выполняя задания следствия (ст. ст. 7, 8 ФЗ «О государственной судебно-экспертной деятельности в РФ).

Разработчики законодательных нововведений, принятых Государственной Думой 26.07.2019 года, и наделяющих Следственный Комитет РФ соответствующими полномочиями, судя по всему, не обратили внимания на ст. 7 ФЗ «О государственной СЭД в РФ», где прямо сказано, что деятельность учреждений судебной экспертизы должна быть независимой «от органа или лица, назначивших судебную экспертизу, сторон и других лиц, заинтересованных в исходе дела». Ибо невозможно совместить работу государственного органа, являющегося стороной обвинения и избавленного с принятием УПК РФ 2001 года от обязанности полно, всесторонне и объективно расследовать уголовные дела, с обязанностями судебно-экспертных служб, призванных осуществлять свою деятельность на иных принципах, и одновременно подчиняться Следственному комитету.

Тем более, что любой эксперт, работающий в структуре Следственного комитета РФ, получив задание на проведение экспертизы от следователя, представляющего тот же государственный орган, обязан будет отказаться от его выполнения. К принятию такого решения призывает судебного эксперта п. 2 части 2 ст. 70 УПК РФ, где говорится, что «эксперт не может принимать участие в производстве по уголовному делу…, если он находится в служебной или иной зависимости от сторон или их представителей». В противном случае, заключение эксперта, как верно заметил В.Быков, «в соответствии с п. 3 ч. 2 ст. 75 УПК подлежит признанию недопустимым доказательством, как полученное с нарушением требований УПК».[731]

Мотивируя этот свой вывод, автор, со ссылкой на положения нового УПК РФ, писал: «… УПК РФ остро ставит вопрос о месте нахождения судебно-экспертных учреждений вообще и экспертов в частности в структуре государственных органов». И далее: «…экспертная служба и подразделения не могут оставаться в одних государственных органах и ведомствах вместе со следователями и дознавателями, которые по УПК РФ являются стороной обвинения… То обстоятельство, что эксперт служит в одном ведомстве со следователем и дознавателем, является достаточным основанием для заявления такому эксперту отвода… Понятно, что когда следователь и эксперт — оба в погонах и имеют общего начальника в лице начальника РОВД или УВД области, то следует признать, что в этом случае основания для отвода эксперта имеются…».[732]

Приходится, однако, с сожалением констатировать, что принятый 26 июля 2019 года закон о внесении изменений и дополнений в ФЗ «О Государственной СЭД» в решении вопроса о подчинении следователя и эксперта одному начальнику, пошёл еще дальше, подчинив эксперта уже даже не общему со следствием начальнику, а самому следственному органу.

Впрочем, история с предоставлением очередному правоохранительному органу полномочий по созданию в своей структуре судебно-экспертных учреждений повторяется. Так было, например, с решением о создании в 1892 году первой в России государственной судебно-фотографической лаборатории, отнесенной к ведению прокуроров судебных палат. Так продолжилось с созданием сети кабинетов научно-судебной экспертизы в 1912–1914 годах, отданных в подчинение Министерству юстиции. Так, вероятно, должна восприниматься и реализованная в законодательстве инициатива с предоставлением новых полномочий Следственному Комитету РФ. Станет ли эта инициатива очередной трагедией или превратится в фарс, пока сказать трудно. Историки криминалистики наверняка дадут этим инициативам свою оценку, как это сделал профессор Иван Филиппович Крылов в 1966 году. Оценивая, в частности, предложение Министерства юстиции, поставившего в 1911 году вопрос о создании кабинетов судебной экспертизы в своей структуре. И. Ф.Крылов писал: «Созданием кабинетов научно-судебной экспертизы органы царской юстиции стремились получить в свои руки средства и возможности для усиления борьбы с политическими преступлениями. Именно на эту причину указывали прокуроры судебных палат в своих донесениях, представленных Министру юстиции в 1909 году».[733]

4. 2. Теоретические основы криминалистической экспертизы материалов уголовных дел[734]

Материалы уголовного дела как объект криминалистического исследования

УПК РФ, вступивший в силу в 2001 году, заметно расширил формы использования специальных познаний в уголовном судопроизводстве и, прежде всего, за счет тех, о которых до этого много говорили и писали в литературе, но которые до последнего времени оставались вне правового регулирования. В частности, после внесения соответствующих дополнений в УПК получила закрепление и консультативная помощь специалистов, и дача ими показаний и заключений, и возможность привлечения сведущих лиц адвокатом. Наряду с этими формами использования специальных познаний, хорошо известными ранее как непроцессуальные, законодатель ввел еще одну, новую форму, которая ранее не только не обсуждалась в теории, но и не встречалась как таковая в практических руководствах, по крайней мере, в том виде, в каком она представлена в части 1 ст. 58 УПК. Речь здесь идет помимо прочего еще и об исследовании материалов уголовного дела как сфере специальных познаний. Правда, эту сферу компетенции специалиста законодатель ограничил лишь применением технических средств при таком исследовании. Видимо, именно неожиданностью своего появления в процессуальном законе можно объяснить тот факт, что за истекшее с момента принятия нового УПК время не появилось сколько-нибудь обстоятельных комментариев к этому нововведению. Между тем, оно стало для процессуального закона и новым терминологическим обозначением той деятельности участников судопроизводства, которую всегда именовали ознакомлением обвиняемого, защитника, потерпевшего с материалами уголовного дела по окончании расследования. Само понятие «исследование материалов уголовного дела» можно было встретить только в комментариях, руководящих разъяснениях правоохранительных ведомств или высших судебных инстанций. Но никогда ранее среди субъектов исследования материалов уголовного дела не упоминался специалист или иное сведущее лицо в традиционном восприятии их процессуального статуса. Можно предположить, что это новое направление в развитии института специальных познаний со временем станет весьма интересным и привлекательным для научного изучения. О некоторых аспектах исследования материалов уголовного дела с использованием специальных познаний и пойдет речь ниже.

Из смысла ч. 1 ст. 217 УПК РФ следует, что к материалам уголовного дела закон относит не только все прошитые и пронумерованные в деле документы, но и вещественные доказательства, фотографии, аудиовидеозаписи, материалы киносъемки и иные приложения к протоколам следственных действий. Среди документов в законе упомянуты, в частности, различного рода заявления, сообщения, справки, протоколы процессуальных действий и постановления следователя, материалы, истребованные им в соответствии с установленными правилами, и отражающие результаты оперативно-розыскной деятельности, и т. д. То есть, «все то, из чего состоит уголовное дело».[735]

Поступают, объединяются и систематизируются эти материалы в единый комплекс документов и приложений к ним на всех этапах судопроизводства, отражая движение уголовного дела от проверки сообщений о преступлении, до его окончательного разрешения судом. Начало формирования таких материалов связывают с возбуждением уголовного дела. Все материалы, собранные до этого момента в виде справок, объяснений и прочих документов, именовались материалами проверки сообщения о преступлении (ч. 4 ст. 146 УПК РФ в начальной редакции УПК 2001 года), а с внесением изменений и дополнений в эту статью в 2013 году — «материалами, послужившими основанием для возбуждения уголовного дела». Только после вынесения постановления о возбуждении уголовного дела они становятся составной частью его материалов, которые пополняются по мере проведения следователем мероприятий, необходимых для установления события преступления и причастных к его совершению лиц, а в дальнейшем по мере рассмотрения и разрешения дела в судебных инстанциях.

То, что отдельные материалы уголовного дела могли стать и часто становились объектами криминалистического исследования в традиционных его формах хорошо известно. Таковыми в силу специфики содержащейся в них информации о событии преступления оказывались собранные в ходе расследования и приобщенные к делу документы и вещественные доказательства. И прежде всего потому, что извлечение этой информации или ее интерпретация требовали специальных криминалистических знаний. Результаты криминалистического исследования таких материалов (трассологического, баллистического, почерковедческого и пр.) как специального вида и способа познания события преступления использовались для принятия соответствующих процессуальных, тактических и иных решений. Эти результаты, получившие отражение в заключении эксперта не только сами, приобретали статус доказательств, но и подтверждали доказательственное значение тех материалов, которые подвергались экспертному исследованию. И по форме и по методам проведения такие исследования относились к числу традиционных, целевое назначение которых, как известно, состояло в обнаружении новых фактов, новых сведений о событии преступления и его участниках. Иные материалы уголовного дела могли интересовать судебного эксперта лишь в части, относящейся к предмету проводимой им экспертизы и содержащей, например, сведения об обстоятельствах обнаружения переданных ему для исследования документов или вещественных доказательств. В экспертизах такие материалы фигурировали не в качестве самостоятельного объекта исследования, а как источник дополнительной информации, необходимой для решения поставленных перед экспертом задач.

Как комплексный объект исследования материалы уголовного дела представляли практический интерес лишь для тех участников уголовного процесса, для которых ознакомление с ними оказывалось непременной составляющей выполняемых ими процессуальных функций. Следователь в процессе расследования изучал материалы уголовного дела, например, для подготовки к очередному следственному действию, а по его окончании для принятия решения по делу и составления обвинительного заключения. Прокурор исследовал материалы уголовного дела, выполняя надзорные функции или функции государственного обвинителя. Адвокат — при осуществлении защиты обвиняемого (подсудимого): в ограниченных пределах на этапе предварительного расследования и в полном объеме по его завершении. Главным в таком исследовании материалов дела оставалось для уполномоченных на то законом субъектов процессуальной деятельности изучение и оценка собранных доказательств в целях принятия обоснованных процессуальных решений по расследуемому или рассматриваемому ими делу. А для иных участников уголовного процесса — возможность высказать свои замечания по поводу выполненных действий или аргументированные возражения относительно выводов компетентных органов. Ни о каком привлечении сведущих лиц к исследованию материалов уголовного дела для оказания содействия в решении стоящих перед указанными лицами задач не могло быть и речи. Исследование и оценка материалов уголовного дела как источника информации всегда рассматривалось как прерогатива и исключительная компетенция участников уголовного судопроизводства, призванных осуществлять доказывание обстоятельств преступления. Если и можно было назвать исследование материалов уголовного дела сферой специальных познаний, то только с позиций подозреваемого, обвиняемого, подсудимого или потерпевшего, которые по причине своей юридической некомпетентности обращались к помощи профессиональных юристов — адвокатов, то есть к специалистам в области права.

Между тем круг познаваемых в ходе расследования и рассмотрения дела обстоятельств никогда не исчерпывался только задачами доказывания. И именно потому, что объектами оценки по уголовному делу в реальности становились явления, выходящие за рамки того объема, которым обусловлен предмет доказывания. По этому поводу И. М.Лузгин справедливо заметил, что «… было бы неправильно сужать круг объектов оценки и ограничивать его только доказательствами. Объекты оценки должны быть определены исходя из предмета доказывания и познания в расследовании преступлений».[736] И далее, конкретизируя свою мысль, И. М.Лузгин писал, что к объектам оценки следует отнести не только все обстоятельства, образующие состав преступления; доказательства по делу, но и «ситуации, складывающиеся при производстве отдельных следственных действий (при осмотре, обыске, допросе, предъявлении для опознания и т. д.); тактические и технические приемы и средства обнаружения и исследования доказательств; решения следователя; план расследования; поведение обвиняемого (подозреваемого), свидетеля, потерпевшего, исходную информацию, полученную от специалистов; оперативную информацию».[737]

В том, что качество расследования многих дел часто оставляло желать лучшего, вина, надо полагать, лежала, прежде всего, на тех, кто был ответственен за собирание доказательств, и не только за доброкачественность самих доказательств, но и за научную обоснованность мер, предпринятых для их обнаружения, закрепления и исследования. Именно поэтому, как справедливо заметил Ю. В.Кореневский, «несогласие суда с обвинительным заключением может быть поставлено следователю в вину лишь в том случае, если оно объясняется неправильными действиями следователя», в том числе «ошибочным применением тех или иных тактических приемов следствия, медлительностью, безынициативностью, односторонним подбором доказательств, грубыми ошибками при оценке доказательств».[738]

Таким образом, объем и разнообразие информации, содержащейся в материалах уголовного дела, дают основание говорить о них как об источнике, содержащем для оценки не только сведения о фактах, которыми субъекты процессуальной деятельности оперируют, устанавливая обстоятельства, подлежащие доказыванию, но и как об источнике иной, криминалистически значимой информации. В частности, информации о способах обнаружения и закрепления доказательств, круге выдвинутых и проверенных версий, выбранных следователем направлениях расследования и складывавшихся на отдельных его этапах следственных ситуациях, об организации и тактике проведения отдельных следственных действий и т. д.

Отражая ход и результаты коллективной работы, материалы уголовного дела и содержали всю ту информацию, которая давала основание для оценки эффективности познавательной деятельности органов расследования и суда, а в итоге и для окончательного разрешения дела. В этом по выражению А.Бризицкого и В.Зажицкого заключалась «процессуальная природа материалов уголовного дела», анализ которых «позволяет установить, насколько полно, всесторонне и объективно исследованы обстоятельства уголовного дела, выявить существенные нарушения процессуального закона, которые могли бы отразиться на законности и обоснованности вынесенного приговора».[739]

Для многих участников уголовного процесса такой анализ оказывался единственной возможностью получить информацию не только о самом событии, но и о путях и способах его установления. Поэтому любые итоговые решения органов расследования, прокуратуры и суда, влекущие правовые последствия, могли считаться законными, обоснованными и справедливыми лишь при условии проведения не только полного, объективного и всестороннего расследования и судебного разбирательства уголовного дела, но также полного, объективного и всестороннего изучения его материалов, на которых эти решения базировались. Можно профессионально грамотно провести расследование, но если в итоговом решении по делу не будут учтены и подвергнуты анализу имеющиеся в материалах дела доказательства, не будут оценены способы и средства их обнаружения, процессуального закрепления и исследования, то такое решение нельзя будет признать обоснованным, а значит и справедливым. И именно потому, что принятое решение окажется основанным не на всей имеющейся в деле информации, а только на ее части. Так, по делу о мошенничестве, связанном с нецелевым расходованием бюджетных денежных средств, суд вынес обвинительный приговор, сославшись при этом на результаты проведенной судебно-бухгалтерской экспертизы. Сопоставив выводы эксперта, на которые сослался суд, с теми, которые эксперт сформулировал в своём заключении, обнаружилось, что, вынося своё решение, судья проигнорировала ответ на один из поставленных перед экспертом вопросов, которым подтверждалась невиновность подсудимого.[740]

О подобной практике, которая сегодня стала достаточно распространенной, полвека назад достаточно деликатно отозвался известный ученый — Л. Е.Ароцкер, отметив: «Наличие доказательств, относящихся к делу и неиспользованных судом и следователем, свидетельствует о неполноте расследования…».[741] Не случайно поэтому высшие судебные инстанции в период действия ст. 20 УПК РСФСР, устанавливавшей обязанность следствия и суда полно, объективно и всесторонне исследовать обстоятельства уголовного дела, постоянно обращались к теме ответственного и глубокого изучения материалов уголовных дел, как важнейшему условию, определяющему качество судейской работы.[742]

От того, насколько полно и всесторонне будут изучены материалы уголовного дела, зависела не только обоснованность принятия собственных решений субъектами уголовно-процессуальной деятельности, но и оценка законности и обоснованности решений, принятых их процессуальными партнерами или противниками, в том числе надзирающими или контролирующими органами. Так или иначе, каждый из этих участников судопроизводства, изучая материалы уголовного дела в доступных каждому из них пределах, не только находил в них подтверждение своей позиции, но и стремился дать качественную оценку действиям других участников судопроизводства, в том числе тех, чья деятельность должна была ими оцениваться в силу возложенных на них процессуальных обязанностей. А это также требовало максимального внимания к материалам дела как к источнику не только сведений о собранных доказательствах, но и о способах их собирания и исследования. В литературе, например, применительно к кассационной стадии процесса обоснованно отмечалось, что «качество предварительного следствия, а также законность и обоснованность приговора не могут быть надлежаще проверены кассационной инстанцией в результате анализа одних только собранных по делу доказательств. Необходимо исследовать все материалы дела…».[743] О невозможности переоценить значение материалов уголовного дела для выяснения качества проведенного предварительного расследования писал и Ю. В.Кореневский.[744]

Между тем, доброкачественность расследования как понятие комплексное, определяется не только согласованностью предпринимавшихся следователем мер с требованиями закона, но и в не меньшей степени их соответствием научным, прежде всего, криминалистическим рекомендациям. Само собой разумеется, что материалы уголовного дела, отображающие весь ход его расследования и рассмотрения, оказывались уникальным источником информации для адвоката и его подзащитного, которые часто ставят перед собой цель оспорить выводы и следователя, и прокурора, и суда. Об этом следует помнить, поскольку именно криминалистические ошибки в познании события преступления чаще других ведут к недостоверным результатам расследования и разбирательства дела в целом.

И, тем не менее, следует признать, что работа по изучению материалов дела как способ оценки качества проведенного расследования и судебного разбирательства сегодня оставляет желать лучшего. Не так редки еще случаи, когда безответственное отношение к материалам уголовного дела, как источнику информации, приводило к тому, что, основываясь на одних и тех же документальных источниках, один и тот же сотрудник правоохранительной сферы приходил в своих решениях к прямо противоположным выводам, отвечая на один и тот же вопрос. Сказанное можно проиллюстрировать следующим примером из практики прокурорского надзора.

Так, уголовное дело, возбужденное в 2000 году в ГУВД Санкт-Петербурга по признакам состава преступления, предусмотренного ч. 3 п. б ст. 159 УК РФ было прекращено в июне 2001 года на основании постановления следователя. Данное постановление в июле 2001 г., заявивший о совершении мошенничества, обжаловал в Генеральную прокуратуру РФ, которая перенаправила жалобу в Прокуратуру города, где та и была рассмотрена. В своем ответе заявителю начальник отдела по надзору за следствием и дознанием городской прокуратуры после краткого изложения итогов расследования констатировал: «Данное решение принято обоснованно и оснований для его отмены в настоящее время не усматривается».

Спустя месяц заявитель подал новую жалобу с прежней мотивировкой, направив ее уже непосредственно в прокуратуру Санкт-Петербурга. На эту новую жалобу поступил ответ за подписью того же руководящего работника городской прокуратуры, где были сформулированы прямо противоположные выводы: «Ввиду неполноты проведенного расследования прокуратурой Санкт-Петербурга принятое органами предварительного расследования решение по делу отменено, уголовное дело направлено для организации дополнительного расследования в ГСУ при ГУВД Санкт-Петербурга и ЛО».[745]

Что повлияло на принятие надзирающим прокурором нового и прямо противоположного своему первому решения, сказать трудно. Известно только, что никакой новой информации ни сама поданная жалоба, ни материалы прекращенного дела, не содержали. Ответ на вопрос о том, как один и тот же, надо полагать достаточно опытный работник прокуратуры (иначе он вряд ли занял бы высокий руководящий пост), пришел к прямо противоположным выводам, основываясь на одних и тех же источниках информации — так и остался тайной прокурорской проверки материалов уголовного дела.

Тем не менее, факт остается фактом: многие современные служители закона не только не исправляют допущенные ошибки, ревностно охраняя таинство свершенного ими «правосудия», но и не желают признавать недостатки своей работы, весьма агрессивно реагируя на любые попытки дать объективную оценку качества их работы.

Значительная часть, к примеру, оперативных работников и следователей, не считали своей профессиональной обязанностью даже обращать внимание на допущенные ими ошибки. По данным изучения практики, например, почти 10 % всех опрошенных оперативных работников и около 5 % следователей вообще не видели необходимости изучать собственные ошибки.[746]

Между тем следственные ошибки всегда оказывали не только пагубное влияние на качество расследования дела в целом, но и приводили к нарушению закона, вплоть до 2001 года требовавшего от следователя собирать как уличающие, так и оправдывающие обвиняемого доказательства, руководствуясь в своей работе принципом объективности, полноты и всесторонности исследования обстоятельств дела (ст. 20 УПК РСФСР). Нарушения данного принципа могли привести и приводили либо к возврату уголовного дела судом для производства дополнительного расследования (п. 1 ч. 1 ст. 232 УПК РСФСР), либо, если приговор при неполноте следствия всё же был вынесен, к его отмене (п. 1 ч. 1 ст. 342, ст. 343 УПК РСФСР). И всё же количество нарушений принципа, закрепленного в ст. 20 УПК РСФСР, оставалось значительным. И главной их причиной оказывались следственные ошибки, которые можно было при внимательном и квалифицированном исследовании материалов уголовного дела выявить и своевременно исправить на последующих за предварительным следствием этапах судопроизводства. Тем не менее, по данным НИИ Генеральной прокуратуры РФ следственные ошибки были обнаружены им в материалах 60,4 % всех изученных в конце 90-х годов уголовных дел. Если при этом учесть, что неполнотой и односторонностью страдали по их же данным 82,4 % изученных уголовных дел,[747] то цена ошибок оказывалась для отечественного правосудия слишком высокой. Ибо у суда оставались только два варианта принятия решения: либо, действуя вопреки закону, вынести обвинительный приговор, сознавая ущербность предварительного следствия и сомнительную обоснованность его выводов, либо, руководствуясь законом, оправдать подсудимого.

Надо сказать, что за всю историю действия в отечественном уголовном судопроизводстве правил, аналогичных правилам, установленным ст. 20 УПК РСФСР (в частности, они были предусмотрены в ст. ст. 264, 265 Устава уголовного судопроизводства 1864 года и ст. ст. 111, 112 УПК РСФСР 1923 года), вынесение оправдательных приговоров по основаниям неполноты предварительного расследования воспринималось в те годы как вполне закономерное. Однако к концу ХХ века российские законодатели стали понимать, что для придания законности обвинительным приговорам, выносимым по делам, расследованным односторонне и неполно, достаточно было просто упразднить принцип, действовавший в России на законодательном уровне с середины ХIХ и до конца ХХ века. Ибо при его сохранении российской судебной системе угрожало нечто похожее на то, с чем столкнулись, руководствуясь принципом полноты, объективности и всесторонности расследования органы юстиции в Российской Империи конца ХIХ века.

Так, по данным проф. Даневского В. П. в Российской Империи суды выносили обвинительные приговоры только по 25 % от всех возбужденных и расследованных уголовных дел, из которых около трети прекращались самими следователями на стадии предварительного расследования.[748] Даневский В. П. называет и причины этого явления:

«… оправдательные вердикты, несомненно, выносились под впечатлением неполноты предварительного следствия и одностороннего его направления, — недостатков, которые не были почему-то исправлены на следствии судебном…».[749]

Достаточно красноречиво иллюстрирует тенденцию принятия судебных решений по делам, расследованным неполно и статистика оправданий в советский период истории отечественного уголовного судопроизводства, которую приводил М. В.Кожевников в своей книге «История Советского суда»:

«В 1935 г. число оправдательных приговоров, вынесенных народными судами РСФСР, составляло 10,2 % к общему количеству привлеченных к уголовной ответственности лиц, в 1936 г. — 10,9 %, в 1937 г. — 10,3 %, в 1938 г. — 13,4 %, в 1939 г. — 11,1 %, в 1941 г. — 11,6 % <…> в 1942 г. — 9,4 %, в 1943 г. — 9,5 %, в 1944 г. — 9,7 % и в 1945 г. — 8,9 %».[750]

Не будем забывать, что эти цифры характеризуют отечественное правосудие периода сталинских репрессий и времен Великой Отечественной войны. Тем не менее, к началу ХХI века и эти цифры оказались недосягаемы для современного российского судопроизводства. Ибо путь оправдания подсудимых по мотивам недоказанности обвинения (п. 3 ч. 3 ст. 309 УПК РСФСР), в том числе ввиду неполноты, необъективности и односторонности проведенного предварительного следствия, становился всё менее приемлемым. Возможно, именно потому, что противоречил общей тенденции, формирующейся в сфере уголовной юстиции и обусловленной стремлением власти доказать преимущества отечественного правосудия над западным путем максимального снижения числа оправдательных приговоров. Сегодня их доля не превышает 0,5 % от общего числа вынесенных судебных решений по уголовным делам. Называют цифры, например, за 2014 год — 0,54 %, за 2015–0,43 %, за 2016–0,36 %. По данным на 2017 год — 0,2 %.

И эта, поддерживаемая властью тенденция, несомненно, должна была ориентировать судей на нарушение закона, требовавшего от них ранее вынесения решений на основе полного, всестороннего и объективного исследования обстоятельств преступления. Законодатель, между тем, нашел как всегда самое простое и вполне доступное для него решение проблемы, отменив принцип объективности, полноты и всесторонности уголовного судопроизводства. А также сняв со следователя, причисленного к стороне обвинения, принципиальную обязанность собирать, наряду с обвинительными доказательствами ещё и доказательства, оправдывающие обвиняемого.

Забвение важнейшего принципа (ст. 20 УПК РСФСР), нарушение которого требовало от суда возврата дела на дополнительное расследование, либо отмены приговоров, вынесенных на основании неполных или необъективных данных о преступлении, привело к тому, что издержки предварительного расследования в этой части перестали интересовать и следователей, и судей. Об этом свидетельствует статистика.

Так, если в конце ХХ века удельный вес криминалистических ошибок в работе следователя, связанных с неполнотой и односторонностью расследования, составлял около 60 % по сравнению со всеми остальными следственными ошибками, среди которых ошибки в квалификации деяний и процессуальные ошибки занимали незначительное место,[751] то ко второму десятилетию нового века про криминалистические ошибки, по крайней мере, судьи, благополучно забыли. Полагая, не без «подсказки» законодателя, отменившего ст. 20 УПК РСФСР, что таковых в их работе существовать не должно. Об игнорировании следственных ошибок, ведущих к неполноте, необъективности и односторонности расследования, свидетельствуют данные того же А. Д.Назарова, согласно которым доля ошибок в применении судами уголовного и уголовно-процессуального закона стала доминировать, составив уже более 90 %.[752] Но не потому, что их число в абсолютном измерении увеличилось, а потому, что ошибки в применении закона уже просто не с чем стало сравнивать.

В результате те ошибки, которые условно можно было бы отнести к несоблюдению принципа полноты, объективности и всесторонности, названные А. Д.Назаровым по-новому — ошибками, обусловленными несоответствием «выводов суда, изложенных в приговоре, фактическим обстоятельствам дела, установленным судом …» составили лишь 5 % от общей массы.[753]

А если к тому же иметь в виду повальное увлечение «особым порядком» судопроизводства, по которому сегодня рассматривается до 2/3 всех уголовных дел, то вопрос о пробелах «судебного следствия в виде неполноты, односторонности и необъективности исследования обстоятельств уголовного дела», «естественным» образом должен был и реально утратил свою актуальность.[754]

Как видим, чтобы исправить статистику оправдательных приговоров, выносимых ранее ввиду нарушения одного из основополагающих принципов уголовного процесса, достаточно было просто от него отказаться, избавив себя от необходимости контролировать качество следственной и судейской работы. Невзирая на то, что этим принципом и следователи и судьи руководствовались на протяжении минимум полутора столетий (ст. ст. 264, 265 УУС 1864 года, ст. ст. 111, 112 УПК РСФСР 1923 года и ст. 20 УПК РСФСР).

По большому счёту утратили смысл и усилия адвокатов, направленные на поиск в материалах уголовного дела признаков неполноты, субъективизма и односторонности исследования обстоятельств преступления, как оснований отмены приговора. Само собой разумеется, что суд также перестал обращать внимание на издержки предварительного следствия, связанные с его неполнотой и односторонностью, как не влекущие по новому закону никаких правовых последствий.

Соответственно стал пропадать интерес и к изучению материалов уголовных дел как источнику информации о криминалистических ошибках. На бесперспективность попыток поколебать позицию следствия и суда ссылками на допущенные ими криминалистические ошибки, адвокаты отреагировали вполне ожидаемо, направив свои усилия главным образом на выявление процессуальных ошибок, дающих больше оснований к тому, чтобы поставить под сомнение допустимость собранных следователем доказательств и обоснованность принятых им и судом решений.

Впрочем, и отказ от принципа полноты, объективности и всесторонности следствия, равно как и признание следователя стороной обвинения — не единственные причины, по которым криминалистическим ошибкам при изучении материалов уголовных дел стали уделять незаслуженно мало внимания. Еще одна причина состояла в том, что в последние годы заметно увеличилось число юристов с высшим образованием, которые во время обучения так и не получили знаний основ криминалистики, переведенной многими юридическими ВУЗами страны в разряд факультативных дисциплин, то есть осваиваемых «по выбору» студентов. И это несмотря на то, что, как верно в своё время заметила В. С.Бурданова, главная причина допускаемых следственных ошибок «не в недостаточности знаний уголовного права и процесса, а в низкой профессиональной подготовке следователя и надзирающего за следствием прокурора в области криминалистики, в неумении выдвигать при планировании и проверять все необходимые версии, исследовать каждый факт с требующейся полнотой в соответствии с объективной действительностью…».[755]

Между тем, неиспользование или неквалифицированное использование в судопроизводстве криминалистических средств познания приводит к получению недостоверной информации о событии преступления. О чём вполне можно судить по материалам расследованных и рассмотренных судом уголовных дел. И даже те субъекты процессуальной деятельности, которым по должности положено было оценивать качество проведенного расследования и рассмотрения дела, не всегда сознавали, что именно знания криминалистики в той ее части, в какой она дает в руки субъектам познания события преступления научный инструментарий, осваивались ими, подчас, из рук вон плохо.

Впрочем, исправление допускаемых представителями правоохранительных служб ошибок если и было возможно, то только при наличии стремления к тому. Между тем, ликвидировать некомпетентность значительной массы сотрудников правоохранительных ведомств, в том числе криминалистическую, оказалось не так просто. Например, лишь 41 % опрошенных слушателей учебных заведений системы МВД назвали компетентность в числе приоритетных качеств будущих следователей.[756]

Непрофессионализм современных «уголовных» как в своё время выразился Ганс Гросс, «деятелей» — действительно серьезное препятствие для принятия справедливых и законных решений в уголовном судопроизводстве. Но это только полбеды. Куда более опасна для решения задач правосудия коррупция в системе правоохраны. По оценкам самих работников следствия и оперативно-розыскных подразделений коррумпированность и непрофессионализм остаются главными причинами неудовлетворительной работы в сфере борьбы с преступностью.[757] Закрытость, или как говорят, непрозрачность правосудия — и есть та «ширма», за которой процветают не только дилетанты от правоохранительной и правоприменительной системы, но и откровенные коррупционеры в форме или мантии «служителей закона». Сделать прозрачным процесс принятия решений, — не без оснований заметил известный исследователь организованной преступности и коррупции в России Луиз Шелли, — значит «создать возможность для сокращения числа должностных преступлений».[758]

Однако, несмотря на очевидные сложности в решении проблемы быстрого реагирования на злоупотребления в сфере правосудия, можно, тем не менее, уже сегодня обеспечить и своевременное обнаружение ошибок, и распознавание осознанных фальсификаций, допущенных на досудебных и судебных стадиях уголовного процесса. Одна из таких возможностей заключается в привлечении специалистов из числа опытных практических работников или ученых-криминалистов для оценки качества проведенной работы правоохранительных органов по материалам уголовных дел. Надо думать, что в адекватном восприятии и на его основе объективной оценке итогов работы по уголовному делу с позиций криминалистической науки должны быть заинтересованы не только профессиональные защитники, но и все те субъекты процессуальной деятельности, которых Ганс Гросс называл честными и добросовестными уголовными деятелями.[759]

Расширение практики обращения к специалистам для оценки качества расследования и разрешения уголовных дел по их материалам — это, разумеется, не панацея, а один из возможных путей решения проблемы обеспечения прозрачности правосудия, где криминалистическое исследование материалов уголовных дел выступает в качестве одного из способов распознавания непрофессионализма, некомпетентности и коррумпированности работников правоохранительной и судебной системы в стране. Обеспечивая доступ к материалам уголовных дел специалистов, способных дать объективную и квалифицированную оценку принимаемых в судопроизводстве решений с точки зрения криминалистической науки, мы вправе рассчитывать не только на своевременное исправление допускаемых следователями, прокурорами, судьями ошибок, но и на профилактическое действие даваемых специалистами оценок. Ибо обеспечиваемая таким образом «прозрачность правосудия — серьезный фактор противодействия коррупции в судебном сообществе».[760]

Желание получить информацию о качестве расследования и судебного разбирательства по материалам уголовного дела может, тем не менее, оказаться лишь благим намерением, если уполномоченные на то должностные лица при оформлении этих материалов по тем или иным причинам реальную картину представят в искаженном виде. Тем более, что информация об их деятельности не только отражается в материалах уголовного дела избирательно, по усмотрению того, кто его формирует, но и неизменно с искажениями.[761] Поэтому даже добросовестное и вполне профессиональное отношение к изучению материалов уголовного дела далеко не всегда может стать гарантией получения полной и объективной информации, необходимой для адекватной оценки всех обстоятельств, как расследуемых, так и сопровождавших расследование и рассмотрение дела. Для этого важно, чтобы в материалах дела все производимые действия на этапах досудебного и судебного производства отображались максимально полно и точно, ибо небрежное отношение к оформлению материалов уголовного дела, нередко становилось основанием признания расследования неполным, проведенным с процессуальными нарушениями. «В практике, — справедливо заметил К. А.Корсаков, — отсутствием достаточно четких критериев и требований к материалам дела, зачастую обусловлены такие недостатки расследования и судебного рассмотрения, как неполнота исследования, процессуальные нарушения, вопросы, связанные с признанием доказательств недопустимыми».[762]

С сожалением приходится констатировать, что эта сторона деятельности далеко не всегда отвечала требованиям и рекомендациям криминалистической науки в части ее документального оформления, в том числе с применением технико-криминалистических средств, которые специально создавались для закрепления хода и результатов процессуальных действий и оперативно-розыскных мероприятий, направленных на познание обстоятельств события преступления. И это несмотря на то, что именно от квалифицированного применения криминалистических средств и методов фиксации во многом зависит полнота и точность отображаемой в материалах уголовного дела информации — как доказательственной, так и информации о способах ее получения.

Можно предположить, что недостаточное внимание к криминалистическим средствам закрепления в материалах уголовного дела информации о его расследовании и рассмотрении сыграло и сформировавшееся к началу ХХI века общее представление о предмете криминалистики, как науке, познающей многочисленные закономерности — от механизма преступления до его познания — кроме закономерностей возникновения информации о деятельности следователя, суда и других участников судопроизводства.

Соответственно и научный интерес к результату отображения этой деятельности — материалам уголовного дела — как к объекту криминалистического исследования если и проявлялся, то только в случаях, когда само расследование дела по причине допущенных следователем злоупотреблений становилось предметом внимания правоохранительных органов.

Не так, наверное, сложно оценить по материалам уголовных дел качество расследования, проведенного заведомо неквалифицированно, что, как ни странно, чаще встречается в работе по расследованию очевидных преступлений, где, казалось бы, не требуется глубоких криминалистических знаний. Для оценки «бросающегося в глаза» непрофессионализма следователей, оперативных работников, суда бывает достаточно использовать минимум знаний, опыта или просто руководствоваться здравым смыслом, тем более что именно опыт и здравый смысл лежат в основе многих криминалистических рекомендаций. Однако, такие случаи, надо сказать, единичны и нехарактерны для оперативно-розыскного, следственного или судебного познания событий, отличающихся тщательностью подготовки и особыми профессиональными навыками исполнителей, реализующих преступный замысел. Преступления, совершаемые в условиях неочевидности, особенно если речь идет о профессиональной преступности, раскрыть и довести в познании истины до своего логического завершения невозможно, если не использовать в полной мере все то, что рекомендует криминалистическая наука.

Ясно должно быть, что не только как провести, но и как оценить работу, основанную на использовании данных специальных наук, способен лишь тот, кто сам такими знаниями обладает в полной мере. Что лишний раз подчеркивает степень важности привлечения специалистов в области криминалистики для оценки работы следствия и суда по материалам уголовных дел. Ибо далеко не во всех вопросах применения данных криминалистики в ходе расследования и рассмотрения уголовных дел могут профессионально разобраться сами следователи, прокуроры, адвокаты, а тем более суд.

По этой причине брак в работе по расследованию уголовных дел не всегда удается обнаружить даже тем, кто в силу закона обязан обращать внимание на его издержки. И именно потому, что для выявления ошибок, которые всегда отражаются в материалах уголовного дела, необходимы не только знания закона, но и всех тех отраслей специальных наук, данные которых использовались в расследовании и рассмотрении конкретных преступлений.

В условиях состязательного процесса цена криминалистических ошибок, допущенных в ходе расследования, неизмеримо возрастает, ибо позиция суда, призванного окончательно разрешить дело, формируется на основе сопоставления различных точек зрения, высказываемых сторонами процесса. Еще опаснее для установления истины ошибки, которые допускаются в суде с участием присяжных заседателей. На это обратил внимание еще Г.Гросс, заметив более ста лет назад, что «следить за ходом сложного судебного следствия…, различать улики за и против подсудимого… — требования, невозможные для человека, не имеющего никакой подготовки. Присяжный заседатель не в состоянии этого сделать, он вынужден хвататься за несущественное, первое, что ему попадется, что произведет на него наибольшее впечатление… Вот почему судебному следователю весьма важно при производстве следствия по делам, подсудным суду присяжных, не забывать ни на одну минуту о том, что труд его будет предложен на обсуждение людям несведущим».[763]

Любые ошибки и упущения участников судопроизводства, имевшие место на досудебных стадиях процесса, в ходе проведения следственных и иных процессуальных действий, их процессуальные противники будут стремиться использовать в судебном заседании с тем, чтобы склонить «чашу весов» правосудия в свою сторону. Своевременное их обнаружение и исправление и есть та цель, которую можно достичь, профессионально оценивая по материалам уголовного дела работу, качество которой в значительной мере определяется правильным и квалифицированным использованием рекомендаций науки криминалистики.

И если в традиционном криминалистическом исследовании его непосредственным объектом выступают предметы и документы, в которых отражено преступное событие, то в криминалистическом исследовании материалов уголовного дела, таковым объектом будет выступать информационный комплекс, представленный совокупностью материалов, в которых отражается определенный аспект или завершенный этап работы, проводимой в рамках расследования и разрешения дела, требующей оценки с позиций криминалистической науки. Важно, однако, иметь в виду, что доступ к материалам уголовного дела закон жестко ограничивает, особенно когда речь идет об оценке деятельности следствия, прокуратуры или суда (ч. 2 ст.10 Закона РФ «О статусе судей в РФ»; ч. 2 ст. 5 федерального закона «О прокуратуре в РФ»). И не только закон, но и ведомственные нормативные акты, касающиеся следственной деятельности. «Никто, — говорится в п. 1.7 «Инструкции об организации деятельности следственных подразделений органов внутренних дел РФ», — кроме специально уполномоченных на то законом лиц, не вправе проверять уголовные дела и материалы, находящиеся в производстве следователей, давать по ним указания, оценивать процессуальные действия, а также решения следователей, не отмененные в установленном законом порядке»[764] (выделено мною — А. Э.).

Причина таких ограничений понятна — не допустить какого бы то ни было вмешательства со стороны, способного повлиять на внутреннее убеждение субъектов процессуального доказывания и таким образом воспрепятствовать отправлению правосудия. Любое неправомерное вмешательство, как известно, наказуемо в уголовном порядке (ст. 294 УК РФ). Очевидно, именно по этой причине исследование материалов уголовного дела в том объеме специальных криминалистических знаний, в каком по общему признанию оно могло быть сферой компетенции специалистов и экспертов, до недавнего времени было ограничено исключительно технико-криминалистическими возможностями. Потребность в этих исследованиях, как уже отмечалось, была обусловлена задачами процессуального доказывания, то есть установления связи исследуемых материалов с событием преступления, что на самом деле не исчерпывало всех возможностей криминалистической науки и института участия сведущих лиц в судопроизводстве в целом для извлечения полезной информации из материалов уголовного дела. Информационный потенциал материалов уголовного дела для их полезного использования в правоохранительной сфере деятельности, в том числе с участием сведущих лиц, в действительности намного богаче и разнообразнее, нежели тот, с которым традиционно связывают возможности решения своих задач участники уголовного процесса.

Криминалистическая, а иногда и процессуально-правовая оценка деятельности участников уголовного судопроизводства по материалам уголовных дел без помощи специалистов может оказаться затруднительной для следователя, прокурора и суда. Необходимость получения квалифицированных научных консультаций в письменной или устной форме, в том числе в виде заключений специалиста, бывает вызвана различным толкованием вновь принятых правовых норм, регламентирующих процессуально-правовую сферу, новизной составов, способов совершения и сокрытия преступлений, которые приходится расследовать, не имея еще научно обоснованной криминалистической методики. Каждый такой случай расследования необычного, нового по составу и способам реализации преступного замысла события становится для следователя исследованием, носящим в некотором роде научно-экспериментальный характер. Именно поэтому обращение к специалистам из числа ученых или наиболее опытных практических работников для оценки обоснованности принимаемых решений и перспектив работы по делу оказывается не только целесообразным, но и вполне согласующимся с нормами УПК РФ, дающими юридические основания для исследования материалов уголовного дела с участием специалистов. В частности, такое основание содержится в ч. 3 ст. 80 УПК РФ, наделяющей следователя правом обращаться к специалистам за заключениями по вопросам, поставленным перед ним сторонами (ч. 1 ст. 58 УПК РФ).

Можно много и долго рассуждать, доказывая необходимость введения в уголовно-процессуальную процедуру и расширения практики привлечения сведущих лиц к исследованию материалов уголовного дела сторонами и судом для специальной криминалистической оценки качества, проделанной на разных этапах судопроизводства работы. Можно спорить, отвергая саму идею давать поручение специалисту на проведение таких исследований, в том числе со ссылками на «вторжение в исключительную компетенцию следствия, прокуратуры и суда». Понятно, что мало кто захочет демонстрировать свою некомпетентность, поручая исследование собранных им самим материалов сведущему лицу. Но чем больше следователи, прокуроры и судьи будут сопротивляться привлечению сведущих лиц к исследованию материалов уголовных дел, в которых находят документальное отражение результаты их работы со всеми ее упущениями и недостатками, тем очевиднее станет их собственная беспомощность на фоне общего падения уровня профессионализма. И тем больше останется у стороны защиты шансов выиграть состязание с обвинением. Можно не сомневаться, что сторона защиты, безусловно, воспользуется своим, предоставленным УПК правом получать квалифицированные заключения специалистов по любым вопросам, в том числе по вопросам научной криминалистической, и правовой оценки качества расследования и судебного рассмотрения дела. Ибо ничто уже не сможет лишить человека, чьи права окажутся попранными безграмотными, а порой и заведомо неправосудными действиями органов правоохраны и правоприменения, обратиться за квалифицированной помощью не только к профессиональным защитникам, но и к ученым для объективной оценки деятельности органов правосудия.

Не стоит сомневаться, что знания сведущих лиц и здесь могут быть востребованы на законных основаниях и с пользой реализованы в тех процессуальных формах, о которых говорится в современном УПК РФ. То есть не только для оказания помощи в познании события преступления, но и для выяснения того, насколько квалифицированно с точки зрения криминалистической науки, прежде всего тактики и частной методики расследования, это познание осуществлялось в реальности, для оценки действий и поступков всех участников судопроизводства, отражаемых в материалах уголовного дела.

Разумеется, здесь очень важно установить границы, позволяющие отделить допустимую оценку деятельности этих органов и должностных лиц, от недопустимого в неё вмешательства. Прежде всего, следует ясно понимать, что для такой оценки нужны юридические основания. Новое уголовно-процессуальное законодательство, расширив формы использования знаний специалистов в стадии предварительного расследования, фактически легализовало научно-консультативную форму оценки следственной работы по конкретному уголовному делу, придав ей процессуально-правовой статус. В ч. 1 ст. 58 УПК РФ речь, например, идет о такой функции специалиста, как «разъяснение сторонам и суду вопросов, входящих в его профессиональную компетенцию». Такие разъяснения специалист может давать, как в устной, так и в письменной форме с признанием их одним из способов собирания доказательств, а документально оформленных разъяснений специалиста (Заключения), представленных в виде суждений сведущего лица — самостоятельным источником доказательств (ч. 2 ст. 74 УПК РФ).

Насколько привлечение сведущих лиц к исследованию материалов уголовных дел может быть полезным для установления истины по делу, можно судить по содержанию самих научно-консультативных заключений о качестве раскрытия, расследования преступлений и судебного разбирательства дел, получивших уже сегодня распространение в практике.[765]

Задачи и методика криминалистического исследования материалов уголовного дела

Материалы уголовных дел, отражающие ход и результаты познания события преступления, являются объектом как практических, так и научных исследований. Научное исследование материалов уголовных дел проводят с целью обобщить практику, выявить основные ее недостатки и достоинства, оценить положительный опыт и т. д. По результатам такого обобщения вырабатываются научные рекомендации, помогающие устранить ошибки, допускаемые следователями, прокурорами, судьями и другими участниками уголовного процесса, сформулировать предложения по использованию положительного опыта, а также создать новые, более совершенные методы и средства познания события преступления.

Практическое исследование материалов уголовных дел по своему целевому предназначению обусловлено, прежде всего, профессиональными функциями участников уголовного процесса. Исследуя материалы уголовного дела, они дают оценку использованным познавательным средствам, а также результатам выполненной ими самими работы. Получая и анализируя информацию о состоянии расследования или судебного рассмотрения уголовного дела, участники процесса стремятся сделать наиболее приемлемый с их точки зрения выбор способов действия или линии своего дальнейшего поведения. Будучи необходимой составляющей выполняемых процессуальных функций, исследование материалов уголовного дела участниками судопроизводства способно оказать, таким образом, влияние на весь ход уголовного процесса, а главное избежать ошибок.

«Критическое осмысливание следователем своих ошибок, — справедливо заметил Ю. В.Кореневский, — допущенных при исследовании и оценке доказательств, является необходимым условием приобретения им профессионального опыта, без которого невозможно постоянное повышение качества расследования». И далее: «… опытность, умение зависят не только от стажа работы, но и от того, насколько внимательно и непредубежденно подходит следователь к результатам своей деятельности».[766]

Принятие и реализация ими лишь наиболее оптимальных, то есть наиболее обоснованных с позиций закона и требований науки технических, тактических, организационных и иных решений приближает каждого из участников судопроизводства к намеченной цели. Информационное обеспечение принимаемых в рамках нормативно управляемой деятельности участников процесса решений и есть та полезная и важная роль, которую призваны выполнять материалы уголовного дела. Имея зачастую диаметрально противоположные интересы в расследовании и судебном разбирательстве конкретных дел, участники уголовного процесса оказываются профессионально по-разному ориентированными и в исследовании материалов уголовного дела. Государственный обвинитель изучает материалы уголовного дела главным образом с целью получить подтверждение обоснованности предъявленного подсудимому обвинения, защитник стремится найти в них аргументы для оправдания или смягчения наказания своему подзащитному и т. д.

Функционально различной ориентацией объясняется и большое разнообразие решаемых в ходе такого исследования задач. Насколько различной в смысле целевых установок может оказаться работа отдельных их представителей, свидетельствуют данные опроса профессиональных защитников. Так, часть адвокатов, пусть и немногочисленная (5,7 %), видели своим целевым предназначением защиту подзащитного любой ценой, 31,3 % из их числа приоритетной в деятельности адвокатов назвали цель оспорить собранные следствием доказательства, а 71,2 % считали главным в своей работе выявление ошибок следствия.[767]

Контроль над качеством работы, выполняемой процессуальным противником, при наличии доступной для изучения информации о ходе и результатах деятельности каждого из участников процесса становится, таким образом, обязательным условием реализации ими своих целевых установок в уголовном судопроизводстве. Анализ и изучение материалов уголовных дел как функциональная обязанность участников судопроизводства и есть один из способов такого контроля.

Учитывая, что субъектом исследования материалов уголовного дела может стать любое лицо, для которого законом предусмотрено право (обязанность) знакомиться с этими материалами как с источником информации, анализировать имеющиеся в уголовном деле материалы и давать им оценку приходится:

следователю, руководителю следственного органа, дознавателю при принятии решения о возбуждении уголовного дела по материалам проверки; прокурору при определении подследственности или для вынесения мотивированного постановления, отменяющего вынесенные полномочными органами постановления о возбуждении дела (ст. ст. 144–146 УПК РФ);

следователю (дознавателю) при принятии решений о проведении требуемых для достижения поставленных целей следственных действий, а также при подготовке к ним (организация, определение тактики и пр.);

следователю, дознавателю, прокурору и суду при проверке доказательств путем сопоставления их с другими доказательствами, имеющимися в уголовном деле, подтверждающими или опровергающими проверяемое доказательство (ст.87 УПК);

следователю при получении материалов уголовного дела от прокурора или руководителя следственного подразделения для дальнейшего или дополнительного расследования (ч. 2 п. 8 ст. 37 УПК РФ; ч. 1 п. 1 ст. 39 УПК РФ; ч. 1, п. 3 ст. 221 УПК РФ; ч. 1 п. 4 ст. 226 УПК РФ);

следователю для оценки по материалам уголовного дела следственной ситуации, на которой он основывает свои процессуальные, организационно-тактические и методические решения, касающиеся определения направлений дальнейшего расследования дела;

дознавателю — при составлении обвинительного акта ст. 225 УПК РФ, следователю при составлении обвинительного заключения (ст. 220 УПК РФ), прокурору — при их утверждении (ст. ст. 221, 226 УПК РФ) — для оценки качества расследования и обоснованности выдвинутого обвинения;

защитнику:

по окончании проведения следственных действий, в которых он принимал участие, для оценки качества их проведения;

по окончании предварительного следствия для оценки его качества с точки зрения законности, научной обоснованности использованных следователем познавательных средств, достоверности полученных результатов, доказанности обвинения и т. д.;

при подготовке к судебному разбирательству для выработки позиции защиты;

по окончании судебного разбирательства, когда имеются основания для обжалования решения суда;

специалисту (ч. 1 ст. 58 УПК) для оказания содействия участникам уголовного процесса в применении технических средств при исследовании материалов уголовного дела, а также при необходимости высказать свои суждения относительно возникающих у следователя, адвоката, суда вопросов, требующих специальных, в том числе криминалистических, знаний;

эксперту (п. 3 ст. 57 УПК РФ) — при подготовке к проведению экспертизы по заданию органов следствия и суда;

государственному обвинителю при подготовке к участию в судебном разбирательстве (для оценки качества расследования и обоснованности обвинения) — ст. 246 УПК. При подготовке прокурором надзорного представления — ст. 412.3 УПК и т. д.;

судье для принятия решения по поступившему уголовному делу (ст. 227), при назначении судебного заседания (ст. 231), при рассмотрении ходатайств об исключении доказательств (ст. 235 УПК);

судье при подготовке к рассмотрению уголовного дела в апелляционной или кассационной инстанции (ст. 389.11, ст. 401.8 УПК РФ) и при вынесении решения;

суду надзорной инстанции при изучении надзорных жалоб и представлений (ч. 1 ст. 412.5).

Это, разумеется, далеко не полный перечень тех случаев, когда у участников уголовного судопроизводства может возникнуть потребность обратиться к материалам уголовного дела для решения стоящих перед ними задач. Такому исследованию и оценке могут быть подвергнуты как отдельные документы, например, отдельный протокол следственного действия, так и их взаимосвязанный комплекс, в котором нашли отражение ряд процессуальных, тактических, организационных и других мероприятий. Их взаимосвязь может быть обусловлена требованиями закона или единством тактического замысла, реализуемого посредством проведения комплекса следственных и иных действий. Известно, например, что предъявлению для опознания обязательно предшествует допрос опознающего. Поэтому, чтобы убедиться в достоверности результатов опознания, оценить его качество с точки зрения соответствия криминалистическим и процессуальным правилам, необходимо анализировать не только протокол предъявления для опознания, но и протокол предварительного допроса опознающего. Но и этих двух протоколов может оказаться недостаточно для оценки данного следственного действия. В исследуемый документальный комплекс иногда требуется включить дополнительные материалы, например, отражающие условия восприятия опознающим опознаваемого объекта, документы, в которых закреплены действия следователя по установлению обстоятельств, послуживших поводом для принятия решения о проведении опознания, материалы, связанные с подготовкой и проведением данного следственного действия и т. д. Так, по делу о разбойном нападении, расследованному в 1996 году Выборгским РУВД Санкт-Петербурга, для дачи консультативного заключения о соответствии опознания, проведенного по фотографиям, требованиям закона и правилам, разработанным криминалистикой, пришлось проанализировать более двух десятков документов из уголовного дела. Все они и составили документальный комплекс, необходимый для ответа на поставленный вопрос.[768]

Не менее сложно оценить качество дознания, предварительного следствия, или судебного разбирательства дела, основываясь исключительно на информации, содержащейся в итоговом документе, принимаемом по результатам работы в целом или на ее отдельных этапах. Например,

— об обоснованности постановления о возбуждении уголовного дела без самих материалов предварительной проверки,

— об обоснованности предъявленного обвинения без документов, отражающих ход и результаты проведения первоначальных следственных и иных действий,

— обвинительного заключения — без всего комплекса материалов, собранных на предварительном следствии,

— приговора — без анализа всех тех материалов уголовного дела, которые имеют отношение к обстоятельствам познанного события преступления, средствам и способам их установления.

Поэтому оценка качества выполненной работы по результатам анализа сведений, содержащихся исключительно в итоговом документе, не может быть дана в категоричной форме. Ибо изложение событий в таком документе часто оказывается результатом субъективного восприятия дознавателем, следователем, судом имеющихся в уголовном деле сведений. Тем не менее, отдельные аспекты выполненной работы, особенно явные нарушения закона или несоблюдение криминалистических правил работы с техническими средствами, получившие адекватное отражение в этом итоговом документе следствия или суда, вполне доступны для такой оценки.[769]

Однако, нужно, как минимум иметь доступ к материалам уголовного дела и, в частности, к тексту итогового документа. В этом смысле в весьма затруднительном положении ещё совсем недавно оказывались те, кто, обладая правом на обжалование процессуальных решений, вынужден был руководствоваться не непосредственным, а исключительно эмоциональным их восприятием. Так в недавнем прошлом обстояло дело с обжалованием потерпевшим, например, постановления о прекращении уголовного дела, с которым следователь его не знакомил, ограничиваясь лишь уведомлением о состоявшемся решении (ст. 209 УПК РСФСР). Составить мотивированную и понятную для адресата жалобу на такое процессуальное решение, не имея доступа к материалам уголовного дела, нельзя. И не только на решение о прекращении уголовного дела, но и на любое иное процессуальное решение, в том числе на вступивший в силу приговор суда.

Между тем, даже получив такой доступ, отдельные участники судопроизводства, неосведомленные в юридических, а тем более криминалистических вопросах, нередко сталкиваются с серьёзными трудностями, обусловленными тем, что их немотивированные заявления, жалобы или ходатайства «могут быть непонятны, неправильно оценены и оставлены без удовлетворения, даже когда судебное решение действительно неправильно, незаконно».[770]

Отсюда крайне важно, чтобы «лицо, ходатайствующее о проверке законности и обоснованности приговора и его опротестования, могло дать юридически обоснованную оценку материалам дела, подтвердить и мотивировать свои выводы».[771]

Для этого, надо полагать, и существует в уголовном судопроизводстве не только институт профессиональной защиты от предъявленного обвинения или от необоснованного отказа в защите прав потерпевших, но и институт специальных познаний, к которому следует чаще обращаться сторонам. В том числе за получением письменных разъяснений по вопросам качества проведенного расследования и судебного разбирательства уголовных дел.

В этом смысле субъекты процессуального доказывания, в частности следователь, дознаватель, суд, прокурор оказываются в более выгодном положении. Но и они не смогут принять по итогам расследования и рассмотрения уголовного дела обоснованное и справедливое решение, если не используют в полной мере предоставленную им законом возможность изучить весь комплекс материалов уголовного дела с максимальной полнотой и тщательностью. Только по результатам такого изучения им удастся убедиться самим и убедить других участников уголовного процесса в том, что их решения, принятые по делу, отличались обоснованностью, а обстоятельства, на которых эти решения базировались, установлены с надлежащей полнотой, объективно и всесторонне.

Таким образом, об исследовании материалов уголовного дела можно говорить не только как об источнике информации, необходимой для подготовки и принятия обоснованных решений, но и как о способе оценки качества раскрытия, расследования преступлений и судебного рассмотрения дела. Оценочные характеристики этой деятельности весьма разнообразны. Отсюда и разнообразие задач, решаемых посредством исследования материалов уголовного дела. Их примерный круг может быть представлен следующим перечнем:

Оценка всего комплекса мер, предпринятых для установления обстоятельств проверяемого события, с точки зрения их полноты, научной обоснованности, соответствия рекомендациям криминалистики, прежде всего криминалистической тактики и частной методики расследования отдельных видов преступлений.

Так, из материалов уголовного дела по обвинению гр. Б. в изнасиловании несовершеннолетней О., следовало, что ни осмотр места происшествия, ни освидетельствование подозреваемого, задержанного на следующий день после совершении преступления, ни изъятие его одежды, в которую он был одет в день изнасилования, следователем не проводились. Даже джинсы потерпевшей, на которых, как показывали свидетели, были заметны в тот день пятна крови, следователь не изъял для приобщения к делу. И это несмотря на то, что проведение данного комплекса следственных действий рекомендовано практически всеми руководствами по расследованию изнасилований. И именно потому, что от их результативности зависела объективность, полнота и всесторонность познания расследуемого события. Все эти упущения, обнаруженные в ходе исследования материалов данного уголовного дела, и дали основание для вывода о необходимости проведения дополнительного расследования.[772]

Оценка качества выполненной следователем работы по уголовному делу и определение перспектив его дальнейшего расследования.

С необходимостью решения такого рода задач приходится сталкиваться, как правило, при анализе материалов уголовных дел, расследование которых невозможно было провести квалифицированно, не обладая достаточными знаниями в отраслях права, регулирующих общественные отношения, выходящие за рамки уголовной юстиции. В частности, гражданского и коммерческого права.

Одно из таких дел оказалось интересно тем, что с просьбой дать свое заключение о перспективах расследования, обратился сам следователь, которому было поручено его проведение. Возбужденное по заявлению генерального директора АОЗТ «…» гр-на М., это дело представляло известную сложность именно с точки зрения установления способа обманного завладения недвижимым имуществом (зданием) отдельными акционерами данного Общества. Как выяснилось из анализа материалов данного уголовного дела, собранных на начальном этапе расследования, следователь, увлеченный одной единственной версией о способе совершения преступления, а именно, обманным использованием дубликата печати, не придал значения и не предпринял мер для проверки иных объяснений совершенного с целью хищения здания обмана. В частности, использованию «мнимым» покупателем, за которым стояли акционеры-злоумышленники, в качестве платежных средств по сделке с АОЗТ векселей, не обеспеченных активами плательщика, иначе говоря, недействительных. Для проверки этой версии и был рекомендован комплекс следственных действий, направленных на выяснение всех обстоятельств, связанных с оплатой приобретенного здания.[773]

Выявление процессуальных и криминалистических ошибок, допущенных следователем при производстве отдельных следственных действий.

Примером решения такого рода задачи могут служить результаты анализа материалов уголовного дела, при расследовании которого следователь организовал проведение опознания по фотоснимкам. Перед специалистом была поставлена задача дать заключение о соответствии данного следственного действия требованиям УПК и криминалистики. Как вытекало из представленных документов, следователь провел опознание одновременно трех обвиняемых в совершении преступления гр-н К., Ш., и М., предъявляя их двум потерпевшим. Одна из ошибок следствия состояла в том, что в фототаблицу, которая предъявлялась опознающим, следователь поместил изображения всех трех опознаваемых лиц вместе с фотоизображениями еще шести человек. Таким образом, создавалась иллюзия выполнения требований закона о предъявлении опознаваемого объекта вместе с двумя аналогичными общим числом не менее трёх. В действительности, в одном следственном действии оказались объединены одновременно три предъявления для опознания, которые должны были проводиться отдельно. Такое объединение трёх различных процессуальных действий в одном не только противоречило процессуальным правилам проведения опознания лиц по фотоснимкам, но и рекомендациям криминалистики. Кроме того, предъявление для опознания одновременно девяти фотоизображений людей существенно затрудняло для опознающего выбор, ибо из психологии известно, что максимальная концентрация внимания на предъявляемых объектах достигается при условии, если их число не превышает семи. В данном случае проведенное опознание противоречило известному в судебной психологии правилу «миллеровской семерки». Допущенные нарушения известных правил проведения данного следственного действия дали основание для вывода о том, что результаты опознания не могут иметь доказательственного значения, поскольку их достоверность и процессуальная состоятельность проведения самого опознания вызывали обоснованные сомнения.[774]

Оценка результатов работы со следами на месте проведения следственного действия, в том числе выполненной специалистами или экспертами, привлеченными для оказания содействия в решении вопросов, требующих специальных познаний. Исследованию с указанной целью могут быть подвергнуты протоколы процессуальных действий, в которых сведущие лица принимали участие, либо данные ими заключения со всеми иллюстрирующими его материалами и теми документами, в которых отражены действия следователя (суда) по обнаружению и фиксации подвергнутых исследованию объектов.

Так, для решения вопроса о качестве осмотра места происшествия и последствиях использования обнаруженных в ходе его проведения следов обуви при производстве трассологической экспертизы, анализировался соответствующий протокол и два экспертных заключения.[775]

Как выяснилось, протокол осмотра места происшествия не содержал, ни точного описания мест обнаружения следов, ни подробного описания их самих, ни сведений о средствах и методах, с помощью которых эти следы были обнаружены и закреплены (зафиксированы), как того требовал закон и ведомственные нормативные акты.

А те сведения об обнаруженных следах, которые всё же были представлены в протоколе, отличались такой противоречивостью, что делали невозможным их использование в доказывании. Беспомощными оказались и привлеченные к осмотру два специалиста, о работе которых на месте происшествия и её результатах в протоколе не было сказано ни слова.

Чтобы не быть голословным, остановлюсь на той его части, в которой давалось описание следов ног, ставших впоследствии объектом двух трассологических экспертиз. Эти следы в описательной части протокола упоминались лишь однажды. В частности, на второй его странице про место обнаружения следов сказано лишь то, что они находились «на площадке 4 этажа». Предельно кратко описаны и сами следы: «имеется три следа обуви бурого цвета». Этими сведениями описание следов в протоколе осмотра места происшествия исчерпывалось.

Кроме того, судя по содержанию заключительной части протокола, следы обуви «бурого цвета», о которых шла речь в описательной его части как о следах, обнаруженных на площадке 4 этажа, следователем вообще не изымались. Изъятыми оказались перечисленные в описи под порядковыми номерами № 2 и № 3 соответственно три и одна светлые дактилоскопические пленки с фрагментами следов обуви. На первых трех плёнках оказались закреплены следы, хотя и обнаруженные на лестничной площадке 4 этажа, но не «бурого цвета», как было указано в описательной части протокола, а образованные, как выяснилось позже, веществом «серого цвета».

Этот вывод следовал из сопроводительной надписи на конверте, содержащей описание дактилопленок со следами обуви, изъятыми в ходе осмотра места происшествия, и представленными следователем на трассологическую экспертизу. В этом описании речь шла о дактилопленках, на которых имеются следы, «образованные веществом серого цвета», а не «бурого». Происхождение еще одной дактилопленки со следами, направленными на экспертизу, и вовсе установить по протоколу не удалось.

Иными словами, всё говорило о том, что в ходе осмотра были обнаружены одни следы, изъяты другие, а эксперту-трасологу переданы для исследования третьи.

Криминалистические и процессуальные ошибки, допущенные при фиксации следов обуви в протоколе осмотра, дали основание для вывода о невозможности использования заключений трассологических экспертиз, в ходе которых эти следы были подвергнуты исследованию, в качестве доказательств по делу, поскольку их относимость к делу вызывала серьезные сомнения. Такой вывод был сделан, несмотря на то что сами по себе проведенные экспертами исследования не вызывали серьезных замечаний с точки зрения их научной обоснованности, а результаты с точки зрения их достоверности.[776]

Обнаружение доказательств, опровергающих те, которые лежат в основе выводов следствия и суда, но на которые не было обращено внимания либо они не получили должной оценки и не были мотивированно отвергнуты при принятии итоговых процессуальных решений. То, что обнаружению в ходе следствия и судебного разбирательства уголовных дел так называемых «противодоказательств» уделялось неоправданно мало внимания, несмотря на то, что работа по их выявлению всегда рассматривалась в качестве обязательного условия повышения качества расследования и рассмотрения дела судом, в литературе отмечалось давно.[777] Н. А.Селиванов верно заметил: «Не будет преувеличением сказать, что выработка следователем и судьями умения выявлять противодоказательства и с их помощью точно оценивать имеющиеся в деле доказательства — существенный резерв для повышения качества предварительного расследования преступлений и рассмотрения уголовных дел в суде».[778] Эти замечания касались, правда, самой деятельности по собиранию доказательств в ходе проведения процессуальных действий. Между тем, противодоказательства можно обнаружить и в самих материалах уголовных дел, то есть тогда, когда сведения, опровергающие установленные с помощью других доказательств факты, получены в ходе расследования или судебного разбирательства дела и документально зафиксированы. Однако, ни следствие, ни суд им как «противодоказательствам» либо вовсе не придали значения, либо эти сведения были ими проигнорированы при исследовании и оценке собранных доказательств.

Так, потерпевшая Ш. описывая внешность грабителя в своих показаниях, утверждала, что он был одет в джинсовую куртку. Из материалов уголовного дела: показаний родителей подсудимого Ф., свидетелей, общавшихся с ним в день ограбления, протокола обыска по месту жительства следовало, что такой одежды подсудимый никогда не имел, а в день ограбления он был одет в свитер и кожаную безрукавку. Однако приговор суда, которым Ф. был осужден к лишению свободы, никаких комментариев на этот счет не содержал и не дал оценки противоречиям в доказательствах, которые нашли отражение в материалах дела, но не в судебном решении.[779]

Обнаружение в материалах дела новых доказательств, на которые не было обращено внимания. Такие новые сведения об устанавливаемых фактах можно обнаружить в протоколах следственных действий, приложениях к ним в виде фотоснимков, звуко- кино- видеозаписей, различного рода справках и пр. Давно известно, что фотоснимки, выполненные по правилам судебной фотографии, могут содержать значительно больше информации о запечатленной на них материальной обстановке, нежели ее описание в протоколе. Например, подчеркивая «громадное значение» фотографирования на месте преступления, Р. А.Рейсс еще в начале ХХ века указывал, что «располагая фотографическими снимками, следователь во всякое время может восстановить в своей памяти виденную им картину. Приступая к производству предварительного следствия, следователь слишком часто незаметно для себя делается рабом предвзятой мысли и ищет в исследуемой им обстановке доказательства того представления о совершившемся преступлении, которое он уже составил. Между тем, необходимо считаться со следующим физиологическим фактом: во внешнем мире мы видим только то, что хотим видеть. Поэтому следователь, приступающий к работе с готовым уже мнением, легко может просмотреть в обстановке места преступления ряд подробностей, имеющих решающее значение. Впоследствии, когда ход следствия убедит его в ошибочности его прежнего мнения, фотографические снимки окажут ему неоценимую услугу: на них ему удастся разглядеть такие подробности, которые первоначально прошли для него незамеченными».[780]

Иногда в протоколах следственных действий, на которые следствие и суд ссылаются как на доказательства вины обвиняемого (подсудимого), удаётся обнаружить данные, опровергающие предъявленное обвинение или разоблачающие ложь участников судопроизводства.

Так, по делу о сексуальном насилии, совершенном по версии следствия отчимом в отношении несовершеннолетней падчерицы, следователь провёл между ними очную ставку, в которой принимали участие адвокаты и обвиняемого, и потерпевшей. В ходе очной ставки адвокат потерпевшей предложил обвиняемому прокомментировать содержание восстановленных на его телефоне (на флеш-карте телефона) порнографических файлов с изображением обнаженной потерпевшей. И этот вопрос её адвоката нашел отражение в протоколе очной ставки. Парадокс заданного адвокатом вопроса заключался в том, что телефон, всё это время хранившийся при уголовном деле под обеспечением следователя, исключавшим, как установил позже суд, несанкционированный к нему доступ, был исследован на предмет восстановления удаленных из его памяти файлов только через месяц после проведенной очной ставки.

В судебной психологии подобные «проговорки», представляющие собой одну из разновидностей «улик поведения», называют «виновной осведомленностью», которая обычно выражается в сообщении сведений, которыми их обладатель не мог располагать в принципе.

Не стоило, однако, удивляться тому, что в протоколе очной ставки сохранился фрагмент диалога с обвиняемым адвоката потерпевшей, свидетельствующий о его виновной осведомленности, и косвенно о подлоге файлов, размещенных на флеш-карте телефона. При всей своей склонности к подлогам и лжи, о чём можно было судить по материалам данного уголовного дела, следователь просто не рискнул удалить из протокола очной ставки фрагмент, о котором знали все участники данного следственного действия. И прежде всего, процессуальные противники стороны обвинения — обвиняемый и его защитник, конспектировавший весь ход проведения очной ставки, записи которой сохранились.[781]

Выявление ошибок в оценке достоверности собранных доказательств. Учитывая, что достоверность доказательств чаще всего зависит от правильности применения криминалистических средств обнаружения, фиксации, изъятия и исследования источников доказательственной информации, ясно, что сформулированная задача исследования материалов уголовного дела не может быть решена без привлечения специальных криминалистических знаний, и, прежде всего из области криминалистической техники. Наибольшую сложность для исследования представляют заключения криминалистических экспертиз, которые субъектам процессуального познания приходится оценивать с точки зрения научности использованных экспертом средств и методов. Тем не менее, вполне доступны для оценки и другие характеристики судебной экспертизы, связанные с её назначением и производством. Для этого иногда приходится анализировать достаточно большой объем материалов уголовного дела. Результаты такой оценки могут оказаться достаточно убедительными, чтобы стать основанием для признания заключений эксперта недопустимым доказательством.

По уголовному делу о нецелевом расходовании кредитных денежных средств хозяйственным обществом ООО «К.М.»[782] в сфере молочного производства требовалось установить объем закупок молока за период времени с 2006 по 2007 год и размер израсходованных на это сумм. Однако в постановлении о назначении судебно-бухгалтерской экспертизы не нашлось места этому вопросу несмотря на то, что именно в ответе на него надлежало искать подтверждение или опровержение факта целевого (или нецелевого) расходования кредитных денежных средств. Тем не менее, этот дополнительно поставленный вопрос был включен в предложенный следователем перечень по ходатайству обвиняемого и его защитника. Отвечая на данный вопрос, эксперт в своем Заключении указала и общую сумму закупок молока по заключенным ООО с контрагентами договорам и сумму, которую покупатель по ним фактически оплатил.

Уже только одного этого вывода эксперта-бухгалтера, по сути дела подтвердившего позицию защиты о том, что полученные в 2006–2007 годах кредитные денежные средства, расходовались в полном соответствии с их целевым назначением, было достаточно, чтобы усомниться в виновности директора ООО, привлеченного к ответственности по данному делу.

Самым неожиданным, однако, оказалось то, что заключение судебно-бухгалтерской экспертизы, которое ответом на дополнительный вопрос по сути дела опровергало предъявленное директору обвинение, суд положил в основу вынесенного подсудимому обвинительного приговора. Такое удивительное «превращение» оправдательного доказательства в доказательство вины директора имело, между тем, свое, вполне конкретное объяснение. Дело в том, что суд просто проигнорировал эти выводы судебно-бухгалтерской экспертизы, отразив в тексте приговора ответы только на вопросы, поставленные следователем, и оставив даже без комментария ответ на вопрос, которым по инициативе стороны защиты было дополнено постановление о назначении экспертизы.

Суд, без каких бы то ни было обсуждений, оценок и объяснений просто исключил и вопрос, и ответ на него из текста приговора, несмотря на то что эти сведения имели существенное значение для дела, подтверждая факт целевого расходования кредитных денежных средств, полученных ОАО «К.М.» в 2006–2007 годах.[783]

Такое избирательное изложение в приговоре выводов, сформулированных в Заключении судебной экспертизы, несомненно, противоречило правилам исследования и оценки доказательств в суде. Комментируя постановление Пленума Верховного Суда РФ «О судебном приговоре» (в редакции ППВС РФ от 06.02.2007 г. № 7), судья Верховного суда Е. П.Кудрявцева прямо указала на недопустимость подобного «выборочного изложения доказательства» в приговоре.[784]

Об исследовании материалов уголовного дела как важнейшей и необходимой составляющей профессиональной деятельности участников уголовного процесса в литературе писалось и говорилось много. И связана такая необходимость была, прежде всего, с тем, что материалы уголовного дела для многих из них оказывались единственным источником информации о событиях и действиях, которые участникам процесса предстояло оценивать в силу возложенных на них функций. Соответственно и рекомендации по их изучению адресовались конкретно суду, прокурору, защитнику и т. д.,[785] оставаясь в своей основе универсальными методическими рекомендациями. Следование этим рекомендациям действительно позволяло оценивать по документам, собранным в материалах уголовного дела, работу, проделанную в ходе дознания, предварительного следствия или судебного разбирательства дела.

Так, хорошо известна и рекомендована для использования методика исследования материалов завершенного производством уголовного дела, предложенная известным ученым Л. Е.Ароцкером. Основная задача такого исследования состояла в том, чтобы оценить обоснованность вынесения итоговых решений по делу: обвинительного заключения или приговора суда. Объектом исследования здесь выступал весь документальный комплекс сформированного уголовного дела. Л. Е.Ароцкер, адресуя свои рекомендации по изучению материалов уголовного дела суду, так, в частности, предлагал строить эту работу:

«Вначале суд знакомится с обвинительным заключением (версией обвинения, формулой обвинения) и выясняет, какими доказательствами обосновано обвинение… Суд может выйти за пределы обвинительного заключения и заняться исследованием любых фактов, которые с его точки зрения имеют отношение к делу… После изучения обвинительного заключения следует ознакомиться с Постановлением о привлечении в качестве обвиняемого каждого из них и с показаниями обвиняемых, данных на допросе… после изучения допроса следует тотчас выяснить по материалам, проверялись ли предположения, высказанные обвиняемым, и каковы результаты этих проверок… После ознакомления с постановлением о привлечении в качестве обвиняемого и протоколами допроса необходимо рассмотреть протокол об объявлении обвиняемому об окончании предварительного следствия (ст. 203 УПК РСФСР) и выяснить, не заявлял ли обвиняемый или его защитник каких-либо ходатайств о производстве дополнительных следственных действий и выяснения обстоятельств, имеющих с их точки зрения существенное значение для дела.

Дальнейшее изучение уголовного дела необходимо построить так, чтобы все эпизоды обвинения и доказательства, относящиеся к ним, были изучены и сгруппированы.

При изучении материалов дела особое внимание следует обратить на то, нет ли противоречий между обвинительным заключением и доказательствами, на которые имеются в нем ссылки, между показаниями свидетелей об одних и тех же эпизодах, между показаниями обвиняемых по поводу одних и тех же фактов…».[786]

Эти рекомендации известного ученого, высказанные более полувека назад, могут быть с успехом использованы и сегодня. Причем не только судьями при подготовке к судебному разбирательству, но и всеми участниками уголовного процесса, в функции которых входит изучение материалов уголовного дела, а также теми, кому их исследование может быть поручено. В частности, специалистами.

При разнообразии подходов к исследованию материалов уголовного дела и целевых установок субъектов такого исследования важно придерживаться определенной логически обоснованной последовательности изучения представленных в деле документов, то есть определенной методики. В целом методику исследования материалов уголовного дела, завершенного принятием некоего итогового документа, можно свести к следующим основным этапам:

1. Сначала необходимо внимательно ознакомиться и тщательно проанализировать сам итоговый документ, выделив в нем те фактические данные, на основании которых следствие или суд основывают своё итоговое решение и формулируют выводы.

2. Затем следует найти в материалах дела и проанализировать первоисточники этих фактических данных, сопоставив содержащиеся в них сведения с выводами итогового документа, которые на этих сведениях базируются и на которые в нем имеются ссылки.

3. Далее, убедившись в отсутствии противоречий, необходимо приступить к изучению тех материалов дела, в которых имеются сведения о проверяемом событии и способах их получения, отвергнутые при принятии итогового решения как недопустимые, недостоверные, или не относящиеся к устанавливаемым фактам. Особое внимание следует уделить мотивировкам отказа принять их во внимание при вынесении окончательного решения.

4. При отсутствии противоречий в выводах итогового документа с теми сведениями об устанавливаемых обстоятельствах события преступления, которые были положены в его основу или обоснованно отвергнуты, дальнейшее исследование материалов уголовного дела должно быть ориентировано на выявление тех источников информации, которые, имея отношение к установленным обстоятельствам, не упоминаются в итоговом документе. Их поиск требует изучения всех остальных документов из уголовного дела. Это, безусловно, наиболее трудоемкая часть работы по исследованию материалов уголовного дела, но без нее невозможно в полной мере и объективно оценить качество выполненной на этапах расследования или судебного рассмотрения дела работы и обоснованность принятия итогового решения.

Методически иначе должны изучаться материалы уголовного дела, если перед субъектом их исследования стоит задача оценить качество текущей работы по расследованию преступления и определить ее перспективы на будущее. Оценка еще не завершенной следственной работы с целью выяснения ее соответствия рекомендациям криминалистики, в первую очередь частной криминалистической методики, и определение перспектив дальнейшего расследования уголовного дела требует несколько иного подхода. В таком исследовании материалов уголовного дела важно проследить логику принятия тактических и методических решений следователем в хронологическом порядке, начиная с реакции на сообщение о преступлении, послужившем поводом к возбуждению уголовного дела. Здесь важно не только обращать внимание на упущенные следствием возможности выяснения обстоятельств расследуемого события, но и вносить предложения по исправлению допущенных следствием ошибок. Основное внимание должно быть уделено оценке правильности выбора направлений расследования, в основе которого лежат версии, выдвигаемые по всем подлежащим установлению обстоятельствам проверяемого события. Сами же версии, о содержании которых можно судить по наличию фактических и логических оснований для их построения, характеру выполненных в ходе расследования мероприятий и зафиксированных в материалах дела результатов, должны оцениваться с точки зрения их соответствия тем логическим правилам построения и проверки, которые рекомендованы криминалистической наукой.

4. 3. Криминалистическая экспертиза материалов уголовных дел как форма общественного контроля над правосудием и средство реабилитации осужденных без вины

С момента появления первых публикаций, посвященных проблеме использования в уголовном судопроизводстве юридических знаний в качестве специальных,[787] прошло почти два десятка лет. За это время взгляды ученых и практиков на перспективы легализации правовой экспертизы заметно эволюционировали. Появилось множество статей и даже монографических исследований, в которых авторы приводили и новые аргументы с обоснованием правомерности проведения юридических экспертиз, и поднимали новые проблемы, возникающие в связи с внедрением этого нового их вида в практику. Переход от резко негативных оценок,[788] к оценкам, содержащим однозначную поддержку самой идеи правовой экспертизы, оказался вполне ожидаем.[789] Тем более, что отношение к юридическим знаниям в уголовном процессе как к специальным, имеет давнюю историю.[790]

Сегодня правовая экспертиза оказывается востребованной чаще всего по делам об экономических преступлениях и преступлениях в сфере бизнеса, что вполне объяснимо, поскольку расследование и рассмотрение таких дел, как правило, требуют от дознавателей, следователей и судей глубоких знаний в области финансового, банковского, гражданского, коммерческого и т. д. права.

Однако, подобные обращения за разрешением правовых вопросов, возникающих в ходе расследования или судебного разбирательства уголовных дел, воспринимаются, скорее, как исключение из правил, нежели сформировавшаяся практика. Прежде всего, потому что основными «потребителями» специальных юридических знаний в уголовном процессе по-прежнему остаются адвокаты, выступающие в качестве инициаторов назначения правовых экспертиз, в том числе с использованием криминалистических знаний.

Между тем, правовая экспертиза может оказаться полезной не только для установления новых фактов и новых обстоятельств расследуемых событий, но и для диагностики заведомо неправосудных решений, принятых, в частности, на основе фальсифицированных доказательств. Такие решения, обрекая осужденных без вины на многолетнюю изоляцию, подрывают авторитет не только суда, но и власти в целом.

Невозможно подсчитать число таких лиц, любая статистика здесь окажется не более, чем субъективной оценкой результатов социологических опросов. Поэтому точное количество осужденных без вины никто, пожалуй, сегодня назвать не сможет. Нет, однако, сомнений, что число жертв отечественного правосудия, в отношении которых принимались заведомо неправосудные решения, исчисляется десятками, если не сотнями тысяч. И все они в обозримом будущем могут стать потенциальными заявителями о преступлениях, совершенных в отношении них следователями, оперативными работниками, судьями. И на этом основании настаивать на своей реабилитации.

Криминалистическая экспертиза материалов прошлых уголовных дел, проведенная с целью выявления злоупотреблений, допущенных при их расследовании и судебном рассмотрении, могла бы стать незаменимым средством установления оснований для реабилитации неправедно осужденных.

Отечественной истории известны многочисленные факты пересмотра судебных решений даже через многие десятки лет. Самыми показательными из них стали дела о реабилитации жертв сталинских репрессий.[791] Тогда, правда, счёт невинно пострадавших шел на миллионы. Сегодня называют цифры, к счастью, несопоставимые с этим количеством, но тоже немалые.

Например, известный правозащитник, Людмила Михайловна Алексеева со ссылкой на данные, полученные из трёх абсолютно разных источников (все работники колоний), говорила примерно об одной трети отбывающих наказание «ни за что».[792] По данным криминологов это количество, судя по всему, меньше, но также весьма внушительно. Называлась, например, цифра в 100 000 безвинно осужденных.[793]

Криминалистическое исследование материалов уголовных дел на уровне экспертизы способно выявить не только ошибки в собирании и исследовании собранных доказательств, которые остались незамеченными и потому привели к неправосудным решениям, но и обнаружить злоупотребления, сознательно допущенные следствием или судом и свидетельствующие о злонамеренности или заведомой неправедности их принятия. Такое возможно именно потому, что в материалах уголовных дел с известной полнотой отражается вся работа и следствия, и суда по конкретным преступлениям. В частности, по материалам уголовных дел можно судить о том, каким арсеналом располагал субъект судебного исследования, какие действия были им предприняты для выяснения обстоятельств преступления, насколько правильно и квалифицированно этот арсенал был использован следователем, дознавателем, другими участниками уголовного процесса, чтобы преступление можно было считать раскрытым, а истину установленной. Именно ошибками в выборе познавательных средств, неправильным или неквалифицированным их применением (а порой и злым умыслом), чаще всего обусловлены претензии к собранным в ходе раскрытия и расследования преступлений доказательствам.

Как уже было отмечено, в криминалистической экспертизе материалов уголовного дела, объект исследования представлен информационным комплексом, дающим представление о работе органов расследования и суда по уголовному делу в целом. Исследованные во взаимосвязи, эти материалы вполне могут стать источником сведений о допущенных злоупотреблениях, подлогах, фальсификациях доказательств, то есть о всех тех обстоятельствах, обнаружение которых дает основания обращаться с требованием об отмене неправосудных приговоров или иных противоправных решений.

Между тем, при большом разнообразии приобщенных к уголовному делу материалов, все они, как единый комплекс, в качестве самостоятельного объекта криминалистической экспертизы ранее не воспринимались. Будучи источником сведений о качестве правосудия, материалы уголовного дела если кем-то и изучались, то в основном лишь теми участниками уголовного процесса, в чьи обязанности по должности, процессуальному положению или процессуальным функциям входило давать юридическую оценку деятельности правоохранительных и судебных органов на последующих этапах судопроизводства.

Например, надзирающих прокуроров, судей апелляционной, кассационной или надзорной инстанций, либо тех, кто был заинтересован в том, чтобы мотивированно опровергнуть конечные выводы следствия и суда, сформулированные в их итоговых решениях, в частности, адвокатов. Остальные граждане, желающие убедиться в обоснованности принятых по уголовному делу решений, просто не имели к ним доступа.

Та же общественность, чей контроль над правосудием прогрессивные юристы всегда считали признаком здоровья правовой системы. Между тем, даже такой сравнительно простой и доступный способ оздоровления отечественного правосудия как осуществление над ним общественного контроля, оставался в нашей стране практически невозможным несмотря на то, что сама по себе проблема была известна криминалистам еще в середине 19 века. О ней писал выдающийся юрист и ученый Владимир Данилович Спасович, один из идеологов Судебной Реформы и разработчиков Уставов уголовного и гражданского судопроизводства 1864 года. Характеризуя проблему контроля над правосудием, В. Д.Спасович призывал «весь народ» и общественное мнение давать оценку судебным приговорам по уголовным делам, и, как бы следуя логике судьи, принимающего окончательное решение, вникать в их существо. Главным предназначением общественного контроля над правосудием В. Д.Спасович видел возможность таким образом оградить граждан от судейского произвола. Приведу высказанную им мысль в существенной её части:

«Судебный приговор … есть закон, безусловно, обязательный для всех по данному делу, всякий закон должен быть разумен, а он разумен только тогда, когда есть возможность ежеминутно его оценить и взвесить критически те основания, на которых он построен; когда я, другой, третий, десятый, когда весь народ, когда общественное мнение, вникая в существо дела и восстанавливая в своем сознании ту цепь умозаключений, посредством коей судья установит достоверность вины или невинности подсудимого, может сказать: мы бы точно так судили, если бы были на месте судьи. В противном случае, если от судьи вы не будете требовать убеждения разумного, критического, если не будете требовать, чтобы он указал на основания выведенной им достоверности, если вы безусловно положитесь на его инстинкт, на его такт, на его чутье, на его вдохновение, то спрашивается, каким же образом вы отличите его убеждение от его предубеждения, правду от неправды в его приговоре? … да будь он самый безукоризненный человек, все-таки опасно быть вполне преданным на его милость или немилость…»[794] (выделено мною — АЭ).

Увы, но до сегодняшнего дня идея профессора В. Д.Спасовича продолжает восприниматься в отечественном правосознании как посягательство на независимость судей, как способ оказать на них давление. Этим оно и отличается от зарубежной практики, которая экспертную оценку судебных решений рассматривает как форму общественного контроля, осуществляемого над правосудием, в том числе с привлечением науки.

«Во всех странах мира, — говорила, в частности, судья Конституционного суда РФ в отставке Тамара Морщакова, отвечая на вопросы об итогах работы комиссии экспертов, давших своё заключение по второму делу ЮКОСа, — существует правовой экспертный анализ со стороны специалистов в области права судебных решений. Ежегодно, например, в Канаде, устраивается такая научная разборка всех решений, принятых Верховным судом Канады за год. Это мероприятие и научного характера, и большого общественного значения, потому что кроме профессионалов — следователей, прокуроров и судей, существуют юристы-профессионалы, работающие в области науки. Это профессора вузов, это работники научных юридических учреждений, и судебная практика является для них предметом исследований. В той же Канаде или в Австралии, или в практике таких судов верховных европейских, допустим, как высшие суды в Бельгии, таких судов международных, как Европейский суд по правам человека, и многих других международных судов позиции науки рассматриваются как amicus curiae, как «дружеский совет».[795]

И такой «дружеский совет», подготовленный по результатам процессуально — криминалистического исследования материалов уголовных дел, вполне может содержать описание признаков заведомой неправосудности судебных решений, подвергнутых научной оценке. В частности, об их принятии на основе фальсифицированных доказательств, заведомо ложных показаний, заключений экспертов или специалистов, свидетельствующих о фабрикации уголовного дела, и об иных фактах преступлений, совершенных против правосудия.

Став источником вновь открывшихся обстоятельств по прошлым уголовным делам, результаты криминалистической экспертизы материалов таких дел следует воспринимать не иначе, как повод для пересмотра ранее принятых решений и, соответственно, как основание для реабилитации лиц, осужденных по надуманным обвинениям. Заключение такой экспертизы, несомненно, поможет восстановлению истины и справедливости, тем более что производство экспертных исследований согласно нововведениям в УПК РФ допускается теперь до возбуждения уголовного дела. Однако, при всей, казалось бы, привлекательности идеи производства экспертизы материалов уголовных дел, всё еще сохраняется серьёзное препятствие для её реализации в современной России.

О таких трудностях было сказано выдающимся философом и юристом Френсисом Бэконом более четырех веков назад: «Упрямое стремление сохранить старые обычаи не менее опасно, чем смелые реформы».[796]

Среди «старых обычаев» следует упомянуть уже давно сформировавшееся в отечественной правоохранительной и судебной системе представление об их собственной непогрешимости, широко пропагандируемое под лозунгом недопустимости вторжения в исключительную компетенцию следствия и суда, но при этом не имеющее убедительного обоснования. Тайна принятия органами правосудия решений, ревностно ими охраняемая, до недавнего времени вообще не допускала ни сторонних профессиональных оценок, ни тем более общественного контроля над сферой судопроизводства.

В реальности же все выглядело гораздо прозаичнее, и объяснялось, скорее всего, опасениями за последствия предания гласности многого из того, что система старалась скрыть от профессиональных оценок. Прежде всего, свои ошибки. Между тем, главная проблема отечественного правосудия не в допускаемых ошибках. Никто не может быть от них гарантирован. Не с них начинается «лжеправосудие». Перефразируя сказанное нобелевским лауреатом П. Л.Капицей в отношении «лженауки», можно утверждать, что лжеправосудие начинается не там, где допускаются ошибки, а там, где их отказываются признавать. Или, что еще хуже, покрывают своих коллег, действуя по принципу корпоративной солидарности или защиты «чести мундира». То, что и ошибок в работе следствия и суда допускается более чем достаточно, и даже заведомо неправосудных решений принимается немало, думаю, всем хорошо известно. Причины разные: и некомпетентность, как издержки профессиональной подготовки, и коррупция, о которой много говорят, но мало что меняется в реальности. Кстати, по результатам опроса судей только 18,3 % из числа опрошенных назвали «бескорыстие» в числе важнейших своих качеств.[797]

Решение проблемы качества правосудия на практике многие, однако, связывали исключительно с проблемой его прозрачности, о которой уже давно говорят и ученые, и практические работники и которая нередко воспринимается исключительно как доступность судебных актов для «общего пользования», как допуск населения к обозрению принятых решений. В этих целях еще в 2008 году был принят Федеральный закон № 262 «Об обеспечении доступа к информации о деятельности судов в РФ», который предусматривал размещение текстов судебных решений после их принятия в Интернете, а приговоров — после их вступления в законную силу. О том, как реализуется сегодня идея обеспечения прозрачности правосудия, можно судить не только по принятым на этот счет законодательным решениям, но и по их оценкам, высказанным заинтересованными должностными лицами.

Как на это нововведение отреагировали, в частности, судьи, говорят показатели, полученные по результатам их опроса, о котором говорилось выше. Оказывается, лишь 5,7 % опрошенных судей посчитали профессионально важными для себя качествами прислушиваться к мнению общественности.[798]

И это вполне объяснимо, поскольку для судейского сообщества контроль на уровне ознакомления с судебными решениями никакой опасности с точки зрения подрыва их авторитета не представлял. Как лица несведущие, представители общественности способны, вероятно, обнаружить в таких решениях только очевидные ошибки. Поэтому можно быть уверенными, что приведенные цифры вполне адекватно отражают ожидания от «внедренной» на законодательном уровне «прозрачности» работы отечественных судов, ибо профессиональным судьям нет никакого смысла реагировать на непрофессиональные оценки их труда. Надо полагать, подобная форма общественного контроля по степени эффективности нисколько не лучше, чем борьба за здоровье граждан путем ознакомления любого желающего с историей их болезни. Совершенно ясно, что обеспечение просто доступа к судебным решениям еще не гарантирует действенность общественного контроля. Какой смысл в ознакомлении с судебными (и не только) решениями, если «общие пользователи» не имеют достаточных знаний, чтобы давать этим решениям профессиональную оценку. Только обеспечив возможность профессионального реагирования на принятые решения и открытого обсуждения результатов, можно говорить о прозрачности правосудия как об условии повышения его эффективности и качества. Без доступа к результатам профессиональной оценки таких решений ни улучшения их качества, ни тем более результативности борьбы с коррупцией в рядах судейского сообщества ждать не приходится. Это значит, что прозрачность предполагает допустимость и возможность легализации профессиональной оценки «вывешенных» на сайтах судов решений независимыми специалистами, причем разных юридических специальностей с точки зрения их обоснованности, достоверности выводов, научности суждений и т. д. Без привлечения ученых узкой специализации это невозможно, и прежде всего, по делам экономической направленности, где требуются познания не только в финансово-экономической сфере, но и в области гражданского, коммерческого права, финансового, банковского права, таможенного и налогового права и т. д.

Об эффективности экспертной оценки качества правосудия посредством привлечения независимых специалистов говорит и то, с каким ожесточением такому нововведению противятся и следствие, и суды. Для многих их представителей экспертные оценки результатов проведенной ими работы вещь, надо полагать, довольно неприятная. Стоит ли удивляться реакции судейского корпуса на объявленные итоги экспертной оценки второго дела ЮКОСА и судьбе экспертов по этому делу. Что лишний раз подтверждает опасения относительно перспектив легализации правовой общественной экспертизы судебных решений. И понятно, почему: потому, что такая легализация экспертно-правовой оценки обоснованности и законности принимаемых решений для значительной части служителей Фемиды, может означать, образно говоря, объявление о собственных «похоронах». Оттого и яростное противодействие под самыми разнообразными предлогами. Кто-то говорит о недопустимости вмешательства в их исключительную компетенцию, кто-то — о подрыве авторитета судебной власти. Однако, ничто, надо полагать, не может подорвать авторитет судебной власти больше, чем принимаемые этой властью необоснованные, а нередко, и заведомо неправосудные решения.

Между тем, в действиях подсудимых по второму делу ЮКОСа ни один эксперт не нашел ничего криминального ни с точки зрения экономической науки, ни с точки зрения предпринимательского права, ни с позиций уголовного или уголовно-процессуального права. Самое удивительное, однако, то, что никто из «критиков» экспертно-правовой оценки судебного решения по второму делу ЮКОСА не высказал ни единого возражения по существу ответов на вопросы, проанализированные экспертами. Огромное количество публикаций с обвинениями экспертов в заинтересованности и предвзятости оказалось посвящено исключительно фактам получения ими денежного вознаграждения за проведенную экспертизу.[799]

При этом ни один из выводов, которые были сформулированы в этом экспертном заключении, никем из заинтересованных должностных лиц или ученых публично опровергнут не был. Всё критическое обсуждение итогов правовой экспертизы свелось к одному — к поиску документов, подтверждающих получение экспертами денег за свой труд. Нашли, правда, только подтверждение финансирования ЮКОСом общественных и правозащитных организаций, в которых когда-то работали отдельные члены экспертной комиссии. С тем же основанием можно было обвинить в предвзятости абсолютно всех экспертов, работающих в государственных ведомственных судебно-экспертных учреждениях, имея в виду, что и следователи, и эксперты, например, системы МВД получают денежное вознаграждение за свой труд из одного источника. Зато грязи вылито было на уважаемых ученых с избытком. Такой способ ведения дискуссий, увы, становится в юридической науке и практике весьма распространенным.

Как писал Фрэнсис Бэкон: «душа человеческая питается либо собственным благом, либо чужим несчастьем; кому не хватает первого, тот будет упиваться вторым; кто не надеется сравняться с ближним в достоинствах, старается сквитаться с ним, нанося ущерб его благополучию».[800] Я эту мысль основоположника науковедения, философа и юриста, высказанную еще в 16 веке, понимаю так: кто не может сравняться со своим оппонентом в убедительности аргументов — ищет у него недостатки, у кого вовсе нет аргументов в споре, которые могли бы опровергнуть доводы оппонента, тот стремится опорочить его, добывая компрометирующие оппонента материалы.

Между тем, «правовую экспертизу»[801] материалов уголовных дел не следует воспринимать только как средство выявления ошибок, допускаемых оперативными службами, следствием, прокуратурой и судом. Не менее важна юридическая профессиональная оценка их труда как превентивная мера, направленная на предупреждение злоупотреблений, в том числе принятия заведомо неправосудных решений.

Одной из причин безнаказанности служителей «закона», которые выносят заведомо неправосудные решения, помимо прочего, является то, что в этой сфере деятельности всегда ревностно охранялась тайна процедуры их принятия. Информация, содержащаяся в этих материалах, как правило, недоступна для общественного контроля и научной оценки, поскольку в силу закона уголовные дела вправе анализировать с юридическими последствиями только уполномоченные на то лица: руководители следственных подразделений, прокуроры, суд. Отчасти защитники и адвокаты. Увы, но провозглашаемая официальными лицами идея «прозрачности» правосудия в сфере уголовного судопроизводства все еще остается на уровне лишь благих намерений. И поэтому за ширмой «следственной тайны» легко было спрятать даже самые вопиющие факты нарушений закона, в основе которых лежат и некомпетентность, и коррумпированность правоохранительной и судебной системы. Легализация экспертно-правовых оценок материалов уголовных дел сведущими лицами могла бы стать одним из эффективных способов и распознавания, и профилактики таких явлений в сфере уголовного судопроизводства.

Лишенное контроля со стороны общественности, в том числе научной, в том числе на уровне экспертного исследования материалов уголовных дел и принятых по ним решений, отечественное правосудие, утратило способность воспринимать критику и понимать необходимость исправлять собственные ошибки. Думается, именно по этой причине российская правоохранительная, в том числе судебная система сегодня пришли к состоянию, которое оценивается как безнадежное. Профессор одного из колледжей Оксфорда, доктор политических наук, Владимир Пастухов дал, к примеру, такую, во многом справедливую ей оценку: «Судебная система России не подлежит ремонту. Она должна быть отправлена на свалку истории вместе со всеми своими жалкими обитателями. Никакие частные изменения невозможны. Любой не удаленный целиком сегмент со временем инфицирует новые здоровые ткани».[802]

Возможно, что с широким внедрением экспертизы материалов уголовных дел в практику общественного контроля, удастся минимизировать последствия, которые несет с собой деградация отечественного правосудия. Во всяком случае, хочется в это верить.

4. 4. Экспертно-правовая оценка материалов уголовных дел как средство противодействия коррупции в правоохранительной сфере

Вопрос о коррумпированности российской правоохранительной и судебной системы стал едва ли не самым обсуждаемым не только в средствах массовой информации, но и в профессиональных юридических кругах. И уж, по крайней мере, в среде тех, кто, так или иначе, оказался по ту или иную сторону российского правосудия. Хотя сам термин «правосудие», происходящий от словосочетания «правый» то есть «правильный» суд, не очень-то годится для характеристики тех процессов и явлений, которые подвергаются критической оценке.

Масштабы коррупции при утрате профессионализма работников правоохранительной сферы достигли того предела, за которым целесообразность даже постановки вопроса о реформировании силовых ведомств, следствия, прокуратуры и суда становится сомнительной, не говоря уже о любых попытках навести здесь порядок. Не успела, к примеру, завершиться переаттестация сотрудников МВД, а министр провозгласить, что с коррупцией в ее рядах наконец-то покончено, как вся страна вновь была шокирована очередными, безумными по своей жестокости проявлениями полицейской изобретательности в «борьбе с преступностью». Переаттестованные охранители правопорядка «успешно» перешли с дубинок и «электрошокеров» на новые садистские способы добывания признательных показаний. Пример казанских полицейских, изнасиловавших весной 2012 года до смерти одного из задержанных бутылкой из-под шампанского, может стать заразительным. А в июле 2012 года страна узнала, как один из надзирателей колонии «Полярная сова» под пытками заставлял осужденных на пожизненный срок лишения свободы признаваться в тяжких преступлениях, которых они не совершали. В общей сложности «находчивый» офицер ФСИН «раскрыл» 190 преступлений. В том числе «раскрытыми» оказались самые громкие убийства: президента Чечни Ахмада Кадырова, журналистов Пола Хлебникова и Анны Политковской. Чего не сделаешь ради «славы» и статистики.[803]

На этом фоне глубоко порочная идея легализации «презумпции доверия полиции», всё чаще звучащая в официальных кругах, и дальше будет провоцировать следователей и оперативных работников на злоупотребления, в частности, на применение незаконных методов и средств с единственной целью — добиться признательных показаний от задержанных, подозреваемых или обвиняемых. Как писал профессор А. М.Ларин еще в 1982 году, характеризуя действия репрессивных политических режимов в острых кризисных ситуациях, «… неписанным законом для судей становится девиз: «Полиция не ошибается» — одна их крайних формулировок презумпции виновности».[804]

Увы, но этот «девиз» сегодня можно услышать и от руководящих работников МВД России, и от депутатов Государственной Думы, предлагающих внести соответствующие изменения и дополнения в закон «О полиции».[805]

Между тем, на фоне злоупотреблений со стороны должностных лиц полиции, следствия, прокуратуры и суда, описанием которых переполнены средства массовой информации, полезнее было бы наоборот, ввести для сотрудников правоохранительных органов презумпцию виновности, прежде всего в делах о совершаемых ими преступлениях против правосудия.

Во всяком случае, по сравнению с жертвами полицейского произвола, представителям правопорядка легче было бы обеспечить себе алиби от любых голословных обвинений в злоупотреблениях служебным положением. Например, если все действия полицейских фиксировать с помощью современных технических средств, обеспечивающих наглядность, полноту и адекватность их последующего восприятия. При наличии наглядного подтверждения правомерности предпринятых сотрудниками полиции или следователями действий мало у кого из задержанных с соблюдением нормативных правил появится желание обвинять их в применении насилия к «подопечным», которого в реальности не было. Наказание за заведомо ложный донос, разумеется, должно стать при этом неотвратимым.

В борьбе с коррупцией сотрудников силовых ведомств и работников суда, видимо, недостаточно создавать даже самые эффективные методики расследования должностных преступлений. Так, любая разработанная в криминалистике и подтвердившая свою эффективность методика расследования, например, взяточничества, в новых российских условиях неизбежно будет «работать» избирательно. Многие из этих лиц в силу своего служебного положения оказались просто неуязвимы и поэтому недосягаемы для уголовного преследования. Причины разные, в том числе установленный законодательством иммунитет для значительной части должностных лиц, наделенных властными полномочиями и призванных вершить правосудие от имени государства. Корпоративная солидарность, «высокое» покровительство, «руководящие указания», «телефонное право», соблазн быстрого обогащения при минимальных «трудозатратах» и прочие «реальности» отечественной практики борьбы с преступностью создают, в конечном счете, почву для экономической, политической и «корпоративной» коррупции в системе отправления правосудия. Традиционные способы ее преодоления явно недостаточны. Нужны, очевидно, новые подходы к решению проблемы, в том числе, с позиций криминалистической науки. Важно поэтому, наряду с традиционными мерами, думать о создании условий, при которых взяточники, коррупционеры, будут знать о неизбежном разоблачении и привлечении к ответственности. Или, по крайней мере, не смогут так легко, как сейчас, пользоваться неправедно полученными средствами или безнаказанно демонстрировать свое благосостояние, обусловленное злоупотреблениями служебным положением. И не испытывать при этом угрызений совести за принятие заведомо неправосудных решений, абсурдность которых бывает, подчас, очевидна не только юристам, но даже людям непосвященным. Безнаказанность, как известно, порождает новые преступления. А безнаказанность за преступления против правосудия, совершаемые теми, кто призван стоять на страже закона, порождает тотальное недоверие к власти, в деятельности которой можно, порой, найти много общего с организованной преступной деятельностью.

Читая материалы, отражающие масштабы взяточничества и иных должностных злоупотреблений в правоохранительной среде, создается впечатление, что полицейскую систему и систему российского правосудия легче упразднить, создав заново, нежели пытаться восстановить ее авторитет, утраченный, похоже, безвозвратно. По данным Левада-Центра полное недоверие полиции выразили 29 %, частичное 40 % опрошенных, судам вообще не доверяют 22 %, частично не доверяют 43 % граждан России.[806] Удовлетворительно оценивают работы полиции только 6 %, те же 6 % населения верят в способность полиции защитить их от преступных посягательств.[807]

Одним из наиболее характерных признаков корпоративной коррупции российского следствия и суда стали, впрочем, даже не патологическая алчность отдельных их представителей, и даже не послушное, вопреки закону, исполнение команд высоких начальников, а стремление любыми способами защитить честь мундира. Здесь пострадавших от полицейского и судебного произвола может оказаться значительно больше. Демонстрируя солидарность с коллегами по принципу «своих не сдавать», коррумпированные правоохранители с легкостью лишают свои «жертвы» свободы и имущества. В результате множится число пострадавших, причем не только безвинно осужденных, но и членов их семей. Между тем, точное их количество никто, пожалуй, назвать не сможет. По данным криминологов число, напрасно отбывающих тюремный срок в стране весьма внушительно. Называют, например, цифру 100 000 человек.[808]

Учитывая нашу современную российскую реальность, было бы неплохо заимствовать некоторые из законоположений, которыми руководствовались органы правопорядка в отечественной истории. Интересно, к примеру, еще в 14–16 веках решался вопрос о стимулировании их активности в раскрытии убийств и отыскании преступников. О мерах такого рода говорилось, в частности, в уставных грамотах Великих князей 1398, 1488, 1509 годов. Из этих самых грамот, — писал в 1849 году В. А.Линовский, — «видно, что по душегубству, т. е. убийству, общества обязаны были отыскивать убийцу, а в случае неотыскания его платили виру».[809]

Штрафовать правоохранителей, не исполняющих или плохо исполняющих свои обязанности, и сегодня было бы более чем уместно, особенно когда их действиями (бездействием) причинен ущерб гражданам. Сегодня эту функцию с успехом выполняет, пожалуй, только Европейский Суд по правам человека, заставляющий государство этот ущерб компенсировать. Хотя правильнее было бы выплаченные государством суммы взыскивать непосредственно с виновных в принятии неправосудных решений следователей и судей, например, в порядке регресса. К сожалению, несмотря на существование законных оснований для такого взыскания сегодня, практика, как можно судить по открытым источникам, подобных примеров не знает.

В истории России принимались и другие законы, направленные на борьбу с заведомо неправосудными решениями в правоохранительной сфере. Так, в екатерининском «Учреждении о губерниях» (1775 года) говорилось, что «за умышленный неправильный уголовный иск стряпчие и губернские прокуроры подвергаются платежу всех убытков, лишению их мест и сверх сего тому наказанию, под которое старались подвести обвиняемого».[810]

Одна из причин безнаказанности служителей «закона» за вынесение неправосудных решений видится, помимо прочего, в том, что в этой сфере деятельности всегда ревностно охранялась тайна процедуры их принятия. Возможность ознакомиться, например, с материалами уголовных дел имели считанные единицы участников судопроизводства, а раскрыть их содержание для публичного обсуждения или независимой профессиональной оценки было делом практически невозможным. Не случайно, надо полагать, аудиторы Счетной палаты, оценивая результаты выполнения Программы повышения доверия граждан к судам (в 2007–2012 годах), отметили, что почти половина опрошенных (при запланированных 5 %) жаловались на нехватку информации о деятельности судебной системы.[811]

И дело даже не в том, что современные следователи, прокуроры, судьи, следуя сформировавшейся традиции, просто не желают никого допускать в сферу своей компетенции, а в том, что, отказываясь от квалифицированной помощи, они оказываются, порой, не в состоянии выполнять свои функции на должном профессиональном уровне. В значительной мере утратив способность к самооценке, следователи, прокуроры и судьи оказались неуязвимы и для оценки со стороны ученых или более опытных практических работников.

Между тем, только по материалам уголовного дела можно судить, каким арсеналом располагал субъект судебного исследования, какие действия были им предприняты для выяснения обстоятельств события преступления, насколько правильно и квалифицированно этот арсенал был использован следователем, дознавателем и другими участниками уголовного процесса, чтобы преступление можно было считать раскрытым, а истину установленной.

Именно ошибками в выборе познавательных средств, неправильным или неквалифицированным их применением (а порой и злым умыслом), чаще всего обусловлены претензии к собранным в ходе раскрытия и расследования преступлений доказательствам.

Информация, содержащаяся в этих материалах, часто однако бывает недоступна для общественного контроля и научной оценки, поскольку в силу закона уголовные дела вправе анализировать с юридическими последствиями только уполномоченные на то лица: руководители следственных подразделений, прокуроры, суд. Отчасти защитники и адвокаты. Увы, но провозглашаемая официальными лицами идея «прозрачности» правосудия в сфере уголовного судопроизводства все еще остается лишь благим пожеланием. И поэтому за ширмой «тайны следствия» легко спрятать даже самые вопиющие нарушения закона, в основе которых лежат и некомпетентность, и коррумпированность правоохранительной и судебной системы. Легализация экспертно-правовых оценок материалов уголовных дел сведущими лицами могла бы стать одним из эффективных способов и распознавания, и профилактики таких явлений в сфере уголовного судопроизводства. Перспектива стать объектом профессиональной оценки способна остановить многих из тех следователей, прокуроров или судей, кто сегодня готов за деньги, в угоду власти или по иным мотивам принимать решения, противоречащие и закону, и справедливости, и совести. Хочется надеяться, что практика обращения участников уголовного процесса к специалистам за разъяснением возникающих юридических вопросов на уровне независимых экспертно-правовых оценок качества расследования и разрешения уголовных дел не только не будет восприниматься как посягательство на исключительную компетенцию тех, в чьи обязанности входит принимать решения по уголовному делу, но и получит достаточно широкое распространение. Ибо ничто уже не может лишить человека, чьи права окажутся попранными, обратиться за квалифицированной помощью не только к профессиональным защитникам, но и к независимым экспертам для объективной оценки деятельности органов правосудия.

Такая уверенность небеспочвенна, ибо с принятием в 2003 году дополнений перечня источников доказательств заключением и показаниями специалиста (ст. 74 УПК РФ) стало возможным говорить о создании нормативной базы для расширения форм использования в уголовном судопроизводстве специальных познаний. В том числе и знаний специалистов в области правовых наук, способных профессионально оценить качество работы следователей, прокуроров, судей по конкретным уголовным делам.

Гласное обсуждение итогов работы правоохранительных органов и суда может, надо полагать, стать и эффективным способом противодействия коррупции, а возможно, и восстановления утраченного профессионализма сотрудников правоохранительной и судебной системы.

Поэтому материалы уголовного дела, характеризуя качество проведенной на предварительном следствии работы, важны не только для ее юридической оценки на последующих этапах судопроизводства — в кассации и или в надзорном производстве, но и для выявления допущенных злоупотреблений на уровне экспертных научных оценок. Выработка заведомо неправосудных решений происходит, вероятно, по законам, отличным от принятия ошибочных. Причины, последствия и признаки «заказных» решений, надо полагать, иные, нежели признаки просто некомпетентных и непрофессиональных. И они могут быть диагностированы, распознаны по имеющимся материалам уголовного дела. В частности, о заведомой, то есть осознанной неправосудности решений, принимаемых в стадии расследования и судебного рассмотрения уголовных дел, могут свидетельствовать:

1) абсурдность самого решения, в т. ч. наличие в нём противоречий с общеизвестными или иными достоверно установленными фактами. Издержки «внутреннего убеждения» судей, проявляются чаще всего в осуждении лица на основании показаний сотрудников правоохранительных органов при полном игнорировании имеющегося у подсудимого алиби, подтвержденного документально. В частности, из двух, противоречащих друг другу доказательств — например, видеоматериалов с записью обстоятельств расследуемого события, однозначно опровергающих обвинение лица в оказании сопротивления сотрудникам полиции, и показаний их коллег, участвовавших в пресечении беспорядков, возникших во время проведения массовых мероприятий, судьи практически всегда отдают предпочтение показаниям представителей правоохранительных органов;[812]

2) абсурдность мотивировки принятия решения с точки зрения здравого смысла, либо явно вопреки закону. Так, по уголовному делу о мошенничестве, следователь, отказывая обвиняемому и его защитнику в удовлетворении ходатайства о получении копии Заключения эксперта, мотивировал свой отказ ссылкой на то, что якобы, «согласно ст. 47 УПК РФ, ст. 198 УПК РФ, обвиняемый вправе знакомиться с заключением эксперта, но не обладает правом снятия копий с заключения эксперта». И это притом, что в п. 13 ч. 4 упомянутой следователем ст. 47 УПК, прямо говорится не только о праве обвиняемого знакомиться с заключением экспертизы, но и «снимать за свой счет копии с материалов уголовного дела, в том числе с помощью технических средств»;[813]

3) обоснование принятого решения ссылками на заведомо ложные показания, фальсифицированные документы, иные заведомо недостоверные или заведомо недопустимые с точки зрения закона сведения. К примеру, ссылки в судебном решении на вещественные доказательства, обнаруженные при обыске в жилище, проведенном без судебного решения, о чём судья, принимавший решение, был осведомлен;

4) игнорирование при принятии решения достоверных фактов без объяснения мотивов отказа принимать их во внимание, либо с абсурдными объяснениями. Чаще всего это отказ приобщить к делу доказательства, собранные и представленные стороной защиты, либо заключения специалистов, полученные по её инициативе и изобличающие коллег-экспертов в даче ложного заключения по делу;

5) отказ (немотивированный или по надуманным основаниям) от проведения следственных действий, результаты которых могут поколебать версию обвинения. И другие признаки.

Чтобы неправосудность решения оценить как заведомую, важно установить, что неправосудное решение в момент его принятия обладало теми отрицательными качествами, о наличии которых либо было известно лицу, принимающему такое решение, либо он находился в состоянии, когда об этом «нельзя было не знать». Заведомо неправосудное решение содержит, поэтому, помимо профессиональной, еще и очевидную для любого здравомыслящего человека невозможность действовать предлагаемым в решении способом или придерживаться описанной в нём линии поведения, оставаясь в рамках закона и выработанных наукой правил. Иными словами «заведомость» означает осознание субъектом принятия решения его неправосудности.

У следователей и судей принятие заведомо неправосудных решений может быть спровоцировано самыми разными причинами и обстоятельствами. Например: 1) непродуманными или просто вредными законами, принятыми законодателями; 2) стремлением отдельных представителей следственно-судебных органов предвосхитить желания и устремление начальства, вышестоящих инстанций или властных структур; 3) политической целесообразностью, выраженной в их извращенном представлении о «благе народа»; наконец, 4) заурядной выгодой от принятия заведомо неправосудных решений, в частности, перспективами карьерного роста, желанием добиться благосклонности начальства, реальной возможностью, не прилагая особых усилий, получить материальные и нематериальные блага и т. д. при полной уверенности в собственной безнаказанности.

Привлечение к ответственности представителей правоохранительных и судебных органов за заведомо неправосудные решения — это не просто реализация принципа неотвратимости наказания, это еще и единственный шанс на реабилитацию для тех, кто был заведомо неправедно осужден, отбывает или уже отбыл наказание за преступления, которые не совершал. Отмена неправосудного приговора для таких осужденных (как в своё время и для жертв сталинских репрессий) возможна исключительно по вновь открывшимся обстоятельствам. Такими обстоятельствами могли бы стать обвинительные приговоры для тех следователей, судей, экспертов, лжесвидетелей и лжепотерпевших, которые, так или иначе, участвовали в принятии заведомо неправосудных решений.

4. 5. Проблемы судебной экспертизы и перспективы ее развития

Проблемы легитимизации правовой экспертизы

Известные классификации судебных экспертиз не включают в свой состав правовые экспертизы как не признанные в отечественном уголовном судопроизводстве. Еще задолго до жарких дискуссий на эту тему А. А.Эйсман утверждал, что познания в области законодательства и права не относятся к специальным[814]. Считается, что по правовым вопросам экспертиза назначаться не может, так как ими в достаточной степени должны владеть сами следователи и судьи. Поэтому, например, решение вопроса о квалификации преступления — исключительная прерогатива следствия и суда[815]. Такого же мнения придерживается А. А.Тарасов; он считает, что к специальным могут быть отнесены любые профессиональные знания, кроме юридических[816].

С давних пор (со времени разработки человечеством технических правил определенных видов деятельности, включая правила строительства объектов, обращения с опасными предметами, передвижения транспортных средств и т. д.) в судопроизводстве допускалось разрешение сведущими лицами (экспертами) вопросов, относящихся к техническим и (или) иным специальным правилам. Такого рода вопросы ставятся на разрешение строительно-технической экспертизы. Например: были ли допущены в ходе строительных работ отступления от требований строительных норм и правил (СНиП)?[817] Судебной автотехнической экспертизой решаются вопросы, связанные с применением Правил дорожного движения: какими пунктами Правил дорожного движения должны были руководствоваться участники дорожного движения в рассматриваемой дорожно-транспортной ситуации?[818] При таких формулировках (о соответствии или не соответствии каких-то действий указанным правилам) судебная экспертиза по вопросам о соблюдении технических или специальных правил признается вполне допустимой[819].

При этом эксперт не вправе решать вопрос о нарушении специальных правил конкретным лицом (усматриваются ли в действиях данного участника дорожно-транспортного происшествия нарушения Правил дорожного движения), поскольку термин «нарушение» предполагает вину и поэтому является правовым.

Представляется, что необоснованно считать виды судебных экспертиз, проводимых экспертами-криминалистами, результаты которых напрямую влияют на уголовно-правовую квалификацию деяния, правовыми судебными экспертизами. Так, А. В.Кудрявцев утверждает, что эксперт не правомочен отвечать на вопросы о том, является ли данное вещество наркотическим средством, или о том, каким именно наркотическим средством оно является, так как понятие наркотического средства сформулировано в Федеральном законе «О наркотических средствах и психотропных веществах». Эксперт может только определить химическую формулу представленного ему вещества, а следователь уже сам должен отнести то или иное вещество к наркотическим[820]. По нашему мнению, отрицание экспертного решения вопроса о признании (непризнании) представленного вещества наркотическим средством ставит под угрозу экспертное решение и других важных вопросов (относится ли представленный объект к огнестрельному оружию[821] или какие имеются адреса Интернета, по которым осуществлялся доступ с данного компьютерного средства[822]) только из-за того, что понятиям, входящим в предмет названных выше судебных экспертиз, даны определения в соответствующих федеральных законах[823]. Естественно напрашивается вывод о том, что судебные экспертизы для установления сведений и фактов, позволяющих решить вопросы уголовно-правовой квалификации деяния, крайне необходимы и должны и впредь проводиться судебными экспертами соответствующих специальностей.

Вместе с тем ученые почти единодушны во взглядах на экспертизы правовых актов, проводимые Конституционным Судом РФ. Такие правовые экспертизы легитимны, и хотя и не касаются конкретного уголовного или гражданского дела, но для нашего рассмотрения интересны тем, что проводятся лицами, обладающими специальными юридическими знаниями.

В защиту правомерности проведения судебной правовой (юридической) экспертизы в уголовном процессе приведено много аргументов (и практика их подтверждает):

— наличие в УК РФ, ГПК РФ, АПК РФ, КАС РФ большого числа бланкетных диспозиций;

— большое количество нормативно-правовых источников и их постоянные изменения и дополнения;

— постоянное повышение правовой грамотности сторон судопроизводства и т. д.

Анализ судебно-следственной практики показывает, что в силу указанных выше причин и стабильно высокой практической нагрузки в расследовании и рассмотрении дел правоприменитель (следователь, суд) не может овладеть всем объемом нормативных документов, необходимых для разрешения дела. Поэтому в целях полного расследования преступлений, правильного, всестороннего, своевременного рассмотрения и разрешения дел, справедливого судебного разбирательства, для защиты прав и интересов лиц и организаций имеется настоятельная необходимость в назначении судебных правовых экспертиз, проведение которых необходимо поручать узкому кругу юристов-специалистов высокой квалификации в конкретной области юриспруденции, имеющих ученые степени и ученые звания.

Таким образом, в условиях действия большого количества нормативных правовых актов возможно назначение судебных правовых экспертиз. При этом следует учитывать одно замечание, высказанное А. Б. Галимхановым: «…суды, изучая судебно-правовые экспертизы, должны будут только установить, относятся ли правовые вопросы, поставленные перед экспертом, к оценке деяния, разрешение которых относится к исключительной компетенции органа, осуществляющего расследование, прокурора, суда, или нет. И если не относятся, то использовать заключение эксперта в качестве доказательства по уголовному делу»[824].

Например, недопустима постановка перед экспертом вопросов, требующих установить: «Совершено ли гр-ном Н. при обстоятельствах мошенничество в крупном размере (ч. 3. ст. 159 УК РФ)?»; или «Причинены ли тяжкие последствия в результате превышения должностных полномочий гр-ном М. (ч. 3 ст. 286 УК РФ)?». При проведении судебных правовых экспертиз в двух названных случаях перед экспертом могут быть, соответственно, поставлены и решены следующие вопросы: «Какие нормативные акты в сфере … законодательства нарушены в результате мошеннических действий гр. Н.»; «Какие нормативные акты, выносимые главой администрации Н-ского района, не соответствуют федеральному законодательству?».

На наш взгляд, к производству таких судебных экспертиз должны привлекаться лица, имеющие не только высшее образование по специальности «Юриспруденция», но и соответствующую специализацию (уголовное право, гражданское право, государственное право и т. д.), ученую степень не ниже кандидата (лучше — доктора) юридических наук и ученое звание «доцент».

По нашему мнению, основанному на результатах многочисленных дискуссий о придании легитимности правовой экспертизе, юридическое сообщество еще не готово принять определение ее предмета, предложенное Ю. К. Орловым: «…предметом правовой (юридической) экспертизы, если таковая будет признана, может быть только вопрос о том, какой закон и подзаконные акты подлежат применению в данном деле»[825]. Изучение следственной и судебно-экспертной практики показало, что вопросы, решаемые судебной правовой экспертизой, касаются установления нарушенных обвиняемыми (ответчиками) нормативных правовых актов. Например, в ходе расследования уголовного дела о преступном нарушении Федерального закона от 03.06.2006 № 74-ФЗ «Водный кодекс Российской Федерации» перед судебным экспертом были поставлены следующие вопросы:

Содержат ли письма (исх. № 05–497/10 от 10.10.2013 г.) Б-го района водных путей и судоходства, С-го территориального управления Рыболовства (исх. № 1Б/5307 от 09.10.2013 г.) необходимые сведения, на основании которых Министерство природопользования и экологии РБ могло выдать решение о предоставлении водного объекта в пользование?

Обладало ли должностное лицо, а именно заместитель министра природопользования и экологии РБ Л. правом выдачи решения без выполнения пунктов 1–4, указанных в письме № 05–497/10 от 10.10.2013 г. Б-го района водных путей и судоходства, если да, то какими нормативными правовыми актами это предусмотрено? и т. д.[826]

В ряде случаев в ходе проведения судебной правовой экспертизы решаются вопросы о соответствии составленных сторонами документов федеральному законодательству. Например, в ходе расследования уголовного дела, возбужденного в связи с неправомерной деятельностью иностранной страховой компании[827], возникла необходимость поставить перед экспертами следующий вопрос: соответствуют ли федеральному законодательству договоры страхования жизни и договоры доверительного управления программы «К-И-т», реализованные гражданам Российской Федерации французской компанией «Е-К»?

Таким образом, предметом судебной правовой (юридической) экспертизы может быть только вопрос о том, был ли в результате действий стороны (сторон), описанных в материалах дела, нарушен нормативный правой акт и какой именно. Анализ экспертной практики и собственной практики в качестве руководителя судебно-экспертной организации показывает рост заинтересованности органов предварительного следствия и суда в проведении судебных правовых экспертиз.

Исходя из вышеизложенного, мы предлагаем дополнить известную классификацию судебных экспертиз, проводимую по предмету, объектам, методам исследования, включив в неё правовые экспертизы.

При этом необходимо иметь в виду динамичность классов судебных экспертиз, их постоянные изменения в связи с возникновением новых объектов, технических средств и оборудования, методов исследования и т. д.

Проблемы методического обеспечения и стандартизации судебно-экспертной деятельности

Методика судебной экспертизы — это система предписаний (указаний) по применению в определенной последовательности методов и средств, направленных на решение экспертной задачи. На вопросы методического обеспечения следует обратить особое внимание потому, что от уровня научной обоснованности экспертной методики, от технологичности всех стадий экспертного исследования зависит объективность, достоверность вывода в заключении эксперта, использование которого в процессе поможет достичь целей судопроизводства.

Отметим существующие в методическом обеспечении судебно-экспертной деятельности проблемы.

1. Проблема проверки и апробации конкретных экспертных методик — результатов деятельности эксперта, который разрабатывает новую или адаптирует уже имеющуюся типовую экспертную методику. Для типовых методик гарантией качества является коллективное ее рассмотрение, обсуждение и одобрение соответствующим уполномоченным органом (научно-методическим советом). Как считает А. И. Швед, проверка конкретных методик должна осуществляться руководителем экспертного учреждения (подразделения) в каждом случае выпуска заключения. И хотя степень проверки таких методик не так глубока, как типовых, многие из них становятся основой для типовых, их апробация происходит в условиях реального состязательного доказывания, в том числе и в ходе допроса эксперта в судебном заседании. Следует согласиться с тем, что разработка типовых методик, преобразование конкретныx методик в типовые — одно из основных направлений научно-методического обеспечения судебно-экспертной деятельности[828].

2. В большинстве случаев результаты судебных экспертиз являются не количественными, а качественными, то есть основанными на сформированном внутреннем убеждении эксперта (за исключением некоторых родов технических экспертиз, результатом которых являются математические расчеты). В большинстве своем результаты испытаний являются первичной информацией и используются для принятия окончательного решения с учетом неопределенности получаемых данных. Следует согласиться с С. Н.Нефедовым, который считает целесообразным разработать соответствующий документ, содержащий общие рекомендации по учету неопределенности измерений в судебной экспертизе (оценки соответствующих рисков, рекомендации по проведению дополнительных исследований), кроме того, данные вопросы должны будут изложены в конкретных судебно-экспертных методиках и инструкциях по их валидации[829]. Попытки формализовать (в частности, облечь совокупность признаков в математические величины посредством составления формул и т. д.), предпринятые В. Е.Корноуховым (в дактилоскопической экспертизе), Н. В.Шванковой (в почерковедческой экспертизе), до сегодняшнего дня не приводили к убеждению в правильности использования данного подхода, особенно в идентификационной судебной экспертизе. Вместе с тем, полагаем, в целях объективизации выводов экспертов следует продолжить поиск путей прибавления количественных критериев оценки результатов экспертного исследования к качественным критериям.

3. В различных ведомствах, имеющих в своем составе судебно-экспертные организации, одни и те же судебные экспертизы именуются по-разному. Так, в судебно-экспертных лабораториях экспертно-криминалистических подразделений МВД РФ по делам, связанным с преступлениями в сфере компьютерной информации, проводят исследование изъятых компьютерных комплексов, программного обеспечения и других объектов под названием «Компьютерная экспертиза»[830]. Исследование аналогичных объектов в лабораториях судебной экспертизы РФЦСЭ при Министерстве юстиции РФ проводится под названием «Компьютерно-техническая экспертиза»[831].

В Федеральной таможенной службе подготовку экспертов проводят по фоноскопической экспертизе[832], в Федеральной службе безопасности РФ — по фонографическим исследованиям[833].

4. В разных ведомствах при исследовании одинаковых объектов и решения одних и тех же вопросов используются разные методики и различные технические решения экспертного исследования.

5. Недоступность значительной части ведомственных экспертных методик для широкого ознакомления, что является препятствием для объективной оценки деятельности судебного эксперта[834]. Данная ситуация объясняется тем, что большая часть научных и научно-методических работ, проводимых в ведомствах (особенно в МВД, Министерстве обороны, ФСБ РФ), после их выполнения (и даже еще в ходе проведения методических разработок) получает гриф «Для служебного пользования», распространяется только по подразделениям ведомства, что исключает открытый доступ к таким материалам.

6. К перечисленным основным проблемам, связанным с валидацией, сертификацией, стандартизацией методического обеспечении судебно-экспертной деятельности, в последнее время прибавилась еще одна: несоответствие теоретических положений уже принятых стандартов практическому состоянию реализации этих стандартов. Так, в 2008 г. Федеральным агентством по техническому регулированию и метрологии Российской Федерации был утвержден и введен в действие ГОСТ Р 52960 «Аккредитация судебно-экспертных лабораторий. Руководство по применению ГОСТ Р ИСО/МЭК 17025». Применение этого стандарта в полном объеме оказалось невозможным из-за того, что значительную исследовательскую работу эксперты судебно-экспертных организаций проводят в ходе экспертных осмотров и предварительных исследований объектов вне лабораторий (например, при проведении судебных строительно-технических экспертиз, автотехнических экспертиз и др.). Поэтому кроме рекомендованного к работе стандарта ГОСТ Р ИСО/МЭК 17025 «Общие требования к компетентности испытательных и калибровочных лабораторий» судебные эксперты вынуждены применять и другой стандарт — ГОСТ Р ИСО 17020 «Оценка соответствия. Требования к работе различных типов органов инспекции».

Результаты такого несоответствия по применению указанных стандартов стали причинами споров и назначения повторных судебных экспертиз. Решить данную проблему можно только путем унификации и стандартизации деятельности судебно-экспертных лабораторий, результатом чего должен быть утвержденный единый стандарт.

Полагаем, что увеличение подобных проблем недопустимо. Должна быть признана неприемлемой оценка экспертной методики, как совершенно правильно указывает Ю. К. Орлов, по формальным основаниям — авторитетности учреждения, разработавшего ее, когда и кем апробирована, кем одобрена и рекомендована и т. д.[835] Для решения этих проблем и обеспечения гарантии соблюдения важнейших принципов судебно-экспертной деятельности — научной обоснованности, объективности, всесторонности, полноты и научно обоснованного использования научно-технических средств и методик при проведении судебных экспертиз — необходимо решить следующие задачи:

— придерживаться единой экспертной терминологии, единого языка судебной экспертизы, исключив термины из других видов деятельности («составление отчета», «отчет для суда», «заказчик», «документирование» и др.);

— разработать порядок валидации экспертных методик;

— осуществить унификацию (стандартизацию) методик проведения судебных экспертиз;

— разработать единые требования к аккредитации судебно-экспертных лабораторий;

— выработать ключевые требования к компетенции сотрудников судебно-экспертных организаций, к судебно-экспертной деятельности в целом.

Полагаем, что первые шаги в направлении профессиональной подготовки и стандартизации судебно-экспертной деятельности предприняты: 13 мая 2015 г. при Федеральном агентстве по техническому регулированию и метрологии (Росстандарте РФ) создан Технический комитет по стандартизации № 134 «Судебная экспертиза», в состав которого вошли руководители ведомственных судебно-экспертных организаций, ученые из всероссийских научно-исследовательских институтов (ВНИИ сертификации, ВНИИ метрологической службы и др.), ученые ведущих вузов (Российского государственного университета правосудия, Московского университета МВД РФ, Московского государственного юридического университета им. О. Е.Кутафина и др.), авторитетные представители негосударственных судебно-экспертных организаций (Союз «Палата судебных экспертов им. Ю. Г.Корухова (СУДЭКС)»).

В соответствии с регламентом работы Технического комитета по стандартизации № 134 «Судебная экспертиза» на его заседаниях обсуждаются представленные ответственными разработчиками редакции стандартов. Стандарты методик судебных экспертиз, аккредитации судебно-экспертных лабораторий будут утверждаться и вводиться в действие Приказом Росстандарта РФ.

Данному Комитету предстоит провести большой объем работы по стандартизации и унификации методического обеспечения судебно-экспертной деятельности. Так, 24 ноября 2015 г. на заседании Технического комитета по стандартизации № 134 «Судебная экспертиза» были обсуждены первые редакции следующих стандартов:

Стандарт «Аккредитация судебно-экспертных лабораторий. Руководство по применению "Модулей для судебно-экспертных лабораторий"».

Стандарт «Комплексная экспертиза культурных ценностей. Требования».

Стандарт «Судебная компьютерно-техническая экспертиза. Термины и определения».

Стандарт «Судебно-психологическая экспертиза. Термины и определения».

Стандарт «Судебно-трасологическая экспертиза. Термины и определения».

Стандарт «Судебная молекулярно-генетическая экспертиза. Термины и определения».

После принятия каждый стандарт направляется во все государственные судебно-экспертные организации, размещается в открытом доступе на официальном сайте Росстандарта РФ. Утвержденный и введенный в действие стандарт должен применяться всеми лицами, проводящими судебные экспертизы, независимо от формы собственности судебно-экспертной организации, а также лицами, привлекаемыми в качестве судебного эксперта, но не являющимися сотрудниками судебно-экспертных организаций.

Работе Технического комитета по стандартизации № 134 «Судебная экспертиза» придается большое значение, так как результатом его деятельности должно быть принятие и направление на утверждение такого стандарта, который будет содержать бесспорные научно обоснованные положения, не противоречащие, а полностью соответствующие законодательству. Это должен быть такой документ-указание, применение которого позволит достичь объективных, достоверных результатов экспертного исследования.

Работа Технического комитета по стандартизации № 134 «Судебная экспертиза» позволит консолидировать научные, методические и организационные усилия по унификации терминов, определений, разработке, валидации и утверждению единых стандартов экспертных методик.

Еще одно важное направление в судебно-экспертной деятельности, реализующееся судебно-экспертными организациями, — валидация экспертных методик. Согласно утвержденному Росстандартом РФ 22 декабря 2011 г. ГОСТ ISO 9000–2011 «Межгосударственный стандарт системы менеджмента качества. Основные положения и словарь» валидация — «подтверждение посредством представления объективных свидетельств того, что требования, предназначенные для конкретного использования или применения, выполнены»[836]. В судебно-экспертной деятельности валидация — это подтверждение на основе исследования и оценки представленных экспертных методик и методов того, что требования, предъявляемые к их использованию в производстве судебной экспертизы, выполнены.

Анализ экспертной практики свидетельствует, что ситуация, когда приходится проверять пригодность экспертной методики, в деятельности судебно-экспертной организации возникает (чаще — в негосударственных судебно-экспертных организациях; реже — в государственных судебно-экспертных организациях) по вполне объяснимой причине: практически все новые экспертные методики сначала апробируют в центральном аппарате государственного ведомства и лишь после одобрения направляют для применения в низовых экспертных подразделениях.

Валидацию метода или методики необходимо проводить с многократным повторением экспертного исследования в различных условиях, вплоть до замены исполнителя валидации на другого судебного эксперта. Желательно для участия в такой ответственной процедуре пригласить ученого, специализирующегося в научной отрасли, соответствующей проверяемому методу (методике) или представителя того технического направления или ремесла, в компетенции которого находится решаемая задача метода (экспертной методики). В особо сложных ситуациях руководитель судебно-экспертной организации может пригласить для участия в испытаниях высококвалифицированных коллег — судебных экспертов из других судебно-экспертных организаций города, региона и провести комиссионное исследование (мозговой штурм с участием представителей нескольких коллективов) для оценки проверяемого метода (экспертной методики).

В ходе валидации метода (методики) судебные эксперты судебно-экспертной организации должны зафиксировать все действия и факторы, повлиявшие на результаты испытаний, и дать научно обоснованную оценку. При этом результаты исследований должны соответствовать требованиям воспроизводимости и повторяемости, что свидетельствует об их объективности и сопоставимости.

Оценку пригодности представленных экспертных методик и методов рекомендуется проводить путем их сравнения с другими признанными методами с использованием сертифицированных стандартных методик и стандартных образцов. На результаты оценки пригодности метода (методики) влияет целый комплекс показателей: назначение и пределы применимости, точность метода (методики), погрешность измерений метода, интерференция, предел обнаружения действия метода, повторяемость, воспроизводимость, надежность, интерпретация и др.

Наконец, в результате проведенных всесторонних испытаний судебно-экспертная организация дает оценку метода (экспертной методики) и составляет акт о валидации, подтверждающий, что на основе исследования представленных экспертных методик и методов и их оценки установлено соответствие метода (экспертной методики) предъявляемым требованиям по их использованию при производстве судебной экспертизы.

В последние годы государственными судебно-экспертными организациями (в основном РФЦСЭ при Министерстве юстиции РФ) была проведена валидация Типовой методики идентификации по голосу и речи низкого качества[837], методов ДНК-идентификации[838] и др.

Полагаем, что валидацию экспертных методик следует разрешить осуществлять не только в государственных, но и в негосударственных судебно-экспертных организациях.

Анализ судебной и экспертной практики показал, что в некоторых негосударственных судебно-экспертных организациях успешно проводят научные изыскания в области разработки новых экспертных методик: методики определения давности создания документа, содержащего целлюлозу, с применением ЯМР-спектрометра[839], методики определения давности рукописи с помощью УФ-спектрометра[840] и др. Специалисты из государственных судебно-экспертных организаций настороженно относятся к таким исследованиям, поскольку они обязаны, согласно ведомственным приказам, применять только одобренные ведомством экспертные методики). Поэтому у разработчиков новых методик остается один путь — апробация (валидация) нового методического обеспечения судебных экспертиз в лабораториях своих коллег — в негосударственных судебно-экспертных организациях. В целях лучшей организации апробации новых экспертных методик, для решения многих иных общественно значимых вопросов, а также для информационно-консультативного сопровождения деятельности негосударственных судебно-экспертных организаций, частных судебных экспертов и лиц, привлекаемых в качестве судебных экспертов, в соответствии с действующим законодательством в Республике Башкортостан создан Общественный Совет по судебно-экспертной деятельности. В его Президиум входят руководители правоохранительных ведомств, судейского корпуса, негосударственных судебно-экспертных организаций. Среди основных задач деятельности Общественного совета по судебно-экспертной деятельности в Республике Башкортостан — инициирование разработки, проведение валидации и содействие в сертификации новых научно обоснованных судебно-экспертных методик, обмен опытом и развитие общественных связей с аналогичными советами (объединениями, союзами и т. д.) государств — членов Евразийского экономического союза.

Наиболее авторитетные руководители негосударственных судебно-экспертных организаций и высококвалифицированные судебные эксперты входят в состав Комиссий научно-методического сопровождения отдельных экспертных специальностей. Результатом их деятельности в том числе является анализ практики применения еще не утвержденных новых методов и методик судебных экспертиз, что способствует более точной оценке новых методических разработок и позволяет добиться повышения качества производства судебных экспертиз.

Между тем в рассматриваемом направлении судебно-экспертной деятельности существует проблема, связанная с требованием валидации десятилетиями проверенных практикой действующих методик, которые не проходили эту процедуру в соответствии с современными требованиями. По нашему мнению, цель валидации — подтверждение научной и практической состоятельности новых методик проведения судебных экспертиз для их применения в судебно-экспертной деятельности. Поэтому те многочисленные методики судебных экспертиз (трасологических, почерковедческих, баллистических и др.), которые подтверждены экспертной практикой, не должны подвергаться процедуре валидации.

Анализ предложений по совершенствованию форм первичной апробации новых интеграционных методов и экспертных методик в судебно-экспертных организациях позволил выделить следующие основные направления:

— научный анализ проверяемых экспертных методик;

— обмен опытом применения проверяемых экспертных методик;

— выпуск периодических печатных и электронных изданий с описанием методик и с конкретными примерами их практического внедрения;

— проведение конференций, симпозиумов, семинаров по внедрению конкретных экспертных методик с активным их обсуждением;

— апробация новых экспертных методик в деятельности судебно-экспертных организаций отдельных регионов страны и т. д.

Лишь после такой первичной апробации можно приступить к официальной валидации метода (экспертной методики) в соответствии с ГОСТ ISO 9000–2011 «Межгосударственный стандарт системы менеджмента качества. Основные положения и словарь», а затем — к сертификации и стандартизации.

Стандартизация (унификация) экспертных методик, единые терминологические стандарты, унифицированные требования к судебным экспертам, к программам профессионального экспертного образования позволит решить еще одну проблему — проведение судебных экспертиз на базе единого научно-методического подхода[841], что, в свою очередь, будет способствовать притоку в судебно-экспертную деятельность высококлассных специалистов.

Из вышеизложенного следует признать крайне актуальным проведение унификации названий судебных экспертиз в разных ведомствах, имеющих в своем составе судебно-экспертные организации.

И, совершенно очевидным становится, что вопросы валидации, стандартизации и внедрения экспертных методик в практическую судебно-экспертную деятельность занимают такое видное место в судебно-экспертной деятельности, и значимость их такова, что заслуживает полного одобрения инициатива С. А.Смирновой и Н. А.Замараевой относительно разработки частной теории стандартизации судебно-экспертной деятельности[842].

Таким образом, положения по совершенствованию форм апробации и стандартизации новых методов и экспертных методик в судебно-экспертных организациях включают:

— осуществление стандартизации методик проведения судебных экспертиз;

— необходимость в разрабатываемых стандартах методического обеспечения придерживаться единой экспертной терминологии, единого языка судебной экспертизы, исключив термины из других видов деятельности («составление отчета», «отчет для суда», «заказчик», «документирование» и др.);

— разработку порядка валидации новых экспертных методик с предварительной апробацией их в деятельности судебно-экспертных организаций отдельных регионов страны и т. д.;

— выпуск периодических печатных и электронных изданий с описанием методик и с конкретными примерами их практического внедрения;

— разработку единых требований к аккредитации судебно-экспертных лабораторий;

— выработку ключевых требований к компетенции сотрудников судебно-экспертных организаций, судебно-экспертной деятельности в целом.

Проблемы профессиональной подготовки судебных экспертов

В современных условиях усиления состязательности в уголовном, гражданском, арбитражном, административном судопроизводстве возросло значение судебной экспертизы как одной из составных частей формирования объективной доказательственной базы. А доказательственная значимость полученного в результате экспертного исследования заключения эксперта, его истинность, полнота, обоснованность и достоверность выводов во многом зависит от компетентности судебного эксперта[843]. Достигнуть соответствующего уровня компетентности возможно только в ходе кропотливой профессиональной подготовки.

Вопросы профессиональной подготовки приобретают еще большую ценность и потому, что, согласно проведенному нами опросу 600 следователей органов внутренних дел (ОВД) Республики Башкортостан, только 42 % считают достаточным уровень экспертно-криминалистического обеспечения расследования преступлений. А этот уровень напрямую зависит от уровня:

— владения экспертами знаниями методов, средств и технологий судебно-экспертной деятельности;

— умения их применения в конкретных экспертных ситуациях;

— навыков использования всего усвоенного комплекса знаний и умений в повседневной экспертной работе.

Все это достигается в результате кропотливой профессиональной подготовки (включающей самоподготовку, переподготовку и т. д.) экспертных кадров. Подготовка судебного эксперта высокой профессиональной квалификации — процесс крайне ответственный и состоит в приобретении «лицом, имеющим определенное образование, навыков применения имеющихся у него знаний в производстве экспертиз определенного рода, вида, подвида»[844].

Данное направление судебно-экспертной деятельности подробно рассматривали в своих трудах Т. В.Аверьянова, А. Ф.Волынский, Е. И.Галяшина, А. М.Зинин, И. М.Комаров, Ю. Г.Корухов, Н. П.Майлис, А. И.Миронов, Е. Р.Россинская, С. А.Смирнова, В. А.Снетков, В. Ф.Статкус, А. И.Усов, В. Н.Хрусталев и др. При этом отмечается, что вопросам профессиональной подготовки судебных экспертов в государственных судебно-экспертных организациях издавна уделяется достаточно серьезное внимание. Особое значение в рамках специального профессионального образования в силовых ведомствах придается подготовке кадров с высшим экспертным образованием на экспертных факультетах образовательных учреждений Москвы, Волгограда, Санкт-Петербурга. Безусловно, научно-педагогический потенциал специальных экспертных факультетов и кафедр вузов очень высок и позволяет подавать слушателям, курсантам и студентам учебный материал на достаточном научном уровне и прививать практические навыки и умения, соответствующие требованиям к эксперту.

И, конечно же, в случае полного укомплектования судебно-экспертных организаций выпускниками экспертных факультетов и кафедр вузов вопрос с обеспечением высококвалифицированными профессионалами был бы решен. Однако, следует признать, что за исключением экспертных факультетов и кафедр высших образовательных учреждений Москвы, Санкт-Петербурга, Волгограда, Нижнего Новгорода, имеющих многолетние традиции подготовки экспертных кадров, другие почти 30 учебных заведений России не могут похвастаться качеством подготовки выпускников (что привело к приостановлению набора студентов на экспертные кафедры ряда вузов).

Представляется, что для повышения уровня академической подготовки судебных экспертов необходимо предпринять следующие меры:

— отбирать для обучения на экспертных кафедрах лиц, склонных к естественным наукам, обладающих аналитическим складом ума и склонностью к экспериментальной деятельности[845] (возможно — путем замены для будущих экспертов результатов ЕГЭ по обществознанию на математику);

— ученым, практикам, всему экспертному сообществу необходимо предпринять значительные усилия для выработки такого содержания дидактических материалов, которое гарантирует максимально положительный результат: в частности, требуется переработка существующих федеральных образовательных стандартов обучения по специальности «Судебная экспертиза» (с увеличением количества и объемов преподавания профильных дисциплин и т. д.);

— оснастить кафедры по подготовке судебных экспертов новейшим оборудованием, используемым и только планируемым для использования в практических судебно-экспертных организациях;

— организовать проведение практических занятий по освоению методик производства конкретных видов судебных экспертиз преимущественно экспертами-практиками — сотрудниками судебно-экспертных организаций (в исключительных случаях такие практические занятия можно разрешить проводить преподавателю вуза, проводящему не менее пяти судебных экспертиз данного вида в год[846]);

— организовать с полной нагрузкой производственную практику в судебно-экспертных организациях (как в государственных, так и в негосударственных судебно-экспертных организациях);

— максимально ускорить введение в процесс обучения новых экспертных методик с применением инновационных технологий и т. д.

После окончания таких специализированных вузов судебно-экспертные организации получают в свои ряды высококвалифицированные кадры, хотя следует согласиться с В. Н.Хрусталевым в том, что необходимо и дальше продолжать поиск дополнительных резервов для повышения качества профессиональной подготовки экспертов путем реализации следующих предложений:

— замена испытаний (в настоящее время — результатов ЕГЭ) для будущих экспертов по обществознанию на математику с целью отбора абитуриентов, склонных к изучению естественнонаучных дисциплин;

— в целях поддержания высокого уровня квалификации преподавателей экспертных кафедр организовать ежегодное выполнение ими не менее пяти судебных экспертиз по заданиям правоохранительных органов;

— разработать систему контроля за самостоятельностью выполнения курсантами учебных экспертиз[847] и т. д.

В связи с недостаточным количеством вузов, дающих качественное высшее профессиональное экспертное образование, судебно-экспертные организации вынуждены довольствоваться не академической подготовкой судебных экспертов, а ученической (по принципу наставничества непосредственно в cудeбно-экcпeртных организациях) профессиональной подготовкой[848]. Проблемы и перспективы профессиональной подготовки непосредственно в судебно-экспертных организациях (включая повышение квалификации, переподготовку) многократно рассматривались ранее[849]. Не принижая профессиональных качеств экспертов ЭКЦ МВД, ГУВД субъектов Российской Федерации, ведущих занятия на курсах повышения квалификации, следует признать такую практику вынужденной и малоэффективной. Лица, назначенные на экспертные должности и не имеющие высшего образования по специальности «Судебная экспертиза», в течение года с момента назначения на должность готовятся к двум видам деятельности: в качестве судебного эксперта и в качестве специалиста. В результате они получают право самостоятельного участия в следственных действиях в качестве специалиста-криминалиста и производства судебных экспертиз по конкретной экспертной специальности в порядке, установленном МВД России[850]. Но в течение длительного времени (до 3–5 лет) в работе такого сотрудника будут постоянно ощущаться недостающие знания криминалистики, уголовного права, теории судебной экспертизы, необходимые в практической судебно-экспертной деятельности. Совершенствование ученической профессиональной подготовки судебных экспертов видится в организации всех курсов повышения квалификации и переподготовки не в практических экспертных подразделениях, а в ведущих гражданских и ведомственных вузах (соответственно, системы МВД, МЧС, Министерства обороны) с привлечением к проведению практических занятий опытных специалистов экспертно-криминалистических центров, Института судебных экспертиз, РФЦСЭ при Министерстве юстиции РФ.

Конечно же подготовка судебного эксперта из специалиста-педагога (агронома, инженера и т. д.) на базе ЭКЦ не может быть признана соответствующей требованиям времени, но это вынужденная мера в условиях отсутствия большего количества вузов, готовящих профессиональных судебных экспертов. Такую форму подготовки экспертов-криминалистов нельзя практиковать дальше, так как в подразделениях силовых ведомств она может трансформироваться в еще менее профессионально пригодную форму, когда начинает преобладать следующее мнение: «качество проведения экспертиз экспертами зависит от их посещения занятий по служебной, боевой подготовке и развитие их правовой грамотности»[851].

Представляется, необходимо вышеописанную систему профессиональной переподготовки судебных экспертов заменить следующей: для экспертов с высшим неюридическим образованием проводить 6-месячные курсы дополнительного профессионального образования на базе юридических вузов (необязательно системы МВД РФ) с привлечением ведущих специалистов-практиков региональных экспертно-криминалистических центров. На этих курсах кроме основ уголовного права и процесса, криминалистики, могут быть детально изучены различные экспертные ситуации с использованием специально разработанных компьютерных тренажеров, включающих программное обеспечение для моделирования сцен[852] и т. д.

В настоящее время недостаточно высокий уровень профессиональной подготовки обусловлен и различием требований к судебному эксперту в судебно-экспертных организациях различных ведомств и служб. В этой связи актуальным является предложение директора РФЦСЭ при Министерстве юстиции РФ С. А.Смирновой, полагающей, что в целях соблюдения всеми судебными экспертами и экспертными учреждениями единых требований, предъявляемых к их компетентности, и обеспечения достоверности исследований необходимо провести стандартизацию судебно-экспертной деятельности[853].

К сожалению, преодолеть существующие разногласия и привести к соблюдению ведомствами единых требований, пока не удается. И по нашему мнению, к единым высоким требованиям и повышению уровня профессиональной подготовки судебных экспертов возможно прийти в результате создания единого вневедомственного государственного центра судебной экспертизы (ГЦСЭ РФ), в состав которого войдут судебно-экспертные службы шести ведомств: Министерства юстиции, МВД, Министерства обороны, Следственного комитета, МЧС, ФТС РФ (за исключением ФСБ и Министерства здравоохранения РФ, ввиду выполнения ими особых функций и решения специфических задач). Кроме основной функции по производству судебных экспертиз для всех видов судопроизводства, ГЦСЭ будут выполняться вспомогательные функции по научно-методическому, организационному, материально-техническому и информационному обеспечению судебно-экспертной деятельности, а также по организации профессиональной подготовки в специализированных государственных образовательных учреждениях и др. Таким образом, будет осуществлена передовая идея об образовании «групп экспертов-методников», обслуживающих все направления судебных экспертиз[854], оснащенных современным высокотехнологичным оборудованием, что позволит обеспечить реализацию единых научно-методических разработок, единых требований к качеству судебно-экспертной деятельности и т. д. — все это предоставит широкие возможности для проведения целенаправленной качественной профессиональной подготовки судебных экспертов[855].

В то же время в силовых ведомствах должна остаться часть сотрудников экспертно-криминалистических подразделений, специализирующихся в технико-криминалистическом обеспечении процессуальных действий и оперативно-розыскных мероприятий (включая ведение экспертно-криминалистических учетов). В результате такой реорганизации будут разграничены функции эксперта и специалиста, что также позволит при обучении судебного эксперта уделить больше внимание освоению умений и навыков экспертной работы.

Еще более рельефно выглядят проблемы профессиональной подготовки и переподготовки судебных экспертов негосударственных судебно-экспертных организаций. К описанным выше в данном вопросе прибавляются и более глубокие проблемы: в частности, у таких экспертов отсутствует обязательность первоначальной подготовки по экспертной специальности. Такое положение объясняется тем, что для определения компетентности судебного эксперта по выполнению определенного вида судебных экспертиз следователи, дознаватели, судьи руководствуются издавна сложившейся практикой: требуют показать документ, удостоверяющий о наличии специальных знаний в конкретной области (диплом о высшем профессиональном образовании), а в некоторых случаях — сертификат соответствия компетентности эксперта требованиям системы добровольной сертификации негосударственных судебных экспертов.

К сожалению, в настоящее время сертификат соответствия компетентности не является гарантией высокого профессионального уровня судебного эксперта из-за того, что в России зарегистрировано около 30 систем добровольной сертификации, 27 из которых не имеют ни методической, ни материальной, ни кадровой базы для обучения и квалифицированной сертификации судебных экспертов. В результате такого обучения и «сертификаций» к производству экспертиз допускаются лица, не имеющие профессиональной подготовки по производству судебных экспертиз. Обучение таких лиц, к сожалению, проводится с нарушением всех требований дидактики: научности, доступности, системности, наглядности, связи с практикой, контроля результатов обучения. И становится совершенно понятным недовольство следователей и судей качеством работы таких судебных экспертов.

В целях повышения уровня судебных экспертиз, проводимых негосударственными судебно-экспертными организациями, представляется необходимым организовать систему профессиональной подготовки судебных экспертов.

По нашему мнению, следует признать оптимальным предложение директора РФЦСЭ при Министерстве юстиции РФ С. А.Смирновой, которая считает, что в целях соблюдения всеми судебными экспертами и экспертными учреждениями единых требований, предъявляемых к их компетентности, и обеспечения достоверности исследований необходимо провести стандартизацию судебно-экспертной деятельности[856].

И такое положение может быть достигнуто двумя путями:

— за счет обучения в вузах по специализированным программам: ФГОС ВО по специальности 40.05.03 «Судебная экспертиза» с получением диплома о высшем образовании или по магистерской программе по специальности «Судебная экспертиза» определенной специализации (в МГЮУ и др.);

— получение судебными экспертами негосударственных судебно-экспертных организаций дополнительного профессионального образования по конкретной экспертной специальности путем обучения по дополнительным профессиональным программам в рамках повышения квалификации и профессиональной подготовки.

Второй путь системы профессиональной подготовки негосударственных судебных экспертов опробирован Союзом «Палата судебных экспертов им. Ю. Г.Корухова (СУДЭКС)». К проведению курсов переподготовки и повышения квалификации экспертов в СУДЭКСе привлекаются квалифицированные и авторитетные ученые и ведущие эксперты-практики, владеющие знаниями и навыками современных методов и методик экспертного исследования.

Полагаем, что для реализации предложения С. А.Смирновой необходимо законодательно закрепить требование об обязательности прохождения всеми судебными экспертами негосударственных и государственных судебно-экспертных организаций подготовки (или переподготовки) в установленной законодательством системе профессионального обучения судебных экспертов с последующей сдачей квалификационных экзаменов.

В целях соблюдения единых требований к профессиональной подготовке судебных экспертов предлагаем создать единую вневедомственную Высшую федеральную квалификационную комиссию по проведению квалификационных испытаний (экзаменов) и совершенствованию профессиональной подготовки судебных экспертов с филиалами в территориальных округах Российской Федерации. При этом будут соединены ряд преимуществ подготовки экспертов государственными учреждениями (планирование и методическое обеспечение учебного процесса, наличие отдельных помещений для учебных лабораторий, большой научно-педагогический опыт подготовки экспертных кадров и т. д.) с системой подготовки негосударственными организациями (возможность быстрого внедрения новых видов судебных экспертиз, привлечения к процессу обучения видных ученых и высококвалифицированных практиков и т. д.). Представляется, что в состав филиалов вневедомственной Высшей федеральной квалификационной комиссии по проведению квалификационных испытаний (экзаменов) и совершенствованию профессиональной подготовки судебных экспертов будут включены:

— авторитетные и опытные ведущие судебные эксперты государственных судебно-экспертных организаций;

— авторитетные и опытные судебные эксперты негосударственных судебно-экспертных организаций;

— научные разработчики средств и методов экспертных исследований;

— преподаватели профильных кафедр вузов.

Вполне логичным является участие в составе этого органа по подготовке и проведению квалификационных экзаменов, наряду с представителями государственных судебно-экспертных организаций, и наиболее известных судебных экспертов — представителей Союза «Палата судебных экспертов им. Ю. Г.Корухова (СУДЭКС)». Следует признать верным то, что комиссии должны функционировать «с обязательным участием профессорско-преподавательского корпуса вузов, осуществляющих подготовку по специальности «Судебная экспертиза» или по магистерским программам и программам дополнительного образования»[857].

Функционирование данных комиссий позволит проводить инновационное обучение судебных экспертов по тщательно разработанным учебным программам; по результатам испытаний составлять рекомендательный список для включения (исключения) в Государственный реестр судебных экспертов Российской Федерации; осуществлять периодические проверки качества работы судебных экспертов.

Данная Комиссия должна иметь право проводить обучение, принимать квалификационные экзамены[858], выдавать дипломы и квалификационные аттестаты эксперта единого образца (для судебных экспертов государственных и негосударственных судебно-экспертных организаций), вести реестры судебных экспертов, судебно-экспертных лабораторий и т. д.

Таким образом, будет осуществляться планомерная профессиональная подготовка и переподготовка, а также контроль качества деятельности судебных экспертов негосударственных судебно-экспертных организаций в целях успешного решения задач судебно-экспертной деятельности.

Проблемы и перспективы развития государственных и негосударственных судебно-экспертных организаций

Существуют серьезные проблемы экспертно-криминалистического обеспечения деятельности государственных судебно-экспертных организаций. Рассмотрим их на примере деятельности экспертно-криминалистических подразделений органов внутренних дел.

1. Несоблюдение отдельными экспертами экспертно-криминалистических подразделений органов внутренних дел районного уровня методических требований к производству судебных экспертиз. В большинстве случаев при производстве судебных экспертиз эксперты пользуются ведомственными методическими рекомендациями (с 2010 г. — типовыми методиками), в которых представлен алгоритм действий исполнителя экспертного исследования без объяснения всех возможных экспертных ситуаций и путей их решения. Причину несоблюдения методики проведения судебных экспертиз практические работники объясняют, в первую очередь, отсутствием (или нехваткой) методических материалов. Попытка сгладить эту серьезную причину (до устранения ее еще далеко) была предпринята Экспертно-криминалистическим центром МВД РФ: в 2010 и 2012 гг. во все подразделения в субъектах Федерации были направлены сборники типовых методик судебных экспертиз[859]. Отметим, что в них изложены только основы экспертных методик, малый объем сборника не позволяет расписать все экспертные ситуации и все возможные действия для их разрешения.

2. Низкое качество оформления текста судебных экспертиз. Такой недостаток может стать причиной признания заключения эксперта недопустимым доказательством. В основном это выражается в неоправданном сокращении текста. В практике автора возникали ситуации, когда заключение эксперта приходилось возвращать на доработку, поскольку в нем отсутствовало описание полученных на исследование объектов или не было описания проверки целостности упаковки или необоснованно, без описания (синтеза) совпадающих признаков в сравниваемых объектах, сразу помещался окончательный вывод эксперта и т. д.

В качестве причины таких недостатков, как правило, указывается большой объем другой работы (необходимость участия в процессуальных действиях — осмотрах, обысках, проверках показаний на месте, проводимых порой с выездом на расстояния в десятки, иногда — в сотни километров, в оперативно-розыскных мероприятиях, в ежедневных оперативных совещаниях личного состава органа внутренних дел, в котором служит судебный эксперт, и т. д.).

3. Недостаточное количество либо полное отсутствие в тексте заключения иллюстраций (1–2 фотоснимка в случаях неидентификационных судебных трасологических экспертиз, зарисовки и схемы — в судебных почерковедческих экспертизах). Причины этих недостатков — нехватка времени, отсутствие оборудования для цветной печати и др.

4. Длительные сроки производства некоторых видов судебных экспертиз (например, сроки проведения судебных компьютерно-технических, фоноскопических, лингвистических, бухгалтерских судебных экспертиз составляют более одного, нередко — более шести месяцев[860]).

Перечисление и анализ недостатков судебно-экспертной деятельности экспертно-криминалистических подразделений органов внутренних дел можно продолжать и дальше, важнее — установить их глубинные источники и разработать меры по устранению.

По нашему мнению, причины таких упущений в экспертной работе сотрудников органов внутренних дел можно разделить на 2 группы: объективные и субъективные. В группу объективных (не зависящих от судебного эксперта) причин мы включаем:

— слабая оснащенность экспертно-криминалистических подразделений районного уровня научно-техническими средствами (в то же время, согласно отчетам руководителей службы, ежегодно затрачиваются миллионы рублей на закупку дорогостоящего оборудования);

— большая экспертная нагрузка, приходящаяся на судебных экспертов, превышающая нормы, установленные приказами;

— отвлечение судебных экспертов на выполнение не свойственных им функций;

— отсутствие условий для полноценного функционирования судебно-экспертных лабораторий на низовом (районном) уровне (отдельное охраняемое, предназначенное только для производства судебных экспертиз помещение, его соответствующие требованиям размеры, оснащение горячей и холодной проточной водой, канализацией, достаточным естественным светом и т. д. Для нормального функционирования судебно-экспертной лаборатории вышеперечисленные и многие другие условия крайне необходимы).

В группу субъективных причин входят:

— недостаточно высокий уровень квалификации значительной части судебных экспертов (невладение всеми возможными в конкретной ситуации методами исследования, слабое владение научно-техническими средствами);

— высокая психологическая и физическая утомляемость значительной части судебных экспертов;

— недостаточный уровень знаний криминалистики, теории судебной экспертизы и уголовного процесса у конкретного судебного эксперта (наблюдается у большинства судебных экспертов органов внутренних дел, так как далеко не все они являются выпускниками экспертных факультетов вузов. Например, в Республике Башкортостан количество таких экспертов составляет всего 3 % от всех сотрудников экспертно-криминалистических подразделений).

К указанным причинам недостаточно эффективной деятельности экспертно-криминалистических подразделений органов внутренних дел можно добавить серьезные, но скрываемые (из-за служебной зависимости от вышестоящего руководителя силовой структуры и так называемой «корпоративной солидарности») причины:

— соперничество, хотя и товарищеское, между службами (оперативными, следственными, экспертными и др.). В результате такого соперничества руководители служб стараются поднять в глазах начальника значимость своей службы перед другими за счет погони за положительными результатами деятельности и иных показателей. Успехи и достижения служб, как правило, поощряются премиями, присвоением внеочередного звания, ценными подарками, наградами и т. д. Это стимулирует личный состав подразделения на некоторое время достигать высоких показателей. И все-таки в судебно-экспертной деятельности лучше исключить соперничество с другими службами и связанное с ним переутомление сотрудников и поощрять их взаимодействие;

— консервативность взглядов на задачи деятельности ведомственных судебно-экспертных организаций как обеспечивающей не столько объективность, независимость расследования, сколько раскрытие и расследование преступлений;

— слабый уровень координации и сотрудничества судебно-экспертных организаций разных ведомств. Такая разобщенность приводит к тому, что судебные эксперты разных ведомств проводят исследования одних и тех же объектов, но по разным методикам, в результате чего получают противоположные выводы. Например, патроны калибра 5,6 мм кольцевого воспламенения по методике Экспертно-криминалистического центра МВД РФ признаются боеприпасом к огнестрельному оружию, по методике РФЦСЭ Министерства юстиции РФ — таковым не признаются[861].

Кроме того, в разных ведомствах применяется разное оборудование. Например, генотипоскопические лаборатории экспертно-криминалистических подразделений МВД РФ оснащены оборудованием с капиллярным электрофорезом, а большая часть лабораторий ДНК-анализа региональных Бюро судебно-медицинской экспертизы имеет в своем составе оборудование с гелевой технологией. Разными ведомствами используются разные методики ДНК-исследований (с разным количеством и разным составом локусов, с различными базовыми системами и т. д.). Все это нередко приводит к тому, что «если исследованы разные совокупности признаков, результат исследования — частота встречаемости и, как следствие, вывод о тождестве следов и образцов проходящих по делу лиц может существенно различаться»[862].

Отсутствие системы единого нормативно-правового и научно-методического обеспечения государственной судебно-экспертной деятельности в различных ведомствах тормозит дальнейшее развитие судебной экспертизы.

Таким образом, накопилось много проблем и в правовой регламентации, и в научно-методической и практической деятельности государственных судебно-экспертных организаций.

Для их решения, даже при предпринимаемых попытках проведения межведомственных мероприятий (учебных занятий, совместных служебных семинаров, стажировок, направлений в подразделения аналитических обзоров и указаний, методических рекомендаций и учебных пособий и др.), остается актуальной необходимость выработки и реализации концепции перспективного реформирования государственных судебно-экспертных организаций Российской Федерации.

Общеизвестно, что концепция (от лат. conceptio) — это: 1) то или иное понимание явления, система взглядов; 2) основная мысль произведения, сочинения[863]. Концепцию принято определять как комплекс ключевых положений (идей, взглядов, принципов), дающих целостное представление о каком-либо явлении или событии, позволяющих глубоко понять и проникнуть в существо проблемы, определяющих методологию и организацию практической деятельности[864].

Представляется, что концептуальные основы развития государственных судебно-экспертных организаций необходимо изложить в Федеральном законе «О судебно-экспертной деятельности». О том, какие концептуальные положения следует включить в проект закона, подробно изложено в ряде научных источников[865].

К сожалению, в настоящее время отсутствует единый, признанный всем экспертным сообществом подход к формированию не только самой концепции развития государственных судебно-экспертных организаций, но и к решению основного вопроса: нужно ли, если да, то для каких целей, реформировать государственные судебно-экспертные организации?

В ходе разработки концепции развития государственных судебно-экспертных организаций Российской Федерации мы определили ее как систему научно обоснованных идей, ключевых принципов развития государственных судебно-экспертных организаций, реализация которых обеспечит поступательное развитие, регулирование и достижение цели судебно-экспертной деятельности. В концепции изложены цели, которые будут достигнуты в результате ее принятия и реализации.

По нашему мнению, реализация концепции реформирования судебно-экспертной деятельности позволит реорганизовать государственные судебно-экспертные организации так, чтобы улучшилось судебно-экспертное обеспечение судопроизводства и соблюсти права граждан и интересы государства.

Анализ сложившейся ситуации позволяет утверждать, что в целях повышения эффективности работы государственных судебно-экспертных организаций и качества судопроизводства в целом нужны организационные перемены. Существовавшая многие годы монополия одного силового ведомства (в разные годы — НКВД, МВД и др.) на наличие в своем составе судебно-экспертных подразделений объяснялась социально-политическими и экономическими причинами (сначала — борьбой с капитализмом, затем — с бандитизмом и терроризмом и т. д.). Постепенно эта монополия была утрачена: каждое вновь организованное правоохранительное министерство или ведомство (Министерство по чрезвычайным ситуациям, Федеральная таможенная служба, Следственный комитет) стало создавать свою судебно-экспертную (или экспертно-криминалистическую) службу со своими кадрами, дорогостоящей материально-технической базой, научно-исследовательскими и вузовскими структурами, научно-методическими разработками. Сотрудники этих служб занимались производством судебных экспертиз, они же принимали участие в следственных действиях и оперативно-розыскных мероприятиях. И вполне естественно, что стали возникать вопросы о нецелесообразности такого распыления сил, недешевой экспертной техники по разным ведомствам.

Не принижая важности такой проблемы, как финансовые затраты на содержание в разных ведомствах фактически дублирующих друг друга судебно-экспертных учреждений (на закупку и содержание оборудования, помещений, на обеспечение личного состава денежным и форменным довольствием и т. д.), отметим, что в деятельности ведомственных судебно-экспертных служб имеются и другие более серьезные правовые, организационные, научно-методические проблемы.

Проанализируем эти проблемы на примере деятельности экспертно-криминалистической службы МВД РФ.

Предпринятая в 2011–2012 гг. реорганизация МВД РФ не отразилась положительно на функционировании экспертно-криминалистической службы. Перечислим только некоторые отрицательные моменты, которые проявились с новой силой в настоящее время:

— 20 %-ое сокращение штатной численности при росте количества зарегистрированных преступлений и нагрузки на сотрудников экспертно-криминалистических подразделений в связи с участием в следственных действиях и проведении судебных экспертиз и исследований;

— выполнение экспертами не свойственных им функций (суточные дежурства при недостаточной численности экспертно-криминалистических подразделений в низовых отделах полиции, выполнение функций патрульно-постовой службы при проведении массовых мероприятий, дактилоскопирование экспертами задержанных лиц в дежурной части[866] и др.);

— несоблюдение принципа независимости судебного эксперта: в ситуации, когда эксперт работает в одном коллективе с лицом, назначившим судебную экспертизу, под руководством одного и того же начальника, существуют огромные возможности, начиная от дружеского воздействия до служебного давления, для получения необъективного (в некоторых случаях — ложного) заключения эксперта.

Причем, на несоблюдение принципа независимости эксперта, служащего в силовых ведомствах, предпочитают не акцентировать внимание.

Так, в состав Главного управления криминалистики Следственного комитета Российской Федерации (далее — СК России) и в управления СК России в субъектах Федерации с 2011 года введены должности экспертов[867]. Штатная численность их различная: например, в Следственном управлении Следственного комитета по Омской области несут службу восемь экспертов[868], в других регионах — от двух до десяти. Находясь в составе отделов криминалистики следственных управлений СК России субъекта, эти эксперты проводят различные виды судебных экспертиз (в основном, судебно-экономические, фоноскопические, компьютерно-технические, психофизиологические экспертизы с применением полиграфа и др.). И утверждается, что судебно-экспертная деятельность сотрудниками СК России осуществляется согласно Положения о СК России, утвержденному Указом Президента РФ от 14 января 2011 г. № 38[869], поэтому эта деятельность, якобы, не нарушает чьего-либо конституционного права[870].

Такие попытки защитить существующее ныне положение с правовой регламентацией и организацией работы государственных судебно-экспертных организаций внутри системы силовых министерств и ведомств, оказываются несостоятельными и большей частью ничем неоправданны.

О попытках негативного воздействия на судебных экспертов не только экспертно-криминалистических подразделений МВД РФ, но и на сотрудников судебно-экспертных организаций при Министерстве юстиции РФ жестко высказалась С. А.Смирнова: «Многие следователи и прокуроры вообще не различают компетенции эксперта и свидетеля … имеют место попытки склонить эксперта к своей точке зрения, навязать ему способ решения экспертной задачи»[871].

Об отсутствии независимости даже такой фигуры, как советник аппарата специализированного арбитражного суда, привлекаемого судом в качестве специалиста по интеллектуальным правам, свидетельствует А. Т. Боннер, отмечая, что такой специалист, как штатный сотрудник арбитражного суда, «по определению не может быть в полной мере независимым»[872].

Проведенные нами опросы сотрудников различных служб органов внутренних дел свидетельствуют о том, что указанная проблема не надумана: 47 % опрошенных следователей считают, что необходимо вывести судебно-экспертные учреждения из ведомств и объединить все государственные учреждения в одну государственную судебно-экспертную организацию (29 % — против, 24 % — затруднились ответить), из них 45 % считают, что судебно-экспертные учреждения должны находиться в составе Министерства юстиции РФ, 45 % полагают, что эта организация должна быть единой вневедомственной, 10 % — в составе иной организации; 32,5 % опрошенных экспертов правоохранительных органов также считают такое объединение необходимым, 27,5 % высказались против, 40 % затруднились ответить.

Положительное мнение значительной части опрошенных сотрудников об объединении всех экспертов в единый экспертный орган объясняется пониманием того, что нынешняя структура судебно-экспертных организаций и связанное с ней распыление сил и средств (порой очень дорогостоящих), межведомственные несоответствия методик экспертных исследований, крайне низкий уровень координации научно-методической, кадровой, технической деятельности между ведомственными организациями диктуют необходимость преобразований в судебно-экспертной деятельности путем объединения усилий. При этом на важность создания «независимой межведомственной системы органов судебной экспертизы», которая предоставит возможность выявить и использовать внутренние ресурсы этой системы и повысить ее эффективность, настойчиво указывают Л. В.Лазарева[873] и Г. М.Меретуков[874].

Многие годы на проблему совершенствования деятельности государственных судебно-экспертных организаций настойчиво призывает обратить внимание А. Ф.Волынский, который считает, что «необходимость реформирования системы судебно-экспертных учреждений, в том числе, если не прежде всего, ЭКП ОВД, не видит только тот, кто не хочет это видеть, кто не признает прописную истину: "Уровень развития техники определяет систему организации производства"»[875]. При этом приводятся примеры реформирования всей системы судебно-экспертных учреждений в Республике Казахстан, в западноевропейских странах, которое осуществлено на основе единого стандарта, предусматривающего разделение функций экспертов и криминалистов[876].

Полностью склоняясь к концепции об организационном разграничении функций эксперта и специалиста, мы предлагаем ввести в проект Федерального закона № 306504–6 «О судебно-экспертной деятельности в Российской Федерации» статью «Государственный центр судебной экспертизы Российской Федерации», в которой предусмотреть образование на базе судебно-экспертных организаций МВД и Министерства юстиции РФ единого вневедомственного государственного центра судебной экспертизы. В его состав должны войти судебно-экспертные подразделения шести ведомств: Министерства юстиции, МВД, Министерства обороны, Следственного комитета, МЧС, ФТС РФ (за исключением ФСБ и Министерства здравоохранения РФ ввиду выполнения ими особых функций и решения специфических задач). Единая государственная судебно-экспертная служба будет заниматься производством судебных экспертиз по всем видам судопроизводства, научно-методическим, организационным и информационным обеспечением судебно-экспертной деятельности, организацией профессиональной подготовки в специализированных государственных образовательных учреждениях и др. Кроме того, будет реализована прогрессивная идея о создании «групп экспертов-методников», обслуживающих все направления судебных экспертиз[877], оснащенных современным высокотехнологичным оборудованием.

Создание государственного центра судебной экспертизы Российской Федерации позволит стабилизировать численность личного состава судебно-экспертных организаций, улучшить кадровый состав судебных экспертов.

Наконец, в единой государственной судебно-экспертной организации будет достигнут высокий уровень управления всей судебно-экспертной деятельностью страны, обеспечивающий единую политику в сфере судебной экспертизы, реализацию единых научно-методических разработок, единого менеджмента качества судебно-экспертной деятельности, высокую результативность научных изысканий за счет интеграции сил, средств, усилий и потенциала научных работников на определенных направлениях судебно-экспертных исследований.

Следует развеять сомнения оппонентов концепции единой государственной судебно-экспертной организации относительно взаимодействия ее со следователями, судами и другими лицами, связанными с судебно-экспертной деятельностью. Уровень этого взаимодействия не снизится, а будет, наоборот, повышен за счет концентрации практически всей судебно-экспертной деятельности в едином ведомстве, а также за счет единой нормативной регламентации судебно-экспертной деятельности, в том числе регламентации вопросов взаимодействия.

Соглашаясь с мнением практических сотрудников правоохранительных органов и ученых о том, что должно быть обеспечено «организационное разграничение функций экспертов и специалистов, формирование общего для всех правоохранительных министерств и ведомств «центра» судебных экспертиз»[878], необходимо не переусердствовать в идеализации централизованного органа, как это имеет место у наших коллег в Республике Беларусь[879]. По нашему мнению, совершенно неприемлемо наделение такого единого центра несвойственными функциями, например, осуществление надзора за качеством оказания медицинской помощи организациями здравоохранения и другими.

В то же время следует оставить в силовых ведомствах часть сотрудников экспертно-криминалистических подразделений, специализирующихся в технико-криминалистическом обеспечении процессуальных действий и оперативно-розыскных мероприятий. Уже сейчас высказываются предложения о формировании и закреплении при следственных отделах, занимающихся расследованием преступлений, связанных с нарушением правил дорожного движения, специалистов, обладающих комплексом специальных знаний, необходимых для работы на местах дорожно-транспортных происшествий, проведения иных следственных действий по рассматриваемой категории дел (следственный эксперимент, проверка показаний на месте и т. п.)[880].

Поэтому вполне обоснованным будет следующая реорганизация существующих судебно-экспертных организаций в ведомствах: судебные эксперты выводятся вместе с экспертным оборудованием и другим обеспечением из этих ведомств и вводятся в единый государственный центр судебной экспертизы, а на базе имеющихся судебно-экспертных учреждений правоохранительных ведомств образуются технико-криминалистические подразделения, оснащенные современным криминалистическим оборудованием по собиранию, предварительному исследованию следов и иных вещественных доказательств. Уровень профессиональной подготовки сотрудников данных подразделений должен будет обеспечить высокое качество и результативность проведения следственных действий и оперативно-розыскных мероприятий. За данными технико-криминалистическими подразделениями должны быть закреплены обязанности по формированию, ведению и функционированию экспертно-криминалистических учетов. Методические и организационные основы деятельности технико-криминалистических подразделений правоохранительных ведомств более подробно должны быть изложены в отдельных документах — ведомственных инструкциях, утвержденных приказами ведомств.

Общие положения концепции создания единого государственного центра судебной экспертизы Российской Федерации сводятся к следующему:

1. Государственный центр судебной экспертизы Российской Федерации (ГЦСЭ России) является федеральным органом, осуществляющим функции по выработке и реализации государственной политики и нормативно-правовому регулированию в сфере судебно-экспертной деятельности.

2. Основные задачи ГЦСЭ РФ:

— разработка и реализация государственной политики в сфере судебно-экспертной деятельности;

— нормативно-правовое регулирование в сфере судебно-экспертной деятельности;

— управление территориальными подразделениями ГЦСЭ РФ;

— обеспечение социальной и правовой защиты сотрудников ГЦСЭ РФ на основании законодательства Российской Федерации.

3. ГЦСЭ России в своей деятельности руководствуется Конституцией РФ, общепризнанными принципами и нормами международного права, международными договорами Российской Федерации, федеральными конституционными законами, федеральными законами, актами Президента РФ и Правительства РФ.

4. Руководство ГЦСЭ РФ осуществляет Президент РФ.

5. ГЦСЭ РФ осуществляет свою деятельность непосредственно и (или) через территориальные подразделения.

6. ГЦСЭ РФ реализует свою деятельность во взаимодействии с другими федеральными органами исполнительной власти, органами исполнительной власти субъектов Российской Федерации, органами местного самоуправления, общественными объединениями и организациями.

7. Деятельность ГЦСЭ РФ является открытой для общества и публичной в той степени, в какой это не противоречит требованиям законодательства Российской Федерации.

8. При ГЦСЭ РФ создается общественный совет, формируемый согласно требованиям Президента РФ.

9. ГЦСЭ РФ образуется путем объединения:

— РФЦСЭ при Министерстве юстиции РФ;

— Экспертно-криминалистического центра МВД РФ;

— Управления организации экспертно-криминалистической деятельности Главного управления криминалистики Следственного комитета РФ;

— Центрального экспертно-криминалистического таможенного управления Федеральной таможенной службы РФ;

— Центральной пожарной испытательной лаборатории МЧС РФ;

— Экспертно-криминалистической службы Министерства обороны РФ.

10. ГЦСЭ РФ представляет собой централизованную систему органов, которую образуют:

— центральный аппарат;

— территориальные органы: управления ГЦСЭ РФ в субъектах Федерации, Москве, Санкт-Петербурге, районные (межрайонные), городские, районные отделы.

11. В компетенцию ГЦСЭ РФ входят:

— разработка и утверждение правил разработки, апробирования и внедрения методик судебно-экспертных исследований;

— разработка и утверждение регламента по проведению оценки пригодности (валидации), стандартизации методов и методик в судебно-экспертной деятельности;

— разработка и утверждение правил формирования, ведения и использования Государственного реестра методик судебных экспертиз РФ;

— ведение Государственного реестра методик судебных экспертиз РФ;

— разработка и утверждение стандартов и требований к специально оснащенным помещениям для производства судебной экспертизы;

— разработка и утверждение общих критериев определения категорий сложности судебных экспертиз, порядка исчисления сроков производства судебных экспертиз в зависимости от категории их сложности, а также оснований и порядка приостановления и продления срока производства судебной экспертизы;

— разработка и утверждение порядка первоначальной профессиональной подготовки судебных экспертов;

— разработка и утверждение порядка приема квалификационных экзаменов для присвоения квалификации судебного эксперта;

— прием квалификационных экзаменов на право производства судебных экспертиз определенного вида судебной экспертизы;

— разработка и утверждение правил аттестации судебных экспертов;

— разработка и утверждение правил формирования, ведения и использования Государственного реестра судебных экспертов РФ;

— ведение Государственного реестра судебных экспертов РФ;

— разработка и утверждение положения об аттестации (сертификации) и состава комиссии по проведению аттестации (сертификации) судебных экспертов;

— проведение аттестации (сертификации) судебных экспертов;

— разработка и утверждение Кодекса профессиональной этики судебного эксперта РФ.

Концентрация научных и материальных ресурсов в едином центре судебной экспертизы даст следующие положительные результаты:

— реализуются преимущества в области единого организационно-штатного и научно-методического руководства;

— будет достигнуто соблюдение одного из важнейших принципов судебно-экспертной деятельности — независимости эксперта;

— будет оптимизировано распределение финансового и материально-технического обеспечения судебно-экспертной деятельности;

— возрастут возможности решения возникающих объемных задач путем перегруппировки сил внутри единой судебно-экспертной организации и т. д.

Вместе с тем для поддержания здоровой конкуренции следует способствовать развитию негосударственного сектора судебно-экспертной деятельности.

Высокий уровень квалификации судебных экспертов, работающих вне государственных судебно-экспертных организаций, еще в 1962 г. отмечал А. Р. Шляхов. Анализируя пути выхода из постоянно возникающих сложных ситуаций (необходимость проведения новых видов судебных экспертиз; рост количества назначенных судебных экспертиз, значительно превышающий возможности лабораторий судебной экспертизы при Министерстве юстиции России; расширение функций этих лабораторий и т. д.), он предложил приглашать «внештатных экспертов, то есть специалистов, постоянно работающих в различных научных, экспериментальных или промышленных учреждениях»[881]. Кроме них, были предложения о составлении списков внештатных судебных экспертов, а также судебных экспертов, ранее работавших в государственных судебно-экспертных организациях и ушедших на пенсию (в отставку).

К тому же, негосударственные судебно-экспертные организации относительно независимы от органов юстиции и силовых ведомств; деятельность таких организаций позволяет обеспечить состязательность уголовного, гражданского, арбитражного процесса; негосударственными судебно-экспертными организациями проводятся ряд родов и видов судебных экспертиз, отсутствующие в перечне проводимых государственными судебно-экспертными учреждениями (например, лесотехническая, патентоведческая, искусстоведческая и многие другие судебные экспертизы), и т. д.

Негосударственные судебно-экспертные организации ограждены от того давления государственного аппарата, какое испытывают государственные судебно-экспертные организации. Потому что, как отметил Ю. Г.Корухов, термин «государственный», означающий полную зависимость от государственного бюджета, утверждение штатов, заработную плату, средства на оборудование и расходные материалы из государственного бюджета, наводит на мысль о полной зависимости от государственного бюджета[882], и соответственно, от государственных структур (органов исполнительной власти: Министерства внутренних дел, Министерства юстиции, Министерства обороны, Министерство здравоохранения и т. д.).

Поэтому необходимо взять на вооружение предложения, которые изложены учеными относительно негосударственных судебно-экспертных организаций в критическом стиле, но с последующей их оптимизацией и адаптацией к позитивному решению указанной ими проблемы. Все имеющиеся на сегодняшний день знания, раскрывающие сущность судебно-экспертной деятельности негосударственных судебно-экспертных организаций, явлений и процессов, происходящих в ней, следует объединить в одну систему знаний.

Предлагаем составить единый Государственный Реестр всех судебных экспертов, состоящий из четырех разделов:

судебные эксперты государственных судебно-экспертных организаций;

судебные эксперты негосударственных судебно-экспертных организаций;

судебные эксперты, не состоящие в штатах судебно-экспертных организаций и ведущие индивидуальную судебно-экспертную деятельность;

сведущие лица, не зарегистрированные в качестве судебных экспертов, но имеющие значительный опыт производства судебных экспертиз.

Данный Реестр судебных экспертов и сведущих лиц должен быть составлен авторитетной государственной судебно-экспертной организацией (например, РФЦСЭ при Министерстве юстиции РФ), с участием негосударственной судебно-экспертной организации, обладающей высоким научным, методическим и, главное, кадровым профессиональным потенциалом. Проведя анализ деятельности всех негосударственных судебно-экспертных организаций, исключив те из них, которые нацелены только на коммерческие интересы всех проектов, либо не обладают научным и организационным потенциалом (надо обладать определенным авторитетом и способностями собрать, например, представителей всех, или почти всех, самых крупных негосударственных судебно-экспертных организаций страны, причем неоднократно, и суметь организовать активное обсуждение проблем, выливающееся в их решение и т. д.), мы приходим к выводу о том, что такой организацией, консолидирующей негосударственные судебно-экспертные организации Российской Федерации, является Союз «Палата судебных экспертов имени Ю. Г.Корухова (СУДЭКС)».

Показанные основные проблемы деятельности негосударственных судебно-экспертных организаций: слабое правовое регулирование судебно-экспертной деятельности негосударственных судебно-экспертных организаций; низкое качество судебных экспертиз, производимых судебно-экспертными организациями; увеличение числа частных организаций, именующих себя экспертными, но не имеющими ни профессионально подготовленных экспертов, ни современного оборудования, и к тому же не обладающих научно-обоснованными методиками проведения судебных экспертиз; рост количества организаций, именуемых себя Центрами и Палатами судебных экспертов, которые не имея на то права, раздают за низкую стоимость «Сертификаты компетентности эксперта» практически всем, кто произвел оплату и т. д., не исчерпываются вышеназванными. Кроме того, нередки случаи производства явно необъективных (и хотя уголовные дела, возбужденные по ст. 307 УК РФ, пока не доводятся до стадии вынесения приговора, имеются все основания говорить о производстве отдельными «экспертами» ложных заключений эксперта) судебных экспертиз. И эти проблемы надо решать, причем решать кардинально, разработав для деятельности негосударственных судебно-экспертных организаций правовые, научно-методические и организационные основы.

Часть вышеназванных проблем решается путем выполнения следующих мероприятий: распространение требований к профессиональной, научно-методической подготовке, материально-техническому обеспечению, предъявляемых к государственным судебно-экспертным организациям, и в отношении негосударственных судебно-экспертных организаций: аккредитация судебно-экспертных лабораторий; сертификация судебных экспертов и т. д.

Кроме того, накоплен определенный объем материала, проведены обобщение и анализ судебно-экспертной деятельности негосударственных судебно-экспертных организаций Российской Федерации. Изучен обширный зарубежный опыт работы негосударственных судебно-экспертных организаций.

Теоретическое обоснование негосударственной судебно-экспертной деятельности

Представляется, что для достижения положительного эффекта реализации практических действий по оптимизации судебно-экспертной деятельности негосударственных судебно-экспертных организаций необходимо тщательно разработанное, продуманное теоретическое обоснование этой деятельности, которое выражается в комплексе идей, принципиальных положений, научно аргументированных и подтвержденных практикой правовых, научно-методических и организационных мер — в разработке соответствующей концепции.

Разрабатывая концептуальные основы судебно-экспертной деятельности негосударственных судебно-экспертных организаций, мы взяли за основу положение о том, что рассматриваемая деятельность является практической и состоит в организации, производстве, научно-методическом и информационном обеспечении судебных экспертиз в судопроизводстве во имя интересов граждан и государства.

Мы придерживаемся и основываем свои воззрения на том, что для всех частных теорий судебной экспертизы (учение о судебно-экспертной деятельности, учение об экспертном прогнозировании, учение об экспертной профилактике и других) концептуальным обоснованием служит материнская общая теория судебной экспертизы. В настоящее время, благодаря усилиям известных ученых Т. В.Аверьяновой, И. А.Алиева, С. Ф.Бычковой, А. И.Винберга, Е. И.Галяшиной, А. М.Зинина, Н. П.Майлис и др., разработаны основные положения общей теории судебной экспертизы. И они стимулировали научные разработки частных теорий судебной экспертизы. Надо отметить, что частная теория «отражает лишь сторону, один из элементов (или совокупность элементов), группу связей и отношений предмета общей теории судебной экспертизы, лишь некоторые закономерности объективной действительности»[883]. При этом мы являемся сторонниками взглядов о том, что в общей теории судебной экспертизы существуют четыре основные частные теории:

а) теория экспертной идентификации;

б) теория экспертной диагностики;

в) теория экспертного прогнозирования;

г) теория экспертной профилактики[884].

Кроме названных, постепенно стали разрабатываться частные теории (учения), входящие в подсистему частных экспертных теорий, предмет которых содержался, в основном, в исследовании закономерностей отдельных родов и видов судебных экспертиз. Например, в свое время были разработаны учения о холодном оружии, о криминалистическом исследовании огнестрельного оружия и т. д. В настоящее время разработаны еще более узкие частные теории: «Концептуальные основы криминалистического исследования нарезного огнестрельного оружия по следам на пулях»[885], «Концептуальные основы баллистической диагностики»[886] и др.

Проведя анализ разработок новых частных теорий и исходя из постоянного наращивания потока информации, одновременно действующих процессов интеграции и дифференциации, мы предлагаем в рамках учения о судебно-экспертной деятельности как составной части общей теории судебной экспертизы рассмотреть концептуальные основы, закономерности процессов и действий, касающиеся судебно-экспертной деятельности негосударственных судебно-экспертных организаций.

Поэтому углубляясь и конкретизируя отдельные положения учения о судебно-экспертной деятельности негосударственных судебно-экспертных организаций, мы постоянно будем связывать их с другими частными теориями и с общей теорией судебной экспертизы.

Содержание исследуемой нами частной теории раскрывает сущность всей судебно-экспертной деятельности. Необходимость ее изучения, кроме вышеописанных причин, связанных с повышением значимости судебно-экспертной деятельности негосударственных судебно-экспертных организаций в судопроизводстве, объясняется еще и следующим: дальнейшим развитием общей теории судебной экспертизы; возникновением и развитием частных теорий родов и видов судебных экспертиз; эволюцией связей и взаимосвязи частных учений судебной экспертизы между собой и другими науками и т. д.

Как и любая теория, учение о судебно-экспертной деятельности негосударственной судебно-экспертной организации состоит из следующих основных элементов:

предмет учения;

принципы;

объекты;

функции;

методы;

взаимодействие с общей теорией судебной экспертизы и с другими науками.

Определение предмета любой частной теории связано с понятиями, заложенными в названии теории. В данном случае предлагаем обратить внимание на значение обеих частей названия «учения о судебно-экспертной деятельности негосударственных судебно-экспертных организаций». По нашему мнению, негосударственными судебно-экспертными организациями являются организации, образованные в соответствии с законодательством Российской Федерации, основным видом деятельности которых является судебно-экспертная деятельность, проводимая согласно установленным законом требованиям к производству судебной экспертизы. А «судебно-экспертная деятельность» содержится в названии потому, что судебно-экспертные организации, как и любые существующие организации и учреждения, могут заниматься и иными неосновными видами деятельности: образовательной, оценочной, консультационной и т. д. Поэтому для указания того вида деятельности, изучением которой призвана заниматься частная теория, в названии и конкретизирован этой вид деятельности: «судебно-экспертная деятельность».

Таким образом, предметом учения о судебно-экспертной деятельности негосударственных судебно-экспертных организаций являются теоретические, правовые, научно-методические и организационные закономерности судебно-экспертной деятельности негосударственных судебно-экспертных организаций.

Закономерности правового, организационного и технологического обеспечения судебно-экспертной деятельности близки к некоторым закономерностям, которые указаны авторами книги «Теория судебной экспертизы. (Судебная экспертология)»[887], но имеют некоторые авторские коррективы:

1. Закономерности возникновения, развития и прекращения правоотношений по использованию специальных знаний в судопроизводстве, включая правоотношения между судебным экспертом и следователем (дознавателем), судом, сторонами. Проявлением этой группы закономерностей и подтверждением высокого уровня взаимодействия является следующая реализованная автором на практике инициатива.

В целях лучшей организации деятельности негосударственных судебно-экспертных организаций и частных экспертов и согласования научных кругов, судебно-экспертных организаций и органов исполнительной и судебной власти субъектов Российской Федерации, для обеспечения качества судебно-экспертного сопровождения уголовного, гражданского, арбитражного судопроизводства в Республике Башкортостан создан «Общественный Совет по судебно-экспертной деятельности в Республике Башкортостан» (далее — Совет).

2. Закономерности эволюции правовой регламентации судебно-экспертной деятельности негосударственных судебно-экспертных организаций.

3. Закономерности информационного обеспечения судебно-экспертной деятельности негосударственных судебно-экспертных организаций.

4. Закономерности профессиональной подготовки и проверки соответствия уровня компетентности судебных экспертов негосударственных судебно-экспертных организаций единым с судебными экспертами государственных судебно-экспертных организаций требованиям.

5. Закономерности разработки, валидации, стандартизации судебно-экспертных методик, разрабатываемых негосударственными судебно-экспертными организациями, и дальнейшего их использования в проведении соответствующих судебных экспертиз.

6. Закономерности проведения судебных экспертиз с применения единой с государственными судебно-экспертными организациями методологической основы (унифицированные методики и т. д.).

7. Закономерности возрастания требований к профилактике нарушений судебно-экспертной деятельности негосударственных судебно-экспертных организаций с возрастанием уровня требований к судебной экспертизе.

Принципы учения о судебно-экспертной деятельности негосударственных судебно-экспертных организаций лучше рассмотреть, разделив их на три группы.

— общенаучные принципы;

— принципы практической судебно-экспертной деятельности;

— принципы негосударственной судебно-экспертной деятельности.

К общенаучным принципам относятся: принцип детерминизма (причинности, историзма), принцип системности, принцип объективности, принцип научной обоснованности[888].

Принцип историзма (детерминизма) выражается в установлении причинно-следственных связей между судебно-экспертной деятельностью негосударственных судебно-экспертных организаций и потребностями уголовного, гражданского, арбитражного, административного судопроизводства, связанными с соблюдением интересов граждан и государства в условиях повышения уровня состязательности.

Принципу системности в предлагаемой нами частной теории уделяется серьезное внимание из-за наличия тесной связи судебно-экспертной деятельности негосударственных судебно-экспертных организаций с процессуальной, криминалистической, оперативно-розыскной деятельностью, в комплексе со многими другими науками: судебной медициной, биологией, химией, судебной бухгалтерией и другими.

Принцип объективности в учении о судебно-экспертной деятельности негосударственных судебно-экспертных организаций имеет одно из решающих значений, так как тесно связан с такими категориями, как независимость, уровень профессионализма судебного эксперта, уровень научно-технического обеспечения судебно-экспертной деятельности негосударственных судебно-экспертных организаций.

Принцип научной обоснованности выражен в использовании негосударственными судебно-экспертными организациями в своей деятельности только научно обоснованных методов и методик, в получении подтверждаемых ходом и результатами исследования выводов судебных экспертиз.

В группу принципов второй группы — принципов практической судебно-экспертной деятельности мы предлагаем включить принципы, которые содержат в себе нормативные и методические требования к судебно-экспертной деятельности[889]:

а) принцип законности;

б) принцип полноты исследований;

в) принцип соблюдения прав, свобод и законных интересов человека и гражданина, прав и законных интересов юридических лиц;

г) принцип соблюдения профессиональной этики судебного эксперта.

Принцип законности предполагает осуществление судебно-экспертной деятельности при обязательном исполнении требований нормативных правовых актов, составляющих правовую основу этой деятельности. Судебным экспертам негосударственных судебно-экспертных организаций особенно важно соблюдать этот принцип, так как отступление от норм законодательства Российской Федерации при проведении судебно-экспертной деятельности недопустимо и влечет за собой предусмотренную законом ответственность.

Принцип полноты исследования выражается в обязательности исследования судебным экспертом негосударственной судебно-экспертной организации в полном объеме всех представленных объектов, использовании всех возможных методов исследования, с соблюдением всех описанных в методиках стадий и операций в целях получения единственно достоверного вывода судебной экспертизы (следует заметить, что судебными экспертами негосударственных судебно-экспертных организаций возможностей более полного исследования объектов гораздо больше, чем у экспертов государственных судебно-экспертных организаций из-за меньшего количества назначенных материалов, и, соответственно, большего времени на проведение исследования, и из-за отсутствия нормативов, указывающих в приказном порядке количество экспертиз, которое должен провести в год эксперт). Принцип полноты имеет комплексный характер, в состав данного комплекса принято включать: содержательно-гносеологическую полноту исследования (экспертом должна быть выявлена совокупность необходимых и достаточных для формирования вывода признаков); формально-исследовательскую полноту (исследуются все объекты); методическую полноту (используются все необходимые методы исследования); эмпирическую полноту (исследование всех свойств и сторон объекта)[890] и др.

Судебно-экспертная деятельность осуществляется в соответствии с принципом соблюдения равноправия граждан, их конституционных прав на свободу и личную неприкосновенность, достоинство личности, неприкосновенность частной жизни, личную и семейную тайну, защиту чести и достоинства, а также иных прав, свобод и законных интересов человека и гражданина либо прав и законных интересов юридических лиц согласно принципам и нормам международного права и положениям Конституции РФ.

Принцип соблюдения профессиональной этики в судебно-экспертной деятельности заключается в обязательном выполнении этических норм, правил профессионального поведения и взаимоотношений судебных экспертов, в соблюдении Кодекса этики судебного эксперта Российской Федерации.

В третью группу принципов — принципов негосударственной судебно-экспертной деятельности мы включили:

а) принцип технологичности судебно-экспертной деятельности негосударственных судебно-экспертных организаций;

б) принцип непрерывного совершенствования индивидуальной профессиональной подготовки судебного эксперта негосударственных судебно-экспертных организаций.

Оба вышеназванных принципа серьезно детерминированы с всеобщим свойством негосударственной судебно-экспертной деятельности — наличием конкуренции (борьбы) между отдельными организациями за имидж лучшей судебно-экспертной организации. Поэтому негосударственные судебно-экспертные организации изо всех сил мобилизуют свои возможности для оснащения своих лабораторий передовой экспертной техникой и современным оборудованием (пусть даже дорогостоящим).

Реализация принципа непрерывного совершенствования индивидуальной профессиональной подготовки объясняется вышеописанной конкуренцией и состязательностью процесса (в случае низкой квалификации судебному эксперту не назначат судебные экспертизы), а также очень интересным положением судебного эксперта негосударственной судебно-экспертной организации в отличие от судебного эксперта государственной судебно-экспертной организации: анализ практики свидетельствует о том, что эксперт государственной организации (например, ЭКП МВД РФ), получив предельное звание и должностной «потолок» зарплаты, замедляет (а чаще всего, перестает) стремление к творческому росту (зарплата стабильная, до пенсии по выслуге можно и так дослужить); в отличие от него судебный эксперт негосударственной судебно-экспертной организации вынужден постоянно совершенствовать свой научный, практический профессиональный потенциал (у него нет стабильно высокого оклада и обеспечивающего пенсию звания) для того, чтобы эксперту назначали больше судебных экспертиз, от чего зависит его достойное существование.

Функции учения о судебно-экспертной деятельности негосударственных судебно-экспертных организаций, как функции любой теории[891]:

а) методологическая;

б) синтезирующая;

в) информационная;

в) объяснительная;

г) прогностическая;

д) профилактическая.

Методологическая функция признается основополагающей в учении о судебно-экспертной деятельности негосударственных судебно-экспертных организаций, потому что, как и во всех науках, «методология теории представляет собой систему идей, исполняющую роль руководящего принципа, орудия научного анализа, средства реализации требований этого анализа»[892]. Методологию учения о судебно-экспертной деятельности негосударственных судебно-экспертных организаций можно определить как систему теоретических построений, вскрывающую сущность учения, объясняющую функции и показывающую методы, используемые для организации судебно-экспертной деятельности негосударственных судебно-экспертных организаций.

Синтезирующая функция учения о судебно-экспертной деятельности негосударственных судебно-экспертных организаций содержится в синтезе закономерностей и систематизации всех терминов и понятий, входящих в структуру учения.

Информационная функция исследуемого учения состоит в общем описании системы судебно-экспертной деятельности негосударственных судебно-экспертных организаций и ее элементов.

Объяснительная функция учения о судебно-экспертной деятельности негосударственных судебно-экспертных организаций заключается в описании процессов, толковании закономерностей, и, в целом, объясняет содержание судебно-экспертной деятельности негосударственных судебно-экспертных организаций.

Прогностическая функция учения о судебно-экспертной деятельности негосударственных судебно-экспертных организаций, изучая закономерности и связи между элементами судебно-экспертной деятельности, позволяет прогнозировать новые направления развития, новые способы решения задач судебно-экспертной деятельности негосударственных судебно-экспертных организаций.

Профилактическая функция учения о судебно-экспертной деятельности негосударственных судебно-экспертных организаций неразрывно связана со всеми вышеперечисленными функциями. Анализ информации, содержащийся в судебных экспертизах, в имеющихся и новых экспертных методиках, в результатах иных видов судебно-экспертной деятельности, позволяет установить причины, способствующие совершению правонарушений, разрабатывать профилактические методические рекомендации по устранению выявленных причин совершения преступлений и т. д.

Объектом учения о судебно-экспертной деятельности негосударственных судебно-экспертных организаций является судебно-экспертная деятельность негосударственных судебно-экспертных организаций.

Субъекты данного учения — судебный эксперт (включая сведущее лицо, привлекаемое для производства судебной экспертизы, не работающее в судебно-экспертной организации) и руководитель негосударственной судебно-экспертной организации.

Методы учения о судебно-экспертной деятельности негосударственных судебно-экспертных организаций делятся на две группы: методы теории (учения) получения научного знания (теоретический уровень) и методы практической судебно-экспертной деятельности негосударственных судебно-экспертных организаций. В качестве наиболее перспективного метода первой группы отметим метод обобщения практики судебно-экспертной деятельности негосударственных судебно-экспертных организаций. Следует признать, что этот метод еще недостаточно широко используется, но возможности его для проведения анализа, обобщения и прогнозирования судебно-экспертной деятельности негосударственных судебно-экспертных организаций видятся очень перспективными.

Близок к вышеописанному методу метод сравнительного анализа, позволяющий в результате сравнения анализа практики негосударственных судебно-экспертных организаций разных регионов, различных специализаций установить недостатки и их причины, разработать направления дальнейшего перспективного развития негосударственных судебно-экспертных организаций.

Кроме названных, к методам теории (учения) можно отнести: метод абстрагирования, метод системного подхода, методы информационного, деятельностного подхода, правового анализа и т. д.[893]

Общей задачей учения является создание научной базы для становления, функционирования и развития судебно-экспертной деятельности негосударственных судебно-экспертных организаций.

Специальные задачи учения: изучение закономерностей становления и развития судебно-экспертной деятельности негосударственных судебно-экспертных организаций; разработка и внедрение новых форм и методов судебно-экспертной деятельности негосударственных судебно-экспертных организаций; постоянное развитие теоретических основ и практической реализации судебно-экспертной деятельности негосударственных судебно-экспертных организаций; повышение уровня профессиональной подготовки судебных экспертов негосударственных судебно-экспертных организаций разработка мер профилактики нарушений судебно-экспертной деятельности негосударственных судебно-экспертных организаций.

Рассмотрев основные положения учения о судебно-экспертной деятельности негосударственных судебно-экспертных организаций, отметим, что это учение неразрывно связано не только с четырьмя основными частными теориями (теорией экспертной идентификации; теорией экспертной диагностики; теорией экспертного прогнозирования; теорией экспертной профилактики), но и с другими учениями, входящими в систему общей теории судебной экспертизы: частной экспертной теорией криминалистического исследования огнестрельного оружия и следов его применения; частной теорией судебно-технической экспертизы документов и другими.

Таким образом, разработанные концептуальные основы учения о судебно-экспертной деятельности негосударственных судебно-экспертных организаций, включают правовые, научно-методические, организационные положения, вопросы взаимодействия с судьями, оперативными и другими службами правоохранительных органов, контроля и предполагают:

— независимость негосударственных судебно-экспертных организаций от органов юстиции и правоохранительных ведомств;

— деятельность негосударственных судебно-экспертных организаций позволяет обеспечить состязательность уголовного, гражданского, арбитражного процесса;

— возможность негосударственным судебно-экспертным организациям проводить практически неограниченный перечень родов и видов судебных экспертиз (например, патентоведческую, геодезическую, экологическую и многие другие судебные экспертизы);

— организационно-штатная структура негосударственных судебно-экспертных организаций позволяет привлекать необходимое количество экспертов для выполнения больших объемов экспертных исследований, в отличие от государственных, в которых возможности варьирования штатной численностью учреждений и подразделений крайне ограничены;

— в негосударственных судебно-экспертных организациях имеется возможность оперативной апробации новых научно-обоснованных методов и экспертных методик и т. д.

И данные позитивные положения судебно-экспертной деятельности негосударственных судебно-экспертных организаций должны быть реализованы в законодательстве о судебно-экспертной деятельности Российской Федерации.

Проблемы судебно-экспертной профилактики

Технико-криминалистические средства и методы борьбы с преступностью и иными правонарушениями включают в себя не только результаты научных исследований и их практической реализации в сфере расследования и раскрытия преступлений, но и результаты поиска средств, приемов и методов их профилактики (предупреждения).

Разработка и дальнейшее совершенствование теории криминалистической профилактики усилиями В. Ф.Зудина, М. Ш.Махтаева, Е. Р.Россинской, Н. П.Яблокова позволили расширить перечень криминалистических средств и методов предотвращения преступлений. Это привело к созданию целостной системы криминалистической деятельности в борьбе с преступностью профилактическими методами. В настоящее время в теории и практике криминалистики общепризнанной является криминалистическая профилактика в виде деятельности по изучению механизма следового отображения конкретных преступных деяний в разных источниках профилактически значимого характера; в виде исследования особенностей типичных следственных ситуаций профилактического характера и т. д.[894]. Это нашло отражение в формировании таких отраслей профилактики, как следственная и оперативно-розыскная профилактика. В этой системе, ранее состоявшей из методов и средств следственной и оперативно-розыскной профилактики, одним из значимых направлений является относительно недавно сформировавшийся вид криминалистической профилактики — экспертно-криминалистическая профилактика.

В продолжение разработки идей И. А.Алиева, С. Е.Киселева пришло время выделить еще один вид профилактической деятельности, которая ведется судебными экспертами — судебно-экспертную профилактику. Главное отличительное качество ее состоит в сфере использования: если криминалистическая и экспертно-криминалистическая профилактика проводятся только в расследовании и раскрытии преступлений (уголовном судопроизводстве), то судебно-экспертная профилактика — во всех видах судопроизводства (гражданском, уголовном, административном, арбитражном).

Актуальность формирования теории судебно-экспертной профилактики объясняется востребованностью этой теории в деле повышения эффективности в борьбе с правонарушениями при помощи специальных знаний. Предпосылками создания частной теории судебно-экспертной профилактики явились следственная, судебная и экспертная практики, которые позволили обосновать не только теоретические положения данной теории, но получить реальные результаты в практической деятельности.

Представляется, что предметом судебно-экспертной профилактики являются закономерности формирования, сбора, исследования, оценки и использования значимой информации об обстоятельствах, благоприятствующих совершению правонарушений, полученной в результате судебно-экспертной деятельности, а также основанных на познании этих закономерностей специальных экспертных средствах, приемах и методах ликвидации указанных обстоятельств и предупреждения готовящихся правонарушений.

Объектами судебно-экспертной профилактики являются:

— общие объекты (материальные носители информации об исследуемом событии: например, документы, предметы, живые лица и т. д.);

— типовые объекты (специальные объекты родов и видов судебных экспертиз: например, сметы, отчеты и т. д.);

— конкретные объекты (объекты, исследуемые в ходе проведения конкретной судебной экспертизы: живые лица, трупы, части тела, продукты жизнедеятельности).

Полагаем, что, субъектами судебно-экспертной профилактики являются судебные эксперты — исполнители конкретных экспертиз и руководитель судебно-экспертной организации.

Задачи, ставящиеся перед частной теорией судебно-экспертной профилактики, как и во многих других частных теориях, подразделяются на две группы: общие и частные (специальные). Общей задачей теории судебно-экспертной профилактики, является способствование успешной борьбе с преступностью и иными правонарушениями путем разработки научных положений по использованию судебно-экспертной деятельности в профилактике преступлений и иных правонарушений. К специальным задачам следует отнести:

— установление в ходе экспертных исследований обстоятельств, создающих условия для совершения правонарушений;

— создание новых средств и методов получения истинных знаний, предоставляющих судебным экспертам современные возможности по определению условий, благоприятствующих совершению преступный посягательств и иных правонарушений;

— разработка и модернизация мер по улучшению сотрудничества субъектов судебно-экспертной деятельности;

— разработка мер судебно-экспертной профилактики в гражданском, арбитражном, административном процессах и т. д.

В теории судебно-экспертной профилактики разрабатывается система терминов, отображающих реальную действительность, а именно: система профилактической экспертной деятельности, структурно-функциональная основа профилактической экспертной деятельности, субъекты экспертной профилактической деятельности, модели экспертно-профилактической деятельности и т. д.

Судебно-экспертная профилактика является синтетической теорией: она вбирает в себя основы всех смежных с ней отраслей знаний, в том числе, криминалистики, гражданского, уголовного, административного права; судебной экспертологии, судебной медицины и психиатрии и других.

Изучение следственной, судебной и экспертной практики показало, что эта теория может быть дополнена некоторыми новыми положениями. Так, по объекту и направлению воздействия экспертной профилактической деятельности она должна быть разделена на: а) внутреннюю; б) внешнюю профилактику.

Внешняя судебно-экспертная профилактика представляет собой деятельность в ходе проведенного экспертом экспертного исследования, состоящую в установлении, исследовании, хранении сведений об условиях, благоприятствующих совершению правонарушений, а также в разработке практических советов по их устранению и дальнейшему предупреждению этих правонарушений.

К сожалению, не все субъекты раскрытия и расследования преступлений обладают знаниями, умениями и навыками использования информации, получаемой в ходе профилактической судебно-экспертной деятельности. Например, следователю необходимо знать, что, если он поставит перед экспертом вопросы по выявлению условий, способствующих совершению преступлений, то может получить значимую для предотвращения преступлений информацию. Так, эксперт-экономист, владея специальными финансово-экономическими знаниями, отвечая на такого рода вопросы[895], может дать в заключении эксперта профессиональный вывод с подробным анализом всех выявленных им в ходе проведения экспертизы условий, способствующих совершению преступления. После чего следователь (суд) может сделать запрос судебному эксперту о предоставлении ему рекомендаций с изложенными способами устранения описанных условий. Таким образом, разработанные судебным экспертом рекомендации могут использоваться следователем при составлении представления, или частного определения, которое он направит в соответствующую организацию, или учреждение с требованием об устранении выявленных условий, способствующих совершению преступлений.

Полагаем, что последующая профилактическая работа по устранению указанных судебным экспертом условий, способствующих совершению преступлений, минимизирует вероятность совершения преступлений и правонарушений в дальнейшей деятельности проверяемых организаций.

Другим примером экспертной профилактики могут служить диагностические исследования отпечатков пальцев рук на дактилокартах, в ходе которых можно выявить дерматоглифическую информацию, указывающую, например, на наследственную предрасположенность человека к повышенной агрессии[896]. Эти данные, представленные экспертом следователю, позволят составить список группы риска, с которой в дальнейшем, следует проводить профилактическую работу в ходе расследования преступления.

Внутренняя судебно-экспертная профилактика представляет собой деятельность по выявлению и предупреждению правонарушений судебных экспертов в ходе их экспертной деятельности, а также фактов, потенциально способствующих совершению правонарушения, как судебными экспертами конкретной судебно-экспертной организации, так и судебными экспертами вне ее.

Причинами правонарушений (в виде заведомо ложных заключений) судебных экспертов могут являться:

а) подкуп судебного эксперта;

б) запугивание судебного эксперта;

в) использование служебного положения воздействующего лица для оказания давления на судебного эксперта;

г) сокрытие (неустановление) обстоятельств, исключающих участие сведущего лица в качестве судебного эксперта (является родственником, потерпевшим, состоит в дружеских или неприязненных отношениях с одной из сторон и т. д.).

В качестве специальных мер реагирования на выявленные обстоятельства, благоприятствующие совершению преступлений или правонарушений в сфере судебно-экспертной деятельности работниками судебно-экспертных организаций, можно предложить следующие группы мероприятий:

— законодательные (внесение изменений в нормативные правовые акты, их создание или отмена);

— научно-методические (разработка новых или совершенствование имеющихся методик судебных экспертиз в целях исключения возможностей фальсификации или изменения результатов исследования — в настоящее время, например, разрабатываются новые методики ДНК-анализа с использованием отечественных панелей снипов, заменяющих STR-локусы и т. д.);

— профессионально-этические (улучшение кадровой работы с судебными экспертами; постоянное отслеживание соответствия судебных экспертов профессиональным и этическим требованиям);

— удаление из единого Реестра судебных экспертов лиц, предоставляющих заведомо ложное заключение эксперта, а также лиц, систематически допускающих экспертные ошибки, подтверждением чего являются неоднократно проводимые повторные экспертизы с противоположными выводами.

Достаточно эффективной мерой внутренней профилактики является практикуемое перекрестное рецензирование: сотрудники-эксперты судебно-экспертной организации рецензируют заключения экспертов из числа своего коллектива, затем в ходе совещания проводится открытое обсуждение полученных результатов.

Еще одной эффективной мерой предотвращения преступлений и иных правонарушений в сфере судебно-экспертной деятельности можно назвать индивидуальную профилактику в отношении каждого эксперта судебно-экспертной организации. Такую судебно-экспертную профилактику осуществляют кадровые службы, психологи и руководители судебно-экспертной организации.

Полагаем, что решение вышеописанных проблемных вопросов в области судебно-экспертной профилактики позволит обеспечить повышение качества судебных экспертиз и судопроизводства в целом.

Раздел 3. Теоретические основы криминалистической тактики

Глава 1. Введение в криминалистическую тактику

1.1. Современные представления о предмете криминалистической тактики

Предмет криминалистической тактики является производным от предмета криминалистики в целом. В теории криминалистики в настоящее время доминирует теоретико-доказательственная концепция ее предмета. Иными словами, криминалистика своими технико-криминалистическими, тактическими и методическими средствами призвана способствовать следственной, судебной и обвинительной деятельности по установлению достоверной картины произошедшего события, причастных к содеянному и виновных в нем лиц, а также иных обстоятельств, имеющих значение для правильного разрешения уголовного дела. Именно эта служебная по отношению к доказыванию роль криминалистики в целом и криминалистической тактики в частности позволила рассуждать о содержательной стороне исследовательской деятельности, предмете науки с теоретико-доказательственных позиций.

Классическим определением криминалистической тактики в этом контексте выглядит понимание данного раздела науки В. И.Комиссаровым: «Криминалистическая тактика — это раздел науки, в котором познаются закономерности возникновения, сохранения, угасания и передачи идеальной информации (следов) о преступлении, а также закономерности психологии взаимоотношений следователя с участниками предварительного расследования и его обращения с материальными объектами, на базе чего формируются системы общих и частных рекомендаций (приемов) по организации в типичных ситуациях производства отдельных следственных действий».[897] Как известно, обретшая надлежащую процессуальную форму «идеальная или материальная» информация о преступлении при условии соблюдения в процессе ее собирания, проверки и оценки требований закона становится доказательством. При всех криминалистических нюансах информации о преступлении и других имеющих значение обстоятельствах стержневой смысл имеет именно содействие тактическими средствами доказыванию по уголовному делу.

В теории криминалистической тактики существует и другой подход, в рамках которого к теоретико-доказательственной концепции предмета авторы приходят не через «информацию о преступлении», а посредством смещения акцентов к производимым следственным действиям, доказыванию, доказательствам. Р. С.Белкин предлагал следующее определение: «Криминалистическая тактика — это система научных положений и разрабатываемых на их основе рекомендаций по организации и планированию предварительного и судебного следствия, определению линии поведения лиц, осуществляющих доказывание, и приемов проведения отдельных следственных и судебных действий, направленных на собирание и исследование доказательств, на установление причин и условий, способствовавших совершению и сокрытию преступлений»[898]. Центральное место в понимании криминалистической тактики В. Я. Карловым отводится системе «научных положений и рекомендаций по организации и планированию расследования и тактике проведения отдельных следственных действий, направленных на собирание и исследование доказательств по уголовным делам»[899].

Эффективность линии поведения и способы осуществления конкретных следственных и судебных действий в качестве центральных категорий называются в определении Е. Е.Центрова, который, тем не менее, в содержание понятия криминалистической тактики включил не только приемы, но также правила, установления, технологии, предписания и рекомендации. Как особую сферу приложения исследовательских усилий в развитие криминалистической тактики Е. Е.Центров выделил разработку и аккумулирования специальных знаний и организационно-плановых начал. Криминалистическая тактика в его понимании представляет собой систему наиболее общих научных положений, которые опираются «на результаты изучения закономерностей преступной деятельности, обобщение следственной практики, данные юридических и иных специальных наук, на основе которых разрабатываются и аккумулируются специальные знания, организационно-плановые начала, наиболее рациональные и целесообразные приемы, правила, установления, технологии, предписания и рекомендации по определению наиболее эффективной линии поведения и способам осуществления конкретных следственных и судебных действий в специфических ситуациях, возникающих в процессе раскрытия, расследования и предупреждения преступлений»[900]. И в данном случае приемы, правила, технологии, установления и рекомендации служат определению наиболее целесообразной линии поведения, равно как и аккумулированные специальные знания, организационно-плановые начала имеют аналогичную по направленности, но, как следует из логики последовательности заявленных терминов в определении, более общую рациональность.

Во всех ранее данных определениях в той или иной мере повторяются сентенции о рационализации деятельности профессиональных участников уголовного судопроизводства, зачастую приводится в качестве центральной составляющей упоминание о системе тактических приемов, рекомендаций. Кроме того, практически все авторы проявляют единодушие по существу отношения криминалистической тактики к доказыванию. Различия заключаются главным образом в апеллировании категориями информации о преступлении, доказательствах, собирании, проверке доказательств, производства следственных действий (средства доказывания) и пр. Иными словами, все в той или иной мере вращается вокруг рационализации установления обстоятельств события преступления и виновных в нем лиц.

Таким образом, этот теоретико-доказательственный подход можно охарактеризовать на основе главных идей, заложенных в определении криминалистической тактики. Итак, криминалистическая тактика в представлении подавляющего большинства криминалистов выглядит научной и практической рационализацией следственной, судебной и прокурорской деятельности главным образом, обеспечивающей наибольшую целесообразность по ходу подготовки и производства процессуальных действий и необходимую эффективность по их итогу. Иными словами, криминалистическая тактика в свете такого видения есть своего рода научно-практическая рационализация следственной, судебной и прокурорской деятельности в процессе доказывания.

Известный американский философ Дж. Сёрль отмечал, что рациональность выступает инструментом, позволяющим найти средства для достижения цели[901]. Поэтому суть тактики именно в специфичной для предмета приложения усилий рациональности, а не в самих средствах, где различия порой условны. К примеру, тактические основы допроса подозреваемого во взяточничестве традиционно рассматриваются нами в качестве составляющей частной методики расследования получения и дачи взятки. При этом следует обратить внимание на выделение специфичности ситуационного подхода, выбора тех или иных тактических средств, целесообразных и эффективных именно в контексте данной категории дел. Но перестают ли от этого тактические приемы быть таковыми? Разумеется, нет. Рациональность универсальна для всей криминалистики, но имеет разные предметно определенные в традиционно сложившейся системе сферы и направленность приложения усилий.

Вместе с тем в последние годы все чаще усиливается аргументация предложений о необходимости пересмотра предмета криминалистической тактики в свете расширения состязательных начал, изменения ценностных ориентиров уголовного судопроизводства, целесообразности предания большего рационализма всему правоприменению в сфере следственной, экспертной, обвинительной и судебной деятельности, в особенности ведущей к разрешению правового конфликта в целом.

Функциональная характеристика криминалистической тактики позволила И. А.Поповой максимально широко показать основные направления тактической рационализации следственной, обвинительной и судебной деятельности. Автор помимо тактики обеспечения процессуальной деятельности, направленной на разрешение дела по существу, называет тактику, ориентированную на создание оптимальных условий для надлежащего выполнения процессуальных функций[902]. В этой связи представляется любопытной и востребованной на практике с учетом проведенных опросов следователей рационализация с помощью тактических средств избрания меры пресечения в виде процедуры, результативность которой зависит от участия в этом нескольких субъектов при дискретных полномочиях суда. Разумеется, речь здесь может идти главным образом о тактических основах взаимодействия при избрании, продлении и отмене таких мер пресечения как заключение под стражу, домашний арест и залог. Сложность возникающих отношений стороны обвинения, защиты и суда в этой связи подчеркнули 78 % опрошенных следователей. Не сомневаются в высокой напряженности возникающих в рамах таких процедур конфликтов 64 % следователей, а 58 % подчеркнули необходимость практических рекомендаций по оптимизации следственной деятельности в этом направлении. Помимо прочего, И. А.Попова не без оснований называет компромиссную тактику в качестве подвида тактико-криминалистического обеспечения связанных с разрешением дела по существу основных видов процессуальной деятельности.[903] Не замечать того, что компромиссные формы разрешения уголовно-правового конфликта стали некой «параллельной с изобличением реальностью», значит буквально проявить научную близорукость, отказаться от признания очевидных трансформаций практики следственной деятельности. Это же относится ко всем без исключения сторонам практической следственной, прокурорской и судебной деятельности, где рационализация складывается пока преимущественно эмпирически, без сколько-нибудь заметного участия научно-исследовательской криминалистической составляющей.

Как показывают результаты изучения современной практики следственной деятельности наиболее острые конфликты возникают в процессе избрания меры пресечения в виде заключения под стражу, при достижении соглашения о сотрудничестве с отдельными обвиняемыми, когда другие подследственные и подсудимые нередко еще более остро реагируют на такого рода «предательство», в ходе проведения следственной проверки при решении вопроса о возбуждении уголовного дела. Однако помимо самых частных правоприменительных практик, накопленного опыта расследования, передающегося в лучшем случае по принципу наставничества от более опытных следователей начинающим, здесь мало что в тактическом плане наработано. Несколько утрированно В. П.Бахин видел тактику лишь там, где информация может быть получена через преодоление противодействия следователю.[904] Не соглашаясь с такой узкой трактовкой сферы приложения тактико-криминалистического потенциала, поскольку, к примеру, есть тактика помощи в припоминании забытых свидетельствующим фактов при его допросе, тем не менее, стоит отметить, что наличие самой конфликтной ситуации требует от следователя мобилизации всех профессиональных ресурсов, наиболее целесообразных в складывающихся непростых условиях решительных действий. А это и есть тактическое поле разрешения конфликтных ситуаций. Более того, в литературе, в частности, уже достаточно обстоятельно проработан вопрос о преодолении противодействия достижению компромисса в уголовном судопроизводстве.[905]

Криминалистическая рациональность применительно к практической деятельности следователей, дознавателей, прокуроров и судей приобретает форму целесообразности приложения усилий в достижении, определенных законом и реальной действительностью целей. Как известно, «рациональность особенно рельефно просматривается в ее предметно-преобразующем виде, в практике»[906] и ограничение ее какими-либо соображениями сложившихся традиций, предметной определенности теоретико-доказательственной концепции самой криминалистики, ее узкой утилитарности не выглядит убедительным. Иными словами, потребность в научно обоснованной рациональности расширения тактико-криминалистического обеспечения сообразно сложившейся практике расследования, реальной действительности много выше, чем традиционные рамки криминалистической тактики.

Одновременно необходимо отдавать себе отчет и в том, что не всякая рациональность в следственной деятельности выступает проявлением тактико-криминалистического обеспечения, поскольку есть еще технико-криминалистическое приемы и методические рекомендации. Предпринимаемые попытки выделить предметно криминалистическую тактику в ее отличительных признаках от криминалистической техники и методики сводились к указанию в предлагаемых определениях на систему тактических приемов (отличных, как следовало из сказано, от технико-криминалистических и методико-криминалистических рекомендаций), а также на научную основу, природу их формирования. Цель применения тактических приемов все также традиционно была производна от теоретико-доказательственной концепции предмета криминалистики. В частности, А. Н.Васильев в определении следственной тактики указывал на то, что образующие ее тактические приемы разрабатываются на основе данных специальных наук и главным образом логики, психологии, научной организации труда, а также на материале обобщения следственной практики.[907] Вместе с тем, нельзя не согласиться с А. С.Князьковым в том, что «гносеологическими предпосылками объединения различных по своему содержанию элементов в одну группу является не только их схожая природа, но и тесная операционно-логическая связь между ними в практической деятельности по расследованию преступлений».[908]

В современных условиях природа тактических приемов не в последнюю очередь определяется не только перечисленными выше отраслями гуманитарного знания, но и теорией управления, науками материального и процессуального уголовного права и пр. В числе источников криминалистической тактики среди других наук А. Г.Филиппов выделил еще и криминологию.[909] В любом случае главная идея в предложенном более сорока лет назад А. Н.Васильевым определении понятна и сводится к отграничению криминалистической техники, основанной главным образом на естественных и технических науках, от криминалистической тактики, приемы которой разрабатываются и развиваются на базе гуманитарного знания, ориентированного преимущественно на оптимизацию коммуникаций между людьми и распознание по следовой картине, оставленным следам посягательства психологических особенностей преступника. В этой универсалистской монополии на рационализацию через тактические приемы и на предание следственной, прокурорской и судебной деятельности все большей целесообразности на основе адаптирования под практику современных достижений гуманитарных наук и главным образом психологии и теории управления видится наиболее общий характер криминалистической тактики. Иными словами, криминалистическая тактика в своей предметной области носит наиболее универсальный характер и основывается на приспособлении для нужд следственной, прокурорской и судебной деятельности современных достижений данных ряда гуманитарных наук, позволяющих при правильном научном подходе и уместном применении на практике оптимизировать познавательно-поисковую деятельность и коммуникации между участниками проводимых следственных и иных процессуальных действий.

Однако процессуальная деятельность много шире подготовки и производства следственных действий, многограннее обращения с доказательствами для обоснования обвинительных тезисов о виновности и причастности к преступлению конкретных лиц. В настоящее время уместнее вести речь о необходимости рационализации всего спектра межсубъектных взаимодействий, которые определяют как само движение дела, так обеспечение надлежащих условий для правосудного разрешения правового конфликта. Иными словами, там, где дознаватель, следователь, прокурор, судья даже порой вне определенных процессуальных форм сталкивается с необходимостью выстраивания оптимальных отношений с иными участниками процесса, а также другими лицами, прямо или косвенно с ним связанными, там всегда есть место криминалистической тактике. К примеру, известное процессуальное правило о том, что «при производстве следственных действий недопустимо применение насилия, угроз и иных незаконных мер, а равно создание опасности для жизни и здоровья участвующих в них лиц» (ч. 4 ст. 164 УПК РФ), не должно вводить в заблуждение о возможности подобного рода действий за пределами — до начала или после окончания — проводимых следственных действий, поскольку в силу ч. 1 ст. 9 УПК РФ в ходе всего «уголовного судопроизводства запрещаются осуществление действий и принятие решений, унижающих честь участника уголовного судопроизводства, а также обращение, унижающее его человеческое достоинство либо создающее опасность для его жизни и здоровья». При этом ч. 2 той же статьи гласит: «Никто из участников уголовного судопроизводства не может подвергаться насилию, пыткам, другому жестокому или унижающему человеческое достоинство обращению». И несмотря на то, что уголовное судопроизводство есть досудебное и судебное производство по уголовному делу (п. 56 ч. 1 ст. 5 УПК РФ), т. е. формально определенное и не существующее вне процессуальной формы, тем не менее, криминалистическая тактика не должна так жестко исключительно рамками закона и обобщенного правоприменения ограничиваться. Более того, беседы накоротке или в более расширенном формате вне места производства расследования между следователем и защитником несут в себе нисколько не меньше тактического потенциала, чем подобного рода взаимодействие в рамках процессуально-правовых процедур.

Важно также отметить, что и потоки тактически значимой информации традиционно понимаются в однонаправленной проекции, к примеру, от допрашиваемого к следователю, тогда как до сих пор не выработано рекомендаций по недопущению утечки информации от самого следователя. Проявлению осторожности в социальных сетях, в общении посредством мессенджеров, при непосредственном взаимодействии с другими, казалось бы, не имеющими интереса к делу, лицами современная криминалистическая тактика не призывает, игнорируя по сути очень важную составляющую оптимизации следственной, прокурорской и судебной деятельности в этом аспекте.

Сказанное позволяет придти к обращению к тем сферам отношений следователя, прокурора, судьи и других участвующих в деле лиц, которые должны находиться в оптимизационном поле тактико-криминалистического обеспечения:

— психологические основы отношений дознавателя, следователя, прокурора, судьи с участвующими в деле лицами в процессе получения доказательственной и иной криминалистически значимой информации при непосредственном общении (тактика коммуникативных следственных действий);

— деятельность по собиранию, проверке и оценке овеществленной информации о преступлении и преступнике с одновременной интерпретацией особенностей личности и распознания характера поведения оставившего следы на месте происшествия, месте сокрытия следов (тактика невербальных следственных действий и распознания психологии поведения, психологии сокрытия, личностных особенностей по следовой картине и отдельным следам и пр.);

— психология отношений между участниками на стороне следователя и при организации производства сложного процессуального действия, а также в рамках коллективных форм взаимодействия при расследовании в целом (тактика организации сложного следственного действия и совместного расследования в рамках следственной группы, установления и поддержания делового контакта);

— деятельность по достижению процессуально-правового компромисса (тактико-криминалистическое обеспечение компромиссного разрешения криминалистически значимого конфликта);

— деятельность вне процессуальных процедур и форм, прямо или косвенно связанная с движением дела и обеспечением надлежащих условий для конструктивного развития следственных и судебных ситуаций («внекабинетная» тактика);

— психология отношений следователя, прокурора, судьи и иных участвующих в деле лиц в процессе совершения действий (задержание, избрание меры пресечения пр.), имеющих правообеспечительный и зачастую остро конфликтный характер.

Последние три сферы возможного приложения тактико-криминалистического обеспечения с позиций теоретико-доказательственной концепции предмета криминалистики не выглядят бесспорными. Однако практическая сторона вопроса расширения сферы реализации тактических средств по всему спектру следственной, прокурорской и судебной деятельности в универсальном оптимизирующем направлении дает основание для рассуждений в этой плоскости.

Теории известны наиболее общие определения криминалистической тактики, которые предлагают предметно разбирающиеся в теме ученые. Специалист в области теории криминалистической тактики С. Ю. Якушин считал, что она представляет собой раздел науки криминалистики, включающий в себя «систему теоретических положений и практических рекомендаций по определению допустимой оптимальной линии поведения лиц, осуществляющих предварительное расследование, а также судебное рассмотрение уголовных дел».[910] В этом определении уже куда как в меньшей степени угадываются черты теоретико-доказательственной концепции предмета приложения усилий. Однако допустимая оптимальность линии поведения есть сквозное для всех подотраслей криминалистики начало рациональности. В предложенном подходе лаконичность определения и одновременная широта охвата в самых обобщенных терминах все-таки не позволяют подчеркнуть особенности криминалистической тактики, предметно выделяющие ее среди других разделов криминалистики.

Выделяя главное из сказанного выше, важно подчеркнуть самые общие моменты специфичности предмета криминалистической тактики и полноты этого ключевого понятия в приведенных определениях:

— криминалистическая тактика носит системный характер, который определяется многообразием типов связей составляющих ее содержание тактических приемов и рекомендаций;

— криминалистическая тактика отличается на самом общем уровне от других разделов криминалистики универсальностью, независимостью от видовой конкретики расследуемых преступлений (в этом прерогатива криминалистической методики), и природой формирования и развития тактических приемов и рекомендаций (опора на преимущественно психологию, теорию управления, науки материального и процессуального уголовного права, криминологию и пр.);

— задачи криминалистической тактики в силу ее подсистемного характера производны от задач самой криминалистики и определены главным образом необходимостью оптимизации следственной, прокурорской и судебной деятельности по выявлению, фиксации, исследованию, проверке и использованию криминалистически значимой информации.

Эти общие начала не исключают необходимости назревших перемен в теоретическом осмыслении тактико-криминалистического обеспечения компромиссных и правообеспечительных процедур, которые занимают немалую часть следственной деятельности и порой носят остроконфликтный характер.

Важно также подчеркнуть предметную рациональность криминалистической тактики в приложении усилий по приданию действиям следователя, дознавателя, прокурора и судьи большей целесообразности при экономии временных и ресурсных затрат. Эта рациональность много шире по месту (порой за пределами места производства расследования и вне установленной процессуальной формы) и сфере (не только обращение с криминалистически значимой информацией, но и в рамках других действий, которые требуют придания им научно-обоснованной и востребованной практикой целесообразности) приложения усилий. В этой связи криминалистическая тактика может претендовать на разработку и совершенствование тактических средств, которые не будут по факту применения жестко привязаны не только к доказыванию, но и к процессуальной формальной деятельности вообще. В конце концов, рекомендации по наведению порядка в кабинете, созданию деловой обстановки в преддверии к производству допроса по месту проведения расследования не имеют формальных, определенных процессуальными правилами оснований. По этой логике любые контакты с лицами прямо или косвенно затронутыми уголовным судопроизводством должны получить соответствующую тактико-криминалистическую подоплеку там, где рационализация следственной деятельности будет универсальна и уместна.

Исходя из изложенного, под криминалистической тактикой следует понимать раздел науки криминалистики, включающий в себя систему тактических приемов и рекомендаций, направленных на ситуативно обусловленное решение частных и общих задач расследования и главным образом рационализации производимых следственных действий в частности, и процессуальных действий в целом, а также следственной деятельности прямо или косвенно связанной с движением к установлению действительных обстоятельств расследуемого события.

1.2. Систематика криминалистической тактики

Для полноты представления о предмете и структуре криминалистической тактики нельзя обойти вниманием систематику этого раздела науки. Как известно, классификационные и типологические начала криминалистики призваны не только очертить границы познания, но и упорядочить, систематизировать и определить её предметную область, а также придать необходимую прагматику практическому применению тактических приемов и рекомендаций. И здесь нельзя не согласиться с В. Я.Колдиным, который в своё время высказал чёткое понимание значимости теории систематизации криминалистической информации. «Как форма реализации принципов системного подхода, — пишет В. Я.Колдин, — криминалистическая систематизация представляет выделение в объекте криминалистического исследования существенных элементов и их связей, необходимых и достаточных для оценки объекта исследования как целостной системы, представляющей фактическую основу для решения криминалистических задач».[911] Именно в этом методологически важном аспекте целесообразно рассмотреть проблемы становления и развития криминалистической тактики.

Важно понимать, что системный подход как некая общенаучная составляющая совокупности методологических принципов «ориентирует исследование на раскрытие целостности развивающегося объекта, на выявление многообразных типов связей сложного объекта и сведение их в единую теоретическую картину, на исследование таких системных качеств, которые отсутствуют как у отдельных элементов системы, так и у подсистем, рассматриваемых по отдельности».[912] Таким образом, системный подход позволяет создать целостную научную картину сложноорганизованного объекта во взаимосвязи его элементов, показанных как в статике, так и в динамике развития. Систематика криминалистической тактики позволяет также определить приложение криминалистического потенциала за предметом исследования науки в тех отраслях правоприменения, где рациональность такого рода может быть успешно использована. Иными словами, системный подход позволяет более взвешенно подойти к рассмотрению внутрипредметных и междисциплинарных связей криминалистики.

При этом важно понимать, что систематизация криминалистической тактики имманентна определенному типу рациональности по сфере и качеству приложения соответствующих усилий. При этом априорная рациональность действий следователя, прокурора, судьи, основанная на тщательном анализе следственной или судебной ситуации чаще всего, но увы не всегда, ведет к получению желаемого положительного эффекта. В этой связи «деятельность субъекта как реально практическую, так и познавательную можно рассматривать как рациональную, даже в том случае, когда она в силу тех или иных причин не оказывается успешной, эффективной»[913]. Факторы недостижения успеха в рациональном приложении усилий в ходе следственной, обвинительной и судебной деятельности сводятся к ограничениям информационного дефицита (проблемная ситуация), недостаточной в силу различных причин компетентности и когнитивных возможностей субъекта (индивидуальные ограничения) и, наконец, оценкой достаточности приложения рациональных усилий (самоограничение). Сквозной же темой определения рациональности практически во всех существующих моделях выступает предположение о том, что люди индивидуально или в группах и коллективах принимают оптимальные решения[914].

Систематизация криминалистической тактики представляет собой порядок организации предмета исследования в теоретическом плане и определенную последовательность структурирования направлений реализации тактических приемов и рекомендаций в следственной, обвинительной и судебной деятельности в практическом контексте.

Система криминалистической тактики как учебной подотрасли, своего рода дидактического блока представляет собой порядок изложения тем в обучении. Разумеется, ключевыми категориями системного изложения криминалистической тактики будет понимание систематики данного раздела криминалистики как таковой и лежащих в ее основе научного метода типологизации и преимущественно имеющей логически четкие грани классификации. Помимо этого, проблемы относимости (системность и внесистемность тех или иных рационализаторских решений), допустимости (оценка качества с точки зрения нормативных требований и этических предписаний рационализации посредством тактических приемов и рекомендаций), общего и частного, прямых и опосредованных связей элементов в не меньшей степени определяют главный вектор развития систематики. Вместе с тем, важно понимать, что систематика криминалистической тактики производна от такого рода исследований на уровне криминалистики в целом.

Разумеется, систематика криминалистики и ее раздела криминалистической тактики относится к формальной организации науки. В связи с этим необходимо избегать спекуляций по поводу противопоставления формальной и неформальной организации науки. Как справедливо было отмечено в науковедческой литературе, «любое нарушение пропорций между формальной и неформальной организацией приводит к функциональной несбалансированности системы в целом»[915]. В настоящее время такие вопросы актуальны применительно к приложению криминалистического потенциала в тех сферах правоприменения, которые, мягко говоря, не относятся в традиционном понимании к предмету криминалистической науки. Важно учитывать, что чистая рациональность и эффективность криминалистических рекомендаций и тактических приемов в различных «неуголовных» отраслях правоприменения не является достаточным основанием для ревизии предмета науки. Эти направления можно с уверенностью отнести к внепредметным, но имеющим несомненный научный интерес. При этом, целесообразность и эффективность применения тактико-криминалистических средств за пределами предметной определенности материнской науки могут быть востребованы соответствующими отраслями знаний, что не исключает возможности и необходимости движения криминалистики в этом направлении.

В самом общем виде систематизация представляет собой процесс упорядочения, придания целостного единства взаимосвязанных, образующих систему теоретико-прикладных знаний на основе типологических и классификационных принципов в целях сохранения и развития методологически обоснованного направления исследования, придания большей рациональности практикой следственной, обвинительной и судебной деятельности. В рамках криминалистики все более актуальным становиться направление науки с общим названием «Криминалистическая систематика», которое занимает достойное место в системе общей теории. По мнению А. Ю.Головина, «криминалистическую систематику как раздел общей теории криминалистики можно определить как комплекс научных положений, раскрывающих основные направления систематизации научных знаний в криминалистике, ее принципы, процедуры построения систем, формы их представления и функционирования, понятийный и терминологический аппарат, основы использования разработанных криминалистической наукой систем в практической деятельности правоохранительных органов»[916]. Очевидно, что систематика — это конечный продукт систематизации.

В теоретическом и прикладном аспектах представляет интерес выделение А. Ю.Головиным общих принципов науки (принципы историзма, системности и объективности науки), а также специальных принципов системного подхода (принципы целостности и связи)[917]. Анализируя современную специальную литературу, нельзя не согласиться с В. Я.Колдиным и А. И.Усовым, которые справедливо отмечают: «Анализ и обобщение практики использования инструментов системного подхода и анализа в криминалистических исследованиях позволяют выделить следующие его методологические функции в решении криминалистических задач: 1. Науковедческую, связанную с упорядочением понятийного аппарата, систематизацией научных и научно-практических знаний. 2. Прогностическую, связанную с прогнозом и планированием новых направлений в науке и практический деятельности. 3. Праксеологическую, связанную с оптимизацией действующих структур криминалистической деятельности»[918].

Современная систематика как криминалистики в целом, так и криминалистической тактики в частности находится под давлением практики всей правоприменительной рациональности, качественно изменившихся условий и содержания уголовного преследования, профессиональной защиты от него, организации и проведения судебного разбирательства. При этом криминалистические разработки становятся все более востребованы в тех системах правоприменения, где есть необходимость формально-правового и определяющего немалую его часть экспертного исследования действительно имевших место обстоятельств того или иного правового конфликта.

Пересмотр предметных и методологических основ криминалистической тактики в основном базируется на изменениях в уголовно-процессуальном законодательстве и практики его применения, качественно новом скачке в развитии ряда специальных наук (психологии, теории управления, кибернетики и др.), «питающих» криминалистику, а также на ревизии системы науки в целом.

Как показывают события последних лет, изменения в законодательстве далеко не всегда последовательны, определены логикой развития реформ и нередко продиктованы той или иной конъюнктурой, а практика главным образом консервативна и далеко не всегда адекватно реагирует на те или иные законодательные новшества. В этой связи прямые и линейные проекции от изменений в законодательстве и практике его применения к криминалистике в целом и к криминалистической тактике в частности не всегда уместны. Состязательность и либерализация уголовного правосудия как квинтэссенция его демократизации оказались настолько далеки от закладываемого в вектор развития судопроизводства идеала, что здравый консерватизм становится все более адекватным реальной действительности.

Как показывает анализ литературы, некоторые учёные по-прежнему предпочитают не замечать происходящие изменения, придерживаясь традиционных подходов к проблемам развития криминалистической тактики. Такой консерватизм отчасти оправдан, поскольку, несомненно, криминалистическая тактика зависит от уголовно-процессуального закона нередко не напрямую, а опосредованно, через практику расследования преступлений. В частности, «институту коридорных защитников»[919] мы во многом обязаны изменениям в уголовно-процессуальном законодательстве, инициировавшим расширение возможностей реализации профессиональной защиты в уголовном судопроизводстве. Как ответ на эти новеллы — попытки следователей обойти закон, которые предпринимаются в различных формах: исключение из дела неугодного защитника путём допроса его в качестве свидетеля; обращение к помощи «коридорных адвокатов»; многочасовые допросы в качестве свидетеля (с обременением обязанностью давать показания) лица, причастного к совершению преступления, и пр. Но уровня научных рекомендаций подобные «способы» уголовного преследования, к счастью, не достигли. В связи с этим баланс сил системы «целесообразное — необходимое (законное, формальное)» является обязательным условием научно-обоснованного соотношения криминалистических рекомендаций и тактических приёмов с уголовно-процессуальным законом. По этому поводу очень интересным, но дискуссионным видится замечание профессора Т. А.Седовой, которая отмечает весьма актуальный характер такого научно-исследовательского направления криминалистической науки, как пересмотр и переоценка тактических приёмов производства следственных действий (в первую очередь допроса) в свете новых требований УПК РФ. Трудно в полной мере согласиться с автором в том, что «в условиях допроса с участием защитника становятся нереализуемыми приёмы психологического воздействия, тем более так называемые «психологические реагенты» …»[920].

Ещё более дискуссионным является следующее утверждение Т. А.Седовой: «Признание в новом УПК (ст. 75) показаний подозреваемого, обвиняемого, полученных без участия защитника и не подтверждённых в суде, недопустимыми доказательствами свидетельствует, что законодатели восприняли как несостоятельные многочисленные и многолетние криминалистические разработки приёмов диагностики ложных показаний, приёмов выявления в этих показаниях элементов правдивой и достоверной информации, приёмов их детализированной фиксации с помощью объективного научно-технического метода — видеосъёмки, накопление приёмов оценки таких показаний в суде — все они восприняты законодателями как несостоятельные»[921]. Возможно, данные приёмы труднореализуемы, но полный отказ от них не имеет никакого смысла хотя бы потому, что существует ещё тактика допроса свидетелей и потерпевших, которые тоже могут лгать на допросе.

Кроме того, выявление лжесвидетельства является необходимым элементом оценки показаний как составляющей процесса доказывания, поэтому совершенствование средств достижения названой цели — необходимое условие объективного и непредвзятого подхода в расследовании и раскрытии преступлений, а из сказанного Т. А.Седовой можно сделать вывод, что следователь должен превратиться в технического исполнителя, пассивно фиксирующего всё, что ему скажут допрашиваемые, не имеющего даже права инициативы по выявлению и оценке лжи в показаниях.

Несомненно, расширение сферы участия защитника при производстве следственных действий предъявляет особые требования к криминалистической тактике, но такое радикальное средство решения назревшей проблемы, как полный отказ от тактики изобличающей направленности, вряд ли может быть признано своевременным. Изобличающая тактика, хотя и трансформируется, частично теряет свои позиции, уступая тактике переговорной, но не прекращает своего существования. В этой связи возможны изменения в объёме исследований по затрагиваемой проблематике, но никак не в сфере системы криминалистической тактики. В самом общем виде изобличающую тактику следует понимать как систему приемов и рекомендаций, определенную целями обличения в недобросовестном, а порой и незаконном поведении участников уголовного судопроизводства, в причастности к содеянному и виновности в нем конкретных лиц.

Комментируя затрагиваемую новеллу уголовно-процессуального закона, С.Казиахмедов отметил, что Россия — единственная страна, в УПК которой есть подобная норма, тогда как «во всём цивилизованном мире принято считаться со свободой воли человека, с его правом давать показания с участием или в отсутствие защитника»[922]. Следует также согласиться с комментарием названной нормы Е. Е.Центрова: «Анализ п. 1 ч. 2 ст. 75 позволяет сделать вывод, что уголовно-процессуальный закон составлен так, что конституционное право подозреваемого (обвиняемого) на защиту превратилось фактически в его обязанность иметь защитника. С точки зрения закона его желание отказаться от защитника может и должно быть во многих ситуациях проигнорировано следователем»[923]. Ещё в XVIII в. Чезаре Беккариа писал о подобном феномене следующее: «Одним из источников ошибок и несправедливостей являются ложные понятия о пользе, которые создают себе законодатели. Ложно понятие о пользе, когда отдельные неудобства считаются более важными, чем общие, когда чувствам приказывают вместо того, чтобы их возбуждать, когда говорят логике: служи!»[924]

Сопоставление сроков для производства допроса подозреваемого (24 часа с момента задержания) с реально существующими сроками для принятия защитником решения участвовать в деле (до пяти суток с момента получения приглашения, за редким исключением реализации процедуры принудительного выделения адвоката (ч. 4 ст. 50 УПК РФ)) позволило сделать профессору В. М.Мешкову интересное замечание: «Основываясь только на анализе прописанных в законе правил допроса подозреваемого и обвиняемого, можно сделать вывод о том, что соблюдение процессуальных правил возможно только при безусловном согласии защитника на выполнение следователем тех или иных действий»[925]. Поэтому не стоит гнаться за теми пока ещё действующими нормами, которые не выдерживают испытания анализом соответствия их Конституции России, практике уголовного судопроизводства и выходят за рамки его назначения и принципов. Кроме того, ст. 75 УПК РФ идёт вразрез с общепризнанными представлениями о свободе поведения подозреваемого, обвиняемого как участников уголовного судопроизводства со стороны защиты.

Такая законодательная гиперопека подозреваемого, обвиняемого с одной стороны, ни в коем случае не является позитивным ограничением обвинительного произвола с другой стороны, а выглядит как чрезмерное недоверие к органам, осуществляющим уголовное преследование, попутно безосновательно ограничивает свободу самих подследственных и возлагает ненужную дополнительную нагрузку на псевдозащитников, так называемых «коридорных адвокатов». Кроме того, если признать приёмы изобличающего характера и ряд приёмов распознавательной направленности несостоятельными в свободном прочтении профессором Т. А.Седовой и соответствующей ее интерпретации буквы и духа уголовно-процессуального закона, то почему бы не обратиться к анализу содержания понятия уголовного преследования, под которым понимается процессуальная деятельность стороны обвинения в целях изобличения подозреваемого и обвиняемого в совершении преступления (п. 55 ст. 5 УПК РФ). К этому мы не раз ещё будем возвращаться. При всей дискуссионности законодательного определения и двусмысленности понимания рассматриваемого термина в п. 55 ст. 5 УПК РФ и в ч. 2 ст. 21 УПК РФ ясно одно: изобличения, определяющего содержание уголовного преследования, без комплекса тактических приёмов соответствующей направленности по-прежнему представить нельзя. Вместе с тем, нельзя не заметить, что законодательное определение уголовного преследования ставит довольно щекотливый вопрос о различии тактики допроса подозреваемого и тактики допроса обвиняемого, ведь цель теперь едина — изобличение. Подозреваемый должен быть изобличён. Но достижима ли такая задача при вполне понятном дефиците доказательств на первоначальном этапе расследования? Думается, что несмотря на двуликость законодательной формулировки уголовного преследования, приоритетные задачи остаются прежними: «допрос подозреваемого — выяснение причастности», «допрос обвиняемого — изобличение имеющейся достаточной совокупностью доказательств». Представляется, что вопросы дальнейшего развития тактики уголовного судопроизводства необходимо рассматривать именно в этом аспекте.

Сегодня система криминалистической тактики представлена общими положениями и тактикой следственных и судебных действий. В то же время система следственных действий есть несомненное процессуально-правовое основание систематизации, тогда как криминалисты мало внимания уделяют собственно криминалистическим критериям. Поэтому в учебной литературе, которая вся без исключения приняла систематизацию следственной тактики по видам производимых следственных действий в качестве основной, игнорируются собственно криминалистические основания классификации различных комплексов тактических приёмов. Таковыми могут, к примеру, быть следующие:

1. По степени индивидуализации тактических решений:

а) универсальная криминалистическая тактика (приемы применения вне зависимости от личностных особенностей участников следственного или судебного действия);

б) персонифицированная криминалистическая тактика (приемы применяются исключительно с учетом личностных особенностей участников уголовного судопроизводства).

2. В зависимости от назначения тактических приемов следственная тактика может быть разделена на следующие подсистемы:

а) изобличающая тактика (тактические приемы допущения легенды, косвенного допроса и пр.);

б) корректирующая тактика (тактические приемы выявления и преодоления непроизвольных ошибок в показаниях, тактика оказания помощи в припоминании забытых фактов);

в) переговорная тактика (тактика убеждения в необходимости отказа от противодействия расследованию, оказания помощи в раскрытии преступления);

г) тактика обеспечения, т. е. тактика создания условий для эффективной реализации тактических приемов непосредственного воздействия (распознание ложных показаний, установление психологического контакта и пр.).

До настоящего времени вопрос о криминалистической тактике защиты не нашел в теории криминалистики однозначного решения, но исследования в этой области ведутся, а новое уголовно-процессуальное законодательство, безусловно, расширяет компетенцию защитника подозреваемого, обвиняемого. По сути, современное уголовно-процессуальное законодательство в определённой степени ориентирует криминалистическую тактику к переходу из достаточно детально исследованной сферы отношений изобличения «следователь — подследственный» в область переговорного процесса «следователь — защитник подозреваемого, обвиняемого». Данное положение меняет многие традиционные представления о тактических приемах изобличения и оперирования информацией, которые могут потерять всякую эффективность в условиях изменившегося характера отношений. Поэтому тактика защиты обвиняемого, подозреваемого в скором времени будет претерпевать серьёзные качественные изменения, но станет ли она тактикой криминалистической — проблема сугубо методологическая и по-прежнему дискуссионная.

В настоящее время практически не осталось криминалистов, которые не высказались по вопросу об их отношении к проблеме разработки тактики защиты в рамках криминалистических исследований. Дискуссия о пересмотре системы криминалистической тактики стала вполне ожидаемым следствием ревизионных тенденций в переоценке сущности самого предмета криминалистки. Особенно ревизионистские позиции усилились с принятием УПК РФ 2001 г., который акцентировал сущность уголовного производства на неуклонном соблюдении принципа состязательности как на стадии судебного рассмотрения, так и на досудебных стадиях (!). Кроме того, законодатель наделил защитника правом не представлять, а собирать доказательства. Данное обстоятельство существенно усилило реформационные позиции.

Профессор Е. А.Доля, комментируя ч. 3 ст. 86 УПК РФ, позволяющую защитнику собирать доказательства, отмечает, что «относимые к делу сведения, полученные защитником в письменном виде, нельзя рассматривать в качестве показаний свидетеля. Они получены в условиях отсутствия предусмотренных уголовно-процессуальным законом гарантий их добросовестности (без предупреждения лица об ответственности за дачу заведомо ложных показаний, вне установленного для допроса порядка получения и фиксации показаний и т. п.) и поэтому могут рассматриваться в качестве оснований для вызова и допроса указанных лиц в качестве свидетелей или для производства других следственных действий по собиранию доказательств»[926]. Текст приведенного комментария можно охарактеризовать как «работу над ошибками» законодателя. Но признает ли судебная практика обоснованность данных разъяснений уважаемого ученого, ведь закон не знает никаких оговорок? На этот вопрос ответит время. Дает ли эта норма дополнительный стимул для развития тактики защиты? Думается, что да, поскольку прежнее уголовно-процессуальное законодательство не наделяло защитника такими правомочиями, а то, о чем пишет Е. А.Доля, имело место и ранее, но это никак не связано с собиранием доказательств, а скорее с их представлением. Позднее Е. А.Доля сгладил противоречия и возвратил всё к исходному положению: «Признание того, что защитник и другие невластные субъекты уголовного процесса не собирают доказательства, вместе с тем не означает, что они исключены из процесса их собирания, проверки и оценки»[927]. Однако остаётся одна возможность, как бы уравновешивающая возможности обвинения и защиты в плане собирания доказательств, о которой высказались В.Быков и Н.Громов: «И здесь мы сталкиваемся ещё с одной проблемой: собранные во время предварительного следствия сведения, документы и предметы защитник должен представлять следователю или может представлять их непосредственно в суд? Если исходить из принципа состязательности и равенства сторон в уголовном судопроизводстве, то возможны оба варианта»[928]. Схожей позиции в толковании буквы и духа закона придерживается П. А.Лупинская, которая отмечает, что в целом расследование осталось розыскным с усилением контрольных и разрешительных полномочий суда, но «все собранные защитником, равно как и другим субъектом на стороне защиты, материалы могут ими передаваться лицу, ведущему досудебное производство, или в суд с ходатайством о приобщении их к делу в качестве доказательств или о вызове для допроса лиц, ранее опрошенных защитником»[929].

Авторы одного из первых комментариев к УПК РФ вообще постарались избежать рассмотрения сути заявленной, но не конкретизированной воли законодателя: «Защитник имеет право собирать доказательства методами получения предметов, документов, сведений, опроса лиц. Государственные и общественные образования обязаны реагировать на его запросы. Помимо этого, с момента допуска защитник вправе привлекать специалиста для дачи разъяснений, оказания помощи в получении доказательств в ходе процессуальных действий; участвовать в следственных действиях, производимых с участием или по ходатайству его подзащитного, а также которые производились по его собственному ходатайству; знакомиться с протоколом задержания, постановлением о применении меры пресечения, иными документами, фиксирующими ограничение прав его подзащитного, а с момента окончания расследования — со всеми материалами уголовного дела; заявлять ходатайства; участвовать в судебных стадиях (ч. 1 ст. 53)»[930].

В комментарии к УПК РФ под редакцией тех, кто непосредственно разрабатывал проект принятого Кодекса, эта неконкретность ещё в большей степени обостряется, поскольку само определение, которое предлагают авторы в отношении категории «собирание доказательств», даёт полное основание заняться бесплодными поисками регламентированных форм осуществляемых адвокатом процессуальных действий, тем более что таковые вправе производить лишь властные органы и их должностные лица. Определение же выглядит следующим образом: «Собирание доказательств — это производство процессуальных действий, направленных на обнаружение, истребование, получение и закрепление доказательств в порядке, установленном УПК»[931]. Не указывая в определении субъектов, полномочных собирать доказательства, нельзя избавиться от противоречия права защитника собирать доказательства с общим родовым законодательным определением этого этапа доказывания в ч. 1 ст. 86 УПК РФ: «Собирание доказательств осуществляется в ходе уголовного судопроизводства дознавателем, следователем, прокурором и судом путём производства следственных и иных процессуальных действий, предусмотренных настоящим Кодексом». Защитник в качестве субъекта, полномочного собирать доказательства, не упомянут в связи с отсутствием достаточных гарантий доброкачественности, получаемой им, пусть даже способами, оговоренными в ч. 3 ст. 86 УПК РФ, фактической информации.

Целый ряд авторов видят в данной норме определённую долю недосказанности. Так, по мнению И. Л.Трунова, законодателю не стоит останавливаться на полумерах, поэтому автор предлагает «ввести также норму о наделении защитника правом и обязанностью составлять защитительное заключение и представлять его в суд с обязательной процедурой публичного оглашения в начале судебного следствия наравне с обвинительным заключением»[932]. Данное предложение не ново. Такой же точки зрения придерживается Е. А.Карякин[933], а Л. М.Володина делает лишь несущественное редакционное замечание, предлагая именовать названный документ не «защитительным заключением», а «заключением защиты»[934]. С этим трудно согласиться, поскольку параллельное расследование не было принято за основу построения состязательного уголовного процесса самим законодателем.

И всё же на первых этапах действия УПК РФ ряд авторов, признавая в целом необходимость новеллы о собирании доказательств защитником, не видели логического объяснения тому, почему такого же права лишён адвокат — представитель потерпевшего.[935] Представляется, однако, что если первая часть заявленного тезиса остаётся дискуссионной, то вторая в своей обоснованности не вызывает никаких сомнений — стоит лишь вновь обратиться к анализу ст. 6 УПК РФ.

Думается, законодатель сознательно не остановился на регламентации процессуальной формы собирания доказательств защитником, закрепив по большей части декларативное право на реализацию данного вида участия в доказывании с тем, чтобы оставить всё как есть. Иллюстративными в этом плане являются результаты опроса адвокатов: 27 % респондентов отметили, что принятие УПК РФ 2001 г. несущественно усилило защитительные позиции; 33 % опрошенных заявили о том, что УПК РФ 2001 г. нисколько не облегчил защитительную деятельность; 15 % адвокатов высказались ещё более категорично: они считают, что с принятием нового УПК РФ представлять интересы их подзащитных в уголовном судопроизводстве стало ещё сложнее. Лишь 25 % респондентов заявили, что новое уголовно-процессуальное законодательство существенно улучшило реализацию защитительных мер. Таким образом, законодатель и в этом вопросе остановился на полумерах, а практика оказалась абсолютно не готовой к восприятию достаточно робких, а иногда чересчур радикальных законодательных новелл.

Реформационные взгляды этого периода по вопросу о месте и роли рекомендаций по повышению эффективности защитительной деятельности первоначально вылились в концепцию «состязательной криминалистки», «криминалистки обвинения и криминалистики защиты». В этом ключе о подсистеме криминалистики — криминалистике защиты — вели речь Г. А.Зорин и Р. Г.Зорин: «Криминалистика защиты имеет собственную методологию, вытекающую из антиподов криминалистики обвинения, использует всю научную базу по раскрытию преступлений, но с противоположной точки зрения, с позиций защиты, центрированной на обвиняемом (подозреваемом)»[936]. Стало быть, единая наука имеет две принципиально разные методологии, две, можно сказать, антагонистические парадигмы. В этом высказывании, как в зеркале, отражается вся противоречивость взглядов ревизионистского направления, поскольку не может быть одной парадигмы у принципиально разных прикладных исследований, а следовательно, не стоит в данном случае говорить о двух криминалистиках. Кроме того, как нам представляется, в рамках данной концепции не находится места для тактики защиты интересов потерпевших профессиональным защитником. В этой части исследования трудно не согласиться с В. И.Комисаровым, который в своё время очень точно отметил, что «наука, имеющая своей целью борьбу с преступностью (имеется в виду криминалистика — ред.), не может и не должна разрабатывать программы (приёмы), направленные на противодействие расследованию в «лице» корпоративной деятельности адвокатов-защитников обвиняемого, подозреваемого. Ибо сегодня, в условиях разгула преступности, особое звучание приобретает не совершенствование тактики защиты от обвинения, а разработка криминалистами дополнительных средств, приёмов и методов по борьбе с преступностью, по защите граждан, их прав и законных интересов»[937].

И здесь нельзя не отметить, что первой по-настоящему серьёзной претензией на рассмотрение тактики профессиональной защиты в рамках предмета криминалистической науки можно считать защиту в 1998 г. кандидатской диссертации М. О.Баева на тему «Тактика профессиональной защиты от обвинения в уголовном процессе России».[938] В более общей по форме и содержанию работе О. Я.Баев и М. О.Баев справедливо отмечали, что «деятельность защитника по уголовному делу должна гарантировать непривлечение к уголовной ответственности невиновного, выявление всех оправдывающих и смягчающих ответственность подзащитного обстоятельств и назначение последнему при признании виновным справедливого наказания, независимо от деятельности лиц, осуществляющих уголовное преследование».[939] В то время в такой редакции задачи органов, осуществляющих уголовное преследование, не совпадали с задачами защиты только в части необходимости привлечения к уголовной ответственности виновных, поскольку данные ориентиры были общими для всего уголовного судопроизводства, стоит только ещё раз обратиться к содержанию ст. 2 действовавшего тогда УПК РСФСР. Собственно, на этом был сделан акцент в приведённой цитате с важным уточнением — «независимо от деятельности лиц, осуществляющих уголовное преследование». Очевидно, что когда возник вопрос о зависимости поведения защитника от позиции и поведения сотрудника органа, осуществляющего расследование преступления, то возникла необходимость разработки тактики и методики профессиональной защиты.

Венчает рассуждения профессора О. Я.Баева по этому вопросу тезис о том, что «в системе криминалистической тактики можно выделить… две самостоятельные подсистемы: тактика уголовного преследования (главным образом следственная) и тактика адвокатская (тактика профессиональной защиты от подозрения или обвинения в совершении преступления)».[940] Такая систематизация является в концепции О. Я.Баева логичным следствием общего авторского подхода к системе науки в целом: «Кстати сказать, подсистемы, именуемые условно «криминалистикой защиты» и «криминалистикой обвинения», нельзя сводить к «использованию положений криминалистики защитником и обвинителем в суде» — эти виды деятельности активно осуществляются и на досудебных стадиях уголовного процесса. Изучение обеих этих подсистем, так сказать, в единой связке, безусловно, обогатит арсенал как каждой их них, так и криминалистику как науку в целом»[941].

Не менее категорично высказывается о необходимости разработки криминалистической тактики защиты В. Н.Карагодин. Он считает бесспорным тот факт, что «в рамках криминалистики должны разрабатываться рекомендации для адвокатов-защитников, что сведения об их деятельности должны учитываться при разработке рекомендаций для дознавателей, следователей, прокуроров»[942]. Однако если вторая часть утверждения действительно не вызывает сомнений, то первая как раз и является более чем дискуссионной. В то же время В. Н.Карагодин (в отличие от Г. А.Зорина и Р. Г.Зорина) не видит необходимости в разработке отдельной автономной «криминалистики защиты»[943].

Исследование проблем тактико-психологического и методического обеспечения деятельности по защите профессиональными адвокатами частноправовых интересов в уголовном судопроизводстве является важным и даже необходимым направлением научных изысканий в силу следующих обстоятельств:

Стороне защиты законодатель уделяет особое внимание, поскольку именно профессиональному адвокатскому корпусу предстоит решение одной из важнейших задач — уравновешивание шансов обвинения и защиты в деле недопустимости привлечения к уголовной ответственности невиновных, т. е. лишение органов уголовного преследования монополии в этом направлении.

Появляются так называемые «заказные расследования», процветает пресловутый «институт коридорных защитников», т. е. псевдозащитников. Стоит лишь представить ситуацию с реализацией тактических приёмов изобличающего характера в присутствии так называемого «коридорного защитника» и становится ясно, что такое представительство интересов своего подзащитного превращается в пустую формальность. Более того, такой защитник может способствовать тому, чтобы его подзащитный признался в причастности к преступлению, которого в действительности не совершал. Как правило, это защитник из числа бывших следователей, для которого корпоративный закон «не навреди своему вчерашнему коллеге» по-прежнему имеет силу. Такой принцип не позволяет ему реализовать даже мало-мальски эффективную защиту, поскольку единственный мотив его работы — стремление к наживе, а средство достижения поставленной цели — сохранение добрых приятельских отношений со следователем — поставщиком клиентов. Для этого типа «коридорного защитника» больше подходит название «защитник — бывший следователь». Иногда «коридорного защитника» мы узнаем среди бывших однокурсников, но в отличие от первого названного нами типа основным принципом для такого псевдозащитника является закон «не навреди своему бывшему однокурснику». Мотивы работы его в должности адвоката схожи с мотивацией поведения «коридорного защитника» первого типа, но его личность не отягощена профессиональными деформациями бывшего следователя в отношениях со своим подзащитным. Этот тип коридорного защитника можно назвать «защитник — бывший однокурсник». Третий тип «коридорного защитника» — это дежурный адвокат, который, по сути, «по долгу службы» вступает в дело и зачастую совершенно не заинтересован в судьбе своего подзащитного, коль скоро такая правовая помощь носит временный характер и вряд ли принесёт солидный гонорар.

Исходя из вышеизложенного, «коридорный защитник» — это некий собирательный образ псевдозащитника, формально, но не на деле участвующего в уголовном судопроизводстве, для которого доминирующими мотивами работы являются координация собственных эгоистических устремлений с интересами прежде всего следователя, а интересы подзащитного находятся на втором плане. Иными словами, это защитник, которому безразличны интересы подзащитного, цель его «работы» — сохранение добрых отношений со следователем с тем, чтобы его «бизнес» имел постоянную подпитку в виде гонораров незадачливых клиентов.

В то же время разработка тактики и методики защиты на основе законности, научности и этичности — одна из важнейших гарантий реализации эффективных защитительных мер, и качество защиты по уголовному делу напрямую зависит от профессионализма адвокатов. Между тем, о безразличии к своей судьбе со стороны защитников заявили 35 % опрошенных осужденных.

Защитительная функция при производстве расследования медленно, но неуклонно отвоёвывает всё новые высоты и в современных условиях «представляет собой определённую совокупность последовательных, взаимодополняемых действий субъектов уголовного процесса со стороны защиты, которые предопределяются защитой личности от незаконного и необоснованного обвинения, осуждения, ограничения её прав и свобод»[944]. Однако практика не всегда столь последовательна и её консерватизм является залогом, к сожалению, не только стабильности, но и косности, неоправданного стремления обойти те нормы закона, которые легче назвать преждевременными, несправедливыми и даже абсурдными, чем придерживаться одного важнейшего принципа — строгого и неукоснительного исполнения закона.

В современных условиях защита невиновных представляет собой одну из первоочередных задач судопроизводства в целом (ст. 6 УПК РФ), которая ничем не уступает по своей значимости необходимости привлечения к уголовной ответственности виновных, неписаному принципу неотвратимости уголовной ответственности. При этом названный принцип становится довлеющим, генетически предопределяющим всё уголовное судопроизводство.

Тактика и методика профессиональной защиты предполагают разработку законных, этичных и научно обоснованных методов и приёмов уголовно-процессуального познания в защитительных целях (тем не менее, вне рамок криминалистики). Данное направление исследований нельзя рассматривать предельно узко в контексте критикуемой выше концепции «состязательной криминалистки», т. е. в рамках защитительной деятельности исключительно в интересах подозреваемого или обвиняемого. Не в меньшей степени в профессиональной защите нуждается потерпевший. Поэтому затронутое направление научных изысканий должно быть ориентировано не на усиление средств противодействия расследованию, а на совершенствование законных и этичных мер защитительного характера[945].

Исходя из вышеизложенного, не стоит полагаться на то, что защитники в целях эффективной защитительной деятельности сами будут изучать азы криминалистической тактики и методики. В частности, В. И.Комиссаров пишет о том, что «ничто не препятствует тому же защитнику использовать наработанные криминалисткой рекомендации в своей профессиональной деятельности»[946]. Тем не менее, основным препятствием к такому использованию выступает та же парадигмальная, методологическая несовместимость науки криминалистики и той отрасли знаний, которая будет решать задачу обеспечения адвоката рекомендациями, повышающими эффективность его защитительной деятельности. В то же время нельзя не согласиться с профессором В. И.Комиссаровым в том, что «криминалистика (наука о расследовании преступлений и изобличении виновных) не разрабатывает и не должна разрабатывать специальные приёмы защиты обвиняемого и подсудимого»[947].

Профессор Н. П.Яблоков считает спорным расширение предмета криминалистики за счет включения в него изучения закономерностей, связанных с защитительной деятельностью профессиональных адвокатов, поскольку, во-первых, основная задача криминалистики состоит в обеспечении субъектов расследования необходимыми средствами борьбы с преступностью, поэтому «противоестественна сущности криминалистики и нравственно никак не оправданна одновременная разработка приемов и методов преодоления противодействия расследованию и приемов и методов, затрудняющих расследование, служащих средством противодействия, особенно со стороны добросовестных адвокатов». Во-вторых, закономерности защитительной деятельности профессиональных адвокатов по своему характеру никак не вписываются в предмет криминалистики (здесь важнейшее значение имеют интересы их клиентов, наличие просчетов в деятельности следователя в ходе расследования и обвинителя в суде в сравнении с оценкой криминалистической характеристики преступлений). В-третьих, адвокат не осуществляет расследование (не проводит самостоятельно никаких следственных действий, а способы и средства самостоятельного получения адвокатом доказательств весьма ограничены), не начинает и не организует судебное рассмотрение дел[948]. С такими суждениями можно согласиться. И всё же остаётся открытым вопрос о том, какова будет судьба тех диссертационных исследований, которые уже защищены по проблемам криминалистического обеспечения (!) деятельности профессиональных защитников в уголовном процессе?[949] Стоит ли эти исследования предавать анафеме, ведь их целесообразность и высокая практическая значимость бесспорны? Очевидно, проблема здесь носит не только теоретический характер: явная несовместимость методологии, гипотез, концепций, теорий исследования в этих принципиально разных сферах множится на частные противоречия в различии объёма полномочий в доказывании, целей уголовно-процессуального познания и пр. Иными словами, криминалистика действительно не может выступать в роли своего рода «двуликого Януса», поскольку прикладные науки должны быть точно ориентированы. Однако есть и исключения: юридическая психология практически не видит различий в обеспечении своими рекомендациями стороны обвинения и стороны защиты. Тем не менее, для криминалистики подобный путь может оказаться пагубным ввиду традиционности её основных подходов, концепций, теорий. Необходимо ли доказывать целесообразность ревизии парадигмы криминалистики, коль скоро даже сторонники разработки тактики защиты стараются дистанцироваться от пересмотра её предмета? В частности, Л. А.Зашляпин писал: «В объектную область (то, что вообще должно изучаться криминалистикой) это[950], несомненно, должно входить (должно изучаться). Включить же в предмет криминалистики (то, что стало ее знанием и преподается как учебная дисциплина) тактику профессиональной защиты, равно как и представительства, сложно без пересмотра основополагающих понятий криминалистики»[951].

Ещё более определённо в адрес таких попыток «расширения» предмета криминалистики высказался профессор В. И.Комиссаров: «Тактику действительно можно называть криминалистической, следственной, судебной и т. д. по предмету и кругу задач, решаемых субъектами на разных стадиях уголовного судопроизводства. Однако авторы, «механически» включая тактику защиты (пока не определившую своё место в системе наук) в предмет криминалистики, не сумели провести чёткой дифференциации систем приёмов предварительного следствия и приёмов защиты, что ставит под сомнение рациональность и практическую значимость пересмотра сложившихся научных положений»[952].

Более осторожно о перспективах развития криминалистической тактики защиты в свете реализации принципа состязательности высказалась Т. С.Волчецкая: «Скорее всего, на современном этапе тактические основы защиты и обвинения должны рассматриваться в рамках криминалистической тактики»[953]. В то же время В. В.Конин, рассуждая о приоритетности терминов «тактика профессиональной защиты» и «использование защитником положений криминалистики в своей профессиональной деятельности», считает, что первый является более правильным.[954] Представляется не вполне корректной сама постановка вопроса, поскольку возможно и то и другое, но тактика профессиональной защиты не может опираться на криминалистические изыскания, а вполне очевидная возможность использования защитником положений криминалистики в своей профессиональной деятельности является само собой разумеющимся фактом. В связи с этим нельзя сопоставлять фактическое положение вещей (использование защитником результатов криминалистических исследований) и теоретическую конструкцию «тактика профессиональной защиты», место которой является весьма неопределённым. Однако никаких доказательств криминалистической сущности и природы тактики профессиональной защиты в уголовном судопроизводстве у сторонников такой постановки проблемы мы не находим, за исключением разве что меняющегося уголовно-процессуального законодательства и соответствующей политико-правовой конъюнктуры, что скорее доказывает процессуальное (а это бесспорно) содержание защитительной деятельности.

А.А.Эксархопуло, дискутируя с О. Я.Баевым, Л. А.Зашляпиным, Г. А.Зориным, задался вопросом о возможности сосуществования «криминалистики защиты» и «криминалистики обвинения», но оставил возможность решить его в ходе дальнейшего развития криминалистики.[955]

Однако известны и более категоричные высказывания профессора А. А.Эксархопуло в научной полемике с А. П.Гуськовой: «Не могу я согласиться с тем, — обращается А. А.Эксархопуло к А. П.Гуськовой, — что практическую потребность в разработке эффективных приёмов для адвокатов испытывает именно криминалистика. Практическую потребность в таких средствах профессиональной защиты испытывает адвокат, а не криминалистика»[956].

Очевидно, что криминалистика не приемлет диктата со стороны уголовно-процессуальной конъюнктуры, поскольку практика расследования меняется не столь радикально, как законодательство. Законотворчество выделило гипердинамичные отрасли права (финансовое право, хозяйственное право и пр.), а поправки в УПК РФ, начиная с момента его принятия, как в количественном, так и в качественном плане свидетельствуют о том, что к подобным отраслям сегодня мы можем отнести и уголовно-процессуальное право. Приживётся ли состязательность на досудебных стадиях — покажет время, а пока не стоит спешить со скоропалительными выводами об изменении предмета криминалистики и системы криминалистической тактики.

Тем не менее, в сложившейся ситуации можно найти два компромиссных выхода:

Тактика и методика защиты по уголовным делам может быть включена своим содержанием в известную процессуально — криминалистическую специальность в ранге отдельной отрасли знаний как судебная экспертиза или оперативно-розыскная деятельность.

Более радикальным разрешением возникшей дискуссии видится рассмотрение тактики и методики профессиональной защиты за пределами процессуально-криминалистической специальности, как самостоятельной научной дисциплины. Здесь мы в целом солидарны с профессором Т. В.Аверьяновой, которая считала, что «поскольку тактика защиты наиболее ярко проявляется при производстве судебного следствия, где наблюдается состязательность процесса, постольку на данном этапе развития тактики защиты она должна разрабатываться в рамках судебного следствия. Дальнейший путь её развития видится в формировании учебной дисциплины, которая может именоваться, например, «Теория и практика адвокатской деятельности». Не исключено, что данная учебная дисциплина впоследствии может обрести статус самостоятельной науки»[957]. Именно эти идеи стали отправными при защите кандидатской диссертации Н. А.Баевой «Конфликты в деятельности адвоката-защитника в российском уголовном судопроизводстве»[958].

В целом системное развитие криминалистической тактики было очень емко и точно определено В. Ю.Шепитько: «Тенденции развития криминалистической тактики требуют расширения её пределов и границ исследования. По своему содержанию криминалистическая тактика должна обладать трёхуровневой структурой: 1) общие положения (понятие и предмет криминалистической тактики, её принципы, функции, элементы, планирование и организация расследования и судебного разбирательства и др.); 2) подотрасли (следственная тактика, судебная тактика, тактика розыскной деятельности, тактика преступной деятельности); 3) частные научные теории (теория принятия тактических решений, теория криминалистического общения, теория тактических операций, теория следственной ситуации, теория систематизации тактических приёмов и др.)»[959].

Таким образом, криминалистическая тактика предстает не простой совокупностью приемов, а прежде всего является системой научных положений и разработанных на их основе и в свете актуальной практики следственной, обвинительной и судебной деятельности рекомендаций и приемов, позволяющих минимизировать затрату ресурсов, времени и сил для достижения необходимого результата. Системный подход позволяет не только определить направления развития отдельных составляющих криминалистической тактики, но получить наиболее полную «теоретическую картину» этого раздела криминалистики, максимально рационализировать прилагаемые усилия практических работников органов дознания, следствия, прокуратуры и судей.

Глава 2. Проблемы и перспективы развития криминалистической тактики. Проблемы «судебной тактики»

2. 1. Психологические «ловушки» и психологические «хитрости»; допустимость обмана в работе следователя. Фактор внезапности и его использование в криминалистической тактике

Психологическое воздействие и психическое насилие. В процессе расследования уголовных дел следователь вступает с участниками уголовного процесса в определенные психологические взаимоотношения, характер которых определяется специфическими задачами и условиями процессуального доказывания. Это взаимодействие направлено на получение фактических данных об обстоятельствах расследуемого преступного события. Наиболее ярко особенности таких взаимоотношений проявляются в процессе производства коммуникативных следственных действий — допросов и очных ставок. «В широком смысле взаимоотношения следователя с допрашиваемым есть ни что иное, как психологическое общение, предполагающее взаимный обмен информацией, основанный на взаимном психологическом проникновении, воздействии»[960].

Допрос, как известно, является одним из наиболее сложных в тактическом отношении следственных действий, поскольку нередко в процессе допроса сталкиваются противоположные интересы сторон, вследствие чего возникают конфликтные ситуации. Качество производства допроса требует от следователя высокой общей и профессиональной культуры, знания основ психологии, рекомендаций криминалистической науки, мастерского владения тактико-психологическими приемами оказания психологического воздействия в целях получения полных и правдивых показаний от допрашиваемого лица.

Под термином «психологическое воздействие» в юридической литературе понимается осуществляемый в личных или общественных интересах процесс передачи информации путем использования различных методов и средств с целью вызвать необходимую реакцию со стороны лица, на которое оказывается воздействие, и тем самым обусловить желательную позицию и поведение этого лица в нужном направлении[961]. По мнению Н. П.Хайдукова, «психическое воздействие оказывается: а) в форме насилия, если оно противоречит воле и желанию данного лица и направлено на ограничение его прав, свободы выбора поведения, самостоятельности в принятии решений в той или иной жизненной ситуации; б) в форме согласия, если оно не противоречит интересам государства и общества, воле и потребностям человека, на которого оно оказывается, даже если ограничиваются права и свобода выбора поведения данного лица; в) в допустимо правомерной форме, когда оно не согласуется с волей и потребностями объекта воздействия, но не ограничивает его прав, свободы выбора поведения и не противоречит законности и нравственным принципам общества».[962]

Представленная классификация форм психического воздействия основывается на позиции указанного автора о неправомерном характере любого вида психического насилия.

Р.С.Белкин, раскрывая суть психического воздействия, отметил, что оно направлено на сознание, волю, эмоции человека с целью побудить его изменить поведение, совершить те или иные действия, передать ту или иную информацию. Оно оказывается путем убеждения и путем принуждения. Убеждение, если оно осуществляется правомерными и нравственно допустимыми средствами, может привести к согласию, к достижению целей расследования, даже если ограничиваются права и свобода выбора поведения лица и это противоречит его интересам[963]. Убеждение, соответственно, заключается в передаче сведений реципиенту с целью склонить его к определенному мнению или поступку путем оказания воздействия на эмоциональную, интеллектуальную и волевую сферы личности. «Применение убеждения должно отвечать ряду требований: строиться с учетом уровня развития, образования, интеллекта допрашиваемого, его индивидуальных психических качеств; должно быть логичным, доказательным, содержать выводы и конкретные примеры, анализ взаимно известных факторов; оно должно быть рассчитано на обратную связь, на восприятие доводов самого допрашиваемого, чтобы в зависимости от них перестраивать процесс убеждения»[964].

Следует отметить, что метод убеждения эффективен только в том случае, если оппонент желает воспринимать доводы следователя. Иными словами, суть убеждения заключается не только в понимании противодействующей стороной правильности позиции следователя, но и ее принятии. В этой связи О. В.Полстовалов очень точно выделил два компонента в психологии убеждающего воздействия: 1) деструктивное убеждение (развенчание позиции противодействия, убеждение в прочности позиции расследования); 2) конструктивное убеждение, которое направлено на то, чтобы конфликтующая сторона переориентировалась на помощь следствию[965].

Таким образом, психологическое воздействие применяется в конфликтной следственной ситуации, когда допрашиваемый умалчивает, скрывает известные ему обстоятельства, дает ложные показания, противодействует расследованию. Оно осуществляется в рамках, определенных уголовно-процессуальным законодательством (ч. 4 ст. 164 УПК РФ). Реализуя соответствующие тактические приемы, следователь тем самым оказывает правомерное психологическое воздействие на противоборствующую сторону в целях изменения следственной ситуации в благоприятную для расследования строну.

Вместе с тем вопрос о разграничении правомерного и неправомерного психологического воздействия, критериях допустимости использования тех или иных способов и методов такого воздействия при производстве допросов и других следственных действий является одним из наиболее важных в теории уголовного процесса и криминалистики.

Еще в 1964 г. А. Р.Ратиновым были сформулированы условия допустимости и правомерности оказания психологического воздействия на допрашиваемого. Несколько позже, в 1967 году, эти условия были конкретизированы и развиты им в монографии «Судебная психология для следователей». По мысли А. Р.Ратинова, такими условиями являются: законность, познавательная эффективность (направленность приема на установление истины), избирательность воздействия (прием должен давать эффект лишь в отношении виновных лиц и быть нейтральным по отношению к другим допрашиваемым), соответствие профессиональной этике и нормам морали[966]. Предложенные А. Р.Ратиновым критерии правомерности и допустимости приемов психологического воздействия не менее актуальны и в настоящее время. Однако принимая во внимание сложность рассматриваемой проблемы, необходимо заметить, что они во многом носят обобщенный характер и требуют конкретизации и уточнения.

Заслуживает внимания точка зрения И. Е.Быховского, который, определяя допустимость и правомерность тактических приемов, перечисляет правовые и нравственные запреты, исключающие возможность их использования. Автор полагает, что тактический прием не должен: унижать честь и достоинство участников процесса; влиять на позицию невиновного, способствуя признанию им несуществующей вины; оправдывать само содержание преступления или преуменьшать его общественную опасность; способствовать оговору невиновных или обвинению виновных в большем объеме, чем это отвечает их действительной вине; основываться на неосведомленности обвиняемого или иных лиц в вопросах уголовного права и процесса; способствовать развитию у обвиняемого или иных лиц низменных побуждений и чувств, даче ими ложных показаний, совершению иных аморальных поступков; основываться на сообщении следователем заведомо ложных сведений; подрывать авторитет органов прокуратуры, МВД, суда[967].

Специалисты в области судебной психологии справедливо считают, что грань между психическим насилием и психологическим воздействием на допрашиваемого определяется наличием свободы выбора. При насилии допрашиваемый существенно ограничен или вовсе лишен возможности выбора для себя линии поведения. А психическое влияние само по себе не диктует конкретного действия, не вымогает показания того или иного содержания, а, вмешиваясь во внутренние психические процессы, формирует правильную позицию участника следственного действия, сознательное отношение к своему поведению и лишь опосредованно приводит его к выбору определенной линии действия[968]. В различных ситуациях следователь воздействует не на содержание показаний, а на мотивационную сферу допрашиваемого лица.

Г.Г.Доспулов анализируя условия правомерности тактических приемов следствия, пишет о том, что насилие — это всякое противоречащее требованиям закона и профессиональной этике воздействие на допрашиваемого, которое ограничивает выбор правильной линии поведения, умаляет его права или затрагивает законные интересы других участников процесса[969].

По мнению Р. Г.Зорина отграничение правомерного воздействия от неправомерного может быть проведено только на основании одного параметра — законности, т. е. непротиворечивости действующему законодательству воздействия на личность субъекта процессуальных правоотношений, осознанно, критически, вне всякого насилия, выраженного в форме действия-бездействия, при которой сохраняется свобода выбора занимаемой активной позиции последним[970].

И.А.Макаренко и А. А.Эксархопуло, разграничивая правомерное и неправомерное психологическое воздействие на допрашиваемого справедливо отмечают, что если цель правомерного воздействия состоит в том, чтобы добиться понимания и осознания допрашиваемым лицом необходимости дать правдивые показания, то целью психического насилия становится желание поставить допрашиваемого в безвыходное положение, при котором дача правдивых показаний окажется для него меньшим злом.[971]

В процессе реализации различных форм психологического воздействия, применяемого в условиях конфликтной ситуации для побуждения противоборствующего субъекта к изменению занятой позиции (такие как убеждение, принуждение, внушение, постановка и варьирование мыслительными задачами и др.), недопустимо применение для разрешения конфликтов в следственной и судебной практике такой формы воздействия, как внушение (суггестия). Внушение имеет место в результате снижения волевого самоконтроля, когда участник уголовного процесса принимает какую-либо идею без критического анализа и следует ей автоматически. Следует согласиться с Р. С.Белкиным, который прямо указывал, что использование внушения недопустимо в следственной практике, ставя названный прием воздействия в один ряд с такими видами психического насилия, как вымогательство, угрозы, шантаж[972].

Таким образом, правомерность воздействия, оказываемого следователем на противодействующую сторону, зависит от правомерности средств воздействия. Каждый тактический прием должен всецело соответствовать критериям его допустимости, к которым следует отнести законность, этичность, обеспечение следователем свободы выбора поведения участника уголовного процесса, избирательность воздействия. Мы разделяем точку зрения А. Б.Соловьева и Е. Е.Центрова, которые обоснованно полагают, что «единственной допустимой формой психологического воздействия при получении показаний является убеждение, которое позволяет следователю повлиять на допрашиваемого путем приведения аргументов и предъявления доказательств ошибочности его позиции и в то же время предоставляет последнему свободу выбора своего дальнейшего поведения»[973].

Психологические ловушки и психологические хитрости. Отдельного внимания заслуживают тактические приемы, получившие названия в научной литературе "следственные хитрости", "психологические ловушки". К ним следователь, как правило, прибегает с целью создания у подозреваемого или обвиняемого преувеличенного представления об имеющейся доказательственной информации относительно того или иного обстоятельства. Вопрос о правомерности использования "следственных хитростей", "психологических ловушек" в следственной тактике является предметом непрекращающейся научной дискуссии.

Одни ученые отвергают советы прибегать в процессе расследования к «психологическим ловушкам», «следственным хитростям», рассматривая их как определенный вид психического насилия[974]. Так, М. С.Строгович указывал, что к ним относится, например, «формирование у подследственного ошибочного представления» о различных фактах. Прямо лгать обвиняемому следователь не может, но он применяет обман в более сложной форме и под менее откровенным наименованием — «формировать ошибочное представление». Такая хитроумная форма лжи, обмана с точки зрения нравственности еще более нетерпима и недопустима[975].

По мнению Р. Л.Ахмедшина, современная криминалистика не должна ориентироваться на тактику, построенную на «следственных хитростях», т. е. таких тактических приемах, определяющим фактором которых является незнание их содержания допрашиваемым. Придя к выводу об ограниченной эффективности рассмотренных тактических приемов ввиду того, что они действенны только если лицо, на которое оказывается воздействие, о содержании этих приемов не знает, ученый предлагает возвратиться к традиции исследований, базирующихся на двух аспектах: 1. На интеллектуальном превосходстве следователя над допрашиваемым. 2. На уменьшении защитного потенциала допрашиваемого в силу отсутствия у него информации о тактическом приеме либо малозначительности факта владения этой информацией[976].

Действительно, информированность допрашиваемого о содержании тех или иных тактических приемов, базирующихся на «следственных хитростях», в определенной степени может снизить их эффективность, создавать препятствия к достижению целей расследования. Вместе с тем трудно согласиться с мнением о том, что осведомленность допрашиваемого о сущности конкретных тактических приемов является критерием их эффективности. К примеру, на допросе в условиях конфликтной ситуации следователь может предложить противодействующей стороне изложить обстоятельства расследуемого события в различной логической или хронологической последовательности в целях выявления противоречий в ее показаниях и изобличения во лжи. При этом знание этого тактического приема самим допрашиваемым вряд ли будет оптимизировать его мыслительные процессы при моделировании ситуации в рамках непривычного алгоритма развития события.

Сторонники второго подхода понимают "психологические ловушки" и "следственные хитрости" как изобретательность и маневрирование информацией, допуская возможность их использования в следственной практике[977].

Следует отметить, что сами термины "следственные хитрости" и "психологические ловушки" имеют неоднозначный характер и вызывают различное их толкование. А. М.Ларин, например, считал, что «хитрость» часто употребляется в предосудительном значении — в смысле изворотливости, достижения цели обманным путем. Но когда говорят о следственной хитрости, то имеют в виду другое значение — изобретательность, искусность в чем-либо[978]. Действительно, слово «хитрость» чаще понимается в предосудительном значении и не все исследователи, говоря о следственной хитрости, имеют в виду изобретательность человека в чем-либо.

По мнению Н. А.Селиванова, следует отказаться от употребления таких терминов, ибо они вольно или невольно могут ассоциироваться с понятием обмана[979]. Н. А.Селиванов предложил ввести в криминалистику понятие психологического реагента, определив это понятие как тактически значимую информацию, которую следователь использует при производстве допросов[980]. В этой связи правы ученые, предлагающие отказаться от употребления терминов "психологическая ловушка" и "следственная хитрость", так как они ассоциируются с обманом допрашиваемого лица. Как справедливо отметил профессор Л. Л.Каневский, «правомерное психологическое воздействие не допускает ни обмана, ни недобросовестности в отношениях с допрашиваемыми. Если тактический прием основан на правомерных с точки зрения закона и этически допустимых действиях следователя, то незачем называть такие приемы "психологическими ловушками" или "следственными хитростями". Это психологические приемы допроса, которые так и следует называть»[981].

А.Б.Галимханов, соглашаясь с мнением Л. Л.Каневского, указывает, что критерием правомерности приемов, основанных на создании представлений, должна являться абсолютная недопустимость со стороны следователя сообщения каких-либо неточных сведений, утверждений, оперирования ложными посылками, создание ситуаций, исключающих возможность правильного вывода[982].

Основные варианты применения следователем при допросе в строго конфликтной ситуации "следственных хитростей", направленных на получение правдивых показаний, достаточно подробно разработаны и изложены в трудах О. Я.Баева, Р. С.Белкина, И. Е.Быховского, А. В.Дулова, Л. М.Карнеевой, А. Р.Ратинова и других ученых криминалистов. Например, А. Р.Ратинов предложил девять таких вариантов[983]. И. Е.Быховский выделил следующие группы приемов:

1. Приемы, направленные на сокрытие намерений следователя относительно целей допроса.

2. Приемы, направленные на создание у допрашиваемого преувеличенного представления об осведомленности следователя об обстоятельствах совершенного преступления и наличии уличающих доказательств.

3. Приемы, направленные на создание у виновного представления о том, что другие соучастники преступления сознались.

4. Приемы, направленные на обнаружение скрываемых объектов и лиц.[984]

Необходимо отметить, что использование недоказательственной информации при преодолении конфликтной ситуации с целью оказания убеждающего психологического воздействия на допрашиваемого весьма ограничено. В частности, А. Б.Соловьев и Е. Е.Центров полагают, что использование следователем на допросе информации, не имеющей подчас доказательственного значения, осуществляется обычно либо с помощью сообщения допрашиваемому детальных сведений по каким-либо второстепенным обстоятельствам дела, либо посредством помещения в поле зрения допрашиваемого предметов-аналогов, а также иных подлинных предметов, документов и фотографий, не имеющих прямого отношения к данному расследуемому делу, но в силу возникающих у допрашиваемого ассоциаций с совершенным им преступлением способных породить представление о доказанности определенных обстоятельств дела или о том, что следователь располагает определенными доказательствами[985]. Подобной точки зрения в отношении предметов-аналогов либо предметов и документов, не имеющих непосредственного отношения к уголовном делу, в целях косвенного убеждения допрашиваемого лица придерживалась и Л. М.Карнеева[986]. Представляется, однако, что использование аналога доказательства, воспринимаемого допрашиваемым в качестве реального доказательства, в целях его изобличения, а также недоказательственной информации, оперирование которой создает у лица представление о наличии доказательств его виновности, которых в действительности нет, следует считать формой обмана. Такая форма воздействия недопустима, поскольку, по сути, речь идет о фальсификации доказательств, сообщении ложных сведений.

Если предъявлять допрашиваемому аналог в качестве реально существующего доказательства, то это, как отмечалось выше, безусловно, обман. А если создавать условия, при которых он «обманывается» сам, например, воспринимая «случайно» оставленный следователем на своём столе аналог вещественного доказательства, то это тактический прием, следственная «хитрость», вполне допустимые. Представлять себе, воспринимая что-либо, и создавать представление — это надо полагать, не одно и то же.

"Следственная хитрость" — это маневрирование достоверными сведениями, создание в ходе коммуникативного следственного действия такой ситуации, при которой допрашиваемый дезориентируется о степени осведомленности следователя об обстоятельствах дела, о наличии у него определенных доказательств. "Следственные хитрости" и "психологические ловушки" нередко толкуют как обман, однако это неверно. В их основе лежит не обман допрашиваемого, а расчет на такую оценку им ситуации, которая приведет его к необходимости самостоятельно принять правильное решение. Следователь не имеет права на ложь, но может умалчивать о некоторых данных, которые важно было бы узнать заинтересованным лицам.

Психологами замечено, что зачастую недосказанность играет не меньшую убеждающую роль, чем разъяснение какой-либо информации. Поэтому следователю не всегда следует прибегать к объяснению не ясных допрашиваемому данных. Используя прием создания впечатления об осведомленности относительно определенных обстоятельств преступного события, следователь, по сути, использует недосказанность, намек для усиления убеждения. Безусловно, прав Л. Л.Каневский, который писал: «Итак, создание определенного представления об осведомленности следователя путем уверенного тона, убежденности в раскрытии преступления, правомерности своих действий или путем использования при допросе достоверно установленных фактов — правомерный психологический прием допроса…»[987].

Думается, что возможность использования "психологических ловушек" и "следственных хитростей" следует оценивать с точки зрения всех существенных факторов конкретной следственной ситуации. Представляется правильным подход А. М.Ларина по данному вопросу, который полагает, что применение "психологических хитростей" допустимо, но с учетом индивидуальных качеств каждой личности»[988].

До настоящего времени в научной литературе острым, дискуссионным остается вопрос о допустимости использования обмана в работе следователя. Тем не менее, важно остановиться на решении этого вопроса в свете нормативных предписаний: попадает ли обман под один из запретов, предписанных в уголовно-процессуальном законодательстве. Представляется важным определить с процессуальной точки зрения, будут ли допустимыми доказательства, полученные при производстве следственных действий, проводимых с использованием обмана в тактических целях. К примеру, вопрос о необходимости дезинформации о причинах появления на месте производства обыска при появлении следственно-оперативной группы перед дверью в квартиру, где предполагается произвести обыск, всегда решался однозначно положительно и особых дискуссий не вызывал. Современное уголовно-процессуальное законодательство по сфере реализации процессуальных гарантий в контексте ч. 4 ст. 164 УПК РФ существенно отличается от ранее действовавшего, на что обратил внимание О. В.Полстовалов: «УПК РСФСР запрещал домогаться показаний путем насилия, угроз и иных незаконных мер (ч. 3 ст. 20 УПК РСФСР), но в ч. 4 ст. 164 УПК РФ 2001 г. закреплено более общее правило, распространяющееся на все производимые следственные действия …»[989].

В уголовном процессуальном законодательстве обман прямо не запрещен. В соответствии с ч. 2 ст. 9 УПК РФ никто из участников уголовного судопроизводства не может подвергаться насилию, пыткам, другому жестокому или унижающему человеческое достоинство обращению. В ч. 4 ст. 164 УПК РФ закреплено положение, согласно которому при производстве следственных действий недопустимо применение насилия, угроз и иных незаконных мер, а равно создание опасности для жизни и здоровья участвующих в них лиц. Упоминание в законе об "иных незаконных мерах" никак не раскрывается и не комментируется. В самом же уголовном процессуальном законодательстве подобные запреты встречаются не часто. В частности, в ч. 2 ст. 189 УПК РФ, регламентирующей общие правила проведения допроса указано следующее: «Задавать наводящие вопросы запрещается. В остальном следователь свободен при выборе тактики допроса». А. Р.Ратинов и Ю. М.Захрин, глубоко исследовавшие проблемы следственной этики, указывали: «Безусловно, недопустимы любое насилие, игра на низменных свойствах и страстях, использование невежества и предрассудков, ложь, обман и т. п. Даже временный успех таких средств весьма сомнителен. Если же учесть необходимость воспитательного воздействия следователя, то совершенно ясно, что приемы такого рода резко не соответствуют этическим требованиям и задачам уголовного судопроизводства …»[990].

Против использования обмана в следственной деятельности выступает И. А.Макаренко, которая применительно к допросу несовершеннолетнего обвиняемого отмечает, что закон запрещает добиваться дачи показаний от обвиняемого и других участвующих в деле лиц путем насилия, угроз и иных незаконных мер (ч. 4 ст. 146 УПК), к которым относятся обман, подкуп, заманчивые обещания, разжигание и использование низменных чувств и т. д.[991]

Другой точки зрения придерживался Р. С.Белкин, который в связи с отсутствием прямого запрета обмана в законе настаивал на его допустимости, однако приводил перечень случаев, когда он действительно абсолютно недопустим и не может быть оправдан. Так, по мнению Р. С.Белкина, обман недопустим, если он основан на правовой неосведомленности противостоящего следователю лица, на заведомо невыполнимых обещаниях этому лицу, на фальсифицированных доказательствах, на дефектах психики подследственного и иных его болезненных состояниях, мистико-религиозных предрассудках[992].

М.И.Еникеев считает, что «правомерен любой тактический прием психического воздействия, если он не направлен на вымогательство признания, не связан с нарушением норм нравственности, прямой ложью, подавлением воли подследственного лица»[993]. В этой связи важно отметить, что обман в целом напрямую законом не запрещен, но расширительное толкование отдельных правовых норм позволяет сделать вывод о косвенном недопущении сознательного введения в заблуждение, если оно сопряжено с другими формами нарушений требований нормативных предписаний. В частности, недопустимо применение таких методов допроса, когда, например, от допрашиваемого подозреваемого не только скрывается информация о том, в чем он подозревается, но и делаются заявления о подозрении его в совершении другого, нередко вымышленного преступления с тем, чтобы получить информацию о соучастниках, что является грубым нарушением п. 1 ч. 4 ст. 46 УПК РФ.

На основании вышеизложенного, в самом широком смысле под обманом следует понимать преднамеренное, умышленное введение в заблуждение человека, искажение фактических данных. Обман выражается в сообщении заведомо ложной информации допрашиваемому лицу с целью получить от него правдивые показания. Например, к обману можно отнести составление подложных протоколов следственных действий с признательными показаниями соучастников, постановлений о привлечении в качестве обвиняемого в совершении более тяжкого преступления и др. Такие методы психологического воздействия категорически недопустимы, поскольку не соответствуют ни нормам закона, ни этическим основам проведения следственных действий. Как представляется, обман — это активная форма лжи, которая в руках недобросовестного следователя, использующего правовую неосведомленность участников уголовного судопроизводства и стремящегося раскрыть преступление любым способом, становится серьезной проблемой, создающей реальную угрозу самой возможности надлежащей реализации прав и свобод участвующих в следственных действиях лиц. Полагаем, что обман следует относить к числу «иных незаконных мер», названных в ч. 4 ст. 146 УПК РФ. Использование различных форм обмана при расследовании преступлений недопустимо, так как это противоречит требованиям закона и нравственным началам процессуальной деятельности практических работников.

Фактор «внезапности». Среди тактических приемов, предлагаемых сегодня криминалистической наукой, особый интерес представляют приемы, основанные на использовании фактора внезапности. В специальной литературе внезапность рассматривается как элемент характеристики действий следователя и противостоящего ему лица; как характеристика события, подлежащего расследованию[994].

«В процессе расследования внезапность выражается в такой организации следственной работы, которая обеспечивает непредусмотренность содержания и характера действий следователя противодействующей стороной»[995]. Сущность внезапности в криминалистической тактике заключается в применении следователем специальных приемов, обеспечивающих необходимые условия для получения доказательственной информации об обстоятельствах расследуемого события в силу неожиданности их характера для участников уголовного процесса.

В криминалистической литературе вопросы использования фактора внезапности в ходе расследования преступлений освещены в работах Р. С.Белкина[996], И. Е.Быховского[997], В. П.Бахина[998], B. C.Кузьмичева[999], Е. Д.Лукьянчикова[1000], М. Е.Игнатьева[1001] и других ученых. Отметим, что возможность реализации тактических приемов, базирующихся на факторе внезапности, неоднозначно оценивается некоторыми учеными. Так, возражал против использования фактора внезапности М. С.Строгович, считавший, что этот и подобные ему приемы, основанные на предвзятом отношении к допрашиваемому и на отсутствии элементарного уважения к человеку, виновность которого еще не установлена, не признана, заслуживают самого решительного осуждения, а никак не одобрения и рекламирования[1002].

Ярким представителем этого же направления в дискуссии был С. Г.Любичев, утверждавший, что использование фактора внезапности при производстве допроса приводит к стрессовому состоянию и дезорганизации психических процессов у допрашиваемого, и поэтому является недопустимым[1003].

Трудно согласиться с высказываниями уважаемых ученых. Думается, что использование фактора внезапности не предполагает никакого насилия над личностью, не нарушает требований закона и норм следственной этики. Одна из основных задач следователя заключается в том, чтобы ослабить посредством рекомендованных криминалистической наукой тактических приемов, установку противодействующей стороны на дачу ложных показаний, стимулировать лицо на дачу полных и правдивых показаний. Как писал И. Н.Якимов, «настоящий преступник сознается в совершении преступления, когда он изобличен неопровержимыми уликами или пойман врасплох при допросе»[1004].

Психофизиологическая сущность воздействия фактора внезапности во многом объясняет эффективность его применения в уголовном судопроизводстве ввиду возникновения для противодействующей стороны непредугадываемой ситуации путем применения соответствующих тактических средств, что позволяет в ряде случаев изменить линию поведения недобросовестного участника процесса. При этом абсолютно прав О. В.Полстовалов, отмечая то обстоятельство, что фактор внезапности должен использоваться не для создания стрессовой ситуации, а в целях не дать возможности недобросовестному участнику производства следственных действий подготовить и осуществить меры противодействия расследованию. Учитывая данное обстоятельство, необходимо признать то, что фактор внезапности нередко сводит к минимуму тактический риск и способствует профилактике конфликтных ситуаций[1005].

Реализация фактора внезапности является условием эффективности производства ряда следственных действий (допрос, обыск, проверка показаний на месте, очная ставка и др.), проверочных мероприятий, тактических операций. Применение данного тактического приема не только способствует установлению истины по делу, но и пресечению дальнейшей преступной деятельности определенных лиц.

Следует согласиться с мнением Р. С.Белкина о том, что для противодействующей стороны неожиданными или внезапными могут быть:

— сам факт проведения того или иного следственного действия либо его осуществление в неожиданное время, в непредугаданном месте;

применение следователем в ходе расследования какого-либо экстраординарного, нетрадиционного тактического приема;

получение от следователя информации о вовлечении в доказывание лиц, возможность участия которых в данном процессе исключалась противодействующей стороной либо предполагалась на более позднем этапе;

то же самое и в отношении материальных объектов (следов преступления и преступника, иных вещественных доказательств, результатов их экспертных исследований и т. п.). Неожиданными здесь могут быть и содержание передаваемой информации о таких объектах, и факт их использования при производстве следственного действия[1006].

В.С.Кузьмичев считает, что неожиданность при проведении следственных действий может быть достигнута за счет различных факторов — времени, места, характера и вида осуществляемых мер. К фактору времени автор относит проведение действия в тот момент, когда лицо его совершения не ждет и не предполагает; к фактору места — проведение следственного действия там, где обвиняемый (подозреваемый) его не ожидал, и к фактору характера и вида осуществляемых мер — неосведомленность обвиняемого (подозреваемого) о возможностях познания и исследования в процессе расследования, либо о конкретной информации, которой располагает следователь[1007].

Возможность использования фактора внезапности в тактике следственных действий обусловлена достаточным разнообразием в процессе расследования ситуаций, создающих условия для его реализации. К примеру, внезапность на допросе может применяться в двух направлениях: в постановке неожиданных вопросов и предъявлении достоверно установленных доказательств. В первой ситуации следователь, правильно выбрав удачный момент, неожиданно задает допрашиваемому лицу вопрос, которого он совсем не ожидает. При этом вопрос должен быть сформулирован коротко и ясно, что лишит допрашиваемого возможности обдумать свой ответ, если он сошлется на неясность вопроса. В дальнейшем необдуманный ответ может быть использован для изобличения его во лжи. Во втором случае следователь, убедившись в том, что допрашиваемый дает ложные показания, разоблачает неправду путем неожиданной демонстрации весомых доказательств, опровергающих его показания. Важно подчеркнуть, что исходящая от следователя доказательственная информация должна быть достоверно установленной, а использование фактора внезапности и неподготовленности подозреваемого, обвиняемого, свидетеля или потерпевшего вполне допустимо, так как это ведет к выявлению и нейтрализации лжи.

Использование фактора внезапности при проведении обыска — одного из наиболее сложных и трудоемких следственных действий, не менее важно. Внезапность производства обыска, обеспечивающая конспиративный характер деятельности следователя, является одним из необходимых тактических условий эффективности его проведения, позволяющее добиться того, чтобы прибытие следователя и сопровождающих его лиц не было заранее замечено и явилось неожиданным для обыскиваемого, не позволило бы ему уничтожить или выбросить какие-либо предметы, а также оказать сопротивление.

Следует иметь в виду, что в случае участия защитника в следственном действии использование следователем фактора внезапности может представлять определенные сложности либо вообще стать невозможным. Это выражается в том, что при возникновении у подозреваемого (обвиняемого) затруднений в ответ на внезапно заданный ему вопрос или при необходимости пояснить неожиданные для него результаты других процессуальных действий, это лицо либо присутствующий при этом защитник ходатайствуют о приостановлении следственного действия, немедленном ознакомлении с интересующими материалами уголовного дела, и предоставлении им свидания наедине. Безусловно, в ходе свидания наедине защитник даст своему подзащитному подробную консультацию по поводу того, как объяснить те или иные фактические данные, свидетельствующие о его виновности. Указанные обстоятельства значительно снижают эффект от использования фактора внезапности либо вообще сводят его на нет.

По мнению М. Е.Игнатьева, «при использовании фактора внезапности очень важно подробно, точно фиксировать полученные результаты, причем как непосредственно новый доказательственный материал, так и проявленную обвиняемым, подозреваемым или иными участниками следственного действия реакцию, имеющую для следователя значение ориентира или иногда даже косвенно подтверждающую наличие какого-либо важного для дела обстоятельства»[1008]. К высказыванию данного автора можно добавить, что фиксация хода следственного действия с помощью звуко- и видеозаписи послужит фактором, психологически препятствующим допрошенному лицу отказаться от данных им показаний в дальнейшем и заявить, что его объяснения неправильно поняли или, что подобное он вообще никогда не сообщал.

Таким образом, успешное решение задач, связанных с раскрытием и расследованием преступлений в современных условиях, предполагает активное и оперативное поведение лиц, осуществляющих работу с доказательственной информацией. Элемент внезапности может служить одним из эффективных средств преодоления противодействия расследованию в неблагоприятных следственных ситуациях при конфликтном взаимодействии следователя и участвующих в деле лиц. В связи с этим рекомендуется использование фактора внезапности при проведении отдельных следственных действий, а также при принятии и реализации процессуальных решений по уголовному делу. «Использование фактора внезапности играет важную роль при решении тактических задач и в связи с этим должно рассматриваться в качестве исходных положений тактико-криминалистического обеспечения уголовного судопроизводства»[1009].

Резюмируя вышеизложенное, необходимо отметить, что психологическое воздействие следователя на участников уголовного судопроизводства — один из важнейших элементов его тактики. Следователь оказывает влияние на участвующих в деле лиц своими властными предписаниями, процессуальными средствами принуждения. Это влияние должно быть правомерным, оставляющим у лица право выбора той или иной позиции. Выбор тактических приемов производства следственных действий обусловлен особенностями криминалистической характеристики участвующих в деле лиц, их психологическим состоянием, сложившейся по делу следственной ситуацией. Избрание эффективной тактики позволяет предотвратить возможность возникновения конфликтных ситуаций в ходе расследования, что во многом зависит от профессионализма следственных работников и их тактического искусства. Лицам, осуществляющим предварительное расследование, следует постоянно совершенствовать свой тактический потенциал, изучать разрабатываемые криминалистической наукой и практикой тактические приемы, основываясь на нравственно-правовых началах уголовно-процессуальной деятельности.

2.2. Организационно-тактические проблемы производства следственных действий с участием несовершеннолетних обвиняемых

Организация является междисциплинарной научной категорией, которая входит в предмет исследования различных наук и учебных дисциплин в зависимости от того, какие ее аспекты исследуются. В самом общем виде понятие организации можно определить как деятельность по упорядочиванию взаимосвязанных элементов определенного субъекта во времени и пространстве.

Расследование преступлений является одной из разновидностей деятельности человека, и в этой связи также нуждается в своей организации в целях эффективного достижения задач и целей, стоящих перед такой деятельностью.

Поэтому исследование проблем организации расследования преступлений входит в предмет изучения наук уголовно-правового цикла.

Организация расследования преступлений, с точки зрения системного подхода, — это двухуровневая система, состоящая из взаимосвязанных и взаимообусловленных элементов.

Первый уровень системы организации расследования преступлений представляет собой внешнюю организацию, в которую входят такие элементы, как:

определение органов государственной власти, производящих расследование преступлений, их структуры, штатного состава;

определение должностных лиц, производящих расследование преступлений, их компетенции;

определение подследственности расследования преступлений;

определение материально-технического обеспечения деятельности по расследованию преступлений и др.

Изучение внешней организации расследования преступлений входит в предмет изучения таких наук, как «уголовный процесс» и «правоохранительные органы».

Второй уровень системы организации расследования преступлений представляет собой внутреннюю организацию расследования преступлений, в которую входят такие элементы, как:

определение специализации следователя и дознавателя;

планирование расследования преступлений;

взаимодействие следователя, дознавателя с органами оперативно-розыскной деятельности, органами дознания, иными органами и учреждениями, входящими в общую систему профилактики и предупреждения преступлений.

Исследование указанного уровня входит в предмет такой науки, как криминалистика. При этом вопросы организации расследования преступлений несовершеннолетних входят в систему методики расследования преступлений.

Одним из элементов системы организации расследования преступлений несовершеннолетних является специализация следователя и дознавателя. Понятие специализации может определяться не только как разделение труда на отдельные его виды и формы, но и как приобретение специальных знаний и навыков в определенной сфере.

Специализация следователя и дознавателя призвана повысить эффективность предварительного расследования путем построения его процесса на основе предметного принципа.

Необходимость введения специализации следователя и дознавателя при расследовании преступлений несовершеннолетних обусловлена следующими причинами:

Наличие особенностей уголовно-правовой ответственности несовершеннолетних и процессуальной регламентации процесса расследования преступлений, ими совершенных.

Необходимость наличия углубленных знаний в области возрастной психологии.

Необходимость углубленного знания методики расследования преступлений, совершаемых несовершеннолетними, в том числе частных методик расследования отдельных групп и видов преступлений, ими совершаемых.

Наличие особенностей взаимодействия с органами оперативно-розыскной деятельности, подразделениями по делам несовершеннолетних органов внутренних дел и иными органами дознания, органами и учреждениями системы профилактики безнадзорности и правонарушений несовершеннолетних.

Наличие особенностей воспитательно-профилактической работы следователя, дознавателя при расследовании преступлений несовершеннолетних.

Применение специализации при организации предварительного расследования преступлений, совершенных несовершеннолетними, способствует повышению качества предварительного расследования таких уголовных дел, эффективности производства по ним, усилению воспитательно-профилактической работы следователя и дознавателя, сокращению сроков производства предварительного расследования ввиду постепенного проявления принципов алгоритмизации в работе следователя и дознавателя при расследовании преступлений несовершеннолетних.

При введении предметного принципа работы при расследовании преступлений несовершеннолетних, подбор специализированного следователя и дознавателя должен осуществляться по следующим критериям:

наличие у претендента высокого уровня знаний особенностей уголовно-правовой ответственности несовершеннолетних, уголовно-процессуальных аспектов расследования преступлений несовершеннолетних, а также методики расследования исследуемых преступлений;

наличие опыта следственной работы не менее трех лет;

наличие у претендента углубленных знаний возрастной психологии;

наличие у претендента углубленных знаний в области общей профилактики безнадзорности и преступлений несовершеннолетних;

желательно наличие опыта работы в органах и учреждениях системы профилактики безнадзорности и правонарушений несовершеннолетних.

Указанный перечень требований, предъявляемых к следователю и дознавателю, специализирующимся на расследовании преступлений несовершеннолетних, носят рекомендательный характер, направленный на повышение эффективности применения предметного принципа организации предварительного расследования преступлений несовершеннолетних.

Отдельно стоит отметить о необходимости применения в сочетании со специализацией территориального принципа организации работы следователя и дознавателя при расследовании преступлений несовершеннолетних. Сочетание предметного и территориального принципов организации работы следователя и дознавателя повышает и усиливает эффективность их работы при расследовании преступлений несовершеннолетних, поскольку знание состояния преступности несовершеннолетних на определенной территории, несовершеннолетних лиц, состоящих на учете в органах и учреждениях системы профилактики и проживающих на ней, делает процесс расследования более целенаправленным и оптимальным.

Несомненным преимуществом сочетания предметного и территориального принципов организации расследования преступлений несовершеннолетних является повышение качества и результативности воспитательно-профилактической работы следователя и дознавателя, поскольку им удается установить тесную связь и контакты с должностными лицами органов и учреждений системы профилактики безнадзорности и правонарушений несовершеннолетних, а также с несовершеннолетними лицами, попавшими в сферу интереса правоохранительных органов.

Планирование в самом общем виде представляет собой распределение ресурсов для достижения поставленных целей и задач. Планирование как элемент системы организации расследования преступлений направлено на эффективное и результативное достижение целей расследования и раскрытия преступлений путем оптимального их достижения.

Планирование предварительного расследования является мыслительным процессом, направленным на определение средств достижения следственных задач и в конечном счете выражающийся в материальном носителе (письменном плане). Как и любой мыслительный процесс, планирование расследования строится на определенных принципах и состоит из конкретных элементов (стадий).

Принципы планирования:

Принцип динамичности, который заключается в том, что планирование расследования преступлений несовершеннолетних не является разовым актом, а характеризуется длительностью и непрерывностью процесса. Поскольку длительность процесса расследования преступлений несовершеннолетних неразрывно связана с его ситуационностью, то это порождает его изменчивость. Другими словами, план расследования преступлений несовершеннолетних требует постоянной корректировки, выражающейся в его изменениях и дополнениях.

Принцип индивидуальности. Хотя процесс расследования преступлений несовершеннолетних и характеризуется общими закономерностями, не стоит забывать, что каждая отдельно взятая следственная ситуация является уникальной по своей сути, что влечет необходимость разработки индивидуального плана расследования с учетом всех особенностей расследуемого события.

Принцип реальности и конкретности планирования означает, что следователь и дознаватель при планировании расследования преступлений несовершеннолетних должен реально учитывать имеющиеся у него средства и способы достижения поставленных следственных задач, сроки предварительного расследования, особенности расследования преступлений несовершеннолетних, влекущих дополнительные временные и трудовые затраты. Исходя из этого, планирование расследования должно обладать предельной конкретностью программ действий, направленных на решения стоящих перед ними целей и задач.

Планирование расследования уголовных дел в отношении несовершеннолетних состоит из следующих этапов:

постановка следственных целей и задач;

составление программы действий, направленных на их достижение и выполнение, в том числе составление вариантных программ действий, исходя из изменяющихся следственных ситуаций;

определение процессуальных средств и источников, обеспечивающих выполнение составленных программ действий;

определение непосредственных их исполнителей и контрольных сроков их исполнения;

фиксация результатов планирования в материальном виде, то есть составление письменного плана.

Как видно из приведенной структуры процесса планирования, логическим завершением планирования является составление письменного плана. Традиционно выделяют следующие виды планирования:

календарный план;

план расследования конкретного уголовного дела;

план производства отдельных следственных действий.

Поскольку работа следователя не ограничивается расследованием одного уголовного дела, а связана с одновременным расследованием нескольких уголовных дел, в том числе и многоэпизодных, то правильная организация работы путем планирования своей деятельности имеет важное значение. Любое расследование связано с необходимостью соблюдения процессуальных сроков, будь то предварительного расследования в целом или необходимости производства отдельных следственных действий. В этих целях и составляется календарный план работы. В основе календарного плана лежат контрольные сроки расследования каждого уголовного дела, находящегося в производстве у следователя, рассмотрения сообщений о готовящихся и совершенных преступлений с принятием процессуальных решений и т. д.

Письменный план расследования конкретного уголовного дела составляется в свободной форме, которая определяется на усмотрение самого следователя и дознавателя. Как правило, составление письменного плана расследования производится исходя из выдвинутых следственных версий. В таком случае основой письменного плана выступают следственные версии, а составленные программы действий, направленны на их проверку с обязательным указанием контрольных сроков их исполнения.

В любом случае, независимо от выбранной формы письменного плана расследования, следователь и дознаватель не должны забывать о необходимости составления вариантных программ действий, поскольку процесс расследования всегда характеризуется своей ситуационностью.

Описанный процесс планирования и его последовательность применим к планированию каждого уголовного дела о преступлении несовершеннолетнего. Вместе с тем, для достижения эффективности и результативности выполнения плана расследования уголовного дела в отношении несовершеннолетнего необходимо также правильно организовать, в том числе спланировать, производство отдельных следственных действий, как процессуальных средств достижения следственных целей.

Планирование производства отдельных следственных действий обеспечивает эффективность выполнения общего плана расследования уголовного дела о преступлении несовершеннолетнего в целом.

Одним из важнейших элементов системы организации расследования преступлений несовершеннолетних является взаимодействие следователя, дознавателя с органами оперативно-розыскной деятельности, органами дознания, иными органами и учреждениями, входящими в общую систему профилактики и предупреждения преступлений несовершеннолетних.

В самом общем виде взаимодействие означает процесс воздействия субъектов друг на друга, который отражает их взаимную обусловленность и связь между собой, и направлен на достижение общей цели и задач. Субъектами рассматриваемого процесса являются:

следователь и дознаватель как руководящий и координирующий субъект процесса взаимодействия;

экспертные учреждения;

органы оперативно-розыскной деятельности;

иные органы дознания, в том числе подразделения по делам несовершеннолетних органов внутренних дел;

иные органы и учреждения, входящие в систему профилактики безнадзорности и правонарушений.

Взаимная обусловленность и связь между собой указанных субъектов процесса носит системный характер. Как и любая другая, система рассматриваемого взаимодействия строится на определенных принципах, обеспечивающих ее нормальное функционирование:

принцип законности означает, что любое взаимодействие следователя и дознавателя с должностными лицами, органами и учреждениями в процессе расследования преступлений должно основываться строго на нормах закона, обеспечивать соблюдение прав и свобод человека и гражданина, учитывать их законные интересы;

принцип динамичности подразумевает под собой изменчивость системы взаимодействия, исходя из сложившийся следственной ситуации, что влечет необходимость внесения изменений и дополнений в ее структуру, объем и содержание;

принцип взаимности обусловлен необходимостью оперативного и постоянного обмена информацией, результатами ее проверки между субъектами взаимодействия для достижения эффективности и результативности процесса взаимодействия, направленного на выполнение общих задач и достижение общих целей;

принцип строгого разграничения компетенции означает, что каждый из субъектов взаимодействия действует строго в пределах своих полномочий, определенных действующим законодательством;

принцип самостоятельности субъектов взаимодействия: каждый субъект взаимодействия самостоятелен в выборе способов и средств такого взаимодействия. При этом указанные способы и средства должны быть основаны на нормах закона.

Рассмотрим особенности взаимодействия следователя и дознавателя с указанными субъектами при расследовании преступлений несовершеннолетних.

Взаимодействие с органами оперативно-розыскной деятельности. Взаимодействие следователя и дознавателя с органами, осуществляющими оперативно-розыскную деятельность, весьма распространено на практике, особенно в случаях расследования преступлений, совершенных несовершеннолетними в составе организованных преступных групп в сфере незаконного оборота наркотических средств. Анализ рассматриваемого взаимодействия позволяет выделить две его основные формы осуществления: процессуальная форма взаимодействия и непроцессуальная форма.

Процессуальная форма взаимодействия следователя, дознавателя при расследовании преступлений несовершеннолетних с органами оперативно-розыскной деятельности осуществляется только при их уголовно-процессуальной деятельности, и основана на положениях п. 4 ч. 2 ст. 38, п. 1.1. ч. 3 ст. 41 УПК РФ о праве следователя и дознавателя давать поручения, обязательные для исполнения, о проведении оперативно-розыскных мероприятий.

Более того, указанное полномочие следователя и дознавателя нашло свое отражение в Федеральном законе от 12.08.1995 № 144-ФЗ «Об оперативно-розыскной деятельности», в соответствии с которым их поручения по уголовным делам и материалам доследственной проверки сообщений о преступлении являются основанием для проведения оперативно-розыскных мероприятий.

Порядок предоставления результатов оперативно-розыскных мероприятий, осуществленных на основании поручений следователя и дознавателя, регулируется Инструкцией о порядке представления результатов оперативно-розыскной деятельности органу дознания, следователю или в суд.

В ходе взаимодействия следователя, дознавателя с органами оперативно-розыскной деятельности нельзя забывать о таком принципе взаимодействия как принцип взаимности. Так, следователь, дознаватель, получив результаты оперативно-розыскных мероприятий, проведенных по их поручениям, должен информировать об итогах их проверки. Такая информационная обеспеченность процесса взаимодействия дает положительный эффект на его качестве, слаженности и результативности.

Результатом взаимодействия следователя, дознавателя с органами, осуществляющими оперативно-розыскную деятельность, являются сведения о преступлении, лицах, их подготавливающих, совершающих или совершивших и скрывшихся от органов дознания и следствия. Вместе с тем, указанные сведения, полученные в ходе согласованных действий вышеназванных субъектов взаимодействия, носят ориентирующий, а не доказательственный характер, поскольку в соответствии со ст. 89 УПК РФ их использование в доказывании запрещается, если они не отвечают требованиям, предъявляемым к доказательствам уголовно-процессуальным законом.

Одной из процессуальных форм взаимодействия с органами, осуществляющими оперативно-розыскную деятельность, является производство предварительного следствия следственной группой. В соответствии с ч. 2 ст. 163 УПК РФ в следственную группу могут быть включены должностные лица органов, осуществляющих оперативно-розыскную деятельность.

Такая форма взаимодействия применяется в случаях расследования наиболее сложных и объемных уголовных дел, что обеспечивает большую оперативность в работе, согласованность действий, возможность осуществления тактических операций и т. д.

Помимо процессуальной формы взаимодействия следователя, дознавателя с органами, осуществляющими оперативно-розыскную деятельность, на практике весьма распространена и непроцессуальная форма взаимодействия. Среди непроцессуальных форм взаимодействия рассматриваемых субъектов можно выделить такие, как:

совместное планирование следственных и оперативно-розыскных мероприятий;

совместное выдвижение следственных и оперативно-розыскных версий;

оперативный обмен информацией, позволяющий достичь высокий уровень информационной обеспеченности процесса взаимодействия;

участие в постоянно действующих следственно-оперативных группах и др.

Взаимодействие следователя, дознавателя со сведущими лицами экспертных учреждений. При расследовании преступлений несовершеннолетних следователь и дознаватель довольно часто сталкиваются с необходимостью применения специальных знаний. Рассматриваемое взаимодействие также осуществляется в процессуальной и непроцессуальной форме.

Процессуальная форма взаимодействия следователя, дознавателя при расследовании преступлений несовершеннолетних определяется следующими положениями уголовно-процессуального законодательства:

привлечение специалиста к участию в следственных действиях в целях оказания содействия в выявлении, фиксации и изъятии следов преступления (ст. ст. 168, 178 УПК РФ);

самостоятельное проведение некоторых процессуальных действий: например, освидетельствование лица другого пола (ст. 179 УПК РФ), проведение ревизий, документальных проверок при проведении доследственной проверки (ст. 144 УПК РФ) и т. д.;

получение заключения и показаний специалиста (п. 3.1. ч. 2 ст. 74 УПК РФ);

получение заключения и показаний эксперта (п. 3 ч. 2 ст. 74 УПК РФ).

Организация взаимодействия со сведущими лицами при их привлечении к производству следственного действия должна строиться с учетом руководящей роли следователя и дознавателя. От уровня и качества такого взаимодействия порой зависит полнота и эффективность следственного действия.

Следователь, дознаватель перед производством соответствующего следственного действия определяет конкретного привлекаемого специалиста, исходя из характера предполагаемого следственного действия и области специальных знаний, требуемых для достижения его целей и задач. Для этого следователь и дознаватель должны устанавливать рабочие контакты не только со сведущими лицами, но и руководителями соответствующих экспертных учреждений. Причем их взаимодействие должно носить постоянный характер, а не только осуществляться по конкретному уголовному делу.

Получение заключения и показаний специалиста как форма взаимодействия со следователем и дознавателем может потребоваться не только для решения традиционных вопросов, решение которых требует наличие специальных знаний, но и таких нетрадиционных, как: проведение рецензирования заключения эксперта, вызывающего сомнения в его достоверности, научной обоснованности и полноте, получение информации о личности несовершеннолетнего обвиняемого и т. д.

Взаимодействие следователя и дознавателя с экспертом начинается еще задолго до назначения судебной экспертизы. Но процессуальная ее форма приобретается с момента назначения судебной экспертизы. В таких случаях следователь и дознаватель взаимодействует с экспертом при решении следующих задач:

постановка вопросов перед экспертом;

участие в производстве судебной экспертизы;

назначение комплексной и комиссионной судебных экспертиз.

Наиболее сложной процессуальной формой взаимодействия следователя и дознавателя со сведущими лицами является назначение и производство комиссионных и комплексных судебных экспертиз.

В соответствии со ст. 200 УПК РФ комиссионная судебная экспертиза производится не менее чем двумя экспертами одной специальности. При этом комиссионный характер экспертизы может определяться в том числе следователем. А судебная экспертиза, в производстве которой участвуют эксперты разных специальностей, является комплексной (ч.1 ст. 201 УПК РФ).

В таких случаях следователь или дознаватель должны определить конкретные экспертные учреждения, состав экспертных комиссий, организовать их взаимодействие друг с другом и т. д.

Непроцессуальная форма взаимодействия следователя и дознавателя со сведущими лицами довольна обширна и включает в себя такие формы, как:

консультации со сведущими лицами по интересующим вопросам;

оказание помощи при формулировке и постановке вопросов, ставящихся на разрешение экспертам при производстве судебной экспертизы;

оказание содействия для определения количественных и качественных характеристик сравнительных образцов при их изъятии;

оказание помощи в выдвижении следственных версий по результатам предварительных исследований выявленных следов преступления;

оказание помощи в изучении личности несовершеннолетнего подозреваемого, обвиняемого;

получение информации из специализированных экспертно-криминалистических учетов и коллекций и др.

Взаимодействие следователя и дознавателя с подразделениями по делам несовершеннолетних органов внутренних дел. Подразделение по делам несовершеннолетних органов внутренних дел является одним из наиболее важных субъектов взаимодействия следователя и дознавателя при организации расследования преступлений несовершеннолетних. Необходимость выстраивания высокого уровня взаимодействия с указанными подразделениями обусловлена не только расширенным предметом доказывания по преступлениям несовершеннолетних, но и обладанием ими огромным массивом информации о личности несовершеннолетнего, которую необходимо получить и тщательно изучить.

Так, основными направлениями взаимодействия являются:

возможное изъятие и дальнейшее изучение учетно-профилактических карточек, учетно-профилактических дел на несовершеннолетнего правонарушителя, состоящего на профилактическом учете, содержащих ориентирующую информацию о личности несовершеннолетнего правонарушителя;

возможное наличие в подразделениях по делам несовершеннолетних органов внутренних дел материалов, полученных из комиссии по делам несовершеннолетних и защите их прав, также содержащих большой массив ориентирующей информации;

возможность истребования акта обследования семейно-бытовых условий жизни несовершеннолетнего правонарушителя;

возможность истребования характеристик с места жительства или учебы (работы);

возможное наличие справок об индивидуально-профилактической работе, проводившейся с несовершеннолетним правонарушителем;

возможность истребования иных документов, содержащих сведения о личности несовершеннолетнего подозреваемого, обвиняемого, их связях, ближайшем окружении, проведении досуга, условиях воспитания и др.

Кроме того, Инструкцией по организации деятельности подразделений по делам несовершеннолетних органов внутренних дел Российской Федерации, утвержденной Приказом МВД России от 15.10.2013 № 845, предусмотрен порядок проведения проверок по фактам совершения преступлений несовершеннолетними, результаты которой оформляются в виде соответствующего заключения, содержащего предположительные выводы о причинах и условиях, способствующих совершению преступления, а также установленную информацию о личности несовершеннолетнего правонарушителя. Подобная ориентирующая информация оказывает колоссальное содействие и помощь следователю и дознавателю при расследовании преступлений несовершеннолетних. Но для ее получения они должны грамотно организовать соответствующее взаимодействие.

Иные органы и учреждения, входящие в систему профилактики безнадзорности и правонарушений. Взаимодействие с органами и учреждениями, входящими в систему профилактики безнадзорности и правонарушений несовершеннолетних, является одним из важнейших элементов грамотной организации расследования преступлений несовершеннолетних. От уровня и качества взаимодействия следователя, дознавателя с указанными органами и учреждениями зависит не только объем и качественная характеристика получаемой доказательственной и ориентирующей информации о личности несовершеннолетнего обвиняемого, причинах и условиях, способствующих совершению преступления, но и эффективное решение таких тактических вопросов, как участие педагога, психолога при производстве следственных действий с участием несовершеннолетних и др. Кроме того, нельзя забывать о воспитательно-профилактической работе следователя, дознавателя, результативность которой напрямую зависит от уровня взаимодействия рассматриваемых субъектов.

В этой связи, следователь, дознаватель, специализирующиеся на расследовании преступлений несовершеннолетних, должны знать существующую систему профилактики безнадзорности и правонарушений несовершеннолетних, субъектов указанной системы, их компетенции.

Нельзя обойти вниманием вопросы взаимодействия следователя, дознавателя с такими субъектами, как начальник следственного органа и начальник органа дознания.

Начальник следственного органа и органа дознания являются процессуальными фигурами, которые вступают во взаимодействие со следователями и дознавателями в ходе реализации своих процессуальных полномочий. Кроме того, указанные должностные лица взаимодействуют со следователями, дознавателями путем введения соответствующих специализаций, организации повышения их квалификации, правильного распределения рабочей нагрузки, обеспечения материально-техническими условиями их работы.

Таким образом, система взаимодействия следователя, дознавателя при организации расследования преступлений несовершеннолетних характеризуется усложненной структурой, в которую включаются дополнительные субъекты рассматриваемого процесса. Это обусловлено многочисленными особенностями как личности несовершеннолетнего, так и самого процесса расследования преступлений, ими совершенных.

В процессе расследования преступлений следователь, дознаватель порой сталкиваются с необходимостью применения специальных знаний для эффективного решения стоящих перед ними задач и достижения целей уголовного судопроизводства.

Специальные знания в уголовном судопроизводстве — это система знаний и умений в области конкретной науки, техники, искусства или ремесла, полученные в ходе специальной подготовки или профессионального опыта и применяемые для решения задач уголовного судопроизводства. При этом, носителями специальных знаний являются сведущие лица, которые обладают процессуальным статусом либо специалиста, либо эксперта.

Традиционно выделяются две формы использования следователем и дознавателем специальных знаний в ходе расследования преступлений, в том числе преступлений несовершеннолетних: процессуальная и непроцессуальная формы.

Существование процессуальной формы использования специальных знаний при расследовании преступлений несовершеннолетних обусловлено наличием регламентации уголовно-процессуальным законодательством возможности и порядка применения специальных знаний. Так, уголовно-процессуальное законодательство определяет следующие виды:

участие специалиста в производстве следственных действий;

назначение и производство судебной экспертизы и получение показаний эксперта;

получение заключения и показаний специалиста;

участие специалиста в предварительных исследованиях, проводимых в ходе доследственных проверок.

Участие специалиста, эксперта в производстве следственных действий при расследовании преступлений несовершеннолетних может быть как обязательным (в силу закона), так и необязательным. К случаям обязательного участия специалиста в производстве следственного действия относят:

осмотр трупа и его эксгумация (ч. 1 и ч. 4 ст. 178 УПК РФ);

проведение освидетельствования лица другого пола (ч. 4 ст. 179 УПК РФ);

допрос несовершеннолетнего подозреваемого, обвиняемого, не достигшего возраста шестнадцати лет либо достигшего этого возраста, но страдающего психическим расстройством или отстающего в психическом развитии (ст.425 УПК РФ);

производство судебной экспертизы (ч. 2 ст. 195 УПК РФ).

В остальных случаях вопрос о целесообразности участия специалиста в производстве следственного действия решается следователем и дознавателем самостоятельно в зависимости от конкретно сложившейся следственной ситуации и тактической целесообразности.

Так, к случаям необязательного в силу закона, но тактически целесообразного участия специалиста в производстве следственных действий можно отнести:

участие специалиста при проведении осмотра места происшествия. В данном случае привлекаемый специалист оказывает содействие следователю, дознавателю в выявлении, фиксации и изъятии следов преступления. Кроме того, специалист в ходе осмотра места происшествия может провести предварительное исследование выявленных следов, что позволит своевременно выдвинуть следственные версии и спланировать дальнейший ход расследования. Так, например, при выявлении следов пальцев рук при проведении осмотра места происшествия, специалист может предварительно сделать вывод о возрасте лица, их оставившего, иных его физиологических особенностях, что позволит следователю и дознавателю своевременно выдвинуть следственные версии о личности предполагаемого преступника и принять адекватные меры, направленные на его установление и розыск;

участие специалиста при производстве допроса несовершеннолетнего подозреваемого, обвиняемого достигшего 16-летнего возраста. Участие педагога или психолога в производстве допроса несовершеннолетнего подозреваемого, обвиняемого в ряде случаев может иметь определенные тактические преимущества. Причем их участие может быть тактически целесообразным как на стадии подготовки к допросу, так и непосредственно в ходе его производства. К таким тактическим преимуществам можно отнести оказание содействия в установлении психологического контакта с допрашиваемым, в корректной формулировке поставленных вопросов, в изучении личности несовершеннолетнего допрашиваемого, в том числе его психологических особенностей и т. д. Все это, в конечном итоге, оказывает влияние на правильное построение и избрание тактики допроса несовершеннолетнего, и как следствие, на эффективность и результативность его производства;

участие специалиста при получении образцов для сравнительного исследования. Получение образцов для сравнительного исследования требует от следователя и дознавателя знания методики производства соответствующих исследований. Так, например, при получении образцов почерка следователю, дознавателю следует знать необходимые минимальные требования к получаемым образцам, уметь оценивать их пригодность и достаточность для дальнейшего проведения исследования. В противном случае существует вероятность невозможности проведения предварительных исследований и судебных экспертиз, либо получения вероятных выводов специалиста и эксперта, что значительно уменьшает доказательственное значение полученных результатов. Для избежания подобных случаев следователю и дознавателю рекомендуется привлекать соответствующего специалиста при получении образцов для сравнительного исследования. Это обеспечит их пригодность и достаточность, повысит оперативность взаимодействия следователя и дознавателя с экспертом.

Назначение и производство судебной экспертизы является наиболее значимой процессуальной формой использования специальных знаний, поскольку результатом такого использования является получение доказательств, которые характеризуются высокой степенью объективности ввиду особенностей источника их получения.

Судебная экспертиза — это исследование и разрешение с помощью компетентных лиц каких-либо вопросов, требующих специальных познаний в определенной области науки, техники, искусства или ремесла.

Существование большого многообразия специальных знаний, требующихся для разрешения возможных вопросов, возникающих в ходе расследования преступления, обуславливает наличие множества видов и родов судебной экспертизы. Современное развитие науки и техники обеспечивает постоянный интеграционный процесс наук уголовно-правового, естественно-научного, технического и социально-психологического цикла, направленный на решение задач уголовного судопроизводства. В этой связи появляются новые методики, средства производства судебных экспертиз, расширяется перечень вопросов, решение которых обеспечивается проведением экспертных исследований.

Назначение и производство судебной экспертизы регламентировано главой 27 УПК РФ.

В случае необходимости производства судебной экспертизы следователь, дознаватель выносит соответствующее постановление, содержание которого регламентировано ч. 1 ст. 195 УПК РФ. При этом судебная экспертиза может проводиться как государственными судебными экспертами, так и иными экспертами, обладающими специальными знаниями (ч. 2 ст. 195 УПК РФ).

Здесь стоит отметить о прогрессивности данного положения уголовно-процессуального законодательства, направленного на развитие принципа состязательности сторон. Дело в том, что на сегодняшний день помимо традиционной системы государственных судебно-экспертных учреждений, деятельность которой регулируется Федеральным законом от 31.05.2001 № 73-ФЗ «О государственной судебно-экспертной деятельности в Российской Федерации», де-факто сложилась система негосударственных экспертных организаций, обладающих достаточной материально-технической базой и кадровым составом. Благодаря этому появилась реальная возможность производства судебных экспертиз не только в государственных судебно-экспертных учреждениях, которые характеризуются ведомственной принадлежностью, что влечет за собой определенную долю односторонности во взаимодействии с участниками уголовного судопроизводства, но и в стенах негосударственных экспертных организаций. Конечно же, мы еще далеки от формирования единой и полноценной системы судебно-экспертных учреждений, не зависящей от ведомственной принадлежности, источников финансирования и т. д., но, несомненно, этому положено начало. Так, в отсутствии необходимого законодательного регулирования создаются саморегулируемые сообщества негосударственных судебных экспертов и учреждений, которые определяют единый подход к установлению требований к необходимой компетенции эксперта, его материально-технической обеспеченности, применению только научно апробированных методик производства судебных экспертиз и т. д. Несомненным представляется и то, что благодаря общим усилиям научного сообщества мы сможем стать свидетелями появления единой, целостной системы экспертных учреждений вне зависимости от ведомственной принадлежности, которая будет полноценно функционировать, исходя из единых требований, предъявляемых к компетентности экспертов, их правового статуса, достойного материально-технического обеспечения, единых, научно обоснованных и апробированных методик производства судебных экспертиз, высокого уровня взаимодействия как со стороной обвинения, так и со стороной защиты.

Результатом назначения и производства судебной экспертизы является заключение эксперта, которое должно отвечать требованиям, установленным уголовно-процессуальным законодательством, поскольку является источником доказательств. Как и любое другое доказательство по делу, заключение эксперта подлежит критическому анализу следователем и дознавателем, то есть его оценке. Необходимость оценки такого доказательства, как заключение эксперта, требует от следователя, дознавателя высокого уровня знаний криминалистики и судебной экспертизы, возможности указанных отраслей знаний.

Оценка заключения эксперта складывается из множества оценочных критериев, начиная с проверки компетентности эксперта, научной обоснованности проведенного исследования, и заканчивая оценкой значимости полученных выводов для дальнейшего расследования.

В случае невозможности проведения всесторонней оценки заключения эксперта действующим уголовно-процессуальным законодательством предусмотрена возможность его допроса с целью разъяснения или уточнения полученного заключения (ст. 205 УПК РФ). При этом полученные в ходе допроса показания эксперта являются доказательством по делу (ст. 80 УПК РФ).

Схожей формой использования специальных знаний является получение заключения специалиста и его показаний. При большой схожести института судебной экспертизы и института специалиста, законодатель, тем не менее, их отличает, установив заключение и показания последнего как самостоятельные источники доказательств по уголовному делу (ст. ст. 74, 80 УПК РФ).

Анализ следственной и судебной практики позволяет сделать вывод о том, что необходимость получения заключения и показаний специалиста появляется в основном при решении нетрадиционных вопросов. Например, в случае необходимости рецензирования заключения эксперта при недостаточном уровне знаний следователя и дознавателя в целях всесторонней его оценки, либо наличию обоснованных оснований сомневаться в научной достоверности и полноте проведенного экспертного исследования.

Участие специалиста в предварительных исследованиях, проводимых в ходе доследственных проверок, является важной формой использования специальных знаний. Грамотное использование такой формы способно обеспечивать своевременное принятие обоснованного и законного процессуального решения о возбуждении уголовного дела или вынесения постановления об отказе в возбуждении уголовного дела, создать благоприятные условия для быстрого построения криминалистических версий в целях определения правильного направления расследования, повысить эффективность первоначального этапа расследования в целом.

Непроцессуальная форма использования специальных знаний включает в себя возможные устные консультации со специалистом, экспертом в целях установления психологических особенностей конкретного несовершеннолетнего подозреваемого, обвиняемого, возможного определения механизма совершения преступления, исходя из установленной следовой картины места происшествия, оказание помощи в построении следственных версий и т. д.

Возможны случаи, когда следователь и дознаватель самостоятельно выступают как носители специальных знаний. Например, знания в области возрастной психологии могут быть использованы следователем и дознавателем самостоятельно в целях установления психологического контакта с несовершеннолетними подозреваемыми и обвиняемыми, построения тактики производства отдельных следственных действий с их участием и т. д.

Результатом рассматриваемой формы использования специальных знаний выступает получение ориентирующей информации, способствующей эффективному решению задач и достижению целей уголовного судопроизводства.

Таким образом, современное уголовное судопроизводство в отношении несовершеннолетних требует от следователя и дознавателя умело и грамотно использовать специальные знания как в процессуальной, так и непроцессуальной форме. Успешное сочетание указанных форм использования специальных знаний следователем, дознавателем при расследовании преступлений несовершеннолетних обеспечивает оптимальное и результативное решение поставленных перед ними задач.

Допрос — следственное действие, сущность которого состоит в получении от лица сведений, имеющих значение для расследования уголовного дела. Допрос является не только процессуальным средством добывания доказательственной информации, но и эффективным средством получения ориентирующей информации, что делает его одной из наиболее ценных процессуальных форм поисково-познавательной деятельности следователя и дознавателя. В этой связи, от правильного построения тактики производства допроса, его результатов порой зависит дальнейший ход расследования уголовного дела и его судебное рассмотрение, что, в конечном итоге, обеспечивает выполнение задач уголовного судопроизводства.

Криминалистика — наука синтетическая, объединяющая достижения разных областей научного знания (психологии, наук уголовно-правового цикла, социологии, философии, медицины и т. д.) в целях решения своих специфических задач. В связи с этим, обязательному учету подлежат психологические основы процесса получения сведений, имеющих значение для расследования уголовного дела, его информационная сущность, закономерности возникновения, сохранения и воспроизведения информации как носителя названных сведений, методология познания и т. д.

Допрос несовершеннолетнего обвиняемого является одним из его видов, который характеризуется целом рядом особенностей, связанных с личностью допрашиваемого лица. Это определяет необходимость построения отличной от других тактики производства рассматриваемого следственного действия.

Несовершеннолетний обвиняемый является особой процессуальной фигурой, в силу его возрастных и психофизиологических особенностей. Указанные особенности привносят свою специфику в тактические основы проведения его допроса, требующую от следователя не только повышенных интеллектуальных усилий, но и значительных организационных и временных затрат.

Расследование преступлений представляет собой динамичный процесс, характеризующийся своей ситуационной природой, то есть всегда осуществляется в определенных условиях (временных, пространственных, информационных и т. д.) на конкретный момент расследования.

Среди типичных следственных ситуаций, складывающихся к моменту производства допроса несовершеннолетнего обвиняемого, можно выделить следующие:

допрос несовершеннолетнего обвиняемого, дающего заведомо ложные показания;

допрос несовершеннолетнего обвиняемого, дающего ложные показания ввиду добросовестного заблуждения;

допрос несовершеннолетнего обвиняемого, дающего правдивые показания.

Здесь необходимо отметить, что указанная классификация типичных следственных ситуаций приведена с учетом того, что к моменту допроса несовершеннолетнего обвиняемого следователь уже обладает необходимым массивом криминалистически значимой информации, позволяющим адекватно оценить правдивость ранее данных несовершеннолетним показаний. Другими словами, на рассматриваемом этапе расследования следователь уже может с достаточной уверенностью определить для себя какая из вышеприведенных следственных ситуаций сложилась к моменту допроса несовершеннолетнего обвиняемого.

Допрос несовершеннолетнего обвиняемого, дающего заведомо ложные показания. Тактика производства допроса в условиях такой следственной ситуации должна быть направлена на достижение максимального эффекта и результата его производства, что требует от следователя продуманной организации подготовительных мероприятий.

Подготовка к допросу несовершеннолетнего обвиняемого в условиях рассматриваемой следственной ситуации складывается из следующих элементов:

изучение личности несовершеннолетнего обвиняемого;

определение времени и места производства допроса;

определения круга участников рассматриваемого следственного действия;

определение предмета допроса;

формирование примерного перечня вопросов в плане допроса с учетом его предмета;

определение планируемых тактических приемов, подлежащих применению в ходе допроса;

определение способов фиксации результатов допроса.

Изучение личности несовершеннолетнего обвиняемого является обязательным элементом подготовки к следственному действию с его участием, обеспечивающим эффективность и результативность его проведения.

Структура изучения личности несовершеннолетнего обвиняемого составляют совокупность его социально-демографических свойств, нравственно-психологических и биологических качеств. В качестве источников рассматриваемой информации о личности несовершеннолетнего обвиняемого могут выступать не только имеющиеся материалы уголовного дела, но и разнообразные непроцессуальные источники информации.

Наиболее значимыми являются нравственно-психологические особенности конкретного несовершеннолетнего обвиняемого, знание которых позволяет следователю установить и поддержать психологический контакт с ним, грамотно избрать тактические приемы, направленные на преодоление заведомо ложных показаний, придать воспитательно-профилактической работе следователя целенаправленный и планомерный характер и т. д.

Ложь представляет собой сложную психическую модель, содержанием которой является искусственно создаваемая информация, не соответствующая объективной действительности. Названная модель информации, с точки зрения системного подхода, нуждается в постоянном ее управлении. Конечно же, такое управление сложной психической моделью требует значительных мыслительных, интеллектуальных и волевых усилий. Нельзя забывать, что создаваемая модель ложной информации сосуществует в сознании человека параллельно с моделью достоверной информации. Эффективность такого сосуществования зависит от многих условий, а в первую очередь от нравственно-психологических особенностей личности. В этой связи преодоление заведомо ложных показаний немыслимо без учета особенностей личности несовершеннолетнего обвиняемого.

При определении времени и места производства допроса несовершеннолетнего обвиняемого, дающего заведомо ложные показания, следователю необходимо учитывать следующие факторы:

в соответствии со ст. 173 УПК РФ допрос несовершеннолетнего обвиняемого производится немедленно после предъявления ему обвинения. Поэтому при осуществлении подготовительных мероприятий следователь должен учитывать, что, наряду с допросом обвиняемого, ему необходимо заранее подготовиться к производству такого процессуального действия, как предъявление обвинения. В этой связи, учету подлежат временные затраты следователя на производство указанного процессуального действия;

при определении времени допроса несовершеннолетнего обвиняемого, дающего заведомо ложные показания, следователь должен рассмотреть возможность применения такого тактического приема как фактор внезапности. Конечно же, говорить о неожиданности производства допроса несовершеннолетнего в качестве обвиняемого не приходится. Тем не менее фактор внезапности как тактический прием, например, применяемый при определенных тактических операциях или в условиях некоторых конкретных следственных ситуаций, обеспечивает достижение прогнозируемого результата;

среди тактических рекомендаций следует также выделить необходимость соблюдения наименьшего временного отрезка между вызовом несовершеннолетнего обвиняемого, дающего заведомо ложные показания, на допрос и непосредственным его производством. Соблюдение указанной рекомендации позволит воспрепятствовать дополнительной психологической подготовке допрашиваемого лица к проведению рассматриваемого следственного действия, повторному анализу психологической модели ложных показаний со стороны несовершеннолетнего, возможному согласованию ложных показаний с иными соучастниками преступления и т. д.;

в соответствии с ч. 3 ст. 164 УПК РФ производство допроса в ночное время не допустимо, за исключением случаев, не терпящих отлагательства. Законодатель не раскрывает, что понимается под случаями, не терпящими отлагательства. Однако, указывает на исключительность таких случаев. Под исключительностью может пониматься реальная угроза уничтожения следов преступления, наличие информации о скором возможном совершении тяжкого или особо тяжкого преступления. Учитывая, что допрос несовершеннолетнего обвиняемого нехарактерен для первоначального этапа расследования, на котором происходит активное выявление и фиксация следов преступления, думается, что существование случаев, не терпящих отлагательства, маловероятно. Вместе с тем нельзя полностью исключить случаи, когда допрос несовершеннолетнего обвиняемого в ночное время целесообразен. Например, при расследовании уголовного дела о терроризме несовершеннолетний обвиняемый может обладать информацией о готовящемся террористическом акте. В таких случаях его допрос будет носить безотлагательный и целенаправленный характер и иметь усеченный предмет. Таким образом, допрос несовершеннолетнего обвиняемого в ночное время возможен только в исключительных случаях;

в соответствии с ч. 1 ст. 425 УПК РФ допрос несовершеннолетнего обвиняемого не может продолжаться более двух часов без перерыва, а в общей продолжительности более четырех часов. При планировании времени допроса следователь должен учитывать его временные рамки, установленные действующим уголовно-процессуальным законодательством. Поэтому требуется заблаговременное определение предмета допроса и формирование приблизительных вопросов, подлежащих выяснению;

место производства допроса несовершеннолетнего обвиняемого, дающего заведомо ложные показания, определяется следователем самостоятельно, исходя из тактических соображений и конкретно сложившейся следственной ситуации. Так, общей рекомендацией является производство допроса в кабинете следователя, что обеспечивает должное психическое воздействие на несовершеннолетнего обвиняемого, его законных представителей, обеспечивает официальность и дисциплину рассматриваемого следственного действия.

Определение круга участников допроса несовершеннолетнего обвиняемого, дающего заведомо ложные показания. При решении указанного организационного вопроса необходимо учитывать, что круг участников следственного действия регулируется не только нормами действующего уголовно-процессуального законодательства, но и самостоятельно следователем, исходя из тактических соображений. Так, УПК РФ определяет обязательное участие в допросе несовершеннолетнего обвиняемого следующих лиц:

законный представитель (п. 3 ч. 2 ст. 426 УПК РФ);

педагог или психолог в случае, если несовершеннолетний обвиняемый не достиг шестнадцатилетнего возраста либо достиг этого возраста, но страдает психическим расстройством или отстает в психическом развитии (ч. 3 ст. 425 УПК РФ);

защитник (п. 2 ч.1 ст. 51 УПК РФ).

Обязательное участие законного представителя при производстве допроса несовершеннолетнего обвиняемого, дающего заведомо ложные показания, может в определенных случаях многократно усложнять тактику его проведения, затруднять решение задачи преодоления заведомо ложных показаний несовершеннолетнего.

Проведенный анализ следственной практики, да и практики судебного рассмотрения уголовных дел по преступлениям, совершенным несовершеннолетними, позволяет нам выделить две фактические формы участия законного представителя несовершеннолетнего во время допроса последнего:

пассивная форма участия. В таких ситуациях законный представитель номинально присутствует при допросе, дополнительных вопросов не задает, процесс производства допроса не нарушает, своим поведением поддерживает официальность и дисциплину следственного действия, каких-либо замечаний и дополнений к протоколу допроса, как правило, не имеет;

активная форма участия. При таком участии, как правило, складывается конфликтная ситуация на допросе, законный представитель играет активную роль в его производстве, пытаясь выполнять функции профессионального защитника-адвоката, нередко нарушает порядок производства следственного действия: негативно комментирует вопросы, задаваемые следователем, активно дает свои пояснения по смыслу показаний несовершеннолетнего. И по существу является активным субъектом противодействия расследованию (пытается оказывать влияние на дальнейшие показания свидетелей, потерпевших, подает множество необоснованных жалоб в порядке ст. 125 УПК РФ, тем самым пытаясь оказать давление на следователя и т. д.).

При пассивной форме участия законного представителя следователю необходимо до производства рассматриваемого следственного действия установить причину дачи заведомо ложных показаний. Зачастую одной их таких причин являются особенности личности законного представителя и характер его взаимоотношений с несовершеннолетним. Подросток при проведении допроса может испытывать чувство стыда либо страха перед законным представителем, ввиду чего стремится к построению ложной модели информации о его непричастности к совершенному преступлению либо к преуменьшению своей роли в его совершении и т. д. Ввиду того, что такую причину дачи заведомо ложных показаний как участие законного представителя в допросе следователю устранить невозможно ввиду его обязательности в силу закона, построение тактики предстоящего следственного действия должно быть направлено на нивелирование эффекта такого участия.

С учетом вышесказанного следователь должен установить психологический контакт не только с самим несовершеннолетним допрашиваемым, но и с его законным представителем. Попытаться убедить законного представителя в необходимости оказания содействия предварительному следствию в преодолении заведомо ложных показаний, объяснить подростку целесообразность говорить только правду, какой бы шокирующей она не была.

Применение такого тактического приема как предъявление вещественных доказательств при производстве допроса несовершеннолетнего обвиняемого, дающего заведомо ложные показания, должно быть направлено в том числе на его законного представителя и защитника.

Активная форма участия законного представителя несовершеннолетнего, дающего заведомо ложные показания, при производстве его допроса в качестве обвиняемого является для следователя неблагоприятной следственной ситуацией. Допрос в такой ситуации должен быть направлен на сохранение информационной неосведомленности несовершеннолетнего и его представителей о ходе предварительного расследования, закрепление заведомо ложных показаний, логических ошибок и непоследовательности в них, особенно в той части, в которой они опровергаются другими материалами уголовного дела, в том числе результатами судебных экспертиз.

Следователю и дознавателю стоит в таких случаях стремиться как можно детальнее зафиксировать ложную информационную модель показаний несовершеннолетнего, для чего могут задаваться множество уточняющих и конкретизирующих вопросов.

Тактически целесообразным и полностью оправданным в таких случаях является применение видеозаписи хода допроса. Видеозапись не только наиболее объективно и полно закрепит заведомо ложные показания несовершеннолетнего, но и в какой-то степени окажет упреждающее воздействие на законного представителя, осуществляющего активное противодействие следователю, некорректно и вызывающе нарушающего дисциплину следственного действия и т. д.

Следующим обязательным участником допроса несовершеннолетнего обвиняемого является педагог либо психолог.

Участие педагога или психолога в производстве допроса несовершеннолетнего обвиняемого является обязательным в случае, если он:

не достиг шестнадцатилетнего возраста;

достиг шестнадцатилетнего возраста, но страдает психическим расстройством, не связанным с психическим заболеванием;

имеется соответствующее ходатайство защитника;

участие желательно в силу тактических соображений исходя из конкретно сложившейся следственной ситуации.

Процессуальный статус педагога и психолога соответствует процессуальному статусу специалиста, поскольку своим участием в следственных действиях они оказывают содействие в выявлении и фиксации доказательств. В этой связи они обладают всеми правами, предусмотренными ст. 58 УПК РФ. Так, педагог и психолог имеют право:

отказаться от участия в следственном действие, если они не обладают соответствующими специальными знаниями;

задавать вопросы участникам следственного действия с разрешения следователя;

знакомиться с протоколом следственного действия, в котором они участвовали, делать дополнения и замечания, подлежащие занесению в протокол;

приносить жалобы на действия/бездействия и решения следователя, ограничивающие его права.

Как видно, компетенция педагога и психолога не столь широка. Это объясняется тем, что их участие в уголовном судопроизводстве ограниченно конкретным функциональным назначением.

Целью участия педагога и психолога в уголовном судопроизводстве является оказание содействия следователю в осуществлении им своего назначения с одной стороны, и помощь несовершеннолетнему лицу с другой стороны.

Порой следователи не обладают профессиональными знаниями в сфере возрастной психологии и педагогики, профессиональным опытом общения с подростками, испытывают трудности в использовании психологических особенностей несовершеннолетних при расследовании преступлений. Тем не менее, следователь должен обеспечить официальность допроса, не допускать панибратства с подростком, но в то же время и создать доверительную атмосферу, предполагающую готовность подростка на коммуникативное взаимодействие со следователем. Это может быть достигнуто в процессе общения с подростком на доступном для его понимания языке, что, в свою очередь, требует учета и знания его возрастных и нравственно-психологических особенностей. В этой связи участие педагога либо психолога обеспечит выполнение вышеуказанных задач, так как именно они специализируются на общении с детьми и смогут обеспечить ту самую доверительную атмосферу и доступность общения между несовершеннолетним и следователем.

Конечно же, не исключаются случаи, когда следователь способен решать указанные вопросы и самостоятельно. Вместе с тем ему не стоит игнорировать возможности, которые можно использовать в случае участия рассматриваемых специалистов. Тем более, если такое участие является обязательным в силу закона.

Участие педагога и психолога в следственных действиях с несовершеннолетними подозреваемыми и обвиняемыми вызывает множество практических проблем, начиная от выбора конкретного специалиста и заканчивая выбором конкретных форм взаимодействия с ним.

Итак, законодатель оставил право выбора при привлечении к участию педагога либо психолога в производстве допроса несовершеннолетнего обвиняемого за следователем. Указанный вопрос должен решаться, во-первых, исходя из личности несовершеннолетнего обвиняемого, во-вторых, с учетом конкретно сложившейся следственной ситуации, и, в-третьих, основываясь на результатах их участия в допросе несовершеннолетнего подозреваемого, если оно имело место быть.

В соответствии со ст. 5 УПК РФ педагог — педагогический работник, выполняющий в образовательной организации или организации, осуществляющей обучение, обязанности по обучению и воспитанию обучающихся. Психолог — это лицо, обладающее специальными знаниями в области изучения закономерностей психики, проявляющихся в разных сферах жизнедеятельности человека.

Как видно из вышеприведенных определений, педагог обладает знаниями особенностей конкретной личности несовершеннолетнего обвиняемого, проявленными в ходе его обучения и воспитания. Психолог же как сведущее лицо обладает знаниями закономерностей психики несовершеннолетнего в период развития его личности, в связи с чем может оказывать корректирующее воздействие на него в случаях имеющихся отклонений от норм.

Поэтому целесообразным представляется выбор участия психолога в производстве допроса несовершеннолетнего обвиняемого в следующих следственных ситуациях:

несовершеннолетний обвиняемый страдает психическими отклонениями или отстает в психическом развитии;

несовершеннолетний обвиняемый совершил преступление с применением различных форм извращенного насилия, особым цинизмом, хладнокровием, особой жестокостью и т. п. Совершение преступлений с использованием крайних форм агрессии, извращенных форм насилия есть отклонение от нормы психического развития, что является прерогативой психолога, а не педагога;

на предшествующем допросе присутствовал педагог, который в силу его взаимоотношений с подростком выступал в качестве причины дачи заведомо ложных показаний;

на предшествующем допросе присутствовал психолог, участие которого дало положительный эффект.

В остальных следственных ситуациях необходимо привлекать к допросу несовершеннолетнего обвиняемого педагога. При этом, в ходе подготовки следователю необходимо решить вопрос о том, какого именно педагога — знакомого несовершеннолетнему или не знакомого ему — необходимо приглашать на допрос.

В условиях рассматриваемой нами следственной ситуации, а именно в случае допроса несовершеннолетнего обвиняемого, дающего заведомо ложные показания, нам видится целесообразность привлечения незнакомого ему педагога, который не имеет с ним каких-либо взаимоотношений, препятствующих даче правдивых показаний. В случае же привлечения знакомого несовершеннолетнему обвиняемому педагога, следователю необходимо убедиться в том, что их взаимоотношения не будут выступать в качестве причины дачи заведомо ложных показаний или не окажут содействие подростку в поддержании созданной модели ложных показаний.

Независимо от того, кого из рассматриваемых специалистов следователь привлекает к участию в допросе несовершеннолетнего обвиняемого, его работа с ними начинается уже на стадии подготовки к производству данного следственного действия. Следователь может осуществлять взаимодействие с ними при изучении личности несовершеннолетнего обвиняемого, определении его психологических особенностей, влияющих на тактику производства допроса, при формулировании вопросов, подлежащих выяснению, установлении и поддержании психологического контакта и т. д.

Аксиоматичным является оказание влияния на тактику производства допроса несовершеннолетнего обвиняемого, дающего заведомо ложные показания, его защитника. В качестве защитника, как уже было отмечено ранее, выступают адвокаты.

Адвокат — лицо, которое является профессиональным участником уголовного судопроизводства. В этой связи следователю необходимо устанавливать рабочие контакты с ним. Отношение к адвокату должно быть максимально профессиональным. Его участие, при установленном с ним психологическом контакте на основе взаимного уважения и учета взаимных интересов, способствует повышению качества предварительного расследования, а активная форма его участия, порой, выступает гарантом обеспечения объективности и всесторонности расследования уголовного дела в целом.

На момент допроса несовершеннолетнего обвиняемого, при построении его тактики, следователь должен учитывать избранную адвокатом линию защиты, возможный вариант его поведения на допросе, тактические приемы защиты несовершеннолетнего обвиняемого и иные факторы, влияющие на ход и результаты следственного действия.

Предмет допроса несовершеннолетнего обвиняемого включает в себя обстоятельства, имеющие значение для уголовного дела. При определении предмета предстоящего допроса следователь должен руководствоваться не только общим предметом доказывания, но и тем, что при расследовании преступлений несовершеннолетних выяснению подлежат дополнительные обстоятельства, предусмотренные ст. 421 УПК РФ.

Обстоятельства, подлежащие установлению в ходе допроса несовершеннолетнего обвиняемого, конкретизируются следователем с учетом вменяемого общественно опасного деяния, а именно с учетом диспозиции статьи Особенной части УК РФ. В этой связи, целесообразно предмет допроса определить в письменном плане предстоящего следственного действия, сгруппировав все обстоятельства, подлежащие установлению, по элементам состава преступления (по объективной стороне, субъективной стороне, субъекту и объекту преступления). Это позволит обеспечить полноту допроса несовершеннолетнего обвиняемого.

Неразрывно связана с определением предмета допроса несовершеннолетнего обвиняемого подготовка примерного перечня вопросов и их формулировка. На этой стадии целесообразно воспользоваться помощью педагога. Именно этот специалист способен оказать содействие в правильной формулировке вопроса на понятном для подростка языке.

Заключительным элементом планирования допроса несовершеннолетнего обвиняемого является определение способа фиксации его хода и результатов. В соответствии со ст. 166 УПК РФ основным способом фиксации хода и результатов любого следственного действия является их протоколирование. При этом протокол следственного действия может быть составлен как в ходе его производства, так и по его окончанию. Вместе с тем, ч. 2 ст. 166 УПК РФ предусматривает возможность применения дополнительных способов фиксации хода и результатов следственного действия. К ним относятся:

стенографирование;

фотографирование;

киносъемка;

аудио- и видеозапись.

С учетом сущности такого следственного действия, как допрос, в качестве дополнительных способов его фиксации могут выступать только аудио- и видеозапись. При определении возможности использования дополнительных способов фиксации следователь должен исходить из конкретной следственной ситуации.

При определении тактических приемов, подлежащих использованию в ходе допроса несовершеннолетнего обвиняемого, дающего заведомо ложные показания, необходимо исходить из того, что в такой ситуации следователь имеет дело с «идеальными» следами преступления, в связи с чем, их восприятие происходит только опосредованно. Поэтому возможно использование тактических приемов, основанных лишь на логической и психологической природе.

Тактический прием — наиболее рациональный и эффективный способ действия, либо наиболее рациональная линия поведения, обеспечивающие достижение поставленной цели в условиях противоборства интересов с наименьшей затратой сил, времени и средств.

Классической классификацией тактических приемов принято считать их условное разделение на следующие группы:

приемы эмоционально-волевого воздействия;

приемы логического воздействия.

Среди тактических приемов эмоционально-волевого воздействия можно выделить такие, как фактор внезапности, убеждение в неправильности занятой позиции по уголовному делу, разъяснение благоприятных последствий для несовершеннолетнего в случае его раскаяния, содействия в изобличении возможных соучастников, возмещении вреда и т. д. К тактическим приемам, направленным на логическое воздействие, относится, в первую очередь, предъявление в ходе допроса вещественных и иных доказательств по делу в различной последовательности.

Учитывая личность несовершеннолетнего обвиняемого, его психофизиологические особенности, наиболее оптимальным выглядит применение тактических приемов эмоционально-волевого воздействия. Вместе с тем не исключается целесообразность в определенных следственных ситуациях применения тактических приемов логического воздействия.

Таким образом, подготовительный этап проведения допроса несовершеннолетнего обвиняемого, дающего заведомо ложные показания, характеризуется сложной структурой и особенностями, определяемыми как личностью несовершеннолетнего обвиняемого, так и сложившейся следственной ситуацией.

Рабочий этап допроса несовершеннолетнего обвиняемого структурно состоит из следующих стадий:

вводная стадия;

стадия свободного рассказа;

стадия активного допроса;

заключительная стадия.

Во вводной стадии допроса несовершеннолетнего обвиняемого, дающего заведомо ложные показания, осуществляется идентификация его личности путем установления его персональных данных. Установив персональные данные несовершеннолетнего обвиняемого, следователь выясняет его отношение к предъявленному обвинению, а именно признает ли он вину в инкриминируемом деянии? Другими словами, выясняется его отношение к так называемому «главному факту» — имело ли место совершение преступления (событие преступления) и совершил ли он его (виновность лица). Выяснение отношения несовершеннолетнего обвиняемого к предъявленному обвинению в начале допроса является процессуальным требованием, ввиду чего следователь не может отложить выяснение этого вопроса на окончание допроса из тактических соображений.

Далее подростку разъясняются его процессуальные права, объявляется круг участников следственного действия, технические средства, применяемые в ходе допроса. Начинается следующая стадия допроса: несовершеннолетнему предлагается изложить свои показания по существу предъявленного обвинения в виде свободного рассказа. На этой стадии следователю не следует прерывать подростка, задавать уточняющие и детализирующие вопросы. Свободный рассказ производится несовершеннолетним самостоятельно, без вмешательства и помощи иных лиц, участвующих в следственном действии.

В рассматриваемой следственной ситуации, при свободном рассказе несовершеннолетний воспроизводит психологическую модель ложной информации, в связи с чем важным представляется детальное ее закрепление и анализ. Критическому анализу и оценке подлежит не только вербальная информация, поступающая от допрашиваемого несовершеннолетнего в ходе свободного рассказа, но и психофизическое и эмоциональное состояние подростка, его реакции на слушателя. Стадия свободного рассказа позволяет следователю в режиме реального времени скорректировать тактику производства допроса, использовать приемы рефлексии, выбрать наиболее оптимальные тактические приемы и т. д.

Целью свободного рассказа является получение следователем наиболее полной и достаточной информации от допрашиваемого лица. При этом имеет криминалистическое значение даже недостоверная информация, поскольку она позволяет следователю определить в дальнейшем способы и средства ее опровержения, оценить существующую доказательственную базу.

Достижение эффективности рассматриваемой стадии допроса во многом зависит не только от личности несовершеннолетнего обвиняемого, но и от уровня и качества психологического контакта, который предполагает готовность подростка к общению, обмену информацией. Стоит отметить, что наличие психологического контакта не обуславливает правдивость показаний допрашиваемого лица, но обеспечивает информационное взаимодействие с ним. В этой связи усилия следователя должны быть направлены на поддержание психологического контакта с несовершеннолетним обвиняемым.

В стадии постановки вопросов следователь на основе анализа и оценки показаний, данных подростком в ходе свободного рассказа, применяет активную форму допроса путем постановки вопросов. Вопросы должны носить детальный и конкретный характер, отличаться своей односложностью. Поскольку в рассматриваемой следственной ситуации следователь имеет дело с заведомо ложными показаниями, то активная форма допроса должна быть направлена на максимальное закрепление логических ошибок, непоследовательности в ответах, утечек правдивой информации и т. д. Для этого, наряду с постановкой детальных вопросов, следователю необходимо применять оптимальные тактические приемы, направленные как на эмоционально-волевую, так и на интеллектуальную сферы.

Поскольку психическая модель заведомо ложных показаний несовершеннолетнего обвиняемого основана на недостоверности информации, то усилия следователя в активной стадии допроса должны быть направлены на максимальное ее сопоставление с объективной действительностью путем постановки уточняющих и конкретизирующих вопросов, направленных на усложнение такой модели и, в конечном итоге, на ее полное разрушение. Ввиду своих психофизических особенностей несовершеннолетний не способен управлять сложными психическими моделями ложной информации, поэтому следователю следует создать ситуацию, при которой такой несовершеннолетний «тонул бы во лжи». Целесообразным является предъявление вещественных доказательств, наряду с постановкой указанных вопросов. Это усилит воздействие на подростка, многократно усложнит построение психической модели заведомо ложных показаний.

Еще одним из эффективных способов преодоления заведомо ложных показаний является применение тактической операции многократных повторных допросов несовершеннолетнего обвиняемого, направленной на затрату им значительных эмоционально-волевых и интеллектуальных усилий поддержания психической модели ложных показаний. Вместе с тем, к решению о применении такой тактической операции следователю необходимо подходить крайне осторожно, поскольку существует значительный тактический риск, заключающейся в том, что несовершеннолетний может просто замкнуться в себе и отказаться от дачи показаний.

Заключительная стадия допроса состоит в протоколировании его результатов. Показания, данные несовершеннолетним обвиняемым, подлежат занесению в протокол допроса в полном объеме. Не рекомендуется изменять формулировку показаний несовершеннолетнего, поскольку это может исказить их смысловое содержание. На рассматриваемой стадии следователь ознакамливает с протоколом следственного действия всех его участников, выясняет наличие возможных замечаний и дополнений, подлежащих обязательному внесению.

Наиболее предпочтительным дополнительным способом фиксации хода и результатов допроса несовершеннолетнего обвиняемого является видеозапись. Видеозапись обеспечивает объективность следственного действия, положительно сказывается на его дисциплине, препятствует активному противодействию заинтересованных участников. Рассматриваемый способ фиксации отражает не только вербальное содержание допроса, но и ее невербальную составляющую (психофизиологические реакции несовершеннолетнего, его законного представителя на поставленные вопросы).

Допрос несовершеннолетнего обвиняемого, дающего ложные показания ввиду добросовестного заблуждения. Сущность рассматриваемой следственной ситуации и особенности личности несовершеннолетнего обвиняемого определяют тактические особенности производства его допроса в условиях добросовестного заблуждения.

Добросовестное заблуждение — это неосознанно искаженное отражение объективной действительности. Если в случае дачи заведомо ложных показаний несовершеннолетний обвиняемый осознанно искажает достоверную информацию с целью обмана, то в случае его добросовестного заблуждения подросток искренен в своих показаниях и ошибочно их воспринимает как достоверные сведения.

Возникновение и существование субъективного образа объективной действительности происходит в процессе восприятия, запоминания и воспроизведения информации. Поэтому причинами добросовестного заблуждения могут выступать:

ошибки восприятия;

ошибки запоминания и воспроизведения.

Восприятие представляет собой сложный психический процесс создания субъективного образа объективной действительности путем воздействия физических раздражителей на рецепторы сенсорных систем человека. При этом, рассматриваемый процесс может проходить в различных условиях, характеризующихся совокупностью определенных объективных и субъективных факторов, влияющих на достоверность формируемого субъективного образа объективной действительности.

Запоминание и воспроизведение информации — психические процессы обработки, хранения и репликации воспринятой информации, являющейся основой для субъективного образа объективной действительности. Поскольку запоминание и воспроизведение информации является психическим процессом, то такой процесс также протекает в различных условиях (объективных и субъективных).

При добросовестном заблуждении несовершеннолетнего обвиняемого следователь прежде всего должен направить усилия на установление причин такого заблуждения. В этой связи, к моменту производства допроса несовершеннолетнего обвиняемого, дающего ложные показания ввиду добросовестного заблуждения, должен быть осуществлен весь комплекс следственных действий, направленных на достижение указанной цели.

Причины добросовестного заблуждения несовершеннолетнего, обусловленные ошибками процесса восприятия информации, образуют неблагоприятную следственную ситуацию, поскольку в таком случае у несовершеннолетнего вообще отсутствует субъективный образ объективной действительности, основанный на достоверной информации. Другими словами, следователь лишен возможности преодолеть добросовестное заблуждение в ходе производства допроса такого несовершеннолетнего.

При наличии причин добросовестного заблуждения, обусловленных ошибками запоминания и воспроизведения информации, следователь имеет реальную возможность его преодоления путем правильного избрания тактики производства допроса.

При построении тактики допроса несовершеннолетнего обвиняемого, дающего ложные показания ввиду добросовестного заблуждения, обязательному учету и использованию подлежат достижения когнитивной психологии. Когнитивная психология — отрасль психологии, изучающая закономерности познавательных процессов человеческого сознания, в том числе закономерности обработки и хранения информации.

Одним из достижений когнитивной психологии является разработанный метод преодоления добросовестного заблуждения, ввиду протекающих психических процессов забывания и припоминания информации. Указанные процессы характерны для всех людей, особенно для несовершеннолетних, у которых оперативная память не столь развита в сравнении со взрослыми.

Когнитивное интервью — метод, направленный на активизацию памяти человека, процессов припоминания информации. В основе метода лежит система взаимосвязанных приемов, направленных на регулирование психического процесса припоминания информации. К таким приемам относятся:

изложение показаний от лица иных участников преступного события;

детализированный допрос;

изложение информации в различной последовательности;

изложение показаний, начиная с описания обстановки преступного события.

Использование указанных приемов в различных сочетаниях направлено на активизацию памяти несовершеннолетнего обвиняемого, преодоление его добросовестного заблуждения. Эффективность когнитивного интервьюирования во многом зависит от установления и поддержания психологического контакта с несовершеннолетним, от создания доверительной атмосферы во время производства допроса.

Благоприятно оказывает воздействие и применение тактических приемов, направленных на возбуждение ассоциативных связей у несовершеннолетнего, которые способствуют восстановлению в памяти субъективного образа, соответствующего объективной действительности.

Вместе с тем, при производстве допроса добросовестно заблуждающегося несовершеннолетнего обвиняемого следователь должен учитывать, что излишнее стремление к убеждению подростка в недостоверности своих показаний может привести к банальному внушению. Повышенная внушаемость несовершеннолетнего является типичной психологической характеристикой его личности. В случае если реально появляется такая возможность, то следователю необходимо прекратить допрос и применить иные процессуальные средства, направленные на установление объективной картины происшедшего.

Допрос несовершеннолетнего обвиняемого, дающего правдивые показания, должен быть направлен на установление обстоятельств, подлежащих установлению. Такая следственная ситуация является благоприятной и не требует особых усилий от следователя с тактической точки зрения. Усилия следователя направляются на закрепление показаний несовершеннолетнего с точки зрения их полноты и относимости. Для этого на этапе подготовки к допросу следователем детально определяется его предмет, еще раз уточняются обстоятельства, подлежащие установлению.

Таким образом, допрос несовершеннолетнего обвиняемого является эффективным процессуальным средством доказывания, без которого невозможно обойтись при расследовании любого преступления. При этом эффективность его производства зависит от избранной тактики с учетом конкретно сложившейся следственной ситуации и личности несовершеннолетнего обвиняемого.

В следственной практике очень часто следователь и дознаватель сталкиваются со сложными, конфликтными ситуациями, разрешению которых могут способствовать очные ставки.

Очная ставка — это самостоятельное следственное действие, имеющее своим назначением получение доказательств по делу и состоящее в осуществлении познавательных и удостоверительных операций следователем, дознавателем в целях устранения существенных противоречий, имеющихся в показаниях ранее допрошенных лиц (свидетелей, потерпевших, подозреваемых, обвиняемых).

Основанием для производства очной ставки в соответствии со ст. 192 УПК РФ является наличие существенных противоречий в показаниях ранее допрошенных лиц. Содержание понятия «существенных противоречий» уголовно-процессуальное законодательство не раскрывает. Вместе с тем, можно предположить, что противоречия будут характеризоваться как существенные в том случае, если они сложились по поводу обстоятельств, входящих в предмет доказывания и имеющих существенное значение для правильного разрешения уголовного дела.

В нынешней конструкции ст. 192 УПК РФ цель очной ставки не закреплена, в то время как при производстве любого следственного действия следователь, дознаватель должен руководствоваться конкретными его целями.

Так, результаты исследования следственной практики показали, что среди следователей, дознавателей распространено проведение очной ставки с целью дополнительного процессуального закрепления признательных показаний обвиняемого, даже если отсутствуют существенные противоречия между ними и показаниями второго участника очной ставки. При этом многие из них объясняли необходимость подобной очной ставки тем, чтобы в последующем, при рассмотрении уголовного дела в суде, обвиняемый, в том числе несовершеннолетний, не смог от них отказаться. Такое произвольное понимание цели очной ставки является недопустимым. Во-первых, если между признательными показаниями обвиняемого, в том числе несовершеннолетнего, и показаниями второго участника очной ставки нет существенных противоречий, то в подобном случае нет и законных оснований для ее проведения. Такая очная ставка должна быть признана незаконной. Во-вторых, даже если имеются законные основания для проведения очной ставки, то сама целесообразность ее проведения с такой целью представляется сомнительной. Ценность имеет только та информация, которая повышает вероятность достижения цели расследования. Другими словами, ценность имеет та информация, которая содержит что-то новое относительно предмета доказывания. Поэтому получение информации об уже известных фактах (показания обвиняемого), тем более если она не вызывает сомнений в своей достоверности (т. е. отсутствуют существенные противоречия), не имеет никакой ценности для расследования уголовного дела. По сути, в данном случае увеличивается не сама информация, а количество ее источников (протокол допроса и протокол очной ставки). В связи с этим проведение очной ставки с указанной целью будет бессмысленно с точки зрения процесса доказывания.

Если обвиняемый, в том числе несовершеннолетний, захочет отказаться от данных им в ходе допроса и очной ставки показаний, то, думается, наличие протокола очной ставки с признательными показаниями вряд ли послужит для этого препятствием. Таким образом, проведение очной ставки с целью дополнительного процессуального закрепления признательных показаний обвиняемого является сомнительным с точки зрения законности и тактической целесообразности, а зачастую и нравственно недопустимым. Кроме того, это приводит к напрасной трате времени, увеличивая при этом сроки расследования.

Если основанием производства очной ставки является наличие существенных противоречий в показаниях ранее допрошенных лиц, то логичным представляется, что цель данного следственного действия должна состоять в их устранении.

Необходимо отметить, что устранение возникших существенных противоречий должно производиться путем установления истины по спорным обстоятельствам, а не путем их согласования, так как в противном случае такие показания не будут достоверными.

Наряду с непосредственной целью очной ставки следователь также может ставить и дополнительные (второстепенные) цели при ее проведении, что повышает криминалистическую ценность этого следственного действия. К таковым можно отнести:

укрепление волевых качеств, позиции обвиняемого, давшего правдивые показания;

проверка алиби ее участников;

проверка иных собранных по делу доказательств;

проверка и оценка следственных версий, выдвижение новых;

получение новых доказательств из показаний ее участников;

дополнительное изучение личности допрашиваемых и их взаимоотношений;

психодиагностика лжи и др.

Одна из характерных особенностей очной ставки заключается в том, что такое сложное следственное действие по своей сути неразрывно связано с допросом. Об этом свидетельствует сама конструкция ст. 192 УПК РФ «Очная ставка», которая содержит такие понятия, как «допрашиваемый» и «показания». Вместе с тем очная ставка имеет свою уникальную познавательную природу, что вносит существенные различия в построении тактики производства указанных следственных действий. Хотя многие рекомендации и научные положения о допросе, выработанные наукой криминалистики, можно использовать при проведении очной ставки ввиду схожести используемых методов познания. Тем не менее, при производстве очной ставки имеется своя специфика, в том числе разная психологическая основа, что делает тактику очной ставки отличной от тактики допроса.

Одним из основных вопросов, решаемых следователем, дознавателем на этапе подготовки к очной ставке с участием несовершеннолетнего обвиняемого, является определение круга участников. Ранее мы уже анализировали особенности участия в производстве допроса несовершеннолетнего обвиняемого таких его участников, как законный представитель, педагог, психолог.

Отметим лишь, что применительно к рассматриваемому следственному действию, участие законного представителя, педагога или психолога целесообразно в следующих ситуациях:

несовершеннолетний обвиняемый дает правдивые показания;

несовершеннолетний обвиняемый дает ложные показания ввиду добросовестного заблуждения;

несовершеннолетний обвиняемый не возражает против участия указанных лиц;

участие законного представителя, педагога в предшествующих очной ставке допросах дало положительный эффект;

наличие у подростка психического отставания в развитии, каких-либо психических расстройств.

Как и любому другому проявлению профессиональной юридической деятельности очной ставке присущи определенные психологические закономерности и особенности, составляющие психологические основы ее производства. Очная ставка, как и любое другое вербальное следственное действие, является разновидностью психического общения. Специфика же очной ставки как психического общения заключается в количестве его участников. Кроме того, участие несовершеннолетнего обвиняемого определяет более сложную структуру такого психического общения.

Тактико-психологические основы производства очной ставки с участием несовершеннолетнего обвиняемого необходимо рассматривать:

с позиции воздействия допрашиваемых лиц друг на друга;

с позиции воздействия следователя, дознавателя на участников очной ставки.

В большинстве своем несовершеннолетние, достигшие возраста уголовной ответственности, уже обладают достаточными интеллектуальными и волевыми способностями, чтобы осуществлять осознанное и целенаправленное воздействие. Хотя и не отрицается, что такое воздействие зачастую не является методически грамотно построенным, а основывается лишь на интуиции и социальном опыте.

Центральное место в подобном психическом общении занимает воздействие субъектов общения друг на друга. Действительно, целью очной ставки является установление истины, для чего возникает необходимость оказать воздействие на лицо, дающее ложные показания, в связи с которыми сложились существенные противоречия. Здесь второго участника очной ставки можно рассматривать как специфическое средство воздействия. Поэтому непременным атрибутом очной ставки как психического общения является активное воздействие со стороны второго ее участника на лицо, дающее ложные показания как заведомо, так и в силу добросовестного заблуждения.

Такое воздействие заключается в том числе в непосредственном восприятии лица, дающего объективные показания, в общении, личном контакте, в результате чего убеждение недобросовестного участника в необходимости изменения линии поведения будет полнее и эффективнее. Грамотное и последовательное изложение правдивых показаний непосредственно участником события в значительной степени повышает их значимость и психологическую ценность. Так, в ходе изучения следственной практики были выявлены многочисленные случаи, когда несовершеннолетний обвиняемый признавал вину, преступные события и свое участие в них после напоминания ему добросовестным участником на очной ставке различных деталей (во что он был одет, цвет одежды и обуви, произнесенные им фразы и т. д.), которые сами по себе, казалось бы, не могут выступать в качестве доказательств, изобличающих его вину.

Подобный результат зачастую достигается поведением добросовестного участника, являющегося источником тех или иных сведений. Своим поведением, речью он подчеркивает свое отношение к различным фактам, к личности несовершеннолетнего обвиняемого. Именно это и определяет специфичность психического общения на очной ставке. А учитывая, что несовершеннолетний обвиняемый обладает несформированной психикой и особой эмоциональностью, то воздействие на очной ставке будет более эффективным и результативным.

На очной ставке подросток, дающий заведомо ложные показания, осознает, что другой участник слышит это, знает, как происходили события в действительности, и может в присутствии следователя внести существенные поправки. Это делает его психическое состояние крайне напряженным, потому что он не только переживает внутренний процесс создания ложных показаний, но также противодействует как следователю, так и второму участнику следственного действия. Все это обуславливает создание сильного психологического дискомфорта на очной ставке для лгущего подростка.

С другой стороны, второй участник, в том числе несовершеннолетний, изобличающий недобросовестного участника в преступных действиях или во лжи, также испытывает большое эмоциональное напряжение, поскольку делает это в его присутствии. В таких условиях над ним могут довлеть страх, жалость или иные чувства. Это обстоятельство требует создания такой атмосферы, при которой он будет чувствовать психологическую поддержку следователя, дознавателя.

Для того чтобы следователь, дознаватель могли решить задачи, возникающие в процессе проведения очной ставки с участием несовершеннолетнего обвиняемого, они обязаны воздействовать на всех лиц, проходящих по делу. Важно при этом правильно определить границу между действиями и приемами следователя, дознавателя, которые допускаются законом и моралью, и действиями, представляющими психическое насилие, несовместимое с принципами уголовного процесса.

Во время проведения очной ставки психологическое воздействие оказывают не только допрашиваемые лица, но обязательно и должностное лицо его производящее. В качестве форм такого воздействия выступают убеждение, волевая регуляция допрашиваемых и т. д. Одна из характерных особенностей при этом заключается в том, что оно является продолжением, развитием, дополнением воздействия на допросе, т. е. обладает нарастающей силой.

Основой психологического воздействия следователя, дознавателя на очной ставке выступает установление и поддержание психологического контакта. При этом более актуальным является его поддержание. Это обусловлено тем, что очная ставка проводится только после допроса, на котором психологический контакт уже должен был быть установлен. Психологический контакт является динамическим процессом, который устанавливается при производстве допроса и должен развиваться в последующем. Поэтому следователь, дознаватель принимают все усилия для его развития, поддержания и преодоления барьеров, помех в общении.

Результативность и эффективность психологического воздействия на очной ставке зависит не только от установления и поддержания психологического контакта, но и от многих других факторов. Среди них можно выделить такие, как фактор неожиданности, грамотная подготовка очной ставки, ее нравственно-эмоциональный фон, убедительность добросовестного участника, личность участников данного следственного действия, их взаимоотношения и др.

Таким образом, очная ставка представляет собой специфическое психическое общение между большим числом участников. Специфичность такого психического общения требует от следователя, дознавателя не только знания возрастной психологии, но и умелого применения правомерного психологического воздействие во всем его многообразии. Поэтому они должны обладать не только профессиональными умениями, но и определенными психологическими качествами.

Как мы уже отмечали ранее, построение тактики проведения любого следственного действия немыслимо без учета следственной ситуации. К таковым можно отнести:

производство очной ставки с участием несовершеннолетнего обвиняемого, дающего заведомо ложные показания;

производство очной ставки с участием несовершеннолетнего обвиняемого, дающего ложные показания ввиду добросовестного заблуждения;

производство очной ставки с участием несовершеннолетнего обвиняемого, дающего правдивые показания.

Очная ставка с участием несовершеннолетнего обвиняемого, дающего заведомо ложные показания.

Ситуация 1. Очная ставка между несовершеннолетним обвиняемым, дающим заведомо ложные показания, и взрослым обвиняемым, дающим правдивые показания.

По результатам изучения следственной практики подобная очная ставка проводилась в 9 % случаев. При этом результативность (устранение существенных противоречий) достигалась в 41 % случаев от общего числа подобных очных ставок.

При этом следователь, дознаватель должны быть уверены в правдивости показаний взрослого обвиняемого и в его намерении в дальнейшем их поддерживать. Правдивость показаний должна быть подтверждена всей совокупностью имеющихся доказательств по уголовному делу.

Важно также при изучении личности несовершеннолетнего обвиняемого установить, пользуется ли у него авторитетом и уважением взрослый соучастник. Если подобное будет установлено, то этот факт может оказать большое психологическое воздействие на несовершеннолетнего обвиняемого. Кроме того, особое значение имеет роль взрослого соучастника, признавшегося в совершении преступления. Если его роль была наиболее активной или же он был организатором преступления, то его признание окажет такое сильное влияние на подростка, воздействующая сила которого может сформировать у несовершеннолетнего установку на дачу правдивых показаний.

При наличии рассматриваемой следственной ситуации учету подлежат следующие рекомендации:

следователь, дознаватель должны помнить, что участие того же самого педагога либо психолога, который присутствовал и при производстве допроса, может привести к негативному результату. Это связано с тем, что подросток в силу различных причин может постесняться или испугаться дать изобличающие себя показания в присутствии указанных лиц. Поэтому на стадии подготовки к подобной очной ставке необходимо тщательно изучить отношение подростка к привлекаемым педагогу либо психологу, а если потребуется, то необходимо их заменить на других аналогичных специалистов или проводить очную ставку без их участия. Такая же ситуация может сложиться и в отношении вопроса об участии законного представителя;

следователь, дознаватель должны быть уверены в действительном раскаянии взрослого обвиняемого, в его желании помочь следствию. В противном случае очная ставка может быть использована в целях согласования ложных показаний и привести к другим негативным последствиям.

Любому человеку, даже опытному преступнику, не говоря уже о подростке, непросто отстаивать свои ложные показания в присутствии соучастника, знающего, что имело место в действительности, а тем более возражать против его показаний и тем самым фактически обвинять его во лжи.

Вопросы взрослому обвиняемому, дающему правдивые показания, должны быть сформулированы так, чтобы его показания изобличали заведомо ложные показания несовершеннолетнего обвиняемого. Понимая несостоятельность своих доводов, под давлением деталей и фактов, сообщаемых вторым участником очной ставки, подросток часто вынужден признать ложность своих утверждений.

Таким образом, проведение очной ставки между несовершеннолетним обвиняемым, дающим заведомо ложные показания, и взрослым обвиняемым, дающим правдивые показания, является тактически целесообразным.

Ситуация 2. Очная ставка между несовершеннолетним обвиняемым, дающим заведомо ложные показания, и несовершеннолетним обвиняемым, дающим правдивые показания.

По результатам изучения следственной практики подобная очная ставка проводилась в 5 % случаев. При этом результативность (устранение существенных противоречий) достигалась в 27 % случаев от общего числа подобных очных ставок.

Производство подобной очной ставки характеризуется большими организационными трудностями. В основном они сводятся к обеспечению участия в случае необходимости и в обязательном порядке большого числа дополнительных участников этого следственного действия (двух защитников, двух педагогов либо психологов, двух законных представителей, специалиста и т. д.), подбору соответствующего рабочего кабинета, трудоемкому планированию очной ставки и т. д. Большое количество дополнительных участников, в свою очередь, может оказать негативное влияние на поддержание психологического контакта с допрашиваемыми лицами, потребует от следователя больших психологических усилий для поддержания порядка на данном следственном действии, а также дополнительных организационных и процессуальных затрат.

Подобная очная ставка представляется сомнительной и ввиду того, что существует обоснованная опасность негативного психологического воздействия недобросовестного участника и его законного представителя на добросовестного, результатом чего может стать замена последним своих правдивых показаний на ложные. Такая возможность представляется более реальной, если добросовестный участник находится под влиянием недобросовестного в силу страха перед ним, слабоволия, трусости и т. д.

Проведение очной ставки в условиях рассматриваемой следственной ситуации возможно лишь при соблюдении следующих условий:

существенные противоречия не могут быть устранены путем проведения других следственных действий;

личность несовершеннолетнего соучастника, дающего правдивые показания, характеризуется положительно, он обладает сильной волевой установкой на дачу изобличающих показаний;

следователь, дознаватель должны свести к минимуму психологическое воздействие недобросовестного участника, при этом умело и грамотно применить психологические приемы волевой регуляции;

участие законного представителя недобросовестного участника тактически нецелесообразно;

обязательно участие законного представителя добросовестного участника и его педагога для психологической поддержки;

обязательно использование положительных качеств допрашиваемых лиц;

следователь, дознаватель должны использовать предъявление доказательств и иных материалов уголовного дела, подтверждающих правдивые показания добросовестного участника;

проведению очной ставки обязательно должна предшествовать тщательная подготовка к ней, в том числе психологическая подготовка добросовестного участника.

Таким образом, следователь, дознаватель должны соблюдать перечисленные условия при проведении подобной очной ставки или же вообще избегать ее проведения.

Ситуация 3. Очная ставка между несовершеннолетним обвиняемым, дающим заведомо ложные показания, и взрослым потерпевшим, дающим правдивые показания.

По результатам изучения следственной практики подобная очная ставка проводилась в 25 % случаев. При этом результативность (устранение существенных противоречий) достигалась в 38 % случаев от общего числа подобных очных ставок.

Присутствие потерпевшего на очной ставке создает повышенный психологический и эмоциональный дискомфорт для несовершеннолетнего обвиняемого, дающего заведомо ложные показания. Осведомленность потерпевшего о событии преступления, преступных действиях подростка, дача показаний непосредственно первоисточником способны оказать сильное психологическое воздействие на несовершеннолетнего. Это, в свою очередь, может привести к его отказу от дачи заведомо ложных показаний и к даче правдивых, а в некоторых случаях — и к деятельному раскаянию. Поэтому проведение такой очной ставки представляется тактически целесообразным.

При решении вопроса о производстве очной ставки с участием взрослого потерпевшего следователь должен учитывать характер совершенного подростком преступного посягательства, личность потерпевшего, размер причиненного морального вреда. Так, если в результате преступного посягательства взрослому потерпевшему был причинен значительный моральный вред, выразившийся в причинении сильных нравственных переживаний или страданий, в том числе в причинении психологической травмы либо в протекании длительного психологического стресса, то очная ставка с его участием будет характеризоваться повышенным психологическим дискомфортом для потерпевшего, повышенной эмоциональностью и т. д. Такая ситуация может сложиться, например, при производстве очных ставок по особо тяжким категориям уголовных дел (изнасилование, убийство и др.), связанным с потерей близких людей, причинением психологических травм и пребыванием в состоянии сильных психологических стрессов и в психотравмирующих ситуациях. Поэтому необходимо проявлять осторожность при решении данного вопроса и исходить из личности потерпевшего, его психологических и волевых характеристик, учитывая при этом также и вид преступного посягательства.

Ситуация 4. Очная ставка между несовершеннолетним обвиняемым, дающим заведомо ложные показания, и несовершеннолетним потерпевшим, дающим правдивые показания.

По результатам изучения следственной практики подобная очная ставка проводилась в 9 % случаев. При этом результативность (устранение существенных противоречий) достигалась в 13 % случаев от общего числа подобных очных ставок.

Пребывание подростка, а равно и его законного представителя в психотравмирующей, а также в ситуации сильного психологического стресса может повлечь за собой излишние нравственные переживания, а в некоторых случаях и нравственные страдания. Хотя с точки зрения тактической целесообразности такая очная ставка может привести к устранению существенных противоречий. Поэтому вопрос о проведении очной ставки с участием несовершеннолетнего потерпевшего следует решать исходя из личности несовершеннолетнего и характера преступного посягательства. В случае положительного решения вопроса, следователь, дознаватель должен предпринять меры по психологической подготовке несовершеннолетнего потерпевшего к предстоящему следственному действию.

Ситуация 5. Очная ставка между несовершеннолетним обвиняемым, дающим заведомо ложные показания, и взрослым свидетелем, дающим правдивые показания.

По результатам изучения следственной практики подобная очная ставка проводилась в 39 % случаев. При этом результативность (устранение существенных противоречий) достигалась в 47 % случаев от общего числа подобных очных ставок.

Тактическая основа проведения подобной очной ставки сходна с тактикой очной ставки с участием взрослого обвиняемого, изобличающего несовершеннолетнего, дающего заведомо ложные показания. В то же время она характеризуется некоторыми тактическими особенностями.

Так, очная ставка будет более эффективной и результативной, если к ее участию привлечь взрослого свидетеля, который пользуется большим уважением и авторитетом у подростка. Подобная рекомендация полностью подтверждается следственной практикой.

В то же время должна быть полная уверенность в твердости позиции взрослого свидетеля. В противном случае свидетель может изменить свои показания на ложные в силу хороших взаимоотношений, желания помочь подростку и т. д.

Таким образом, очная ставка между несовершеннолетним обвиняемым, дающим заведомо ложные показания, и взрослым свидетелем, дающим правдивые показания, является тактически целесообразной.

Ситуация 6. Очная ставка между несовершеннолетним обвиняемым, дающим заведомо ложные показания, и несовершеннолетним свидетелем, дающим правдивые показания.

По результатам изучения следственной практики подобная очная ставка проводилась в 13 % случаев. При этом результативность (устранение существенных противоречий) достигалась в 26 % случаев от общего числа подобных очных ставок.

Несовершеннолетний в силу своих возрастных и нравственно-психологических особенностей обладает повышенной внушаемостью и повышенной эмоциональностью. Первое обуславливает возможность негативного психологического воздействия на него, а второе — необходимость избегать его участия в следственных действиях, характеризующихся острой конфликтностью и повышенным психологическим дискомфортом, риском причинения нравственных переживаний.

Кроме того, подобная очная ставка связана со значительными организационными трудностями, которые обусловлены необходимостью привлечения большого количества дополнительных участников. В связи с чем, следователь, дознаватель должны избегать проведения подобных очных ставок в силу того, что в подавляющем большинстве они тактически нецелесообразны.

В то же время не исключаются случаи, когда исходя из личности несовершеннолетнего свидетеля и несовершеннолетнего обвиняемого, их взаимоотношений друг с другом такая очная ставка тактически целесообразна. Например, в случае, если будет достоверно установлено, что несовершеннолетний свидетель обладает более сильными волевыми качествами, чем несовершеннолетний обвиняемый, его позиция убедительна и его отношения с несовершеннолетним обвиняемым не дают основания усомниться в возможности изменения им своих правдивых показаний, очная ставка целесообразна.

Очная ставка с несовершеннолетним обвиняемым, дающим ложные показания ввиду добросовестного заблуждения.

Проведение очной ставки с участием несовершеннолетнего обвиняемого, дающего ложные показания ввиду добросовестного заблуждения, является эффективным только в одном случае — когда детализированный допрос второго участника может вызвать у него ассоциативные связи. Непосредственное восприятие показаний второго участника, его поведение, жесты, мимика и другие невербальные средства общения могут вызвать ассоциативные связи у заблуждающегося подростка. Поэтому детализированный допрос должен начинаться именно со второго участника очной ставки. В любом случае, необходимо избегать устранения существенных противоречий путем простого согласования показаний, а не путем достижения истины по спорным обстоятельствам, как это должно быть.

Очная ставка с участием несовершеннолетнего обвиняемого, дающего правдивые показания.

Тактическая целесообразность очных ставок в подобных следственных ситуациях частично уже была нами рассмотрена выше. Учитывая психологическое воздействие, оказываемое на несовершеннолетнего вторым участником, проведение очной ставки в рассматриваемой следственной ситуации следует избегать. В случае же, если иные процессуальные средства устранения возникших существенных противоречий в показаниях ранее допрошенных лиц, не дали желаемого результата, то при производстве очной ставки обязательно соблюдение следующих рекомендаций:

исключительность необходимости производства очной ставки с участием несовершеннолетнего обвиняемого, дающего правдивые показания, которая заключается в отсутствии иных возможностей устранения сложившихся существенных противоречий;

очередность допроса на очной ставке: первым, как правило, подлежит допросу несовершеннолетний обвиняемый, дающий правдивые показания;

обязательное участие законного представителя несовершеннолетнего, дающего правдивые показания и его педагога;

постановка в качестве второстепенной цели производства очной ставки с участием несовершеннолетнего обвиняемого, дающего правдивые показания, укрепление его волевых качеств и занятой позиции по уголовному делу;

обязательная психологическая подготовка добросовестного участника очной ставки;

применение видеозаписи в качестве дополнительного способа фиксации хода и результатов очной ставки и др.

Таким образом, очная ставка с участием несовершеннолетнего обвиняемого является самостоятельным, тактически сложным следственным действием, требующим от следователя глубоких криминалистических знаний, психологической подготовки, осуществления множества подготовительных мероприятий. В противном случае проведение рассматриваемого следственного действия не только будет малоэффективным и безрезультатным, но и повлечет за собой негативные последствия виде изменения правдивых показаний на заведомо ложные.

В ходе проведения предварительного расследования преступлений несовершеннолетних следователь, дознаватель использует различные процессуальные средства доказывания. Ввиду особенностей личности несовершеннолетнего, совершившего преступление, тактика производства следственных действий, осуществляемых при расследовании рассматриваемой категории уголовных дел, имеет свои особенности, специфика которых делает ее отличной от тактики производства следственных действий при расследовании преступлений, совершенных взрослыми.

Допрос несовершеннолетнего подозреваемого.

Тактика допроса несовершеннолетнего подозреваемого имеет много общих положений с тактикой допроса несовершеннолетнего обвиняемого. Вместе с тем наличие ряда особенностей делают ее отличной от последней. К таким особенностям можно отнести следующие:

допрос несовершеннолетнего подозреваемого проводится на первоначальном этапе расследования, в связи с чем следователь не обладает достаточной доказательственной информацией;

допрос несовершеннолетнего подозреваемого проводится в условиях информационной неопределенности следователя относительно личности несовершеннолетнего, что осложняет построение тактики производства его допроса;

информационная неопределенность и, как правило, неотложный характер допроса несовершеннолетнего подозреваемого обуславливает наличие у рассматриваемого следственного действия более узких задач, нежели у допроса несовершеннолетнего обвиняемого;

в случае дачи несовершеннолетним подозреваемым заведомо ложных показаний, в дальнейшим они, как правило, их не меняют.

В остальном тактика производства допроса несовершеннолетнего подозреваемого схожа с тактикой допроса несовершеннолетнего обвиняемого.

Допрос лиц, ответственных за обучение и воспитание несовершеннолетнего правонарушителя.

Необходимость допроса в качестве свидетелей лиц, ответственных за воспитание и обучение несовершеннолетнего правонарушителя, при расследовании рассматриваемой категории уголовных дел обусловлена следующими причинами:

необходимость установления условий жизни и воспитания несовершеннолетнего, уровень психического развития и иные особенности его личности;

необходимость установления влияния на несовершеннолетнего старших по возрасту лиц;

необходимость установления причин и условий, способствующих совершению преступления;

необходимость получения криминалистически значимой информации о личности несовершеннолетнего обвиняемого (например, его интересы, хобби, увлечения, ближайший круг общения и т. д.).

В этой связи их допрос должен предшествовать допросу самого несовершеннолетнего правонарушителя. В качестве свидетелей по каждому уголовному делу в отношении несовершеннолетнего должны быть допрошены следующие лица:

родители или иные законные представители;

педагоги, занимающиеся обучением несовершеннолетнего.

Построение тактики допроса родителей или иных законных представителей несовершеннолетнего правонарушителя (далее по тексту — родители) и характер подготовительных мероприятий к его производству осуществляется с учетом их прямой заинтересованности. С одной стороны родители являются ценным источником криминалистически значимой информации о личности несовершеннолетнего правонарушителя, об обстоятельствах, входящих в предмет доказывания, с другой стороны — они обладают прямой заинтересованностью, что обуславливает в ряде случаев умышленное искажение получаемой от них информации.

В ходе подготовительных мероприятий тщательному планированию подлежит определение предмета допроса родителей несовершеннолетнего правонарушителя. Заранее определяются все обстоятельства, подлежащие выяснению, к которым можно отнести:

условия жизни и воспитания;

состав семьи;

взаимоотношения в семье;

черты характера несовершеннолетнего, иные особенности его личности;

уровень психофизического состояния подростка, наличие фактов отставания в развитии;

ближайшее окружение подростка;

формы проведения досуга и свободного времяпровождения;

факты предыдущего противоправного поведения несовершеннолетнего и способы реагирования на них;

поведение несовершеннолетнего, предшествующее совершению преступления и после него, в том числе особенности поведения в день совершения преступления и др.

Не менее важным является выяснение обстоятельств, свидетельствующих о фактах вовлечения несовершеннолетнего в совершение преступления самими родителями. Полученные в ходе допроса родителей несовершеннолетнего правонарушителя показания подлежат критической оценке с обязательным сопоставлением с другими имеющимися материалами уголовного дела.

При производстве допроса педагога несовершеннолетнего правонарушителя в его предмет включаются также вопросы относительно личности несовершеннолетнего обвиняемого, уровень его интеллектуального развития, успеваемости, потребностей и интересов и т. д.

Допросу подлежат педагоги, непосредственно занимающиеся обучением конкретного несовершеннолетнего правонарушителя. Таковыми могут быть не только классные руководители, но и учителя профильных предметов, должностные лица, отвечающие за вопросы общей воспитательной работы, школьные психологи и др.

В ходе проведения допроса педагога выясняется также какой из родителей несовершеннолетнего правонарушителя непосредственно участвует во взаимодействии с образовательным учреждением, в том числе посещает родительские собрания, адекватно реагирует на справедливую критику педагога, отзывается на его просьбы и замечания относительно воспитания подростка. Эту информацию надлежит использовать при решении вопроса о выборе законного представителя несовершеннолетнего правонарушителя при расследовании преступления, им совершенного.

Осмотр места происшествия.

Осмотр места происшествия является одним из самых распространенных следственных действий, которое позволяет установить обстановку и механизм совершения преступления, выявить, зафиксировать и изъять следы преступления. Все это поможет выдвинуть первоначальные криминалистические версии о событии преступления и личности предполагаемого преступника путем сопоставления его результатов с криминалистической характеристикой определенной категории преступлений.

Знание криминалистической характеристики и ее использование при производстве осмотра места происшествия обуславливает возникновение у следователя, дознавателя такого психологического явления как «эффект ожидания», что позволяет сделать поисково-познавательный процесс целеустремленным и эффективным.

Тактика производства осмотра места происшествия при расследовании преступлений несовершеннолетних определяется исходя из сложившейся следственной ситуации:

на момент производства осмотра места происшествия имеется информация о совершении преступления несовершеннолетним (из объяснений очевидцев, несовершеннолетний задержан на месте совершения преступления и т. д.);

на момент производства осмотра места происшествия информации о личности преступника не имеется.

Первая из указанных следственных ситуаций является более благоприятной, поскольку позволяет следователю, дознавателю придать ходу осмотра места происшествия целенаправленный характер, оптимально организовать свою познавательно-поисковую деятельность, сфокусировать внимание на исследовании типичных следов, обстановки и механизма совершения преступления.

Вторая следственная ситуация обуславливает значительное расширение круга выдвигаемых версий и их проверки, что требует от следователя, дознавателя значительных организационных и временных затрат. Для выдвижения версии о совершении преступления несовершеннолетним в ходе производства осмотра места происшествия необходимо обратить на особенности:

обстановки и механизма совершения преступления;

следовой картины, устанавливаемой в ходе проведения рассматриваемого следственного действия;

орудия преступления;

объекта преступного посягательства.

Обыск.

Обыск при расследовании преступлений несовершеннолетних проводится в следующих целях:

обнаружение и изъятие похищенного имущества;

обнаружение и изъятие одежды и обуви, в которой был одет несовершеннолетний на момент совершения преступления;

обнаружение и изъятие орудия преступления;

обнаружение и изъятие цифровых носителей информации, которые могут содержать сведения о совершенном преступлении;

изучение личности несовершеннолетнего, в том числе условий его жизни и воспитания.

При поиске похищенного имущества в ходе проведения обыска следователь, дознаватель учитывает, что подростки, как правило, не организуют специальных тайников для хранения похищенного. Добытые преступным путем предметы и ценности обычно хранятся в комнате несовершеннолетнего, в гардеробах или иных помещениях квартиры, доступ в которые он имеет. Кроме места жительства хранение предметов преступного посягательства может осуществляться несовершеннолетним в близлежащих постройках, сараях, подвалах и чердаках. Помимо непосредственного предмета преступного посягательства по конкретному уголовному делу, выявлению подлежат предметы и ценности, не характерные для обстановки обыскиваемого жилища или иного помещения (например, в бедно обставленной квартире может быть обнаружен дорогостоящий телефон или компьютер, либо наручные часы, иные ювелирные украшения и т. д.).

При необходимости обнаружения и изъятия одежды и обуви, в которые был одет несовершеннолетний в момент совершения преступления, обыску предшествует производство допроса свидетелей-очевидцев и потерпевших. В случае отсутствия информации у указанных лиц о внешности предполагаемого несовершеннолетнего правонарушителя, допросу подлежат его законные представители с целью описания внешнего вида подростка в день совершения им преступления. При этом вопрос об одежде и обуви должен быть поставлен таким образом, чтобы исключалась видимая прямая связь с совершенным преступлением, поскольку законные представители могут предпринять меры к уничтожению следов преступления, находящихся на одежде и обуви несовершеннолетнего.

Цифровые носители информации являются ценным источником криминалистически значимых сведений об обстоятельствах совершенного преступления. Так, в ходе проведения обыска изъятию подлежат смартфоны, персональные компьютеры, ноутбуки, различные накопителя памяти (флэш-карты) и т. д. Указанные устройства могут содержать текстовую, фотографическую, видеографическую информацию о совершенном преступлении, соучастии в нем других лиц, иные сведения об обстоятельствах совершенного преступления.

Обыск является ценным источником информации о личности несовершеннолетнего правонарушителя, поскольку позволяет непосредственно исследовать условия его жизни и воспитания, выявить некоторые нравственно-психологические особенности личности, его потребности и интересы, а также определить состав ближайшего окружения.

Тактической особенностью производства обыска при расследовании преступлений несовершеннолетних также является и необходимость наблюдения за поведением и эмоциональными реакциями подростка, проявляемыми им в ходе проведения рассматриваемого следственного действия. Указанные психоэмоциональные реакции более выражены в подростковый период развития личности, в связи с чем тактически целесообразным является участие в обыске несовершеннолетнего подозреваемого/обвиняемого.

2. 3. Проблемы судебной тактики

Проблемам соотношения подсистем криминалистической тактики и определению её места в уголовном судопроизводстве посвящено немало противоречивых работ. Так, по мнению профессора О. Я.Баева, в УПК 2001 г. законодатель «закрыл вопрос о суде, как о субъекте криминалистической тактики, однозначно определив её потребителей при судебном рассмотрении уголовных дел — профессиональных представителей состязающихся в суде сторон»[1010]. Ещё резче на сей счёт высказался В. М.Бозров: «Одним словом, безобидные казалось бы рекомендации для судьи по криминалистической тактике чреваты грубейшим нарушением не только процессуальной формы судебного следствия, но и его содержания, а в итоге — постановлением неправосудного приговора»[1011]. Более того, первым шагом в переосмыслении теории уголовно-процессуального доказывания и криминалистической тактики, по мнению В. М.Бозрова, «можно было бы считать отказ от фетишизации истины как конечной цели уголовно-процессуального доказывания, а вслед за этим исключить из тактики судебного следствия тактику судьи»[1012].

На наш взгляд, это ошибочное утверждение, поскольку анализ специальной литературы и практики уголовного судопроизводства свидетельствуют об обратном. Такая «фетишизация» встречается в литературе не потому, что учёные не знакомы с состязательной системой современного уголовного судопроизводства, а скорее в связи с тем, что ряд юристов не приемлет недостаточной ориентированности на установление истины в современном уголовном процессе. В частности, А. Ю.Корчагин именно в рамках определения судебной тактики делает подобное допущение: «Судебная тактика — это система криминалистических научно-практических рекомендаций по оптимизации судебного следствия, рационализации способов производства судебных действий с целью установления истины по делу»[1013]. В связи со сказанным импонирует точка зрения А.Пиюка: «Для общества крайне нежелательна абсолютная пассивность суда. Ведь приговор должен быть не только законным, но и справедливым. Вряд ли совершенно безучастный к выяснению обстоятельств, имеющих значение для дела, суд сможет постановить отвечающий этому требованию приговор. Вот почему важно … построить систему уголовного процесса таким образом, чтобы суд активно участвовал в исследовании доказательств и в то же время не помогал ни одной из сторон»[1014]. Нельзя в этой связи не отметить весьма иллюстративное замечание профессора В. К.Гавло, который писал, что «уголовно-процессуальная наука разработала основы наиболее целесообразных приёмов и способов судебного следствия от начала его и до объявления судебного следствия законченным, а закон возложил на суд обязанность установления всех обстоятельств дела приёмами и методами, присущими исключительно ему, и в условиях, только ему свойственных (ст. 273–291 УПК РФ)».[1015] Надо полагать, тем не менее, что возврат к активной позиции суда в исследовании доказательств должен быть ограничен процессуальной функцией рассмотрения и разрешения дела.

С формальной точки зрения судопроизводство стало ближе к состязательной модели еще до вступления в законную силу УПК РФ 2001 г. Свидетельством этому служит то, что Конституционный суд России в 1999 г. постановил: «Часть четвёртую статьи 248 УПК РСФСР как допускающую при отказе прокурора от обвинения осуществление судом не свойственной ему обязанности по обоснованию предъявленного органами расследования обвинения признать не соответствующей Конституции Российской Федерации, её статьям 49 и 123 (часть 3)»[1016]. Однако можем ли мы говорить о состязательности реальной, пронизывающей само правосознание судей? Думается, что нет. Об этом свидетельствуют и результаты проведённого нами опроса судей. Так, на вопрос «Осуществляет ли судья в современных условиях усиления принципа состязательности при отправлении уголовного правосудия изобличение недобросовестного участника судебного следствия (лгущего свидетеля, потерпевшего, подсудимого и пр.)?» абсолютное меньшинство опрошенных судей (17 %) ответили отрицательно; 20 % респондентов ответили, что судья и в современных условиях изобличает недобросовестного участника судебного следствия практически всегда. Такой же процент опрошенных подтвердили, что необходимость в этом возникает часто, 19 % судей ответили, что необходимость в этом возникает редко, 24 % — иногда. Таким образом, практика пока далека от идеалов теории, и судьи порой вынуждены «компенсировать» личным активным участием неподготовленность прокурора по поддержанию обвинения[1017]. «Восполняя по собственной инициативе пробелы предварительного следствия, а равным образом проявляя активность в интересах подсудимого, — пишут, опираясь на реальную действительность, а не на преподносимую в качестве таковой состязательность, С. Л.Кисленко и В. И.Комиссаров, — суд неизбежно принимает позицию одной из противоборствующих сторон»[1018]. В то же время, как ни парадоксально, 34 % судей безоговорочно согласились с тем, что суд перестал быть субъектом криминалистической тактики (очевидно, некоторые судьи не проявили должной внимательности, отвечая на этот вопрос), 47 % затруднились ответить на данный вопрос, а 19 % респондентов настаивали на том, что суд остался субъектом криминалистической тактики. Данный вопрос можно рассматривать в качестве контрольного по отношению к предыдущему вопросу, поскольку показатели процентных соотношений ответов на вопрос о судейском изобличении и ответов на вопрос о суде как субъекте криминалистической тактики находятся в явном противоречии и скорее характеризуют отношение респондентов к исследованию и исследователю либо демонстрируют их недостаточно глубокий подход к анализу сути вопросов. Так или иначе, но судьи в большинстве своём не отказываются от всех без исключения возможностей изобличения, что противоречит принципу состязательности и в не меньшей степени свидетельствует о неготовности судейского корпуса работать в новых условиях. В то же время мы не видим ничего противоречащего современным требованиям в том, что судьи используют тактику распознавания, анализируя суть признаков сообщаемой сторонами информации и формируя на основе этого выводы о соответствии или не соответствии представленных сведений действительности. Судья по своему статусу был, есть и всегда будет более квалифицированным юристом. Это основное требование к судейскому корпусу. Суд не может быть пассивным в оценке доказательственной и иной информации, поэтому тактика для суда (а не только для судебного следствия) имеет право на существование. Суд должен назначить справедливое наказание виновному, оценив степень доказанности вины и причастности конкретного подсудимого. В этом обобщённом представлении позиции суда часть оправдания «компенсирующего» поведения судей, т. е. тех действий, которые направлены на своего рода «исправление» непрофессионализма обвинителя и защитника. Современная же модель состязательного процесса строится на строжайшем разделении функций и скорее является воплощением идеальных представлений о безупречном профессионализме обвинителя и защитника.

Результаты социологических исследований выявили интересную особенность. Так, опрошенные нами судьи в 11 % случаев отметили, что практически всегда сталкиваются с безответственным отношением к подготовке к судебному процессу защитника подсудимого. Такое же количество опрошенных свидетельствовали, что сталкиваются с подобным отношением к своим обязанностям обвинителя. Опрос также показал, что практикующие судьи тоже зачастую сталкиваются с подобными фактами (32 % — со стороны защитника, 21 % — со стороны обвинителя). Никогда с подобными проявлениями непрофессионализма обвинителя не сталкивались лишь 12 % респондентов, и ни один судья не ответил «нет, никогда» при выборе ответов на вопрос: «Приходится ли Вам сталкиваться с безответственным отношением к подготовке к судебному процессу защитника подсудимого?»

Следует также отметить, что отсутствие необходимости устанавливать истину рассматривается в научной и практической зарубежной литературе в качестве одного из недостатков системного характера состязательной модели судопроизводства. Однако западные практикующие юристы США (в основном судьи, как это не странно) смотрят на проблему с практической точки зрения. Например, давний критик состязательной системы М.Фрэнкел отмечает, что крайне редки дела, в которых стороны жаждут, чтобы свидетели или другое лицо рассказывали бы всю правду[1019]. Кроме того, в научной зарубежной литературе не утихают дискуссии о неэффективности рассмотрения дела в условиях состязательности. Основное направление критики состязательной системы судопроизводства строится на том, что темп производства по делу в названных выше условиях чрезвычайно медленный, а стороны полностью контролируют весь процесс. При этом как положительный пример рассматриваются те системы правосудия, которые основаны на континентальном праве, где, по крайней мере по уголовным делам, требуется, чтобы полное рассмотрение дела было произведено вне зависимости от того, желают ли этого затронутые делом стороны или нет.

Сторонники состязательной системы (Дэвид Шнейдер, Альберт Хасдорф, Поуб Элсуорд) идею надёжности состязательного правосудия строят на том, что основой всего служит не бесполезный и наивный поиск истины, а факт установления того, какое сообщённое восприятие события является наиболее правдоподобным изложением его существа[1020]. Можно заметить, что для состязательной модели в понимании этих юристов важна не истина, а правдоподобность, удобоваримость. Такой аргумент выглядит по меньшей мере странным. Но в современном уголовном судопроизводстве России криминалисты, думается, должны, с одной стороны, оперативно реагировать на происходящие процессуально-конъюнктурные изменения, с другой стороны, они имеют полное право на критическое отношение к труднореализуемым нормам закона и труднообъяснимым противоречиям в самой системе судопроизводства.

Вместе с тем, определённая инертность всё-таки присутствует в обосновании тактических рекомендаций для судьи. Некоторые ученые стремятся отстоять известные традиционные ценности криминалистической тактики того периода, когда принцип состязательности существовал лишь формально, а суд должен был занимать активную позицию в доказывании. В частности, Р. С.Хисматуллин пишет: «Психологический контакт суда с подсудимым не складывается стихийно. Судья должен целенаправленно стремиться к его установлению, чтобы сделать максимально эффективным весь последующий процесс общения»[1021]. Можно ли согласиться с подобными утверждениями в свете современного уголовно-процессуального законодательства, четко определившего сущность принципа состязательности в ст. 15 УПК РФ, где функция уголовного преследования отделена от функции рассмотрения уголовного дела? И здесь неизбежно приходится обращаться к весьма дискуссионному вопросу о понятии психологического контакта.

Если рассматривать тактику установления психологического контакта в качестве активных действий, предпринимаемых в целях преодоления препирательства, выявления и пресечения лжи (Р.С.Белкин, Л. М.Карнеева, Н. И.Порубов и др.), то такое поведение уже никак не согласуется с современным процессуальным положением судьи и его ролью в уголовном судопроизводстве. Однако науке известен и другой подход (О.А.Васильева, Л. Л.Каневский, Д. И.Лосев и др.), согласно которому психологический контакт представляет собой не что иное, как готовность к общению и восприятию информации, исходящей друг от друга. В подобной трактовке, полагаем, нет никакого противоречия процесса установления психологического контакта между судьёй и подсудимым с процессуальной функцией суда. Но в этом случае возникает вопрос о соответствии здравому смыслу подобного тактического решения, если учесть последовательность допроса подсудимого сторонами и судом. Однако такое положение не означает полной инертности судьи, отсутствия каких-либо тактических решений с его стороны в процессе судебного следствия. В связи с этим трудно согласиться с О. Я.Баевым, который считал, что суд перестал быть субъектом криминалистической тактики в свете новелл УПК 2001 г., и отмечал: «Поэтому в системе криминалистической тактики можно выделить две самостоятельные подсистемы: тактика уголовного преследования (тактика следственная и тактика государственного обвинения) и тактика адвокатская (тактика профессиональной защиты от подозрения или обвинения в совершении преступления как на предварительном следствии, так и в суде)»[1022]. Подобные суждения ранее активно обсуждались на страницах специальной литературы, но сегодня дискуссии по данному вопросу стихли. Об интересе юристов к тактике судебного следствия свидетельствуют современные монографические исследования по данной проблематике[1023], ввиду чего рассуждения об отмирании криминалистической тактики для суда, по меньшей мере, являются преждевременными.

Руководит всем уголовным процессом в стадии судебного разбирательства, вне всяких сомнений, суд, который к тому же должен профессионально оценить представленную сторонами информацию, создать необходимые условия для равенства сторон, организовать всё так, чтобы постановить справедливый приговор. Организационную и распознавательную стороны деятельности судьи должны в полной мере обслуживать рекомендации соответствующей направленности. В этой связи нельзя не согласиться с С. Л.Кисленко и В. И.Комиссаровым: «Управлять — значит оказывать соответствующее воздействие на людей посредством различных методов и средств, необходимость в указанном направлении исходит из специфики судебного разбирательства, в котором помимо суда участвует и присутствует большое количество людей. Например, при нарушении взаимоотношений между государственным обвинителем и защитником могут возникнуть неправильные отношения, которые самым отрицательным образом сказываются на ведении всего судопроизводства»[1024]. Поэтому организационной функции суда должен корреспондировать соответствующий комплекс тактических приёмов.

Позицию суда как организатора всего судебного разбирательства с точки зрения тактической его составляющей довольно точно описал А. Ю.Корчагин: «Судье важно создать спокойную, деловую обстановку. Для него, гособвинителя и защитника недопустимо нервозное, раздражительное поведение. Судья должен следить за формой вопросов, пресекать реплики участников на вопросы друг другу, повышенный тон задаваемых вопросов»[1025]. Именно в этом плане мы видим одну из основных задач криминалистики, которая заключается в разработке методов, приёмов и средств исследования доказательств в уголовном судопроизводстве.

Дискуссия о необходимости разработки тактических рекомендаций для суда довольно давняя и насчитывает в истории своего развития не один десяток лет. Традиционно отдельные авторы оперировали термином «следственная тактика»[1026], другие были склонны считать, что криминалистика должна стать оружием не только следователя, но и суда, подчеркивая необходимость разработки судебной тактики[1027]. В частности, В. И.Попов еще в 1959 г. писал: «Приняв название «Следственная тактика», мы не знали бы, что делать с той частью научно-тактического комплекса, которая находит применение в деятельности судебных органов при рассмотрении уголовных дел»[1028].

С этим нельзя не согласиться, но следует заметить, что судебная тактика в выборе средств и методов воздействия существенно ограничена. Так, с точки зрения принципа состязательности, в соответствии с которым отделяются функции обвинения от функции разрешения дела, судья не имеет права уличать подсудимого. В частности, в п. 7 Постановления Пленума Верховного суда РСФСР № 1 от 21 апреля 1987 г. «Об обеспечении всесторонности, полноты и объективности рассмотрения судами уголовных дел» говорилось: «В ходе судебного разбирательства председательствующий и народные заседатели обязаны воздерживаться от высказываний любых оценок и выводов по существу рассматриваемого дела вплоть до удаления суда в совещательную комнату для постановления приговора, исключив любые проявления предвзятости и необъективности»[1029]. Следователь же, безусловно, не ограничен законом и подзаконными актами в высказывании своих суждений, в том числе и для достижения определенных тактических целей.

Современное уголовно-процессуальное законодательство, думается, успешно решило проблему реализации принципа состязательности в суде, хотя не так давно конструкция судебного следствия предопределяла выполнение судом не свойственных ему обязанностей — изобличать подсудимого, получать информацию обвинительного характера от потерпевших и свидетелей[1030].

Другая специфическая черта судебной тактики — это осведомленность сторон о содержании материалов дела. Поэтому механическое применение методов, основанных на оперировании не известной другой стороне информацией (приемы создания определенной осведомленности, метод косвенного допроса и пр.), здесь фактически невозможно.

Думается, что есть и другие особые условия судебного разбирательства, которые способствуют достижению целей уголовного судопроизводства. Речь идет о равенстве сторон перед судом, об эффекте общественного присутствия и т. д.

Сказанное лишний раз подтверждает необходимость разработки основ судебной тактики как составной части тактики криминалистической. Однако следует еще раз отметить, что суд ограничен в выборе тактических приемов и средств доказывания. Вместе с тем судья в любом случае должен обеспечить нормальный «психологический климат» в ходе всего судебного разбирательства и создать необходимые условия для эффективной реализации сторонами своих функций (организационно-тактическое направление), определить соответствие или несоответствие представляемой сторонами информации действительности (распознавательная тактика). Изобличение, безусловно, не входит в число направлений деятельности суда, но именно суд определяет баланс сил «изобличение — защита от него», организует и упорядочивает всё судебное разбирательство. Это не противоречит принципу состязательности и нацеливает криминалистов на разработку тактических приёмов соответствующей направленности для судьи. Данное обстоятельство лишний раз доказывает, что настало время модернизации понятия и содержания криминалистической тактики и уточнения целей и задач исследований в данном направлении.

Раздел 4. Теоретические основы криминалистической методики

Глава 1. Формирование теоретических основ криминалистической методики

Криминалистическая методика, завершающая курс криминалистики, представляет собой систему сведений о технических средствах собирания и исследования доказательств, а также тактических приемах производства следственных действий, используемых в специфических условиях расследования преступлений определенной разновидности. То есть конкретно убийств, грабежей, краж, террористических актов, должностных злоупотреблений и т. д. В этом адресном приложении теоретических разработок и практических рекомендаций всех предшествующих разделов криминалистики выражен прикладной характер криминалистической науки, призванной удовлетворять потребности правоохранительной практики.

Однако, в отличие от средств, приемов и методов криминалистической техники и тактики, носящих универсальный характер и пригодных для использования не только в сфере уголовного судопроизводства, но и в гражданском, арбитражном или ином правоприменительном процессе, рекомендации криминалистической методики были и остаются предназначенными исключительно для субъектов, которых закон уполномочивает вести расследование преступлений.

Несмотря на особую практическую значимость рекомендаций, объединенных в последнем разделе криминалистики, представление о самостоятельности методики расследования отдельных видов преступлений сформировалось сравнительно недавно, менее ста лет назад. До этого в советской криминалистике, как писал Р. С.Белкин, вопросы методики «освещались преимущественно в особенной части уголовной тактики».[1031] И лишь к середине 30-х годов прошлого века криминалистическая методика начинает развиваться как самостоятельный раздел криминалистики, который стали обозначать термином «частная методика».[1032]

Тогда же ученые предприняли первые попытки систематизировать методические рекомендации, понимая, что именно с систематизации накопленных знаний начинается формирование не только самой науки, но и её отраслей. Решение этой задачи с самого начала было ориентировано на разработку некоей общей модели расследования в виде типовой структуры частной криминалистической методики.[1033] Её построение предполагало плановое начало следственной деятельности, основанное на предвидении предстоящей работы, и поэтапное достижение целей уголовного судопроизводства, начиная с получения сведений о преступлении, и заканчивая передачей материалов уголовного дела в суд.

В своём современном виде методика расследования отдельных видов преступлений, как раздел науки криминалистики, сформировалась к концу 60-х годов прошлого века. Связано это было с успешной разработкой ее научных и методологических основ, представлявших собой положения, имеющие общенаучное значение для данного раздела криминалистики в целом и для всех частных методик расследования в отдельности. Включив в себя наиболее общие рекомендации, основанные на знании закономерностей деятельности, ориентированной на познании неизвестного события, базовые положения криминалистической методики сегодня представляют собой стройную систему теоретических учений и концепций. В науке криминалистики они представлены, в частности, учением о предмете, системе и принципах методики расследования отдельных видов преступлений, теориями криминалистической классификации и криминалистической характеристики преступлений, учением о следственной ситуации и структуре частной методики расследования, некоторыми другими теориями и учениями. Но чтобы сформироваться в самостоятельный раздел науки со своей теоретической базой и унифицированными практическими рекомендациями, криминалистической методике пришлось пройти непростой путь исторического развития.

Весьма обстоятельно изучив историю становления методики расследования отдельных видов преступлений, Н. П.Яблоков пришел к выводу о том, что «первые значимые элементы методического характера в расследовании стали появляться … на Руси в ХIII веке».[1034] Однако, по данным автора, вплоть до 30-х годов ХХ века методика расследования развивалась бессистемно, оставаясь на уровне «отдельных методических разработок» и рекомендаций.[1035]

Тем не менее, потребность в методическом обеспечении раскрытия и расследования преступлений и ранее вполне осознавалась многими предшественниками современной научной криминалистики, а именно, свыше полутора веков тому назад.

Такими научными разработками, в основе которых был положен накопленный опыт расследования уголовных дел, занимался, в частности, Ганс Гросс, причем не безуспешно, предлагая рекомендации, которые ориентировали бы следователя на методически грамотное, последовательное выяснение обстоятельств преступления. Тем самым, он, как бы, подчёркивал значение поэтапности расследования, ставшей впоследствии принципом криминалистической методики, уже как самостоятельного раздела науки криминалистики.

Не обошёл основоположник криминалистики вниманием и ещё один методически важный принцип расследования преступлений — принцип планирования, которым важно было руководствоваться судебному следователю, чтобы не впасть в односторонность исследования обстоятельств уголовного дела. В частности, Ганс Гросс призывал при планировании последующего этапа расследования не увлекаться поиском лишь одного, заранее «назначенного» виновника. «…Самым пагубным для исхода дела, — писал Г.Гросс, — бывает такое положение, когда «план» был составлен с определенною целью привлечь к делу в качестве обвиняемого известное лицо, и когда следствие велось исключительно в этом направлении, пока не выяснилось с несомненностью, что это лицо к делу неприкосновенно».[1036]

Вспоминая о достижениях российской правовой науки, полезном опыте следственной работы, о выработанных в прошлом интересных решениях проблем предварительного следствия, можно и сегодня рассчитывать на пополнение арсенала криминалистической методики «хорошо забытым старым». То есть знаниями и опытом, накопленными предшествующими поколениями, которые, будучи приспособлены к решению современных задач правосудия, не утратили своих качеств как эффективных средств познания истины в уголовном процессе, полезных для совершенствования методики расследования отдельных видов преступлений. Например, деление расследования уголовных дел на предварительное и формальное следствие, закрепленное в Своде Законов Российской Империи 1832 года. Заимствованное криминалистикой, это деление стало основой типовой структуры частной криминалистической методики с её первоначальным и последующим этапами.[1037]

Как о забытом старом можно говорить и о таких, уже упоминавшихся выше базовых категориях и принципах современной криминалистической методики, как плановость расследования уголовных дел, необходимость его структурирования путем выделения этапов, отличающихся кругом решаемых типичных задач. Следуя рекомендациям криминалистики о наиболее рациональной последовательности действий по расследуемому уголовному делу, планируя предстоящую работу с учетом поставленных и уже решенных задач, многие следователи воспринимали их как вполне современные рекомендации криминалистической методики. Между тем, эти рекомендации, как выясняется, имели давнюю историю.

Впрочем, значительная часть достижений прошлого, не утративших своей актуальности, продолжают оставаться невостребованными из-за отсутствия информации о них в современных научных источниках, а востребованные зачастую предлагаются как вполне современные разработки криминалистической науки, будучи на самом деле более или менее удачными заимствованиями знаний, накопленных за столетия существования в России следственного производства. Некоторые из этих исторических достижений, пригодных для освоения современной криминалистикой, будут описаны в последующих главах данного раздела Курса криминалистики.

Глава 2. Актуальные проблемы учения о криминалистической характеристике преступлений

2. 1. Этапы формирования учения о криминалистической характеристике преступлений

Основная идея, позволяющая объединить в систему накопленные криминалистикой знания о сущности расследуемых противоправных деяний, изначально формировалась благодаря стремлению науки познать криминалистические признаки преступления. Будучи изучены и систематизированы, эти признаки впоследствии и стали базой для разработки учения о его криминалистической характеристике. Неоднозначность реализации этой идеи с самого начала не только сопутствовала, но и в значительной степени способствовала его продуктивной разработке. Порождая научные дискуссии, без которых невозможен прогресс научного знания, ибо как писал Френсис Бэкон, «общее согласие — самое дурное предзнаменование в делах разума…»[1038], споры о сущности криминалистической характеристики прступлений стимулировали развитие криминалистической науки в целом.

Знание основных этапов развития учения о криминалистической характеристике преступлений (далее КХП) позволяет лучше понять ее значение для науки и практики, выявить закономерности и тенденции развития. Учение о КХП начинало формироваться на рубеже 20 века. Безусловно, как таковая КХП изначально зарождалась не в том виде, в каком мы её воспринимаем сегодня. И, тем не менее, для становления КХП уже тогда имелись объективные предпосылки. Первые идеи о необходимости разработки криминалистической характеристики преступлений ещё в начале ХХ века высказал А.Вайнгард, указав что «…не все, что характеризует преступление, вытекает из обстоятельств самого дела, многое, что может на него указывать узнается вовсе не путем расследования хода преступления. В этом отношении как дополнительным средством пользуются теми результатами, к которым привели расследования в течение долгого времени подобных же преступлений. Само собой разумеется, что дать исчерпывающий перечень всех косвенных улик против преступника вообще или хотя бы для отдельных преступлений невозможно; тем не менее, полезно обратить внимание производящего следствие чиновника, по крайней мере, на чаще всего встречающиеся косвенные улики, и указать ему путь к расследованию их»[1039].

К числу таких «улик» автор отнёс последствия преступления, обстоятельства, являющиеся причиной деяния, и обстоятельства, сопровождающие совершение преступления (обладание познаниями, способностями; обладание средствами, орудиями совершения преступления; присутствие на месте преступления).[1040] Нетрудно заметить, что улики, названные А.Вайнгардтом «косвенными», по своему содержанию во многом напоминают современные элементы КХП, хотя надо признать, что на рубеже веков еще рано было говорить о формировании КХП как о самостоятельной научной категории.

Одновременно с А.Вайнгардтом на проблему криминалистической сущности преступления обратил внимание еще один известный ученый и практик — Р. А.Рейсс, писавший в одной из своих работ: «…Основною задачей в делах рассматриваемого рода (расследование пожаров и поджогов) должно служить выяснение того, представлял ли и мог ли представить данный пожар какую-либо выгоду, и в утвердительном случае для кого именно, так как выяснение этого обстоятельства почти всегда влечет за собой, вместе с тем, и обнаружение личности преступника»[1041]. Далее им отмечалось, что «…исследование мотивов преступлений представляется о делах о поджогах как лучший способ обнаружения личности виновного, поэтому является в них вопросом первостепенной важности»[1042]. Идеи, высказанные и А.Вайнгардтом и Р. А.Рейсом, и многими другими учеными, безусловно, следует воспринимать как научные предпосылки формирования современной теории КХП.

Особую роль в создании научных предпосылок для разработки учения о КХП сыграл учебник «Криминалистики», подготовленный авторским коллективом под редакцией профессора А. Н.Васильева. В нём структура методики расследования отдельных видов преступлений была представлена следующими элементами: общая характеристика данного вида преступления и предмет доказывания; рассмотрение первичных материалов, служащих основанием для возбуждения уголовного дела; проверочные действия; первоначальные следственные и оперативно-розыскные действия, и организационно-технические действия; особенности разработки версий и планирования; выявление причин и условий, способствующих совершению преступления, и меры по их устранению и др.[1043] После издания именно этого учебника по криминалистике, и затем во всех последующих учебно-методических работах «общая характеристика данного вида преступления» уже не упоминалась, а говорилось о «криминалистической характеристике преступления».

Это терминологическое нововведение появилось в науке благодаря исследованиям А. Н.Колесниченко, проведенным им на уровне докторской диссертации.[1044] В ней он впервые назвал КХП в числе наиболее существенных, общих для всех частных методик расследования положений, указав, что «общая криминалистическая характеристика данного вида преступлений … преступления имеют и общие черты криминалистического характера»[1045].

Начиная с 1970-х годов прошлого века, значительная часть учебно-методических работ, раскрывая структуру частных методик расследования, называет среди её элементов и КХП. При этом взгляды ученых на определение понятия КХП, перечень элементов, включаемых ими в содержание данной категории, продолжают оставаться неоднозначными. В известном смысле неким итогом формирования учения о КХП на рассматриваемом этапе, по нашему мнению, стала вышедшая в свет совместная статья трёх известных и весьма авторитетных авторов — Р. С.Белкина, И.Быховского, А.Дулова под названием «Модное увлечение или новое слово в науке?»[1046] В данной работе была подвергнута критике сложившаяся в криминалистике тенденция, в соответствии с которой, по мнению авторов статьи, любое исследование криминалистической характеристики преступлений сводилась, как правило, лишь к простому описанию её элементов без выявления их закономерных связей. Главная идея статьи состояла в том, что корреляционным связям между этими элементами авторы придавали основополагающее значение в научном исследовании категории, названной криминалистической характеристикой преступления.

Следующий период формирования учения о КХП относится к девяностым годам двадцатого века и характеризуется активной ролью КХП в разработке частных методик расследования отдельных категорий преступлений, в которых уже достаточно подробно описываются не только сами элементы КХП, но и выявленные их взаимосвязи. И, тем не менее, проблемы с её дальнейшей разработкой оставались решенными не до конца. Особенно заметными они становятся в конце ХХ начале XXI века, когда начался новый этап развития учения о КХП. Связан этот этап оказался с тем, что ряд авторитетных ученых криминалистов поставили под сомнение обоснованность и жизнеспособность криминалистической характеристики преступления как научной категории. Так, А. М.Ларин в известной своей работе[1047] отвел учению о КХП место в паракриминалистике,[1048] названной им «придурковатой родственницей» почтенных наук.[1049]

Не столь издевательски, но не менее решительно о криминалистической характеристике преступлений высказался и Р. С.Белкин, заявив в категоричной форме, что КХП «…изжила себя, и из реальности, которой она представлялась все эти годы, превратилась в иллюзию, в криминалистический фантом»[1050].

Для того, чтобы убедиться в жизнеспособности данной категории представляется необходимым разобраться с понятием КХП, ее сущностью, принципами и основами построения, местом этого учения в системе общей теории и в системе науки криминалистики в целом.

2. 2. Принципы и функции учения о криминалистической характеристике преступлений

По мере развития данного учения особое значение приобретали принципы, лежащие в его основе и являющиеся обязательным атрибутом любой научной теории.[1051] «…Теоретические дисциплины, говорил Аристотель, — выше практических, а самое высшее место занимает познание принципов»[1052]. Именно принципы теории (учения) придают ей концептуальное единство, превращая в некую совокупность взаимосвязанных знаний. Так, А. А.Бессонов к принципам формирования криминалистической характеристики преступлений относит принципы системности, научности (объективности), динамичности, целесообразности, превентивной инновационности, относимости, зависимости от уголовного и уголовно-процессуального законов[1053]. Не вступая с ним в полемику, полагаем, что к принципам учения о криминалистической характеристике преступления, следует отнести, следующие:

1. Принцип криминалистической трансформации, который анонсирует обогащение теории криминалистической характеристики преступления современными достижениями естественных, технических и общественных наук.

2. Принцип связи и взаимодействия — обязывает исследовать объект познания во взаимосвязи с окружающими явлениями. Данные взаимосвязи могут быть необходимыми и случайными, постоянными или временными.

3. Принцип развития является одним из основополагающих принципов теории КХП, требующий изучения закономерностей преступной деятельности. Изучая изменения преступной деятельности, зная их закономерности, возможно спрогнозировать их новые формы проявления.

4. Принцип непрерывности накопления научной и практической информации обусловлен динамичностью преступности с течением времени и географического расположения, формированием новых научных концепций, получением результатов научных исследований, что требует корректировки данных КХП.

5. Принцип причинности обуславливает исследователя во всяком качественном и количественном изменении параметров преступной деятельности искать причину и следствие.

6. Принцип системности предполагает подход к предмету познания, изучающий его структурные элементы как взаимосвязанные и взаимозависимые части, образующие в своей совокупности единое целое, что в конечном итоге способствует структурированию и систематизации теории криминалистической характеристики преступления.

7. Принцип верифицируемости требует от исследователя достоверности составляемых КХП. Эффективность рекомендаций по особенностям и порядку производства следственных действий и оперативно-розыскных мероприятий напрямую зависит от качества сформированной посредством КХП модели преступления. КХП должна базироваться на анализе значительного количества криминалистических явлений и фактов.

8. Принцип объективности, независимости и всесторонности исследований в криминалистической теории и практике декларирует отсутствие ангажированности научных криминалистических исследований от каких-либо политических или иных тенденций.

В исследовании любой научной теории, и учение о КХП не исключение, помимо принципов, также важно чётко обозначить функции, которые теория выполняет в научном криминалистическом познании.

Проблемами функций КХП занимались многие видные ученые-криминалисты. Ими выделялись методологическая, служебная и прогностическая функции[1054]. Помимо перечисленных некоторые авторы называли также познавательную функцию данного учения.[1055] Не вступая в полемику, согласимся с вышеуказанными авторами, дополнив, однако, предложенные ими функции учения о КХП как новыми его функциями, так и некоторыми положениями, касающимися содержания каждой из выделенных функций. На наш взгляд, в содержание выделенных и дополнительных функций учения о КХП должно быть включено следующее:

Познавательная функция КХП проявляет свое содержание через совокупность направлений её реализации, первое из которых можно назвать онтологическим. Безусловно, прежде чем определиться с функциями теории КХП, необходимо удостовериться в существовании самой криминалистической характеристики преступления. То есть, следуя известному с древности правилу познания «бытия», ответить на вопрос «Есть ли эта вещь? Не является ли она вымыслом?». Проблемы существования, проблемы бытия, как отмечал еще Аристотель, состоят в невозможности что-либо узнать о вещи «…не зная, есть ли она»[1056].

Следующим в реализации познавательной функции КХП следует назвать синтезирующее направление, главным предназначением которого является объединение теоретических знаний разных наук, обширного эмпирического материала на основе единой концепции в пределах своего предмета, что в свою очередь, способствует выявлению новых внутренних и внешних связей и характеристик элементов системы.

Важным в реализации познавательной функции КХП является также систематизирующее направление, которое выражается в установлении связей теории КХП с другими частными теориями в рамках общей теории криминалистики. Далее следует описательное направление познавательной функции КХП, которое позволяет определить особенности, характеристики изучаемого криминалистического объекта, в данном случае — преступления.

Объяснительное направление познавательной функции учения о КХП предназначено для того, чтобы осмысливать общее и особенное в криминалистической реальности, выявлять и теоретически обосновывать предмет и объект КХП, его сущность, содержание и структуру, корреляционные связи между элементами, тенденции развития учения о КХП и его место в общей теории криминалистики. При этом объяснение происходит с помощью законов и понятийного аппарата на основе гипотезы, представляющей собой предположительное объяснение происходящих явлений и процессов.

Прогностическая функция теории КХП позволяет предвидеть криминалистические события и факты, причем природа данных прогнозов может иметь место, как в будущем, так и в прошлом. Предсказательное направление прогностической функции позволяет на основе знания криминалистической характеристики преступления прогнозировать (смоделировать) возможное поведение преступника в будущем и, соответственно, предпринять необходимые меры по пресечению преступной деятельности. Необходимо отметить, что качество даваемых прогнозов зависит от качества составленной криминалистической характеристики преступления. В противоположность предсказательной ретроспективное направление прогностической функции позволяет определить события и действия, имевшие место в прошлом, посредством создания информационной ретроспективной модели совершенного преступления.

Технологическая функция учения о КХП является в обобщенном виде выражением практической деятельности правоохранительных органов, ее научной основой. Практическая деятельность, осуществляемая на основе учения о КХП, в частности, при выдвижении версий, составлении плана по конкретному уголовному делу, определении тактических приемов при производстве следственных действий и оперативно-розыскных мероприятий, и решения других практических задач расследования, приводит к конкретным результатам. В свою очередь полученные практические результаты служат эмпирической базой для совершенствования учения о КХП.

Рефлексивная функция учения о КХП проявляется в осмыслении и оценке достигнутых результатов, что предполагает некий качественный рост, переход в другое состояние, выход за пределы рамок своей категории. Результатом данной деятельности, возможно, будут новые знания о содержании других криминалистических категорий, развитие понятийного аппарата, новые формы систематизации знаний, новые рекомендации по тактике и организации расследования.

2.3. Природа криминалистической характеристики преступлений

Исследование учения о криминалистической характеристике преступления предполагает также уяснение её природы. Являясь основополагающим фактором существования самой теории, природа познаваемого ею явления учеными, тем не менее, воспринимается по-разному. Анализ высказанных на этот счёт суждений позволяет выделить следующие подходы к определению природы КХП:

1) КХП есть научная абстракция (Р.С.Белкин[1057], В. К.Гавло[1058] и др.). Так, В. И.Шиканов указывал «Криминалистическая характеристика преступления — это научная абстракция, отражающая — в основном на статистическом (вероятностном) уровне — данные о приемах подготовки и способах совершения отдельных видов (подвидов) преступлений, ситуационно обусловленные процессы возникновения соответствующих изменений во внешней среде, могущих выступать в качестве судебных доказательств, предпринимаемые преступниками попытки к сокрытию следов преступления, а также информацию о типичных следственных ситуациях и иных обстоятельствах, которые могут иметь значение для полного, всестороннего и объективного расследования уголовных дел»[1059].

2) КХП представляет собой информационную модель (С.И.Коновалов[1060], С. В.Лаврухин[1061], А. Ф.Облаков[1062] и др.). По мнению приверженцев данного подхода, который мы вполне разделяем, — познать преступление означает построить его мысленную модель, характеризующуюся такой совокупностью признаков, которой будет достаточно для решения задач уголовного судопроизводства[1063].

3) КХП — это система научного описания криминального события. Так, например, Н. П.Яблоков определил КХП как систему описания криминалистически значимых признаков вида, группы и отдельного преступления, проявляющихся в особенностях способа, механизма и обстановки его совершения, дающую представление о преступлении, личности его субъекта и иных обстоятельствах, об определенной преступной деятельности и имеющую своим назначением обеспечение успешного решения задач раскрытия, расследования и предупреждения преступлений.[1064]

В свою очередь, Г. А.Густов определил криминалистическую характеристику преступления как «основанное на практике правоохранительных органов и криминалистических исследованиях описание преступления как реального явления, имеющего своей целью оптимизацию процесса раскрытия и расследования преступления и решения задач правосудия».[1065] На наш взгляд, данное определение нуждается в некотором уточнении. Невозможно оптимизировать процесс раскрытия и расследования преступления, решения задач правосудия только лишь описав преступление. По нашему глубокому убеждению, решить данные задачи возможно лишь раскрыв закономерности преступной деятельности по определенной категории криминальных деяний, а для этого необходимо не только описать преступление, но и установить корреляционные связи между отдельными его элементами.

4) КХП — это научная категория (Л.Я.Драпкин, Л. А.Сергеев[1066] и др.). Так, по мнению Л. Я.Драпкина: «Криминалистическая характеристика преступления — это научная категория, в которой с достаточной степенью конкретности описаны типичные признаки и свойства события, обстановки, способа и механизма совершения общественно опасных деяний определенной классификационной группы, процесса образования и локализации доказательств, типологические качества личности и поведения виновных, потерпевших, а также устойчивые особенности иных объектов посягательства»[1067].

5) КХП представляет собой систему (совокупность) сведений о преступлении (И.А.Возгрин[1068], И. Ф.Герасимов[1069], В. А.Образцов[1070] и др.). Один из сторонников данного подхода к определению природы КХП, в частности, А. В.Ковалев, под криминалистической характеристикой преступления понимает «совокупность данных, полученных на основе изучения способов совершения преступления и отражающих необходимые для расследования сведения о субъекте преступления, потерпевших, а также об иных объектах, взаимодействующих при совершении преступления, типичных источниках доказательственной информации, возникающих в результате такого взаимодействия, и имеющей значение для раскрытия преступлений»[1071]. В данном определении используется информативный подход. Не подвергая данное определение какому-либо сомнению, мы хотели бы расставить акценты несколько в ином плане. По нашему мнению, преступление как деяние является реальностью, а криминалистическая характеристика преступления — его идеальной моделью. Нельзя превращать идеальную модель в информативную, в этом случае мы обречены на познание лишь формы, структуры деяния — информации о механизме, обстановке, личности и т. д., но не ее сути — взаимосвязи ее элементов, как целостного структурного образования.

Обобщая вышеперечисленные взгляды ученых, которыми обусловлено разнообразие подходов к уяснению природы КХП, можно определить криминалистическую характеристику преступления как идеальную его модель, структура и корреляционные связи элементов которой позволяют установить обстоятельства, подлежащие доказыванию, раскрыть и расследовать совершенное преступление.

Учитывая то обстоятельство, что содержанием криминалистической характеристики преступления является не просто описание ее элементов, а описание их взаимосвязей в общей структуре КХП, то точнее было бы говорить не о криминалистической характеристике преступления, а о криминалистической системе преступления.

2. 4. Проблемы структурирования криминалистической характеристики преступлений

Помимо сказанного, важно обратить внимание еще на одну проблему учения о криминалистической характеристике преступления, связанную с распределением таких характеристик по видам, группам и т. д. Например, Л. Л.Каневский в своей докторской диссертации, анализируя криминалистическую характеристику преступлений, говорил о ней как о"…совокупности индивидуальных особенностей определенной категории преступления…" (выделено нами — И. Г.).[1072] В. К.Гавло еще в 1980 году предложил выделять наряду с криминалистической характеристикой преступления как высшим уровнем абстракции, и криминалистические характеристики группы, вида преступлений, а также криминалистические характеристики конкретного преступления.[1073]

Предложение о необходимости выделения категорий, видов, групп преступлений, на наш взгляд, нуждается в обсуждении и обстоятельном анализе его обоснованности. И прежде всего потому, что криминалистическая характеристика категорий преступления принципиально ничем не отличается от криминалистической характеристики вида, группы преступления, меняется лишь ее специфика (конкретизация элементов и особенности корреляционных связей). Поэтому правильнее было бы говорить, на наш взгляд, лишь об уровне применения положений учения о криминалистической характеристике преступления к группе, категории преступлений и т. д.

Высказанная же рядом авторов идея о существовании криминалистической характеристики конкретного преступления представляется, на наш взгляд, достаточно дискуссионной ввиду того, что особенности корреляционных связей можно выявить лишь на основе анализа определенной группы преступлений с достаточными количественными показателями. Говоря о криминалистической характеристике конкретного преступления, речь может идти лишь о криминалистическом анализе обстоятельств дела по трафарету криминалистической характеристики определенной категории преступления, а отнюдь не о криминалистической характеристике конкретного преступления.

Поэтому, мы полагаем, что учение о криминалистической характеристике преступления должно состоять из двух частей: общей части (понятие, структура и взаимосвязи элементов КХП) и особенной части (криминалистических характеристик отдельных категорий преступлений), строящейся на основе анализа достаточного количества уголовных дел, завершившихся приговорами, вступившими в законную силу.

В целях определения содержания КХП представляется целесообразным, помимо общего деления учения о КХП на части — общую и особенную — проанализировать проблему формирования базы и формулирования общих правил построения структуры криминалистической характеристики преступления. Надо сказать, что среди криминалистов нет единого мнения о перечне элементов криминалистической характеристики и принципах включения этих элементов в её структуру. Так, ряд ученых в содержание КХП включают достаточно обширный круг элементов. Среди них, в частности, типичные следственные ситуации[1074], характер исходных данных[1075], способ совершения преступления[1076], способ сокрытия преступления[1077], типичные следы преступления и вероятные места их нахождения[1078], личность преступника[1079], обстановка преступления[1080], предмет посягательства или личность потерпевшего[1081], особенности и источники формируемой информации[1082], распространенность преступного деяния[1083], особенности выявления и обнаружения преступления[1084], обстоятельства, подлежащие выяснению при расследовании[1085], и т. д.

Приведенный перечень элементов даёт основание говорить о нескольких подходах к решению вопроса об их включении в криминалистическую характеристику преступления. При этом в качестве базы для выделения тех или иных элементов КХП предлагаются разные критерии или принципы.

Одна группа ученых считает, что принципом включения элемента в КХП является его способность характеризовать «тот или иной вид преступлений именно в криминалистическом аспекте»[1086]. Безусловно, для раскрытия преступления может оказаться важным любое обстоятельство. Вместе с тем, данный путь отбора признаков преступления, характеризующихся их криминалистической значимостью, приведет нас лишь к познанию внешней стороны преступления, без уяснения его внутренних качеств, лишит нас возможности осмысления данной категории.

Следующая группа ученых полагает, что базой построения криминалистической характеристики преступления является предмет доказывания[1087]. Не принижая роли криминалистической характеристики преступления в установлении обстоятельств, подлежащих доказыванию, тем не менее, полагаем, что криминалистическая характеристика преступления соотносится с предметом доказывания также, как средство соотносится с целью. Иными словами, используя элементы криминалистической характеристики преступления и их взаимосвязи, мы устанавливаем обстоятельства, подлежащие доказыванию.

Аналогичных взглядов на соотношение КХП и предмета доказывания придерживаются В. Б.Шабанов и В. Ф.Ермолович, которые также указывают, что «криминалистическая характеристика преступлений и предмет доказывания представляют собой разноплановые понятия. Основное их различие состоит в целевой направленности. Предмет доказывания определяет конечную цель расследования преступления, а криминалистическая характеристика помогает найти конкретные пути и способы ее достижения»[1088].

Третья группа ученых-криминалистов, среди которых следует, прежде всего, назвать А. Ф.Облакова, полагают, что базой построения структуры криминалистической характеристики преступления является состав преступления[1089]. Соглашаясь с его позицией, считаем необходимым привести дополнительные аргументы в обоснование высказанной им точки зрения. Оперируя одним из определений состава преступления, в котором раскрывается его суть как "законодательной модели преступления"[1090], мы приходим к следующему логическому умозаключению. Целью расследования является установление однородности законодательной модели преступления с моделью совершенного общественно опасного деяния. При наличии сходства некоторых элементов законодательной модели преступления с содержанием реального события, имеющего признаки преступления, возникают основания для возбуждения уголовного дела. В дальнейшем необходимо установить сходство недостающих элементов, которые должны быть выявлены в процессе расследования. Установление однородности элементов законодательной модели преступления и одноименных элементов реального события будет означать наличие в расследуемом событии состава преступления. При этом объект, субъект, объективная и субъективная стороны преступления по своей сути являются общими признаками однородности, а элементы, являющиеся содержанием каждого из этих признаков, соответственно, частными признаками однородности. Так, объективная сторона преступления включает в себя такие частные признаки однородности, как способ приготовления, способ совершения и способ сокрытия преступления, место и время его совершения. Субъект преступления представлен социальными, психологическими, демографическими и иными характеристиками личности преступника. Содержанием частных признаков однородности объекта преступления, в частности, по насильственным преступлениям, будут виктимологические характеристики личности потерпевшего. По иным же категориям преступлений в содержание объекта включаются иные параметры, например, характеристики предмета посягательства и т. д.

В свою очередь, в содержание субъективной стороны преступления войдут мотивы, среди которых выделяются хулиганские, сексуальные, корыстные и иные, и цель, выражающаяся в посягательстве на жизнь и здоровье человека по насильственным преступлениям, а по другим категориям преступлений преследующие иные цели.

Выявленные «частные признаки» однородности законодательной модели преступления и реального события по своей сути и содержанию являются криминалистической характеристикой преступления, что позволяет нам сделать следующий вывод — КХП строится на базе уголовно-правовой характеристики преступления (состав преступления) и обусловлена уголовно-процессуальной характеристикой преступления (предметом доказывания).

Схематичное соотношение предмета доказывания, криминалистической характеристики преступления и состава преступления можно представить на следующей схеме.

Такие категории как «типичная следственная ситуация», «характер исходных данных», в силу своей сущности характеризующие процесс расследования, находятся в иной плоскости, и, соответственно, не могут являться элементами КХП.

Говоря о таких элементах как «способ совершения преступления», «способ сокрытия преступления, «типичные материальные следы преступления и вероятные места их нахождения» считаем необходимым отметить, что они непосредственно охватываются такой категорией как «способ преступления», включающий в себя и способ подготовки, и способ совершения, или как отмечается некоторыми учеными-криминалистками «механизм совершения преступления», и способ сокрытия преступления. Включать в КХП такой элемент как «типичные материальные следы преступления и вероятные места их нахождения» считаем нецелесообразным в силу того, что следы являются последствиями действий, т. е. производными от способа преступления, и в силу этого не требующими выделения их в качестве отдельного элемента КХП. Знание типичных способов совершения преступления позволяет следователю предположить о вероятных местах нахождения материальных следов, оставленных преступником при совершении преступления. В этой связи нет необходимости при описании способа преступления указывать вероятные места нахождения следов преступника.

Такие элементы, как «распространенность преступного деяния», «особенности выявления и обнаружения преступления», «обстоятельства, подлежащие выяснению при расследовании», «особенности и источники формируемой информации» носят по своей природе криминологический, уголовно-процессуальный характер, в силу чего не могут входить в КХП.

Таким образом, обобщая сказанное, есть основание утверждать, что криминалистическая характеристика преступления должна строиться на базе состава преступления и включать в себя такие криминалистически значимые элементы, как способ преступления, обстановка преступления, личность преступника, личность потерпевшего и/или предмет посягательства. Остановимся более подробно на этих элементах.

Способ преступления, являясь одним из самых важных элементов криминалистической характеристики преступления, по этой причине часто оказывался объектом исследования криминалистов. Тем не менее, до сих пор нет единства взглядов на понятие, сущность и содержание данной криминалистической категории. Так, В. К.Гавло определяет способ совершения преступления как «систему действий (бездействия) по подготовке, совершению и сокрытию преступления, с присущими ей следами — последствиями содеянного, избираемую субъектом преступления для достижения преступного результата в соответствии с его личными свойствами и обстановкой преступления».[1091] По мнению Н. П.Яблокова под способом совершения преступления следует понимать "объективно и субъективно обусловленную систему поведения субъекта до, в момент и после совершения преступления, оставляющую различного рода следы вовне, позволяющие с помощью криминалистических приемов и средств получить представление о сути происшедшего, своеобразии преступного поведения правонарушителя, его отдельных личностных данных и, соответственно, найти оптимальные методы решения задач расследования и раскрытия преступления"[1092]. Как отмечалось ранее, следы преступления являются производными от способа преступления, и в силу этого не требуется выделения их в качестве отдельного элемента КХП.

Своё, достаточно убедительное суждение о способе совершения преступлений, высказал Л. Л.Каневский, подразумевая под ним "комплекс психофизических и профессиональных навыков и умений, которые преступник с учетом объекта преступного посягательства, обстановки, времени и места использует для подготовки, совершения и сокрытия преступлений".[1093] Тем не менее, представляется более правильным вместо словосочетания «навыков и умений» использовать термин «свойства», поскольку во взятом за основу контексте он в полной мере отражает содержание использованного Л. Л.Каневским понятия.

Думается, однако, что оптимальным является всё же определение Р. С.Белкина, который под способом преступления понимает "систему действий по подготовке, совершению и сокрытию преступления, детерминированных условиями внешней среды и психофизиологическими свойствами личности, могущими быть связанными с избирательным использованием соответствующих орудий и условий, места и времени, и объединенных общим преступным замыслом".[1094] Однако, и с этим определением вряд ли можно согласиться в полной мере, поскольку оно не охватывает пласт неосторожных преступлений.

На сегодняшний день, дискуссионным остается вопрос об уместности выделения в криминалистических характеристиках неосторожных преступлений такого элемента как способ преступления. Так, ряд ученых-криминалистов полагают, что в криминалистической характеристике преступлений, совершенных по неосторожности, отсутствует такой элемент как способ совершения.[1095] Ими в качестве структурного элемента предлагается включить в криминалистическую характеристику неосторожных преступлений вместо способа либо механизм преступления[1096], либо способ преступного поведения[1097], выделяя при этом разновидность способа неосторожного преступления в виде бездействия.[1098]

Другая же часть криминалистов убеждена, что способ преступления присутствует в системе КХП независимо от формы вины[1099]. Полагаем, что следует согласиться с таким мнением. Способ преступления является элементом КХП независимо от форм вины, при этом в его описании должны отмечаться различия в содержательной стороне данного элемента, т. к. преступления по неосторожности, к примеру, могут совершаться и в форме бездействия. Вместе с тем, считаем необходимым отметить, что при криминалистическом анализе способов неосторожных преступлений нет оснований давать описание способа подготовки к совершению преступления, ибо как структурный элемент он вовсе отсутствует.

На основании вышеизложенного, представляется целесообразным определить способ преступления как действие (бездействие) при совершении преступления, в некоторых случаях сопряженного с подготовкой и/или сокрытием преступления, обусловленных условиями внешней среды и психофизиологическими свойствами личности.

Изучение способа совершения преступления позволяет проследить взаимосвязь между ним и личностью преступника. Знание данной закономерности позволяет выдвигать версии о субъекте преступления, обеспечивая выбор не только направлений поиска преступника, но и направлений всего расследования конкретного уголовного дела. Кроме того, как полагают некоторые авторы, анализ способа совершения преступления позволяет выделить его структурные элементы — способ подготовки, способ совершения, а также способ сокрытия преступления[1100], что также важно для познания расследуемого события.

Так, подготовка к совершению преступления проявляется в моделировании преступного поведения, подыскании соучастников совершения преступления, орудий и средств, выборе времени и места, поиска информации о жертве или предмете преступного посягательства, создании для себя алиби и т. д.

Следующим элементом способа преступления является способ совершения преступления в узком смысле слова, под которым понимается непосредственное воздействие преступника на объект преступного посягательства.

Способ сокрытия преступления представляет собой систему действий, направленных на уничтожение или сокрытие следов преступления, следов причастности определенных лиц к совершению преступления, либо к созданию следов, интерпретирующих произошедшее событие преступления как несчастный случай, или указывающих на причастность к совершению данного преступления иных лиц и т. д. Тем не менее, следует помнить, что способ сокрытия не является обязательным элементом при совершении всех без исключения преступлений.

Обстановка преступления по признанию большинства учёных является ещё одним элементом криминалистической характеристики преступления. Среди криминалистов нет, однако, единого мнения о понятии, структуре и роли обстановки совершения преступления как элемента криминалистической характеристики. Так, В. Г.Гавло определяет обстановку совершения преступления через "…особенности связи субъекта преступления с той средой, в которой подготавливается, совершается и скрывается преступление"[1101]. В целом с этим определением можно согласиться, хотя оно и не отличается полнотой. Представляется, что этого недостатка лишено определение, данное Н. П.Яблоковым. Являясь более развернутым, оно полнее раскрывает содержание данного понятия. Под обстановкой совершения преступления им, в частности, понимается "система различного рода взаимодействующих между собой до и в момент преступления объектов, явлений и процессов, характеризующих время, вещественные, природно-климатические, производственные, бытовые и иные условия окружающей среды, особенности поведения не прямых участников противоправного события, психологические связи между ними и другие факторы объективной реальности, определяющие возможность, условия и иные обстоятельства совершения преступления".[1102] Помимо перечисленных Н. П.Яблоковым факторов в содержание данного определения по нашему мнению следовало бы включить также данные о взаимодействии объектов, явлений и процессов после совершения преступления, т. к. они определенным образом могут повлиять как на приготовление, так и на совершение преступления.

С учётом вышеуказанных уточнений, представляется, что содержанием обстановки преступления должны быть факторы, которые существенным образом могут повлиять на возможность, условия и иные обстоятельства совершения преступления. Такими факторами являются — место, время, состав соучастников и характер их взаимоотношений с потерпевшим и иными лицами, наличие (отсутствие) очевидцев противоправного события и другие факторы объективной реальности.

Взяв за основу определение, предложенное Н. П.Яблоковым, можно сформулировать уточненное и дополненное определение обстановки совершения преступления, которая в его новой редакции будет представлять собой систему пространственно-временных, природно-климатических, производственно-бытовых и поведенческо-психологических факторов, взаимодействующих между собой до, в момент и после совершения преступления. Все они призваны охарактеризовать место, время, состав соучастников и характер их взаимоотношений с потерпевшим и иными лицами, указать на наличие (отсутствие) очевидцев противоправного события и другие аспекты объективной реальности, определяющие возможность, условия и иные обстоятельства совершения преступления.

Анализ обстановки совершения преступления, представленной в качестве самостоятельного элемента криминалистической характеристики, позволит следователю получить информацию об обстоятельствах и условиях непосредственно предшествовавших преступлению, о том, что в обстановке способствовало или препятствовало совершению преступления, каким образом обстановка повлияла на выбор способов, орудий и средств совершения преступления, а также личности потерпевшего, кто мог воспользоваться сложившейся обстановкой (ситуацией) для совершения посягательства и другое[1103].

Место совершения преступления, описываемое в криминалистической характеристике, является одним из важных элементов обстановки совершения преступления, находящейся в ярко выраженной корреляционной взаимосвязи с другими элементами криминалистической характеристики преступления. Среди множества мест, где совершаются преступления, можно выделить наиболее типичные из них, такие как жилые и нежилые помещения, места общественного пребывания и места, находящиеся за пределами населенных пунктов и т. д. Необходимо отметить, что криминалистическое понятие «место преступления», используемое в криминалистической характеристике, в данном случае имеет известное сходство с процессуальной категорией «место происшествия», которое включает в себя, помимо места совершения самого преступления, еще и место подготовки, и место его сокрытия.

Надо сказать, что криминалистическому анализу места преступления уделяется большое внимание не только в отечественной, но и в зарубежной криминалистике. Он известен, в частности, в Западной Европе, США, Австралии, Канаде и называется профилированием. Осуществляется такой анализ места преступления в двух направлениях: 1) профилирование места происшествия (Crime Scene Profiling), в ходе которого преступления анализируются по элементам механизма их совершения с целью определения типов преступников, особенностей и мотивов их поведения[1104]; 2) географическое профилирование (Geografhic Profiling), в ходе которого по результатам проведенного анализа определяется расположение места преступления, вероятное место проживание преступника, сходные преступления по месту их совершения, позволяющие выявить серию подобных преступлений[1105].

Время совершения преступления также как и место преступления является элементом его обстановки, имеющим важное криминалистическое значение. Данный элемент «отражает существование последнего во времени с момента начала преступной деятельности, длительности её развития, последовательности фаз и периодов до момента её окончания»[1106]. По содержанию время преступления включает в себя временный период подготовки к совершению преступления, момент начала и окончания преступного посягательства, его продолжительность с указанием даты, времени суток. Типичной криминалистической классификацией временных промежутков в течении суток являются периоды: с 07 до 09 — утренние часы, с 09 до 18 часов, как правило, время активной профессиональной деятельности, с 18 до 24 — период активного отдыха, с 00 по 07 часов — период времени пассивного отдыха.

Помимо перечисленных выше элементов, обстановка преступления характеризуется еще и наличием (отсутствием) очевидцев в момент совершения преступления. Значимость этого элемента обстановки определяется тем, что информация, которой всегда обладают очевидцы преступления, может существенным образом повлиять на его расследование, указывая на обстоятельства, при которых преступление совершалось, и его участников.

Далее следует назвать в качестве элемента обстановки факт и характер знакомства преступника с жертвой, которые также влияют на время, способ совершения преступления и другие элементы, определяя нередко саму возможность совершения преступления. При этом выделяются следующие типичные формы отношений — семейные, родственные, приятельские, дружеские, компанейские и иные.

Не менее важным элементом обстановки преступления следует признать фактор совершения преступления в группе, состав соучастников группы, которыми бывают обусловлены сами возможность и условия совершения преступления. Несмотря на близость данного элемента к криминалистической характеристике личности преступника, считаем целесообразным отнести его к обстановке совершения преступления, т. к. поведенческо-психологические факторы (наличие соучастников) определенным образом влияет на выбор способа преступления, времени посягательства, выбор жертвы. Основанием для выделения данного элемента в системе элементов обстановки преступления являются уголовно-правовые категории, по которым преступное деяние квалифицируется как совершенное группой лиц, группой лиц по предварительному сговору, организованной преступной группой.

Перечисленными выше элементами, надо полагать, не исчерпывается весь их перечень, тем более что только совокупностью таких элементов, причём именно в их взаимосвязи можно с максимальной полнотой охарактеризовать обстановку совершения преступления в целом. И эта проблема нуждается в дальнейшей разработке и соответственно в отдельном рассмотрении.

Личность преступника наряду с другими элементами является важной составляющей криминалистической характеристики преступления. Изучение личности преступника позволяет существенным образом оптимизировать процесс расследования. Однако прежде, чем давать характеристику личности, определимся с понятиями. Ещё великий Сократ говорил: «Точное логическое определение понятий — главнейшее условие истинного знания».[1107]

В энциклопедическом словаре даётся общее понятие личности, под которой авторы понимают "человека как субъекта отношений и сознательной деятельности".[1108] Конкретизируя общее понятие личности применительно к понятию личности преступника, например, В. Д. Филимонова, замечает, что личность преступника представляет собой “совокупность субъективных и объективных, внутренних и внешних социальных свойств индивида”.[1109] Взяв за основу данное определение, обозначим те особенности, которые важно иметь в виду при анализе личности преступника. Прежде всего, это те из них, которые представляют интерес для криминалистов. По мнению В. К. Гавло, к таким особенностям в первую очередь относятся “закономерные связи личности преступника с совершенным преступлением”.[1110] Несколько иначе представляет себе особенности личности преступника, подлежащие первоочередному изучению, Л. Л.Каневский, который акцентирует внимание на его нравственно — психологических и социально-демографических качествах.[1111] По мнению же Р. Л.Ахмедшина, важнейшими сведениями о личности преступника является система данных о лице, которые способствуют его поиску и изобличению[1112], и т. д. В числе таких данных, как правило, называют те из них, которые, как можно убедиться по приводимому ниже перечню, лежат в основе «словесного портрета». В частности, многие авторы считают необходимым выделить следующие данные о личности, помогающие розыску и изобличению преступников:[1113]

— собственные свойства и признаки человеческого организма, проявляющиеся в его жизнедеятельности и неотделимые от его тела: антропологические (раса), демографические (национальность), общефизические (пол, возраст, рост, телосложение), соматические (строение тела человека и его частей), биологическое (результаты генетических исследований выделений организма человека), функциональные (поза, походка, мимика, навыки), психофизиологические (темперамент, характер, психические девиации), профессиональные (указывающие на род занятий), особые и броские приметы;

— сопутствующие признаки и свойства: постоянно и временно носимая одежда;

— социальные признаки и свойства: семейное положение, уровень образования, профессиональная принадлежность, род занятий, социальное и материальное положение, наличие судимости.

Характеризуя человека по вышеуказанным параметрам, мы получаем криминалистическую характеристику личности преступника, которую принято иногда называть «криминалистическим портретом преступника». В литературе также было высказано мнение о необходимости использовать понятие «психолого-криминалистическая характеристика личности преступника» вместо понятия «криминалистическая характеристика личности преступника»[1114].

Следует отметить, что в странах Западной Европы, США, Канаде, Австралии не проводят специальных разработок теоретических основ криминалистического портрета преступника подобно нашим. Тем не менее, там широко используется так называемое «профилирование» или следственный анализ личности преступника. Данный анализ проводится в двух направлениях: 1) психологическое профилирование (Psychological Profiling), в ходе которого составляется психологический портрет предполагаемого преступника на основе типологии преступников, совершающих определенные виды преступлений[1115]; 2) профилирование преступника (Offender Profiling) — построение портрета преступника на основе информации с места преступления по отражениям особенностей его личности и поведения в окружающей среде и криминалистических портретов типичных преступников, совершающих подобные преступления. В профиль включается следующая информация: социально-демографическая характеристика (пол, возраст, род занятий), образовательный и интеллектуальный уровень, криминальное прошлое, отношение к воинской службе, семейное положение и круг знакомств, хобби и социальные интересы, связь с местом преступления, наличие транспортного средства, характеристика с точки зрения психопаталогии, предпочтительная тактика допроса[1116].

Не менее важную роль в раскрытии преступлений играет также изучение личности потерпевшего, данные о которой большинство ученых включают в КХП. Как справедливо отмечал в своё время Л. Л.Каневский, “… благодаря закономерным связям между таким элементом криминалистической характеристики преступления, как личность потерпевшего, и другими ее элементами (личность преступника, место и время совершения преступления) имеется реальная возможность повышения эффективности расследования отдельных категорий преступлений…”[1117]

Криминалистический аспект данных о личности и особенностях поведения потерпевших обычно проявляется в некоторых сведениях демографического характера (пол, возраст, образование, семейное и общественное положение и т. д.), их физических, биологических и психологических особенностях, образе жизни, ценностных ориентациях, связях, отношениях с преступником и др.[1118] Установление таких данных о потерпевшем дает следователю возможность выдвинуть обоснованные версии о личности преступника, определить круг лиц, среди которых нужно вести поиск, а также избрать более эффективные тактические приемы производства отдельных следственных действий и методы расследования в целом.

С точки зрения криминалистики характеристика личности потерпевшего структурно включает в себя комплекс элементов, аналогичный тому, который характеризует личность преступника. Этот комплекс есть, тем не менее, основания дополнить виктимологическими характеристиками потерпевшего, в частности, признаками неправомерного или аморального его поведения, послужившими поводом к совершению преступления, и некоторыми другими.

Предмет преступного посягательства, фигурирующий обычно в преступлениях корыстной направленности, чаще других элементов криминалистической характеристики преступления оказывается непосредственно связанным с личностью потерпевшего. И поэтому заслуживает отдельного внимания и подробного описания со всеми его связями и атрибутами.

Таким образом, в структуру КХП входят следующие элементы:

Способ преступления: способ подготовки, способ совершения, способ сокрытия.

Обстановка преступления: время совершения преступления, место совершения преступления, наличие (отсутствие) очевидцев, фактор знакомства преступника с потерпевшим, совершение преступления в группе.

Личность преступника: 1) демографические характеристики: пол, возраст; 2) социальные характеристики: уровень образования, род деятельности, наличие (отсутствие) семейных отношений, наличие (отсутствие) судимости, состояние в момент совершения преступления (наличие/отсутствие алкогольного, наркотического опьянения); 3) психологические характеристики: мотив, цель, темперамент, характер, наличие (отсутствие) психических девиаций.

Предмет посягательства и/или личность потерпевшего, который по своему содержанию совпадает с содержанием личности преступника, имея при этом дополнительные характеристики виктимологического характера (аморальное, неправомерное поведение потерпевшего).

Сами по себе вышеперечисленные элементы не будут иметь практического значения, если не выявлять, не устанавливать связи между ними. Именно задачей установления связей между элементами криминалистической характеристики преступления обусловлено её функциональное предназначение. Как образно заметил Н. П.Яблоков, «…зацепив одно звено в этой системе взаимосвязей, можно вытащить наружу всю цепь. В частности, выявление наличия в расследуемом преступлении какого-либо элемента из взаимосвязанной цепочки с той или иной степенью вероятности может указать на существование другого, еще не установленного элемента и определить направления и средства поиска»[1119]. При этом закономерные связи между элементами подразделяются на: корреляционные (однозначные), когда присутствие одного элемента позволяет совершенно определенно судить о существовании и другого, а изменение характеристики первого влечет изменение характеристики второго; и вероятностно-статистические, при которых установление одного элемента позволяет с большей или меньшей степенью вероятности предполагать наличие другого элемента[1120]. По иной классификации связи подразделяются на однозначные, наиболее вероятные, со средней степенью вероятности, маловероятные[1121].

Также следует отметить, что степень вероятности существования взаимосвязей между отдельными элементами криминалистической характеристики преступлений и их группами, зависит от многих факторов: территориальных, национальных, экономических, временных и т. д.[1122] И это важно учитывать, исследуя криминалистическую характеристику преступления как научную категорию, имеющую непосредственный практический смысл.

2. 5. Место учения о криминалистической характеристике

преступлений в системе науки и её общей теории

Важное значение для уяснения сути учения о КХП имеет место данной теории в науке криминалистики и в её общей теории. Чтобы решить этот вопрос необходимо, прежде всего, определиться с понятием общей теории. Первый её разработчик, Р. С.Белкин, определил общую теорию криминалистики как «…систему мировоззренческих принципов, теоретических концепций, категорий и понятий, методов и связей, определений и терминов, это научное отражение всего предмета криминалистики».[1123] Он же и отвёл ей место в системе науки, назвав Общую теорию первым из четырех разделов криминалистики[1124]. Содержание общей теории, по мнению её основоположника, должны составить частные криминалистические теории, а также учение о языке криминалистики, включая ее понятийный аппарат и описание криминалистических категорий, систематика науки и некоторые другие структурные элементы общетеоретического раздела криминалистики.[1125] При этом Р. С.Белкин не без оснований утверждал, что общей может считаться только теория, которая охватывает весь предмет криминалистики, тогда как частные теории относятся к одному, двум, трем разделам криминалистики[1126].

Между тем, обращает на себя внимание тот факт, что характеризуя взаимосвязи криминалистических теорий в системе криминалистики, Р. С.Белкин соотносил Общую и частные криминалистические теории между собой как целое и его части.[1127] Не объясняя, однако, как могут частные теории, относящиеся каждая в отдельности к криминалистической технике, тактике, или частной методике и, надо полагать, состоящие в структуре именно этих разделов криминалистики, одновременно существовать ещё и в первом её разделе — Общей теории, составляя её части как целого.

Разрешить это противоречие оказалось вполне возможно, однако при условии, если, как предложил А. А.Эксархопуло, рассматривать Общую теорию криминалистики не как один из четырех разделов криминалистики, пусть даже предшествующий всем остальным её разделам, а как систему всего теоретического знания, накопленного в криминалистике[1128], с перспективой её пополнения новым знанием, получаемым по результатам прогнозируемых и завершенных теоретических разработок в науке.

С учетом вышесказанного, полагаем, что учение о криминалистической характеристике преступления, наряду со всеми иными частными криминалистическими теориями, должно быть включено в структуру Общей теории криминалистики в качестве её составной части, несмотря на то что разработка данного учения и ранее и сейчас осуществляется главным образом в рамках последнего раздела криминалистики — методики расследования отдельных видов преступлений. Подобные связи, в нашем случае связи учения о КХП с Общей теорией криминалистики, должны относиться, по мнению А. А.Эксархопуло, к интертеоретическим связям, названным им связями теорий «по вертикали».[1129]

Между тем, в структуре общей теории криминалистики формируется система частных теорий, основанная не только на вертикальных, но и на горизонтальных их связях. Такими связями в системе общей теории криминалистики отличается и учение о КХП.

Чтобы раскрыть суть и многообразие горизонтальных связей учения о криминалистической характеристике преступления с другими частными криминалистическими теориями, важно иметь представление о принципах формирования системы таких теорий в структуре Общей теории криминалистики, которая их объединяет. В своё время Р. С.Белкин, вероятно считая разработку такой системы преждевременной, или просто не найдя логического основания для её построения, отказался от систематизации частных криминалистических теорий, приведя в структуре своей Общей теории криминалистики лишь примерный их перечень.[1130]

Между тем, система, построенная на существующих между теориями связях, была предложена А. А.Эксархопуло ещё в 1992 году.[1131] В авторской системе криминалистические теории были им разделены на три группы, различающиеся по специфике отражаемых этими теориями объектов. В качестве таких объектов, ставших основанием систематизации, А. А.Эксархопуло предложил выделить саму криминалистическую науку (группа науковедческих теорий), преступление (группа теорий преступления) и отдельно деятельность по их раскрытию и расследованию (группа теорий познания события преступления).[1132]

В соответствии с предложенной А. А.Эксархопуло системой, которая представляется достаточно обоснованной, рассматриваемое нами учение о КХП должно быть отнесено к первой их группе — криминалистическим теориям преступления. Находясь с ними в интертеоретических отношениях, учение о КХП, в силу существующей между теориями взаимосвязи, находит общие точки соприкосновения, в частности, с учением о способах совершения преступлений, с учением о личности преступника, с криминалистической виктимологией, учением о механизме преступления и механизме следообразования, с учением о навыках и привычках человека, с другими криминалистическими теориями и учениями, отражающими разнообразие признаков и свойств познаваемых этими теориями аспектов действительности, в нашем случае — особенностей события преступления. Их горизонтальные связи обусловлены общностью познаваемых данными теориями объектов, ибо и способ совершения преступления, и личность преступника, и личность потерпевшего и т. д., являются объектами, отражаемыми одновременно каждой из перечисленных теорий, и учением о КХП.

Вместе с тем, вышеперечисленные частные криминалистические теории, имея общие с учением о КХП познаваемые объекты, интертеоретически связаны с ним не только по горизонтали, но и по вертикали, поскольку в известной степени являются структурными элементами, частями учения о КХП. Схематично эти связи можно изобразить следующим образом:

2. 6. Место учения о криминалистической характеристике преступлений в структуре методики расследования отдельных видов преступлений

В целях выяснения места теории КХП в структуре методики расследования отдельных видов преступления есть основания руководствоваться определением данного раздела криминалистики, предложенным Л. Л.Каневским. По его мнению, криминалистическая методика расследования это «…основанное на научных положениях и криминалистической характеристике преступления многоуровневая и развивающееся система комплексов следственных действий, оперативно-розыскных и организационных мероприятий, проводимых в определенной последовательности с учетом сложившихся криминальных и следственных ситуаций в целях расследования, раскрытия и предупреждения отдельных категорий преступлений»[1133].

Однако, место учения о криминалистической характеристике преступления в структуре криминалистической методики отечественными учеными-криминалистами воспринимается неоднозначно. Практически абсолютное большинство авторов считают, что криминалистическая характеристика преступления должна быть структурным элементом последнего раздела криминалистики.[1134] Так, И. А.Возгрин, указывая на особое место криминалистической характеристики преступления в частной криминалистической методике, мотивирует это своё суждение особенностями её служебной функции: «…криминалистическая характеристика преступления, — пишет автор, — служит для следователей и дознавателей источниками отправных (исходных) сведений для организации работы по уголовным делам. В связи с этим криминалистическая характеристика преступления занимает в частных методиках расследования первое место, т. е. является их начальным элементом"[1135]. Не вступая в полемику с И. А.Возгриным, мы предлагаем расставить акценты, анализируя рассматриваемую структурную проблему в несколько ином ракурсе. Во-первых, источником отправных (исходных) сведений для организации работы по уголовным делам является, как известно, количество и характер поступившей информации о преступлении. Поэтому вряд ли имеется достаточно оснований отводить криминалистической характеристике преступления роль первого, начального элемента, её место в структуре частной криминалистической методики представляется иным.

Так, по мнению И. Ф.Герасимова "криминалистическая характеристика преступления в конкретной методике играет не только информационную роль (что тоже важно), но и служит фактической базой для решения вопросов, рассматриваемых в других структурных элементах"[1136].

Продолжая авторскую мысль, можно заметить, что криминалистическая характеристика преступления является, помимо её информационной сути, определяющей для первоначальных следственных действий, сужает круг лиц, среди которых может быть преступник, что крайне важно при планировании расследования и выдвижении версий. Более того, криминалистическая характеристика оказывает детерминирующее воздействие на тактику отдельных следственных действий, проводимых по уголовным делам конкретного вида, разновидности.

Существует, однако, и прямо противоположный изложенным выше суждениям взгляд, выражающийся в том, что “криминалистические характеристики преступления не входят в структуру криминалистические методики расследования”.[1137] Отрицая целесообразность включения КХП в структуру криминалистической методики, некоторые авторы, тем не менее, признают её роль, как информационной основы формирования частных методик расследования.[1138]

Представляется, однако, что познавательное значение КХП в криминалистике во многом недооценено. Безусловно, КХП играет важную роль для всех разделов криминалистики, в том числе и, казалось бы, далеких от описания особенностей преступных деяний, которые предлагает КХП, таких как криминалистическая техника. Известно, например, что, зная способы совершения преступлений конкретных видов, легче представить себе, каков должен быть характер оставленных преступником следов, где в обстановке места преступления их следует искать с использованием средств криминалистической техники и т. д. То же можно сказать и о криминалистической тактике. Располагая сведениями о возможном месте обнаружении следов преступления, которые содержатся в КХП и в частности, в описании обстановки преступления, следователь вполне обоснованно может скорректировать свои действия, планируемые для их поиска и обнаружения. Иными словами, КХП вполне может выступать в качестве информационной базы для всех разделов криминалистики, обеспечивая выбор направлений расследования, может также стать основанием для выдвижения версий и составления рационального плана проведения комплекса следственных действий по делу, использоваться для разрешения иных вопросов.

Впрочем, говоря о большом значении рассматриваемого учения, нельзя не отметить несоразмерность того внимания, которое сегодня уделяется в криминалистике исследованию КХП, в сравнении с тем, которое всегда преобладало при изучении ею иных отраслевых проблем науки. Имея в качестве объекта познания и преступную, и криминалистическую деятельность, исследованию и совершенствованию первого объекта — деятельности по раскрытию и расследованию преступлений — современная криминалистика посвящает фактически три своих раздела с их многочисленными частными теориями, в то время как на исследование преступной деятельности ориентирована только одна криминалистическая теория — теория КХП. Представляется, что подобное распределение научных интересов сегодня вряд ли оправдано, ибо приоритеты, продолжающие сохраняться в науке и научных исследованиях, не отвечают целям, задачам, а главное насущным потребностям криминалистики и правоохранительной практики. О целесообразности формирования раздела в курсе криминалистики, посвященного преступной деятельности, под названием «Криминальная техника» высказывался А. А.Эксархопуло[1139]. Поэтому было бы логичным и разумным выделить исследование преступной деятельности в отдельный, самостоятельный подраздел криминалистики, назвав его КХП, и включив учение о КХП в первый, общетеоретический раздел криминалистики, предшествующий всеми остальным её разделам — и криминалистической технике, и тактике, и частной методике расследования отдельных видов преступлений.

Проведенный анализ проблем учения о КХП позволяет нам прийти к выводу о жизнеспособности данной категории, о ее научной и практической целесообразности, значимости для развития науки криминалистики в целом.

Глава 3. Структура частной криминалистической методики: история, современное состояние и перспективы развития

Систематизация знаний, накопленных наукой и практикой расследования преступлений, как первый этап их обособления в рамках самостоятельного раздела криминалистики, поставила перед отечественной криминалистикой задачу разработать структуру типовой частной криминалистической методики, которая могла бы стать основой для создания методик расследования отдельных видов преступлений.

Начиная с 30-х годов прошлого века ученые прилагали усилия к тому, чтобы систематизировать методические рекомендации для последовательного их применения в условиях ведения расследования преступлений конкретного вида (разновидности), понимая, что только упорядоченные, приведенные в некую стройную систему методические рекомендации криминалистики могли отвечать своему предназначению. Решение задачи их систематизации с самого начала было ориентировано на разработку некоей унифицированной структуры частной криминалистической методики. А поскольку в структуре любой деятельности должно найти отражение взаимное расположение и связь ее составных частей[1140], постольку и структуру следственной работы по уголовному делу предлагалось строить по принципу сменяющих друг друга этапов, начиная с получения сведений о совершении преступления и до передачи дела в суд.

Такая структура частных криминалистических методик изначально и разрабатывалась как оптимальная последовательность действий следователя на определенных этапах расследования дела. За десятилетия проведенных исследований эта структура претерпела заметные изменения, пройдя путь от общей «схемы расследования преступлений», предложенной И. Н.Якимовым в 1929 году, до унифицированной структуры, разработанной А. Н.Колесниченко (1967 год) с четко выделенными в ней этапами, среди которых центральное место занимали первоначальный и последующий этапы расследования уголовных дел.[1141]

Затем в структуру частной методики был добавлен третий — завершающий этап расследования[1142]. Все эти три этапа и сегодня, при известном разнообразии мнений о задачах, решаемых на каждом из них, составляют основу общепризнанной типовой структуры частной криминалистической методики.[1143]

Между тем, методические разработки структуры частной криминалистической методики, как показывает история, не стали заслугой исключительно советских и российских ученых, проводивших свои исследования, начиная с 30-х годов прошлого века и до настоящего времени.

Сказанное относится не только к практическим советам и рекомендациям, адресованным следователю, занимающемуся расследованием преступлений определенного вида или разновидности, но и к современным базовым научным категориям криминалистической методики, как отрасли научного знания. К таким категориям, известным с давних времен, и продолжающим развиваться в современной криминалистике, помимо уже указанных в главе 1 данного раздела (планирование, поэтапность и др.), следует отнести и типовую структуру частной криминалистической методики. Именно её разработка, как было отмечено выше, стала в свое время необходимой предпосылкой формирования криминалистической методики как самостоятельного раздела науки криминалистики, и в этом её несомненная заслуга. Начав разрабатываться фактически ещё в 19 веке, типовая структура расследования, увы, долгое время оставались незамеченной современными учеными.

Профессор Н. П.Яблоков, например, пришел к выводу о том, что даже Гансу Гроссу, несмотря на его несомненные заслуги в разработке первых «научно продуманных методических рекомендаций сугубо криминалистического характера», не удалось «структурировать принципиальные теоретические и общеметодические подходы к разработке методов расследования…».[1144]

Между тем, первые сведения о структуре частной криминалистической методики, рекомендованной для практического применения, можно найти не только у основоположника криминалистики, но в трудах ученых, издававших свои работы ещё в первой половине 19 века. Так, в фундаментальном труде Г.Гросса, известном под названием «Руководство для судебных следователей как система криминалистики»,[1145] автор приводит идеи Людвига Гюго Франца фон Ягеманна, который еще в 40-х годах Х1Х века высказался по поводу того, что бессистемно проводимое предварительное расследование неизбежно будет представлять собой накопление актов за актами…«без подбора и без всякого порядка». Из этих беспорядочно собранных актов, — воспроизводит Ганс Гросс далее слова Ягеманна, — «большинство следователей … по своему усмотрению, сообразно минутным настроениям, выбирают известные данные, на которые обвиняемый должен представить объяснения». Будучи «не в состоянии более ничего придумать нового», — продолжает Л.Ягеманн свою мысль в изложении основоположника криминалистики, — то есть, не понимая, как действовать дальше, «они признают дело законченным».[1146]

Все эти упущения и недостатки работы следователя, по мнению Ягеманна, неизбежно приводили к случайным результатам следственной работы. Ганс Гросс так воспроизводит слова своего предшественника: «Редко, однако, … встречается предварительное следствие, которое во всех отношениях удовлетворило бы требованиям науки и закона, и как редко в состоянии судебный следователь оправдывать свои действия, шаг за шагом, и каждое из них надлежащим образом мотивировать. Как редко по ходу дела, видно соблюдение строгой системы, без каковой невозможна научная оценка труда… При таких условиях, каждый успех, достигнутый следствием, является или случайностью, или естественным продолжением показаний вызванных лиц (которые к счастью, своим природным умом в состоянии были дать бездарному следователю хороший совет) и отнюдь не составляет заслуги следователя, весьма часто пораженного совершенно неожиданным для него успехом следствия».[1147]

Необходимость вести предварительное следствие в соответствии с «требованиями науки и закона», придерживаясь при этом «строгой системы» и «шаг за шагом» исследуя обстоятельства каждого конкретного уголовного дела, и сегодня воспринимаются как обязательные условия методически обоснованной работы следователя. Нетрудно заметить, что именно эти базовые положения, сформулированные Ягеманном еще в 40-х годах ХIХ века, и на которые Ганс Гросс обратил внимание, нашли свою конкретизацию в современной структуре частной криминалистической методики, выраженной оптимальной последовательностью действий на определенных этапах расследования уголовного дела.

Как видим, потребность в методическом обеспечении раскрытия и расследования преступлений, осознаваемая многими предшественниками научной криминалистики, не только привлекла внимание, но получила вполне адекватную оценку со стороны Ганса Гросса. Во всяком случае, его оценочные суждения по поводу высказываний Ягеманна представляются, вопреки мнению Н. П.Яблокова, достаточными, чтобы назвать их удачной попыткой развивать принципиальные теоретические и общеметодические подходы к разработке методов расследования.

Читая «Руководство для судебных следователей» Ганса Гросса, легко можно убедиться, что и сам его автор предпринимал, причем не безуспешно, попытки структурировать рекомендации, которые ориентировали бы следователя на планомерное изучение обстоятельств уголовного дела. При этом бывший австрийский судебный следователь, разумеется, руководствовался не только собственным опытом, но и знанием истории следственного производства. Выясняется, например, что еще в конце Х1Х века Ганс Гросс первым среди криминалистов выделил в структуре расследования уголовных дел первоначальный и последующий его этапы, обозначив для каждого из них свои специфические задачи. Описывая действия судебного следователя в «самом начале следствия», Ганс Гросс подчеркивал, что на этом начальном этапе судебный следователь принимает все «только к сведению, как губка, впитывая … в себя все отдельные капли».[1148]

То есть, собирая в самом начале расследования отдельные сведения о «виновнике преступления», о «причиненном вреде», «о мотивах» преступления и т. д., судебный следователь получает лишь первичную, предположительную информацию о фактах и эпизодах дела. Как выразился Ганс Гросс, все эти «равномерно сообщаемые данные» должны иметь лишь значение «слухов»,[1149] которые надлежало проверять, планируя последующие следственные действия.

И далее, раскрывая суть первого этапа расследования, Ганс Гросс предупреждал судебных следователей, что «не следует составлять определенного мнения о событии в самом начале следствия», … «сообщения полиции, заявления частных лиц должны иметь для следователя значение лишь установления известного факта в таком виде: «говорят, что там-то совершилось такое-то преступление».[1150]

Чтобы с достоверностью установить преступный характер события, Г.Гросс рекомендовал судебному следователю «постоянно иметь в виду, что «убеждение о деле» не может появиться в готовом виде, … что он должен дойти до этого убеждения, шаг за шагом, на почве, которую он сам подготовляет путем осторожных и основательных отдельных «убеждений» по поводу фактов и эпизодов дела…». И только, «когда известные взгляды на отдельные моменты преступления сложились, — продолжает Г.Гросс, — является возможность установить между ними связь, хотя бы в самых общих чертах, так что можно сказать так: … складывается положительное убеждение, что в данном случае совершилось такое или иное преступление».

Этим своим высказыванием Г.Гросс обозначил главную задачу первоначального этапа расследования дела, а именно, убедиться в криминальном характере проверяемого события. И лишь решив ее, то есть, убедившись в совершении именно преступления, судебный следователь вправе переходить к последующему этапу расследования. Или, как пишет далее Ганс Гросс, он лишь после подтверждения факта преступления получает возможность «установить в самых общих чертах и план последующих следственных действий».[1151]

В этих рассуждениях основоположника научной криминалистики нетрудно заметить попытку Ганса Гросса, причем достаточно перспективную «структурировать» принципиальные подходы к разработке методов расследования, несправедливо, на наш взгляд, признанные Н. П.Яблоковым неудачными, правда, уже в наше время[1152].

Помимо идей Ганса Гросса, в истории следствия можно обнаружить и другие факты, свидетельствующие об осознании необходимости подчинить расследование конкретных дел некоей общей структуре, представленной этапами, сменяющимися по мере достижения поставленных перед ними главных целей. Для этого достаточно вспомнить историю российского уголовного судопроизводства с его предварительным и формальным следствием. Об этих сменяющих друг друга досудебных стадиях расследования уголовных дел говорилось в Своде Законов Российской Империи (в редакции 1832 г.).[1153] Стоит только вникнуть в их суть, как сразу станет понятно, что именно такое разграничение следствия было вполне успешно заимствовано не только российской, а до неё и советской уголовно-процессуальной наукой[1154], но и криминалистикой. Прежде всего, методикой расследования отдельных видов преступлений, где предварительное и формальное следствие без принципиальных изменений их сущности перевоплотилось в первоначальный и последующий этапы расследования.

Из истории уголовного судопроизводства видно, что не только сами этапы расследования преступлений, но и условная граница между ними также была заимствована из законов Российской Империи почти двухсотлетней давности. Об этом свидетельствует тот факт, что в современной структуре частной криминалистической методики эта граница многими авторами определена аналогично тому, как разграничивалось предварительное и формальное следствие в первой трети XIX века, а именно, моментом появления в процессе обвиняемого.[1155] Про такую «линию разграничения» писал, например, В. А.Линовский, указав, чем должно завершаться предварительное следствие: «согласно с системой, принятой в Своде Законов», … «все те действия, которые предпринимаются до формального допроса обвиняемого…, могут быть причислены к предварительному следствию».[1156]

Автор четко обозначил и те задачи, которые призван был решать следователь на предварительном следствии. «… в предварительном следствии, — писал В.Линовский, — кроме уяснения поводов к уголовному суду, необходимо привести в известность или возможно большую вероятность действительность того обстоятельства, на котором основывается деяние, кажущееся преступлением, раскрыть свойство преступного деяния, собрание улик, изобличающих в известном лице виновника его, и наконец, собрание всех доказательств дела, которые или сами собой представляются на виде, или суть такого свойства, что впоследствии нельзя уже будет их получить, а должно отыскивать их и собирать по горячим следам».[1157]

Таким образом, цель предварительного следствия в XIX веке была уже четко сформулирована и состояла в установлении признаков преступления (события), собирании улик, изобличающих конкретное лицо, а также всех иных доказательств, которые в случае промедления с их отысканием «по горячим следам», нельзя уже будет обнаружить.

Вероятно, именно потребность в быстром реагировании на «повод» к расследованию преступлений и необходимость принятия незамедлительных мер к отысканию улик, осознаваемые криминалистами XIX века, дали основание И. А.Возгрину представить неотложность действий (их безотлагательность) в качестве главного отличительного признака первоначального этапа расследования. «Таким образом, — писал И. А.Возгрин, — первоначальный этап расследования представляет собой систему следственных действий, характеризующихся безотлагательностью (неотложностью), непрерывностью и сравнительной краткостью времени их проведения в целях решения общих и специфичных для этого периода задач».[1158] По мнению автора, именно безотлагательность следственных и оперативно-розыскных действий должна была стать критерием разграничения первоначального и последующего этапов расследования: «Первоначальный этап работы по уголовному делу, — писал позже И. А.Возгрин, — заканчивается вместе с исчезновением безотлагательного характера проводимых в это время следственных действий, розыскных и превентивных мер».[1159]

Вряд ли, однако, предложенный автором критерий разграничения первоначального и последующего этапов расследования может быть принят безоговорочно. Хотя бы потому, что требование неотложности может возникнуть и стать обязательным для любого следственного действия, независимо от того, на каком этапе расследования его планируют проводить. То, что безотлагательность вполне может характеризовать в зависимости от складывающейся следственной ситуации любые проводимые следственные и оперативно-розыскные действия и даже их комплексы, вряд ли следует возводить в ранг критерия разграничения этапов следственной работы по уголовному делу. Если в вопросе о границе между первоначальным и последующим этапами руководствоваться исключительно неотложностью проведения следственных действий и оперативно-розыскных мероприятий, то нельзя исключать, что первоначальный этап затянется вплоть до полного завершения расследования.

Что касается формального следствия, как прообраза последующего этапа расследования, представленного в современной структуре частной криминалистической методики, то его характеристика также была дана еще в первой половине XIX века. В. А.Линовский, в частности, охарактеризовал формальное следствие, как «… совокупность всех действий следователя, которые направляются против известного лица, поставленного в состояние обвинения по причине известного преступления, чтобы иметь возможность окончательно решить, действительно ли и в каком виде и степени учинило оно рассматриваемое преступление и достойно ли оно наказания или, напротив, это лицо должно быть освобождено от лежащего на нем подозрения…».[1160]

Сравнивая задачи формального следствия, обозначенные В. А.Линовским более полутора веков назад, с формулировкой задач последующего этапа расследования преступлений, приводимого в описаниях современной структуры частной криминалистической методики, мы вряд ли найдем сколько-нибудь существенные отличия. Например, И. М.Лузгин, формулируя их для последующего этапа расследования, оказался по сравнению с В.Линовским просто более лаконичным. «Главная задача этого этапа, писал И. М.Лузгин, — состоит в исследовании и оценке доказательств с учетом показаний обвиняемого и принятии окончательных решений по делу».[1161]

Несмотря на вполне очевидное заимствование структуры частной криминалистической методики из законов Российской Империи начала XIX века, в истории уголовного судопроизводства остается еще вполне надежный резерв, чтобы и дальше совершенствовать научные основы методики расследования отдельных видов преступлений. В том числе для совершенствования типовой структуры частной криминалистической методики как базы для разработки новых и совершенствования сформировавшихся методик расследования отдельных видов преступлений.

Одним из центральных вопросов совершенствования такой структуры был и остается вопрос о круге типичных для каждого из этапов расследования задач, которые стоят перед следователем, независимо от вида преступления и складывающихся следственных ситуаций, и которые он обязан решать, причем в строго определенной последовательности. Например, не установив факт совершения преступления, беспредметно искать преступника.

Между тем, авторы, посвятившие свои исследования совершенствованию структуры частных криминалистических методик, в большинстве своем ограничивались лишь простым перечислением ее элементов (включая этапы) без конкретизации характерных для каждого этапа расследования типичных задач (вопросов, подлежащих выяснению).[1162] В лучшем случае их перечень предлагался для первоначального этапа расследования и то без попыток систематизации. Тем более без выделения главных из них, обусловленных конечной целью, которую следователь стремится достичь на каждом конкретном этапе работы по делу. То есть тех задач, без решения которых переход к следующему этапу, выделенному в типовой структуре частной криминалистической методики, невозможен или недопустим.

Прекрасно понимая, что при огромном разнообразии видов и разновидностей преступлений исчерпывающе перечислить, а тем более конкретизировать задачи, решаемые на каждом этапе их расследования, нельзя, представляется, тем не менее, не только возможным, но и необходимым обозначить важнейшие из них. А именно те, которые должны стоять и решаться следователем на конкретном этапе проводимого им расследования, независимо от вида преступления, ибо без их решения вся его дальнейшая работа теряет смысл.

В такой типовой структуре частной криминалистической методики главные задачи, или конечные цели, на достижение которых должны быть направлены усилия следствия, и именно в силу их особой важности, целесообразно выделять в качестве руководящих. Только достигнув этих целей можно продолжать расследование, не обрекая его на неудачу, или не провоцируя себя на вынужденные злоупотребления. Осознание руководящих целей или главных задач каждого этапа расследования, решаемых в строгой последовательности, позволяет избрать оптимальный режим следственной работы по делу и при этом минимизировать опасность совершения ошибок. И такие важнейшие задачи, решаемые на каждом ее этапе, как выясняется, также подсказаны нам историей и историческим опытом.

Например, задача первоочередного выяснения преступного характера расследуемого события, начиная с ХVI века, формулировалась как безусловное предписание следователю: «Первое требование к законному следствию заключается в том, чтобы, прежде всего, было установлено само деяние».[1163] Эта задача была сформулирована и в первом отечественном процессуальном законе — «Кратком изображении процессов и судебных тяжб» 1716 года (Приложение к Воинским уставам Петра Первого).

С этого времени расследование уголовных дел в Российской Империи стало подчиняться требованию, обязывающему следователя соблюдать строгий порядок, при котором значительная часть процессуальных действий допускалась только после подтверждения факта совершения преступления. Правилами, изложенными в «Кратком изображении процессов…», например, категорически запрещалось применять пытку раньше, чем факт преступления будет установлен.[1164]

Таким образом, главная задача первого этапа расследования была в России четко обозначена еще 300 лет назад. Анализируя законодательные акты, начиная с петровских, в которых ясно просматривалась очередность постановки и решения главных задач следствия, В. А.Линовский приходит к выводу: «Соображая все сказанное нами можно вывести заключение, что в настоящее время, на основании наших положительных законов, предмет следствия есть приведение в возможно полную известность всего состава преступления, то есть, действительно ли учинено преступление и какое, кем оно учинено и в какой степени преступление должно быть вменено его виновнику».[1165]

Через несколько десятилетий после В. А.Линовского те же два принципиально важных для расследования вопроса, на которые следователь обязан ответить и именно в предложенной последовательности, выделил Эрих Анушат: 1) что представляет собой данное событие; 2) если это преступление, то кто виновник.[1166]

Интересно, а для нас еще и весьма поучительно то, что этот порядок, установленный еще в XIX веке, не мог быть изменен даже тогда, когда речь шла о явке с повинной. «В каждом уголовном деле, — писал В. А.Линовский в 1849 году, — нужно сперва исследовать, действительно ли случилось происшествие, заключающее в себе преступление, даже в таком случае, если бы дело началось добровольным признанием…».[1167]

Комментируя сказанное о необходимости, во-первых, решать вопрос о событии, и только, во-вторых, о виновнике преступления, Э.Анушат, заметил: «можно искать убийцу не ранее, чем будет установлено вскрытием ли трупа, химическим или другим исследованием, что смерть действительно причинена другим лицом… т. к. не исключается, что после приговора «убитый» окажется живым».[1168]

Современная российская правоохранительная практика не раз доказывала, если вести расследование преступлений вопреки рекомендациям, высказанным Анушатом еще в 1927 году, то не стоит удивляться тому, что поиск «убийцы» и его последующее «изобличение», если и омрачались, то лишь появлением «жертвы», благополучно возвратившейся домой после своего неожиданного «воскрешения».[1169]

Говоря о необходимости следовать правилу очередности решения главных задач поэтапного расследования, не следует исключать возможность и даже необходимости начинать поиски потенциального виновника преступления сразу после получения сообщения о преступлении. Выделение основных задач, требующих своего решения в жесткой последовательности, то есть поэтапно, вовсе не означает, будто бы следователя необходимо связать жесткими рамками, в которых он не должен стремиться ни к какой иной, кроме руководящей цели. То есть, кроме решения основных задач, предписанных ему структурой частной методики для соответствующего этапа расследования.

Как сказано у Ганса Гросса, данные о «виновнике преступления», его «мотивах», «о вреде, причиненном преступлением» и т. д., полученные в самом начале следствия, и именно в силу их предположительного характера должны тщательно проверяться на последующем его этапе. Чтобы избежать односторонности в расследовании и, прежде всего, в решении вопроса о привлечении конкретного лица в качестве обвиняемого, Ганс Гросс считал особенно важным планировать последующий этап расследования, не увлекаясь поиском лишь одного, заранее «назначенного» виновника. «…самым пагубным для исхода дела, — писал Г.Гросс, — бывает такое положение, когда «план» был составлен с определенною целью привлечь к делу в качестве обвиняемого известное лицо, и когда следствие велось исключительно в этом направлении, пока не выяснилось с несомненностью, что это лицо к делу неприкосновенно».[1170]

Связывая переход от первоначального к последующему этапу расследования с появлением фигуры обвиняемого, современная структура частной криминалистической методики, надо полагать, также не должна допускать, чтобы все дальнейшее расследование сводилось исключительно к проверке версии обвинения. Для того закон и требует безотлагательно допрашивать обвиняемого, чтобы, получив от него объяснения по поводу предъявленного обвинения, проверить и возможное алиби, и собрать, наряду с обвинительными доказательствами, данные, которые способны их опровергнуть, или вообще оправдать обвиняемого.

Таковы представляются некоторые перспективы не только развития структуры частной криминалистической методики, но и обусловленные накопленным историческим опытом возможности совершенствования российского уголовно-процессуального законодательства с учетом этой структуры.

Глава 4. Криминалистическая методика и перспективы реформирования современного досудебного производства

4. 1. Криминалистическая методика и досудебное производство: суть «противостояния»

В истории российского уголовного процесса попытки реформировать досудебное производство путём изменения его структуры предпринимались неоднократно. Такие реформы были направлены либо на разделение функций правоохранительных органов, либо касались их организации. При этом преобразования и нововведения организационного характера, например, создание института губных старост при Иване Грозном, или учреждение судебных следователей при Александре Втором, отчасти вели и к перераспределению функций. Соответственно менялась и структура досудебного производства: на одни органы возлагалась обязанность реагировать на сообщения о преступлении и предпринимать неотложные розыскные меры, в том числе негласного характера; на другие — законными способами собирать доказательства, с помощью которых устанавливались обстоятельства расследуемого события.

При очередном изменении структуры досудебного производства приходилось учитывать и накопленный практический опыт, и достижения науки. С возникновением криминалистики на рубеже XIX–XX веков в обеспечение уголовного судопроизводства новыми идеями всё чаще стала «вмешиваться» и эта новая отрасль знания. Впрочем, процессуалисты старались обходиться без нее. Достижения криминалистики законодатель предпочитал либо игнорировать, либо реагировал на них с заметным опозданием. Так происходило, к примеру, с процессуальной регламентацией проверки показаний на месте; приданием сведущему лицу, оказывающему помощь следователю при производстве следственных действий, правового статуса специалиста; с признанием доказательственного значения за консультациями или письменными заключениями специалиста, с производством судебной экспертизы до возбуждения уголовного дела, и т. д. Та же участь, вероятно, постигнет и идею «состязательной» экспертизы, высказанную учёными еще в XIX веке[1171] и возрожденную отечественной криминалистикой век спустя.[1172]

Пренебрежение законодателя к разработкам криминалистики отчасти объясняется убежденностью некоторых ученых-процессуалистов в том, что уголовный процесс без криминалистического обеспечения справится с расследованием преступлений лучше, чем криминалистика без уголовного процесса.[1173] Вопрос, по меньшей мере, спорный. И, тем не менее, подчеркивая зависимый характер криминалистики от уголовного процесса, представители в основном процессуальной науки и сегодня продолжают убеждать коллег в том, что обслуживание уголовного судопроизводства является единственным призванием криминалистики.

Впрочем, подобных взглядов придерживалось немало и криминалистов, особенно в период становления науки, что было в то время вполне естественно. Так, признанный основоположник криминалистики Ганс Гросс, не отрицая её права на самостоятельность,[1174] всё же отводил криминалистике место «лишь в скромном ряду вспомогательных наук».[1175]

Зависимость криминалистики от уголовного процесса как признак ее прикладной (к уголовному процессу) сущности, позже подчеркивалась и другими учеными — криминалистами. К примеру, А. Н.Васильев, указывая на прикладной характер криминалистики, понимаемой им буквально как «приложение» к уголовному процессу,[1176] подчеркивал ее вторичность, то есть зависимость от уголовно-процессуальной науки.[1177]

Мало кто при этом вспоминал, что многие нововведения в уголовно-процессуальном законодательстве состоялись именно благодаря результатам научных и научно-технических разработок криминалистики. Достаточно назвать следственный эксперимент, предъявление для опознания, проверку показаний на месте, пробившихся в число легитимных процессуальных действий по инициативе, прежде всего, криминалистов и, увы, не без сопротивления отдельных представителей процессуальной науки. Не говоря уже про признание доказательственного значения за результатами применения новых, предлагаемых для использования в уголовном судопроизводстве технико-криминалистических средств, приемов и методов. Так, достаточно жёсткими дискуссиями сопровождалось в своё время внедрение в уголовное судопроизводство методов судебной одорологии, некоторых приемов психологического воздействия на допрашиваемых, методов полиграфологии и даже средств видеозаписи, как способа фиксации, отличного от упоминавшейся в законе киносъемки. Сегодня, и также преодолевая сопротивление процессуальной науки, криминалисты прилагают усилия, чтобы легализовать практику проведения так называемых «правовых экспертиз». Мало перспектив стать реальностью и у «состязательной экспертизы» во всяком случае, в условиях действующей редакции УПК, и, особенно после разъяснений Пленума Верховного Суда РФ № 28 2010 года о недопустимости проведения специалистами, привлекаемыми сторонами, исследований вещественных доказательств (п.20 Постановления).

И это при том, что криминалистика в прошлом не только реально разрабатывала новые следственные действия, воспринятые позже законом, не только конкретизировала процессуальные нормы, создавая тактико-технические приёмы и средства их реализации, но и восполняла процессуальный закон правилами и рекомендациями более высокой, нежели нормы права, степени общности.[1178] Например, той же типовой структурой частной методики, представленной в виде поэтапного решения конкретных задач расследования.

Между тем, среди процессуалистов нашлись и такие ученые, кто, рискуя навлечь на себя гнев всего криминалистического сообщества, и руководствуясь соображениями о подчинённой роли криминалистической науки, определили для неё лишь одну функцию, а именно, прислуживать специальности 12.00.09.[1179]

Отдельные их представители принялись с усердием, достойным лучшего применения, обвинять криминалистику и криминалистов во всех «смертных грехах», ставших причиной её нынешнего, как им показалось, кризисного состояния. Один из наиболее одиозных критиков отечественной криминалистики проф. А. С.Александров основные её «грехи» обнаружил не только в стремлении выйти из рядов «обслуживающего персонала», но и в желании заниматься теоретическими исследованиями, в том числе общих с уголовным процессом проблем, той же теорией доказательств. Особо не вникая в суть криминалистических разработок, и не стесняясь быть услышанным посвященными в проблемы криминалистической науки читателями, главный разоблачитель её «греховности» взялся рассуждать о вырождении криминалистики, о продуцировании ею никому не нужных знаний. Этот непризнанный «знаток» «вырождающейся» науки дошёл до утверждения, будто бы криминалистика, перестав обеспечивать практику полезными с его точки зрения научными рекомендациями, изменила своему призванию быть «служанкой» уголовного процесса. «Утратив прикладной, утилитарный характер, — заявляет профессор А. С.Александров, — криминалистика перестала быть созидательной силой; забыв свое первоначальное предназначение, она изменила своей сути: быть помощницей юриста. Она взялась играть не свою роль: из служанки хочет превратиться во «владычицу» специальности 12.00.09.»[1180] (выделено мной — А. Э.).

Руководствуясь собственными представлениями о назначении криминалистики и не догадываясь, судя по всему, о существовании объективных закономерностей развития любого научного знания, А. С.Александров бросил криминалистам упрек в излишнем увлечении спорами о предмете их науки. Что, впрочем, не мешало ему самому со ссылкой на авторитет Ф. М.Достоевского высказаться о пределах криминалистического познания: «Слишком широка криминалистика, а надо бы сузить…». Полагая, что этим своим суждением он перефразирует великого русского писателя, Александров А. С. призвал ученых-криминалистов: «пора вернуться к черновой, полевой работе — техническому обслуживанию уголовного процесса». И затем, войдя в раж, взялся поучать «грешных» криминалистов: «Криминалистам надо понять то, что теория не их удел…».[1181]

Автору, судя по всему, трудно смириться с тем, что «увлечение» теорией доказательств, которое позволяют себе криминалисты, не только уместно, но и вполне в духе современных тенденций развития научного знания. И что эти её «увлечения» привели к тому, что к концу 60-х годов ХХ века криминалистика оказалась, едва ли, не единственной отраслью знания, способной противопоставить свои теоретические разработки давно исчерпавшему себя монополизму уголовно-процессуальной науки в решении многих, некогда сугубо процессуальных проблем.

Мимо внимания профессора А. С.Александрова прошли события, которые показывали, что с конца 70-х годов прошлого века теорией доказательств, помимо криминалистики, стали интересоваться многие другие отрасли знания, понимающие пользу от интеграции наук. Тот же гражданский и арбитражный процесс, та же теория ОРД, логика, психология, теория прогнозирования и принятия решений, теория информации и др.[1182] Однако то, в чём любая наука видит полезное взаимодействие, отражающее тенденции развития современного научного знания,[1183] процессуалист А.Александров нашёл только «смертные грехи». Критически оценивая теоретические разработки криминалистики, апологету её греховности полезно было бы знать о существовании одной, хорошо известной в науковедении закономерности, которую вовсе не криминалисты придумали, как, вероятно, хотелось бы думать профессору Александрову А. С., а обнаружил некогда почитаемый философ и учёный по имени Фридрих Энгельс, написавший в «Диалектике природы»: «Всякому, кто занимается теоретическими вопросами, результаты современного естествознания навязываются с той же принудительностью, с какой современные естествоиспытатели — желают ли они того или нет — вынуждены приходить к общетеоретическим выводам».[1184]

Иными словами, нет таких криминалистов-практиков, которые в своей практической деятельности не приходили бы к теоретическим обобщениям. Также как бесполезны исследования криминалистов-теоретиков, которые не опираются на результаты правоохранительной практики.

Заимствуя опыт А.Александрова, использующего для своих выводов идеи известных писателей, полагаю, будет уместным, а главное вполне в духе профессора перефразировать И.Ильфа и Е.Петрова: «Пишите, Шура, пишите…».

И профессор А.Александров, будто бы услышав наш с авторами «Золотого теленка» призыв, пишет, предлагая читателю ознакомиться с очередным, седьмым по счёту «грехом» криминалистики. Увлеченный пафосом борца с экспансией криминалистики, которая своими теориями и учениями не даёт «продохнуть» процессуальной науке, А. С.Александров жалуется: «Криминалистика «подмяла» под себя теорию доказательств уголовного процесса, искалечила ее. … Криминалистика навязала криминальным процессуалистам свой предмет исследования (закономерности) и свое видение этого предмета…».[1185] (выделено мною — АЭ).

Какими же доверчивыми и наивными должны были предстать перед коллегами по специальности 12.00.09 вполне современные, хотя и «криминальные», процессуалисты, если позволили криминалистам за короткий срок «искалечить» теорию доказательств до такой степени, что процессуальная наука утратила и собственный предмет исследования, и своё видение этого предмета. Как говорится, какова теория, такова и её устойчивость от посягательств со стороны «вездесущих» криминалистов.

Понимая, что защищать «криминальных процессуалистов» от «навязчивых криминалистов» небезопасно, профессор А. С.Александров, тем не менее, решительно требует от последних: «оставить занятия по изобретению всякого рода спекулятивных схем — все равно никакого проку в этом нет».[1186]

«Спекулятивными схемами», в которых нет «никакого проку», профессор А. С.Александров называет «уровни доказывания», «алгоритмы», «методики» и пр. И тут же объясняет, почему в них нет проку. Оказывается, всё, с «чем носятся криминалисты…, есть производное от структуры уголовного процесса. Изменится структура (предположим) досудебного производства и весь рой криминалистических построений относительно доказывания (типа пресловутых «уровней») превратится в хлам».[1187]

Позволю себе спросить профессора Александрова, а откуда берутся идеи по изменению структуры уголовного процесса, чтобы после их законодательного закрепления превратить криминалистические рекомендации «в хлам»?

Убеждая читателя в первичности структуры уголовного процесса и вторичности структуры частных криминалистических методик, автор, видимо, не вполне понимает, что тем самым демонстрирует и своё невежество в оценке взаимосвязи стадий процесса с криминалистическими построениями, и своё незнание истории формирования частной криминалистикой методики с её алгоритмами.

Вопрос, между тем, не так прост, как может показаться на первый взгляд, во всяком случае, он ненамного проще того, который веками обсуждается в заведомо бесплодной дискуссии о причинно-следственной связи курицы и яйца. А ведь, без установления такой связи невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть приоритет первой над вторым или наоборот.

В отношениях криминалистики с уголовным процессом также вряд ли удастся обнаружить столь одностороннюю зависимость. Во всяком случае, без иллюстрации своих выводов примерами, в том числе историческими. Сказано же было почти пол тысячелетия назад одним авторитетным философом и юристом по имени Фрэнсис Бэкон, что «… всякое объяснение, которое не основывается на примерах и исторической памяти, неизбежно оказывается во власти случайности и произвола».[1188]

Между тем, «случайность и произвол» в рассуждениях А.Александрова обнаруживаются сразу, стоит только обратиться к историческим примерам и фактам. А обратившись, убедиться, что криминалистика на самом деле зависит от уголовно-процессуального права ничуть не больше, чем уголовный процесс от криминалистики с её рекомендациями, выработанными еще на эмпирическом, донаучном этапе формирования криминалистических знаний.[1189] Ведь хорошо известно, что описания криминалистических по своей сути приемов установления истины в правосудии встречаются уже в древних источниках, например, в священных книгах иудеев, христиан, мусульман.[1190] То есть о них написано едва ли не сразу после возникновения и государства и самой уголовной юстиции.

О том, что криминалистика «фактически … существовала всегда и ранее»[1191], в конце XIX века писал и основоположник криминалистической науки Ганс Гросс: «Тот, кто осматривал следы от человеческих ног, … кто начертил план места происшествия, — каждый из них применил те или иные из положений криминалистики».[1192] И уже только по причине раннего возникновения криминалистических рекомендаций, вопрос о приоритетах, в частности о том, что возникло раньше — процессуальные правила или эмпирические рекомендации донаучной криминалистики, не имеет однозначного решения. А уж в наши дни тем более.

Например, П. С.Элькинд во второй половине 70-х годов прошлого века писала, что наука уголовного процесса не только «опирается на достижения криминалистики», но и «… дальнейшее развитие уголовно-процессуальной науки и законодательства … возможно только при условии взаимопроникновения науки уголовного процесса и криминалистики».[1193]

Вся история развития этих, сопутствующих друг другу отраслей знания тому подтверждение. Сказанное, разумеется, относится и к истории формирования структуры досудебного производства, которая существовала, несомненно, ещё до того, как получила закрепление в законе. Ибо вряд ли процедуры расследования преступлений формировались в умах законодателей сами по себе, а не на основе накопленного опыта и знаний об оптимальной последовательности действий следователя на разных его этапах. И об этих правилах донаучной криминалистики, раскрывающих структуру ведения следствия, к моменту их закрепления в законе было известно уже не одно столетие. Будучи по своей познавательной сути правилами криминалистического толка, хотя собственно криминалистическими их стали называть лишь с конца XIX — начала ХХ века, они и составили основу для нормативного закрепления в виде оптимальной структуры досудебного производства. Поэтому именно обобщенная и систематизированная практика расследования, благодаря четко обозначенному кругу последовательно решаемых на каждом из его этапов задач, является прообразом современной структуры частной криминалистической методики, включая её алгоритмы, а не процессуальная структура досудебного производства, получившая отражение в законе много позже.

Так, еще задолго до принятия первого отечественного «уголовно-процессуального кодекса» в 1716 году, известного под названием «Краткого изображения процессов и судебных тяжб», от следствия по уголовным делам требовалось соблюдать строгий порядок выяснения обстоятельств преступления. Как отметил В. А.Линовский со ссылкой на «старую итальянскую практику», сформировавшуюся еще до XVI века, первый вопрос, который надлежало решить по уголовному делу, был вопрос о факте преступления: «судья вправе начинать дело лишь в том случае, если ему известно, что совершено преступление».[1194]

Став к концу XVI века господствующим в немецкой практике, правило первоочередного выяснения преступного характера расследуемого события, «перешло, — как писал В. А.Линовский, — в наше законодательство», получив закрепление в «Кратком изображении процессов и судебных тяжб», то есть только в 1716 году.[1195] Таким образом, к началу XVIII века в российском законодательстве впервые была обозначена главная задача первого этапа расследования, определившая начало его структурного оформления. И этому нововведению предшествовал опыт, то есть эмпирические рекомендации донаучной криминалистики, а не изменения «процессуальной структуры досудебного производства», как считает А. С.Александров.

Многие принятые впоследствии законы Российской Империи[1196] неизменно повторяли правило об «исследовании, прежде всего, учинилось ли происшествие, заключающее в себе преступление».[1197] Ибо наши предшественники прекрасно понимали, что только после достоверного установления характера события постановка иных задач, в том числе поиск виновного, обретали свой смысл. Потому и закрепили это эмпирически выработанное правило в законе, не стесняясь того, что оно было заимствовано уголовным процессом из донаучной криминалистики, «обслужившей», таким образом, уголовное судопроизводство. О заимствовании уголовным процессом криминалистических правил говорит уже тот факт, что нормативно предписанной очередности решения задач следствия, положенной в основу его структуры, насчитывается чуть более трехсот лет (с 1716 года), в то время как практике её применения, по свидетельству В. А.Линовского, — минимум в полтора раза больше (с XVI-го века).

Возвращаясь к «Краткому изображению процессов и судебных тяжб», повторюсь, что именно с его изданием расследование уголовных дел в Российской Империи стало подчиняться уже не эмпирическим правилам, а законодательному требованию, обязывающему следователя соблюдать строгий порядок, при котором значительная часть процессуальных действий на досудебных стадиях процесса допускалась только после подтверждения факта совершения преступления. То есть требованию действовать по определенной методике, по определенному алгоритму, в определенной последовательности. Иными словами, сначала появилась эмпирическая идея, основанная на распространенном практическом опыте, и только потом — в начале XVIII века её воспринял закон.

Правда, сама структура следствия, раскрывающая наиболее целесообразную последовательность решения стоящих перед следствием задач, в ней до конца еще не была определена, а предлагалась как сочетание процессуального правила и рекомендаций донаучной криминалистики. В соответствии с этой последовательностью первой (нормативно обусловленной) должна была решаться, как сказано выше, задача установления характера события, причем, «если возможно по горячим следам», и «даже в таком случае, если бы дело началось добровольным признанием».[1198] И только после подтверждения факта совершения преступления, уже согласно эмпирически обоснованному правилу, следователь вправе был приступать к сбору «улик, изобличающих в известном лице виновника его», и «всех доказательств дела», поиск которых в силу их свойств нельзя откладывать, а «должно отыскивать их и собирать по горячим следам».[1199] Для этого принимались меры, предусмотренные указами и «разными узаконениями», выработанными за предшествующие столетия, начиная с Уложения 1649 года.[1200]

Потребовалось, однако, еще сто с лишним лет, прежде чем этот сформировавшийся порядок решения задач досудебного производства удалось реализовать в нормативно предписанной его структуре, согласно которой следствие в 1832 году разделилось на следствие предварительное и формальное.[1201] В этой структуре досудебного производства предварительное следствие решало свои задачи посредством принятия исключительно розыскных мер, в то время как формальное следствие использовало для достижения своих целей уже только прямо предусмотренные законом средства.

Именно с этого момента по логике А. С.Александрова могла начаться, рассчитывая на успех, разработка «уровней доказывания», «методик», «алгоритмов» и прочих, по современной терминологии «криминалистических» рекомендаций, лежащих в основе структуры предварительного следствия. А всё остальное, что было наработано «донаучной криминалистикой», причем задолго до принятия закона, установившего нормативно-правовую структуру досудебного производства, должно было превратиться «в хлам».

Можно только порадоваться за ученых начала XIX века, среди которых, к счастью, не оказалось профессора с взглядами, аналогичными взглядам профессора А. С.Александрова. Впрочем, вряд ли эмпирически обоснованная структура поэтапного решения задач следствия после её нормативного закрепления могла себя исчерпать. И, прежде всего, потому, что потенциальный «хлам» в виде эмпирических правил, представленных целесообразной последовательностью решения задач, стоящих перед следователем, оказался напрямую заимствован Сводом Законов Российской Империи из сформировавшейся практики, а не наоборот. И уже только по этой причине эмпирически обоснованная структура досудебного производства, вопреки предсказаниям профессора А. С.Александрова, удержалась от краха. А в «хлам» она превратилась уже в советское и постсоветское время, причём в связи с инициативами именно законодателей, а не ученых-криминалистов.

Так, основная задача начального этапа досудебного производства, представленная в нынешнем российском уголовно-процессуальном законе основаниями возбуждения уголовного дела (ч. 2 ст. 140 УПК РФ), увы, утратила ту категоричность, которая была присуща структуре следствия многовековой давности. Для начала расследования сегодня уже не требуется однозначной оценки события как преступления, а достаточно лишь предположения. «…Для возбуждения уголовного дела, — авторитетно заявляет Б. Т.Безлепкин, — требуется не факт преступления, а лишь обоснованное предположение о его существовании, которое базируется на фактах-признаках».[1202]

Не считая обязательным начинать досудебное производство с достоверного подтверждения факта преступления, уголовно-процессуальный закон, начиная с первого советского 1922/23 годов, по сути дела утвердил новое структурное правило, отчасти провоцирующее произвол в досудебном производстве. Ибо по уголовному делу, возбужденному на основании лишь данных, указывающих на признаки преступления (ч. 2 ст. 140 УПК), то есть на основании предположения о криминальном характере события, стало вполне допустимым требовать объяснений от любого лица, задержанного по одному только подозрению в совершении деяния, кажущегося преступлением. Современная структура уголовного процесса вполне допускает такой порядок работы по уголовному делу. Ну а с получением от допрашиваемых признательных показаний наши следователи и их оперативные помощники научились справляться и без криминалистики. Для этого им вполне достаточно руководствоваться уголовно-процессуальным законом.

А потому для российских следователей и не могло возникнуть никаких препятствий к тому, чтобы, не имея надежных данных, свидетельствующих о совершении именно преступления, а не какого-то иного действия или наступления события, допрашивать в качестве подозреваемого или даже обвиняемого любого человека, на кого, к примеру, укажут свидетели, назвавшись очевидцами.

Соблазн добиться признания от задержанного, не утруждая себя доказыванием факта преступления, оказался настолько велик, что современные «сыщики» часто даже не скрывают своих намерений, в том числе и тогда, когда понимают, что действуют незаконными методами. К чему это, порой, приводит, мы знаем из историй о неожиданном «воскрешении» людей, за убийство которых отбывают срок те, кто в своё время признался в его совершении. Такое стало возможным, вероятно, еще и потому, что правило донаучной криминалистики, о котором говорилось выше, и сегодня превращенное законодателями «в хлам», разумеется, не в состоянии остановить ни оперативников, ни дознавателей, ни следователей в их стремлении любой ценой «раскрыть» преступление, которого на самом деле не было. Ибо уже никто из правоохранителей не обязан знать, как того требовал российский закон многовековой давности, что поиск и изобличение, например, убийцы можно начинать «не ранее, чем будет установлено, что смерть действительно причинена другим лицом…».[1203]

Между тем, несмотря на законодательные новации, только, пожалуй, криминалисты, сохраняя преданность этой идее, понимали и понимают обязательность первоочередного и главное, именно достоверного выяснения характера события. «При расследовании, прежде всего, важно установить само событие преступления», — учил студентов ВЮЗИ Б. Л.Зотов, читая им лекции в 1955 году, и приводил примеры, когда «человека осуждали за убийство, а через некоторое время оказывалось, что «убитый» жив, здоров и не подвергался насилию. Человек признавался в хищении, между тем, как выяснялось впоследствии, хищения не было».[1204]

Увы, но в современной следственной и судебной практике, управляемой уголовно-процессуальным законом, мало что с тех пор изменилось: признаний лиц в несовершённых преступлениях меньше не стало, скорее наоборот. Подобные факты можно нынче наблюдать повсеместно и систематически. Так может быть действительно вернуться к опыту прошлого, в частности к тем правилам оценки признательных показаний, которые были регламентированы еще в 1716 году «Кратким изображением процессов и судебных тяжб»?

Не секрет, что современные следователи, дознаватели и оперативные работники, выполняющие их поручения, планируя допрос обвиняемого (подозреваемого), часто рассчитывают на получение исключительно признательных показаний. Этот путь для некоторых следователей становится, увы, самым коротким к раскрытию преступления и к завершению расследования. Можно привести немало примеров, когда признание обвиняемого фигурирует в материалах уголовного дела как единственное прямое, а, порой, и просто единственное (в разных вариантах) доказательство, подтверждающее версию обвинения. Такое становится возможным потому, что суды зачастую не только не удовлетворяют ходатайства стороны защиты о проведении процессуальных действий, результаты которых могли бы поколебать обвинительную версию следователя, но и под самыми разными, в том числе надуманными, предлогами стремятся исключить из дела доказательства, свидетельствующие о невиновности подсудимого, признавая их недопустимыми. Судьи, поддерживающие таким образом глубоко порочную идею о легализации «презумпции доверия полиции», провоцирует следователей и оперативных работников на злоупотребления, в частности, на применение незаконных методов и средств с единственной целью — добиться признательных показаний от задержанного, подозреваемого или обвиняемого. Невольно вспоминаются слова профессора А. М.Ларина, сказанные им еще в 1982 году: «В острых кризисных ситуациях господствующие реакционные силы не могут довольствоваться преследованием действительных нарушителей закона. На первый план выступает цель террора, устрашения самых широких слоев населения, и репрессии обрушиваются не только на виновных в преступлении, но и на заподозренных в нелояльности, а также на лиц, случайно попавших в шестерни судебно-полицейской машины. Неписанным законом для судей становится девиз: «Полиция не ошибается» — одна их крайних формулировок презумпции виновности».[1205]

Увы, но тот же «девиз» сегодня можно услышать и от руководящих работников МВД России, и от депутатов Государственной Думы, предлагающих внести соответствующие изменения и дополнения в закон «О полиции».[1206] Для преодоления этой негативной тенденции, ставшей сегодня весьма заметной, как нам кажется, было бы честнее вернуться к давно забытой и в свое время жестко раскритикованной теории формальных доказательств, объявлявшей признание обвиняемого «лучшим доказательством всего света». То есть к идеям начала XVIII века, провозглашенным еще «Кратким изображением процессов и судебных тяжб».

Такое заимствование могло бы стать сегодня благом для отечественного правосудия и предварительного следствия, но только при непременном соблюдении ряда условий, о котором в начале прошлого века говорил один из сторонников теории формальных доказательств, выдающийся ученый — процессуалист Л. Е.Владимиров. Впрочем, и его слова, и процессуальные условия получения признательных показаний, гарантирующие и достоверность, и их доказательственное значение, были впоследствии благополучно забыты критиками этой теории. Оценивая собственное признание обвиняемым своей вины как «королевы доказательств», Л. Е.Владимиров, в частности, писал: «… Нет на свете лучшего свидетеля, чем тот, кто сам совершил преступление. И поэтому в вопросе о собственном признании все старания должны быть направлены к тому, чтобы оно было в процессуальном отношении безукоризненно отобрано и правильно использовано».[1207] (выделено нами — А. Э. …). Заметим, что акцент Л. Е.Владимировым сделан не на стремлении («старании») непременно получить признательные показания, а на том, чтобы полученное признание в процессуальном отношении было безукоризненно, то есть получено и использовано в строгом соответствии с законом.

Увы, но эти два последних условия, в частности, о «безукоризненном» процессуальном оформлении и «правильном использовании» признательных показаний, критики теории формальных доказательств практически никогда не вспоминали.

Кстати, самым беспощадным критиком теории формальных доказательств, как это ни парадоксально, оказался академик Андрей Януарьевич Вышинский. Отметив пагубность влияния собственного признания на ход дела, А. Я.Вышинский объяснил, в чем эта пагубность выражалась. Его аргументы и сегодня выглядят безупречными. А «потому, — писал Андрей Януарьевич, — что зачастую все усилия следователей направлялись к тому, чтобы, так или иначе, подчас самыми противозаконными способами и приемами, добиться от обвиняемого сознания и тем «упростить» дело…».[1208] (выделено нами — А. Э. …).

Цинизм и лицемерие академика и в прошлом сталинского Генерального Прокурора СССР состояли в том, что он, как никто другой, как раз и прославился тем, что сам широко использовал на практике «царицу доказательств» для осуждения невиновных. Тем не менее, его слова о противозаконных способах получения признания и сегодня звучат вполне современно и актуально.

Чтобы избавить российское правосудие от злоупотреблений, которые имеют место в практической деятельности значительной части работников правоохранительной сферы, стремящихся любыми средствами добиться признания от тех, кого они пытаются привлечь к ответственности, вовсе не обязательно пересматривать вполне сформировавшуюся теорию доказательств, согласно которой ни одно доказательство не имеет заранее установленной силы. Однако, ничто не мешает правоохранительным органам «направить все старания» на выполнение, хотя и выработанных более 300 лет назад, но вполне разумных требований, обеспечивающих с одной стороны, достоверность признательных показаний обвиняемого, с другой — ставящих барьер насильственному их получению.

Для этого достаточно заимствовать процессуальные правила, о которых вспоминал Л. Е.Владимиров в 1909 году, закрепив их в современном уголовно-процессуальном законодательстве России. И правила эти, впервые сформулированные, как уже отмечалось, в 1716 году, стоят того, чтобы ими и сегодня руководствовались представители правоохранительных и судебных органов.

В.А.Линовский излагает эти правила следующим образом: «Чтобы собственное признание было ценностно, требуются от него следующие условия: 1) чтобы оно было совершено сходно с произошедшим действием; 2) чтобы оно было добровольным; 3) чтобы оно было учинено в суде перед судьей; 4) чтобы при том были показаны такие обстоятельства действия, по которым о достоверности и истине оного невозможно было бы сомневаться».[1209]

Это положение, дополненное Указом 1775 года, по которому «не велено домогаться признания от подсудимого, когда другие обстоятельства изобличают вину его», сохраняло силу и в XIXвеке.[1210]

Для понимания сути первого из сформулированных четырех правил важно, прежде всего, вспомнить еще одно условие, о котором уже говорилось выше. А именно, о том, что к моменту появления в деле обвиняемого у следователя в распоряжении должны быть достоверные сведения, подтверждающие факт совершения преступления. Это значит, что отдельные обстоятельства расследуемого события, образующие, выражаясь современным языком, объективную сторону состава преступления, должны были быть известны следователю до начала допроса обвиняемого. Поэтому, если показания обвиняемого об обстоятельствах, якобы, совершенного им преступления, противоречили обстоятельствам дела, уже установленным следствием, то такому признанию нельзя было придавать доказательственного значения. Строгое соблюдение этого важнейшего условия и сегодня способно разоблачить самооговор несправедливо обвиненного лица, в том числе состоявшийся в результате использования незаконных методов и средств. Второе правило 300-летней давности — о добровольности признания вины — было призвано воспрепятствовать такого рода незаконным действиям следователя.

Третье правило — процедурное, позволяющее добиваться от обвиняемого признания собственной вины только в присутствии тех, кто способен остановить следователя в случае, если тот попытается незаконными методами заставить его дать признательные показания. Согласно этому правилу, только признание, полученное в суде и перед судьей, можно было использовать в качестве доказательства вины обвиняемого.

И, наконец, последнее, четвертое правило позволяло убедиться не только в искренности обвиняемого, но и в достоверности сообщаемых сведений о совершенном им преступлении. В признательных показаниях, как говорилось в законе 1716 года, должны быть не просто сведения об обстоятельствах преступления, совпадающие с известными следователю обстоятельствами расследуемого события, а сведения, достоверность которых не вызывает сомнений. Ими признавались, к примеру, данные, подтвержденные иными собранными по делу доказательствами, либо общеизвестные факты.

Легализация сегодня в процессуальном законе правил 300-летней давности помогла бы решить многие проблемы, в том числе проблемы аномально высокой «раскрываемости» преступлений при псевдостопроцентной «эффективности» работы судебной системы, забывшей, что такое оправдательный приговор.

4. 2. Структура частной криминалистической методики как историческая база для реформирования досудебного производства

Начиная с первых советских УПК (1922/23 годов), российский законодатель, проигнорировав структуру досудебного производства многовековой давности, устанавливавшую право судьи «начинать дело лишь в том случае, если ему известно, что совершено преступление»,[1211] ввёл новое структурное правило. Согласно этому правилу, уголовные дела стали возбуждать и осуществлять уголовное преследование, руководствуясь лишь предположением о криминальном характере события, а не достоверным знанием о совершенном преступлении (ч. 2 ст. 140 УПК). В результате первая, решаемая в порядке очередности задача досудебного производства, изменившая условие для начала дела, соблюдавшееся в Российской Империи на «законных основаниях» с 1716 года, усилиями отечественных законодателей превратилась в «воспоминания о прошлом». А всё потому, что категорическое требование устанавливать факт преступления раньше других, было заменено в процессуальном законе на возможность вести следствие, основываясь лишь на предположении о преступном характере проверяемого деяния.

Исправить ситуацию, сформировавшуюся сегодня, в том числе из-за порочности структуры уголовного процесса, провоцирующей злоупотребления, если и возможно, то только принципиально её изменив. Обойтись здесь без привлечения достижений криминалистики и её криминалистической методики вряд ли удастся.

Как подсказывает история, начинать реформирование структуры отечественного досудебного производства следует с чёткого разделения задач и функций розыска (собственно, дознания) и предварительного следствия. Сегодня такая потребность ощущается не меньше, чем в первой половине XIX века. Однако, и тогда, и в наше время эту проблему пытались и пытаются решать исключительно путём организационных преобразований следственных органов: в 1860 году с учреждением института судебных следователей, а нынче (с 2011 года) за счёт создания Следственного Комитета РФ, выведенного из ведомственной подчиненности. То есть, при сохранении или в лучшем случае с минимальными изменениями прежней структуры досудебного производства. Одним из таких изменений стало, например, придание следователям следственного комитета функций органов дознания по некоторым категориями уголовных дел. (п. 7 ч. 3 ст. 151 УПК РФ).

Между тем, разработки криминалистики с её сформировавшейся структурой частной криминалистической методики, представленной поэтапным решением задач предварительного расследования, могли бы оказаться весьма полезными для реформирования всего досудебного производства. В этом, вероятно, одна из задач криминалистической науки, которая, как показывает исторический опыт, не только всегда ставила уголовный процесс перед необходимостью реформировать свою структуру, но и предлагала на этот счёт свои рекомендации для нормативного закрепления.

Сегодня такое заимствование было бы вполне уместно. Однако, судя по настроениям некоторых «агрессивных» ученых, с реформой следует поторопиться, пока структура частной криминалистической методики расследования усилиями законодателя, находящегося под впечатлением от идей «криминальных процессуалистов», не превратилась, по выражению проф. А. С.Александрова в хлам.[1212]

Приступая к изменению (реформированию) структуры досудебного производства, важно, однако, помнить о том историческом опыте, который был накоплен наукой и практикой за последние полторы сотни лет. И этот опыт подсказывает, что ни в период проведения судебной реформы 1861–1864 годов, ни в начале второго десятилетия XXI века законодателю так и не удалось решить проблему четкого функционального разграничения дознания (собственно розыска) и предварительного следствия. Этому не помог в своё время ни Устав уголовного судопроизводства 1864 года (УУС)[1213] с его новшествами по производству полицейских дознаний, ни современный УПК РФ, еще более запутавший решение данного вопроса.

Впрочем, не будь глупых законодательных инициатив, не было бы и прогресса в развитии криминалистической науки. Притом, что издержки существуют в любой отрасли знания, но не ими, в конце концов, определяется результативность научных исследований.

Вопрос о том, где кончается розыск с его обвинительной (инквизиционной) сутью и начинается предварительное следствие с его состязательными предпосылками, так и остался нерешенным, несмотря на все усилия по реформированию досудебного производства, предпринимавшиеся с начала ХIХ века и по настоящее время. Интересно, что даже критические замечания ученых, высказанные в XIX веке, и касающиеся недостатков структуры досудебного производства, подозрительно точно совпали с аналогичными претензиями, озвученными процессуалистами через 120 лет, уже в XXI веке, вынуждая думать о некоей закономерности ошибочного нормотворчества.

«Принципиальный недостаток предварительного следствия, — писал, например, В. П.Даневский в 1895 году, — коренится в инквизиционном начале, проникающем эту стадию процесса, противоречащему состязательному принципу, который … сказывается … в смешении дознания (собственно розыска), его целей и средств с предварительным следствием, с задачами и целями последнего».[1214] (выделено мной — А. Э.).

Опасность такого смешения ученые XIXвека видели в преобладании обвинительного начала в работе судебного следователя. «Закон склонился в пользу обвинительной функции следователя, то есть увеличил силы обвинения»[1215], — писал в 1895 году В. П.Даневский. И это несмотря на то, что в ст. 265 УУС специально оговаривалась обязанность судебного следователя «с полным беспристрастием приводить в известность как обстоятельства, уличающие обвиняемого, так и обстоятельства, его оправдывающие».[1216]

Видимо, реальность оказалась слишком далека от идей законодателя, если обвинительное начало предварительного следствия становилось очевидным даже на фоне провозглашенной Уставом УС 1864 года обязанности судебного следователя полно и беспристрастно исследовать как уличающие, так и оправдывающие обвиняемого обстоятельства дела. Что уж говорить о сегодняшнем дне.

Между тем, спустя полтора века новый отечественный УПК РФ с легкостью «исправил» недостатки практической реализации положений УУС 1864 года, устранив «на законном основании» все препятствия к превращению следователя в полноценного обвинителя. В частности, однозначно причислив его к стороне обвинения (п. 47 ст. 5 УПК РФ) и ликвидировав ст. 20 УПК РСФСР, требовавшую от него объективности, всесторонности и полноты исследования обстоятельств события преступления.

Кроме того, законодатель, сохранив дознание в качестве самостоятельной формы предварительного расследования, ввел в закон еще одно новшество, согласно которому производство дознаний по некоторым категориям уголовных дел законом передавалось в ведение следователей Следственного Комитета (п. 7 ч. 3 ст. 151 УПК РФ). По этому поводу профессор Б. Т.Безлепкин с удивлением заметил: «Производящий дознание следователь — явление с научно-теоретических позиций необъяснимое».[1217]

В результате следователь стал почти таким же сыщиком, как орган дознания, а дознаватель превратился в «недоразвитого» следователя. Что, собственно, и позволило Б. Т.Безлепкину охарактеризовать процессуальные нововведения УПК РФ 2001 года как перерождение дознания в следствие второго сорта.[1218] Укрепление позиций следователя — обвинителя и дознавателя — следователя, увы, продолжилось на законодательном уровне и во втором десятилетии ХХI века. Нисколько не сожалея о перспективах превращения частной криминалистической методики «в хлам»[1219], законодатель фактически приступил к изменению структуры досудебного производства, делая бессмысленным само существование стадии возбуждения уголовного дела в качестве самостоятельной стадии уголовного процесса с её особыми целями и задачами.

Так, изменения, внесенные законодателем в структуру досудебного производства в 2013 году, окончательно запутали вопрос о функциональном разграничении розыска (сыска), дознания и предварительного следствия. Расширив круг процессуальных действий, допускаемых до возбуждения уголовного дела (ст. 144 УПК РФ), законодатель фактически превратил их в комплекс, сопоставимый с комплексом неотложных следственных действий, которым ранее, по УПК РСФСР было ограничено производство дознаний по делам, по которым предварительное следствие признавалось обязательным. Но при этом, «забыл» обязать органы расследования с достоверностью устанавливать на этой стадии досудебного производства факт совершения преступления.

По поводу этих процессуальных нововведений профессор Б. Т.Безлепкин справедливо заметил: «Формирование современного института дознания по образу и подобию предварительного следствия- явление необычайно запутанное. … В результате ОРД оказалось ни при чем, … а дознание как предельно напряженная работа по горячим следам тяжких и особо тяжких преступлений… (первоначальный этап расследования), стало отмирать».

Продолжив свои оценки УПК РФ, автор предупредил, мол «история не прощает умозрительных предприятий в правоохранительной сфере, потому что это не художественное творчество, где сюжет может быть продуман самим автором».[1220]

Разобраться в предельно запутанной структуре досудебного производства, представленной дознанием и предварительным следствием, а тем более исправить её недостатки без обращения к историческому опыту, вряд ли возможно. Однако, первое, что нам подскажет история, будет то, что вместо придания возбуждению уголовного дела качеств еще одного «предварительного следствия», целесообразнее было бы вообще ликвидировать эту стадию уголовного процесса как самостоятельную, предоставив органу дознания право начинать работу по делу при наличии только повода. Заявления о преступлении или иного сообщения о криминальном событии было бы вполне достаточно, чтобы, приняв дело к своему производству, заняться розыскной работой и решать первую и важнейшую свою задачу. А именно, подтвердить с достоверностью факт совершения преступления.

То есть примерно так, как это было установлено в дореволюционной России и отражено в Уставе Уголовного судопроизводства 1864 года, где для «начатия дел», подсудных мировым судьям, достаточно было лишь жалобы или сообщения о преступлении — ст. 42 УУС, а для производства дознания — сведений о происшествии (ст. 252 УУС). Для начала же предварительного следствия, проводимого вслед за дознанием, помимо повода, Устав требовал иметь еще и достаточное основание (ст. 262 УУС), в качестве которого признавались результаты полицейского дознания (ст. 260 УУС), сообщения полиции или жалоба частного обвинителя (ст. 263 УУС).

Однако, современный законодатель поступил иначе, продолжив менять структуру досудебного производства путём наделения стадии возбуждения уголовного дела атрибутами предварительного следствия, в частности, возможностями добывать доказательства путем производства комплекса процессуальных действий, не будучи уверенным в криминальном характере расследуемого события. А дознание, которое еще по замыслу разработчиков УУС 1864 года, должно было олицетворять собой розыск, современный законодатель по некоторым категориям дел доверил проводить следователям.

Нет поэтому ничего удивительного в том, что вслед за процессуальной структурой досудебного производства, структура частной криминалистической методики, весь арсенал разработанных криминалистикой алгоритмов следственной работы, будучи плодом многолетних усилий криминалистов, оказались под угрозой, по терминологии профессора А. С.Александрова, «превратиться в хлам». Только вряд ли этому стоит радоваться. Ни к чему хорошему изменения структуры досудебного производства вопреки рекомендациям криминалистики, не привели, и привести не могут. И хотя в условиях этих необъяснимых законодательных инициатив криминалистической методике действительно трудно оставаться научно обоснованной «опорой» современного предварительного следствия, тем не менее, только криминалистика, ставящая перед собой цель познания истины, в состоянии понять всю пагубность состоявшихся изменений процессуальных правил. Ибо только в сохраняющей «здравомыслие» криминалистике можно найти проверенные историческим опытом ответы на вопросы об оптимальной последовательности решения его главных задач на разных этапах. И прежде всего в тех криминалистических разработках, которые отражают наиболее общее структурное оформление предварительного расследования, именуемое «структурой частной криминалистической методики».

Руководствуясь этой структурой, уголовному процессу легче будет искать решение вопроса о разграничении дознания (сыска, розыска) с его обвинительным уклоном и следствия с атрибутами состязательного процесса. Но при этом важно помнить, что криминалистика в разграничении дознания и следствия была и остается приверженной идее формирования структуры досудебного производства на основе поэтапного перехода от доследственной проверки к первоначальному, а затем к последующему этапу расследования. Будучи в значительной части заимствована из донаучной криминалистики, эта структура по сути дела явилась прообразом той самой структуры, которую в 1832 году легализовал Свод Законов Российской Империи, разделив следствие на предварительное и формальное. Это деление и сегодня подсказывает нам путь реформирования досудебных стадий российского уголовного процесса, будучи, как выясняется, заслугой не столько законодателей, сколько донаучной криминалистики. Поскольку и то, и другое было освоено практикой задолго до издания и «Краткого изображения процессов…», и Свода законов Российской Империи.

Идея делить следствие на две стадии: предварительное (розыск) и формальное (доказывание) родилась, как выясняется еще в «древности». Со ссылкой на книгу немецкого автора Бинера, изданную в 1827 году в Лейпциге, и посвященную истории следственного производства, В. А.Линовский писал: «Древний взгляд юристов на inquisitiongeneralis (переводится как «предварительное следствие» — АЭ) постепенно изменяется так, что оно, имевшее сперва предметом исследование, когда не было известно преступление или когда хотя бы было известно преступление, но не было известно лицо преступника, переменилось в следствие предуготовительное, служащее введением дляinquisitionspecialis (в переводе — «формальное следствие» — АЭ). Так что inquisitiongeneralis (предварительное следствие) есть совокупность всех материалов, которые служат к тому, чтоб иметь возможность судить о том, должно ли и можно ли известное лицо по причине известного действия, поставить в состояние обвинения».[1221]

Иными словами, структура предварительного следствия с древних времен включала в себя, во-первых, меры, позволяющие убедиться в преступном характере расследуемого события, и, во-вторых, действия по сбору материала, достаточного для предъявления обвинения конкретному лицу.

Именно так и в той же последовательности отечественными криминалистами формулировались задачи досудебного производства, получившие отражение в структуре частной криминалистической методики. Например, советский ученый-криминалист Б. Л.Зотов говорил: «… всегда следует вначале установить, существовал ли в действительности самый факт и, если существовал, то каков его характер с точки зрения уголовного закона… Вторым основным обстоятельством, которое необходимо исследовать, является установление субъекта преступления».[1222]

Аналогично строится и современная структура частной криминалистической методики расследования, в которой выделены те же задачи для последовательного их решения во время доследственной проверки и на первоначальном этапе расследования.[1223]

Читая далее сочинение В. А.Линовского, находим у него, помимо описания сути формального следствия, для которого, согласно древнему взгляду юристов, предварительное следствие служило неким «введением», ещё и обозначение границы, разделяющей эти этапы досудебного производства.

«Формальное следствие, — говорится в книге В. А.Линовского, — inquisitionspecialis, есть совокупность всех действий следователя, которые направляются против известного лица, поставленного в состояние обвинения по причине известного преступления, чтобы иметь возможность окончательно решить, действительно ли и в каком виде и степени учинило оно рассматриваемое преступление и достойно ли оно наказания или напротив, это лицо должно быть освобождено от лежащего на нём подозрения».[1224]

Таким образом, не только сами стадии расследования преступлений — предварительное и формальное следствие, но и условная граница между ними были чётко обозначены задолго до своего законодательного закрепления в Своде Законов Российской Империи 1832 года. Таковой, кстати, она сохраняется и сегодня, но только в структуре частной криминалистической методики, предлагаемой современными авторами.[1225]

Многие советские процессуалисты, заимствуя эту идею у дореволюционного уголовного процесса, а фактически у «древних юристов» также выделяли два этапа расследования, разделенные появлением фигуры обвиняемого: первый с принятия следователем возбужденного уголовного дела к своему производству и до предъявления обвинения; и второй — от привлечения в качестве обвиняемого до окончания расследования.[1226] Тем не менее, о структуре досудебного производства с её делением на эти два этапа, и с тем же критерием их разграничения, как о процессуально обусловленной структуре можно было говорить весьма условно. Хотя бы потому, что в современном уголовно-процессуальном законе структура досудебного производства как была, так и остаётся сформированной не столько этапами предварительного расследования, сколько его формами: дознанием и предварительным следствием. И даже дознание, предшествующее следствию и проводимое в форме неотложных следственных действий, структурно остаётся весьма неопределенным. Ибо оно завершается не в связи с достижением целей и решением задач, стоящих перед расследованием на каждом его этапе, что отличает криминалистический этап от процессуальной формы, а в связи с истечением сроков или утратой производимыми следственными действиями качеств неотложности до наступления предельного срока. Притом, что критерии оценки неотложности следственных действий законом в принципе регламентированы быть не могут, поскольку невозможность откладывать их производство определяется не процедурными требованиями, а следственной ситуацией.

Таким образом, получается, что только в криминалистической методике и этапы расследования, и условная граница между ними сохраняют качества процедур, имеющих именно познавательные цели, без чего невозможно доказывание ни одного из обстоятельств преступления. Сегодня эти этапы представлены в криминалистической методике доследственной проверкой, первоначальным и последующим этапами расследования, из которых последние два также как предварительное и формальное следствие по законам Российской Империи ХIХ века разделены моментом появления в процессе обвиняемого.[1227]

Такому представлению о структуре предварительного следствия, сформировавшемуся в криминалистической науке, не стоит удивляться, поскольку, как верно заметил И. М.Лузгин, «подразделение расследования на эти два этапа соответствует… не только процессуальной регламентации расследования, но и его познавательной сущности».[1228]

И поэтому, что бы ни изобрели законодатели, принудительно внедряя свои новшества в структуру досудебного производства, исправить издержки их не всегда понятной, а бывает и неоправданной инициативы в этой части оказалась готова и способна только криминалистика. И, прежде всего, потому, что сегодня только криминалистика ставит перед собой цель создания средств познания истины в уголовном судопроизводстве, не ограничиваясь потребностями доказывания. И если досудебное производство, представленное в УПК дознанием и предварительным следствием, максимум на что способно, так это обеспечить законность установленной процедуры, то, придерживаясь криминалистической структуры частной методики расследования, можно добиться еще и достоверности полученных в процессе расследования данных об обстоятельствах дела, а значит, и гарантировать справедливость принимаемых по нему решений.

Поэтому научные рекомендации криминалистики, причем, не только предлагаемая наукой структура расследования, но и любые иные её разработки, если и могут, выражаясь словами профессора А.Александрова, превратиться в «хлам», то не тогда, когда процессуальный закон что-либо меняет в правилах досудебного производства, а когда законодатели делают это, игнорируя достижения, которые после многовековой апробации доказали свою состоятельность.

4.3. Реализация идей криминалистической методики в гипотетической структуре досудебного производства

Надо полагать, что возврат к идее формального разделения досудебных стадий уголовного процесса на этапы, как это было установлено Сводом Законов Российской Империи 1832 года, и сегодня сохраняется в структуре частной криминалистической методики расследования, был бы вполне уместен и своевременен. Для этого досудебное производство должно быть представлено в процессуальном законе унифицированной схемой (структурой), а именно:

1) дознанием (розыском), начинающимся с принятия дела к производству при наличии повода, и решающим свой особый круг задач, из которых первой для органа дознания должна стать задача достоверного подтверждения факта совершения преступления. Только после этого усилия органа дознания могут быть направлены на розыск, установление местонахождения и задержание потенциального преступника;

2) предварительным следствием, к которому можно приступать только после обнаружения и задержания лица, подозреваемого в совершении преступления. Первым следственным действием, с которого будет начинаться предварительное следствие, должен стать допрос обвиняемого.

В предлагаемой структуре досудебного производства и дознание, и предварительное следствие становятся его обязательными стадиями, независимо от вида и тяжести совершенного преступления. При этом предварительное следствие, которому дознание всегда предшествует, вправе проводить только следователь, обладающий статусом федерального судьи. Этот статус гарантирует ему процессуальную самостоятельность и независимость. Называться он может судебным следователем как в дореволюционной России или следственным судьей как в Европе.

В гипотетической структуре досудебного производства, предлагаемой как вариант его реформирования, нет ничего принципиально нового по сравнению с той структурой, которая была представлена Сводом Законов Российской Империи 1832 года, однако в законодательном исполнении просуществовала, увы, недолго. Но именно такими по специфике решаемых задач виделись тогда в структуре досудебного производства «предварительное следствие» (прообраз дознания-розыска) и «следствие формальное» (прообраз второй стадии досудебного производства — следствия предварительного).

Например, профессор В. П.Даневский в 1895 году, так охарактеризовал эти две стадии в структуре досудебного производства. «В содержание розыска, — писал автор, — входит собирание данных необходимых для «открытия преступного деяния и нахождения лица, подозреваемого в его совершении»… «всякими, в законе не запрещенными способами», в то время, как на предварительном следствии судья-следователь «может — и обязан — указывать сторонам на недостающие доказательства и дать сторонам возможность воспользоваться средствами, законом разрешенными для собирания и предоставления доказательств …»[1229]

Принципиальная разница между этими двумя стадиями (этапами) досудебного производства состоит в следующем.

Во-первых, в объёме полномочий, которыми наделены органы, осуществляющие дознание и предварительное следствие. Дознание, руководимое и контролируемое прокуратурой, представляя сторону обвинения, выполняет исключительно розыскные функции. Очевидно, что принцип состязательности на этой первой (розыскной) стадии досудебного производства, если и может в чём-то выражаться, то лишь в том, что тайному совершению преступления государство противопоставляет тайное (негласное) выяснение характера имевшего место события и такое же в основном негласное получение сведений о предполагаемом преступнике и его местонахождении.

Во-вторых, в специфике используемых на каждой из этих досудебных стадий процесса познавательных средств. Так, в дознании, проводимом сыскными службами криминальной полиции (или иного органа дознания) под руководством прокуратуры, должны быть допустимы любые действия и средства, не запрещенные законом. Их применение на стадии дознания определяется исключительно целью установления факта совершения преступления и получения сведений о предполагаемом преступнике и его местонахождении. Только после решения этих задач и обнаружения лица, к которому можно предъявить «претензии», материалы дознания, проверенные и утвержденные прокурором, передаются судебному следователю для проведения первого допроса и ведения следствия. При этом собранные органом дознания сведения и источники информации об обстоятельствах преступления могут быть признаны полноценными судебными доказательствами лишь после их легализации следователем с использованием процессуальных средств.

На предварительном следствии, которое может начинаться не раньше, чем будет задержано лицо, подозреваемое в совершении преступления, процессуально независимый следователь (следственный судья или судебный следователь), получив от прокурора материалы завершенного дознания, вправе проводить только те процессуальные действия, которые прямо предусмотрены уголовно-процессуальным законом. И первым таким следственным действием на этой второй стадии досудебного производства должен стать допрос подозреваемого (обвиняемого), обязанность проведения которого возложена исключительно на судебного следователя. Причём в этом первом допросе адвокат участия не принимает. Только после окончания допроса обвиняемого, главной целью которого является получение объяснений по поводу предъявленного ему обвинения, профессиональный защитник вправе приступить к своим обязанностям. Иными словами принцип состязательности на предварительном следствии реализуется в полной мере только после первого допроса обвиняемого.

Предлагаемое деление начальных стадий уголовного процесса на дознание и предварительное следствие, исчерпывающе представляющие досудебное производство, могло бы стать сегодня одним из вариантов его реформы, если бы не российская действительность, которая, к сожалению такова, что идея формирования структуры досудебного производства на основе разделения функций её субъектов и очередности решаемых ими задач усилиями законодателя действительно рискует превратиться в тот самый хлам, о котором как о неизбежной перспективе криминалистических разработок, рассуждает профессор А. С. Александров. И именно потому, что, начиная с первых советских УПК структура досудебного производства была заменена на дознание и следствие, разделенные не по функциям или специфике решаемых задач, как это было в Своде законов Российской Империи 1832 г. и отчасти в УУС 1864 г., а по подследственности, определявшейся степенью тяжести совершенных преступлений, что сделало дознание и предварительное следствие в принципиальном, познавательном плане практически неразличимыми.

Но даже после этих изменений криминалистике удалось сохранить то, что было наработано за годы её существования, в том числе восстановить хорошо известную «древним юристам» структуру расследования уголовных дел в виде сменяющих друг друга этапов, определив для каждого из них свои специфические задачи. И сегодня структура частной криминалистической методики служит не только полезной научной рекомендацией следователям и дознавателям, ориентируя их на то, как следует строить свою работу по уголовному делу, но и прямым напоминанием о том, к чему приводит забвение исторического прошлого, если бездумно менять структуру досудебного производства «назло» криминалистам.

Похожую структуру можно найти только в её аналогах, ставших прообразом современной структуры частной криминалистической методики и известных в истории уголовного судопроизводства как предварительное и формальное следствие.

Рискну предположить, что в случае возврата к идеям, касающимся структуры расследования преступлений, мы будем иметь не только основу для реформирования отечественного досудебного производства, но и перспективы для исправления ошибок, непризнание которых порождает новые злоупотребления со стороны правоохранительных и судебных органов страны. Для этого некоторым представителям уголовно-процессуальной науки было бы куда полезнее не «грехи» искать у коллег криминалистов, особенно там, где их нет, а пути повышения эффективности взаимодействия с ними для решения общих проблем.

Таковы представляются рациональные пути развития криминалистической методики, и возможности использования её достижений для совершенствования российского уголовно-процессуального законодательства, в том числе с учётом накопленного исторического опыта. И, прежде всего, достижений в разработке структуры частной криминалистической методики, которая может быть с успехом и пользой заимствована уголовным процессом для реформирования досудебного производства. Хочется верить, что при таком взаимодействии двух отраслей знания то, что наработано криминалистикой за многие десятилетия и столетия своего существования, будучи воспринято уголовно-процессуальной наукой, всё же не превратится «в хлам», как это прогнозирует один известный профессор.

Глава 5. Проблемы развития криминалистической методики

Криминалистическая методика, соединяя в себе все части криминалистики (общую теорию, криминалистическую технику, криминалистическую тактику) представляет собой совокупность теоретических и практических направлений развития всей криминалистики, объединяя при этом также многочисленные источники правовых и других наук, а также социальной деятельности, направленной на борьбу с преступлениями. Уровень и перспективы развития криминалистической методики расследования преступлений должны отражать современные реалии, что с одной стороны включает исследование способов совершения различных преступлений, включая формирующиеся, а с другой, конструирование традиционных и новейших возможностей борьбы правоохранительных органов с криминальными явлениями в условиях развития правового государства. Как пишет С. Ю. Косарев, криминалистические методики расследования преступлений являются самостоятельным объектом научного исследования, проводимого в целях выработки теоретических выводов различной степени абстракции. Наука же призвана постоянно совершенствовать собственный «продукт», познавая объективные закономерности, связанные с указанной разработанной областью[1230]. И поскольку криминалистическая методика всегда связана с тайной и сокрытием совершенных преступлений, то всегда существует проблематика научных и практических исследований в данной отрасли криминалистики, где цена ошибок — это человеческие судьбы и жизни.

Для начала обозначим общие проблемы современной криминалистической методики и возможные пути их решения.

Дискутируемой тенденцией развития криминалистической методики расследования преступлений является их укрупнение и, так называемая, алгоритмизация. Достаточно давно ведутся научные изыскания с целью найти наиболее общие структуры криминалистических методик расследования, с помощью которых возможно было бы расследовать большинство преступлений. Отсюда возникают учения об общем методе расследования (С.Н.Чурилов), о родовых и групповых методах расследования (Н.А.Данилова, С. П.Кушниренко), о базовом методе расследования (Ю.П.Гармаев, А. Ф.Лубин, М. В.Субботина). Данная проблема требует системного решения как путем продолжения создания наиболее укрупненных методик расследования, так и частных специфичных методик, но существующих в единой системе методического и методологического обеспечения расследования преступлений.

В этой связи существует практическая необходимость исследований по двум направлениям создания укрупненных или комплексных методик расследования. Во-первых, совокупные методики расследования требуются по вновь возникающим составам преступлений, в частности, финансово-предпринимательским, банковским, компьютерным, в сфере деятельности мобильной связи, коррупционным преступлениям, экстремистско-террористическим и др. Наличие групповых методик закладывает теоретическую базу расследования новых преступлений либо преступлений, специфичные черты которых не укладываются в общие схемы алгоритмов их расследования[1231]. Во-вторых, на сегодня практически не существует нормативной регламентации внедрения созданных частных криминалистических методик в деятельность правоохранительных органов. Сформированные методики, причем нередко в достаточной степени обоснованные и апробированные, существуют иногда лишь как теоретические конструкции без их использования в работе следственных и оперативно-розыскных органов. И здесь вряд ли стоит исходить из утверждения, что частная криминалистическая методика является системой криминалистических рекомендаций, то есть научно обоснованных советов, касающихся организации расследования, выбора и применения с учетом определенных обстоятельств технико-криминалистических средств и криминалистических приемов[1232]. Думается, речь может идти не только об активном продвижении научно разработанных методик в практику в виде рекомендаций, но и об обязательности их использования в деятельности органов следствия путем создания соответствующих нормативных приказов и инструкций. В частности, возможно создание алгоритмов производства обязательных первоначальных следственных и процессуальных действий после возбуждения уголовного дела.

Далее, общей правовой или процессуальной проблемой развития современной криминалистической методики является использование ее разработок в условиях все более усиливающейся состязательности уголовного судопроизводства. Как известно, согласно ст. 6 УПК РФ уголовное судопроизводство имеет своим назначением, как защиту прав и законных интересов лиц и организаций, потерпевших от преступлений, так и защиту личности от незаконного и необоснованного обвинения, осуждения, ограничения ее прав и свобод. В этом отношении определенной коллизией существования научно исследуемой криминалистической методики является то, что основные ее «потребители» — правоохранительные органы в лице следователей и оперативных работников, которые относятся к стороне обвинения. Однако это вовсе не значит, что криминалистическая методика, а вместе с ней техника и тактика должны нести обвинительный уклон, не ориентируясь на версии защиты, особенно при категоричном отказе подозреваемых или обвиняемых от признания вины, а следовательно, и воспрепятствования ими уголовному преследованию.

Иными словами, не согласие подозреваемого (обвиняемого) с позицией следователя вовсе не говорит о негативной стороне криминалистической методики, а, наоборот, требует разработок новых тактических приемов, комбинаций и операций с целью оптимальной всесторонней проверки противоположных версий обвинения и защиты с перспективой возможной их истинности. Нужно исходить из того, что криминалистика направлена на достижение истины и при этом не имеет значения относимость лица ее использующего к стороне защиты или стороне обвинения, поскольку в обоих случаях следует делать все возможное, чтобы избежать ошибок в отношении лица, совершившего преступление[1233].

Соответственно, если мы относим криминалистику к науке (а иное невозможно), то ее научный предмет исследований должен носить исключительно объективный характер. Никакая наука не признает субъективные направления исследований, зависимые от заинтересованности человека в силу различных личных причин или требуемых одномоментными потребностями государственных органов, политических интересов или даже коррупционных мотивов. Любая отрасль науки, что относимо и к криминалистике, не должна иметь только один уклон, только одно направление, в данном случае в сторону обвинения и борьбы с преступностью, не предполагая одновременно и защиту человека от необоснованного подозрения или обвинения, что также требует научных исследований. Иными словами, криминалистика в части ее криминалистической методики, одновременно должна работать как на сторону обвинения, так и на сторону защиты в условиях объективного анализа реальной действительности, то есть закономерностей существования криминала и работы органов расследования.

При исследовании методик расследования отдельных видов преступлений, как известно, существует триединство категорий следственных ситуаций, выдвижения версий и планирования расследования. Вместе с тем любая следственная ситуация рождает изначально практически всегда две главные версии, которые могут существовать в различном виде, но которые есть всегда — это версии защиты и версии обвинения. Отсюда и планирование следственных действий и оперативно-розыскных мероприятий должно исходить также из главных версий защиты и версий обвинения. Более того, исходя из презумпции невиновности, версия защиты предполагает более тщательную работу органов следствия, чем проверка версий обвинения, хотя практика, к сожалению, идет от обратного.

В настоящее время достаточно разработана тема структуры криминалистической методики расследования отдельных преступлений, которая в наиболее укрупненном виде включает в себя элементы криминалистической характеристики преступлений, первоначальных следственных и оперативных-розыскных действий, исследование следственных ситуаций, выдвижения версий и планирования расследования, завершаясь тактикой производства отдельных следственных действий. Вместе с тем требует дальнейших исследований тема организации расследования отдельных видов преступлений. На сегодня многие уголовные дела расследуются до одного года и более, что в свою очередь ведет к утере доказательств, несвоевременному судебному разбирательству, а в целом к признакам дискредитации правоохранительных органов. В данном случае необходимо в рамках криминалистической методики расследования отдельных преступлений определить основные элементы организационной структуры расследования или элементы организации расследования[1234].

Другим важным направлением, связанным со структурой и организацией расследования и одной из необходимых задач совершенствования методики расследования практически всех видов преступлений, является оптимальное использование результатов оперативно-розыскной деятельности. Здесь чаще всего следователи безоговорочно принимают выводы оперативно-розыскной работы и на их основе строят дальнейшую следственную деятельность. Реже встречается другая крайность как не принятие или не понимание результатов оперативной работы, что в целом ослабляет оперативное сопровождение расследования уголовного дела.

Вместе с тем оперативно-розыскная деятельность полностью реализует свои возможности только в сфере криминалистики, как при изучении преступных деяний, так и при криминалистической деятельности по расследованию преступлений. В то же время цельных криминалистических исследований, которые бы могли показать с одинаковой эффективностью и работу органов предварительного следствия и оперативно-розыскных органов практически не существует. Есть работы, посвященные взаимодействию оперативных органов и следователя, работы по использованию результатов ОРД на предварительном следствии, по проведению совместных тактических операций следственных и оперативных органов и т. д. Однако они не содержат системы совместной работы оперативных органов и следователя по выявлению, раскрытию и расследованию сложных уголовных дел, групповых или многоэпизодных преступлений, когда идет оптимальное сочетание следственной и оперативной деятельности, когда следственные действия идут одновременно с оперативно-розыскными мероприятиями в структурном единстве. Без такой системной связки невозможно работать по традиционным видам преступлений, а тем более по новейшим видам в области компьютерных технологий, банковских операций, террористических преступлений и т. д.

Переходя на отдельные направления частной методики расследования, прежде всего отметим, что на сегодня существуют два наиболее актуальных направления по борьбе с особыми видами преступлений — коррупцией и терроризмом. Мы считаем, что вряд ли стоит их выделять, поскольку от этого в определенной мере страдает противодействие другим видам преступлений, которые не менее опасны для общества и требуют такого же большого внимания правоохранительных органов. В то же время следует рассмотреть наиболее актуальные задачи и перспективы борьбы с коррупцией и терроризмом в плане криминалистической методики.

В сфере борьбы с преступлениями коррупционного характера и, прежде всего при получении взяток, в методике расследования получает развитие новый способ, или, скажем так, стандарт, доказывания — путем дачи показаний свидетелями. Ранее получение взятки раскрывалось и пресекалось путем проведения тактической операции как задержание с поличным (оперативный эксперимент) и это было основным доказательством обвинения. Можно еще основывать доказывание на предмете преступления, то есть если обнаружен сам предмет взятки, и при этом имеют место соответствующие решения взяткополучателя в пользу взяткодателя, особенно если они незаконного характера. Однако в последнее время стали достаточными показания взяткодателя и наличие принятия соответствующего решения должностным лицом (взяткополучателем) законного или незаконного характера. Так на основе «озаряющейся памяти» взяткодателей выявляются и раскрываются преступления прошлых лет, хотя причинами их запоздалых воспоминаний являются надлежащие оперативно-розыскные разработки.

На наш взгляд, задачей криминалистики в данном случае является создать определенный алгоритм доказывания получения взяток по прошествии определенного времени после самого факта преступления. Разумеется, одних показаний взяткодателя в данном случае недостаточно. В процессе расследования следует доказать наличие юридических решений в отношении взяткодателя или его представителей, факты вымогательства взятки, факт ее получения, отсутствие признаков ложного доноса и т. д. Отражением преступления будут установленные встречи или иные контакты (по телефону, скайпу) между взяткополучателем и взяткодателем, незаконные или с нарушенным порядком принятые правовые решения в отношении взяткодателя, наличие необъяснимых денежных и материальных обогащений в исследуемое время и т. д. Все это требует создания особой схемы доказывания в условиях чаще всего отрицания вины подозреваемым или обвиняемым. К сожалению, методика расследования преступлений в этом случае больше исходит из практики судебных решений, когда признаются факты взяточничества исключительно на основе показаний свидетелей. Такие судебные решения вызывают обоснованные сомнения с позиций уголовно-процессуальных критериев оценки доказательств. Все это требует соответствующих криминалистических исследований вместе с применением процессуальной теории доказывания по собиранию, проверке и оценке соответствующих доказательств.

В то же время мы считаем, что главным преступлением коррупционного характера являются хищения и, в первую очередь, это посягательства на бюджетные средства. В настоящее время на фоне разоблачений о многомиллиардных хищениях и обнаружении денег у должностных лиц государственных органов, мы не видим упреждающую работу соответствующих правоохранительных служб по выявлению и пресечению преступлений корыстной направленности. Соответственно, есть проблемы в методике расследования таких преступлений с момента их выявления и первоначальных следственных и оперативно-розыскных действий. В этом отношении проблемы существуют в сфере соотношения уголовных и гражданских правоотношений, преюдиции определенных судебных решений, включая арбитражные, искажающие следовую картину преступлений. Причем здесь мы снова возвращаемся к эффективному использованию результатов оперативно-розыскной деятельности на предварительном следствии, когда необходимо включать оперативные разработки в системные следственные действия по обнаружению, исследованию и фиксации соответствующих доказательств на самых ранних этапах оперативно-розыскной и уголовно-процессуальной деятельности.

Вопросы расследования экстремистских преступлений находятся на грани политики и уголовного права, что требует не только профессионального юридического мышления следователя, но и его гражданской позиции при определении наличия или отсутствия состава преступления. Когда речь идет о радикальных религиозных течениях, националистических или фашистских движениях, то методика расследования данных преступлений должна включать в себя приемы обнаружения следов криминальных явлений, тактики следственных действий по выявлению вербальных признаков преступлений и их соответствию с исследуемыми вещественными доказательствами в виде предметов и орудий преступлений. Сложностью здесь будет установление факта как наличия той или иной преступной экстремисткой (террористической) организации или личности преступника, так и их чаще всего скрытой деятельности, направленной на противозаконные антиконституционные цели.

Вместе с тем, если криминалистическая методика расследования преступлений исходит из материальной основы уголовного права, то следует основывать выявление экстремистских преступлений на положениях составов преступлений соответствующих норм УК РФ и которые находятся в рамках конституционных прав человека.

К примеру, в этом случае не может быть понятия не разрешенные демонстрации и митинги, что исходит из ст. 31 Конституции РФ, в соответствии с которой никакого разрешения не нужно на право граждан Российской Федерации собираться мирно, без оружия, проводить собрания, митинги и демонстрации, шествия и пикетирование. То есть методику расследования в этом случае следует начинать с основополагающего закона Российской Федерации и учитывать при этом незаконные действия органов государственной власти и правоохранительных органов, незаконно запрещающих названные мероприятия. Любой разгон, насильственные действия мероприятий следует рассматривать через призму криминалистической методики превышения должностных полномочий или злоупотребления ими, а следовательно, в рамках презумпции невиновности. Отсюда мы говорим как о знании методики расследования и правовой позиции следователя. Соответственно методика расследования экстремистских преступлений не должна исходить из прихоти политических сил, государственных интересов и т. д., а только из четкого понимания закона, как основы криминалистической методики.

Еще одной наиболее актуальной проблемой криминалистической методики является расследование компьютерных преступлений и иных преступлений, связанных с электронными или цифровыми объектами. На сегодняшний день существует сравнительно много научных и учебных работ по методике расследования преступлений, связанных с компьютерными технологиями, мошенничествами с применением сотовых телефонов, с применением хакерских атак, направленных на хищение денежных средств из банков, коммерческих организаций и т. д. Однако все это требует дальнейших разработок в интеграционной схеме криминалистики, оперативно-розыскной деятельности и уголовного процесса по оптимальным способам выявления, раскрытия, расследования и доказывания соответствующих составов преступлений.

Таким образом, криминалистическая методика расследования преступлений — постоянно развивающийся прикладной раздел криминалистики, основанный на практике расследования уголовных дел, их теоретическом обобщении и определении новых способов выявления, раскрытия и расследования преступлений. Исследования в сфере криминалистической методики изначально исходят из общих задач построения раскрытия и расследования преступлений, относящихся либо к расследованию всех преступлений, либо к роду или группе преступлений, что требует значительного обобщения показателей по уголовным делам. В то же время другая часть исследований направлена на установление общих положений расследования отдельных видов преступлений, что исходит как из общих закономерностей криминалистической методики, так и из специфики совершения отдельных видов преступлений и способов их расследования. Необходимо отметить, что криминалистическая методика расследования должна иметь не только ретроспективный характер, но и разрабатываться с перспективой совершенствования, моделирования новых видов преступлений и их расследования. Выполнение перечисленных направлений развития криминалистической методики требует дальнейших научных и практических исследований.

Примечания

1

Впервые автор дал объяснение этому названию в третьем издании своего «Руководства для судебных следователей», опубликованном в 1898 году. См. русский перевод этого издания: Д-р Ганс-Гросс. Руководство для судебных следователей как система криминалистики. Перевод с немецкого. — СПб, 1908. С.VIII.

2

Ганс Гросс. Указ. Работа. С. XVII.

3

Рузавин Г.И. Научная теория.: логико-методологический анализ. — М., 1978. С. 166.

4

Фрэнсис Бэкон. Сочинения в двух томах. 2-е изд. испр. и доп. Том 1. — М., 1977. С. 329.

5

Белкин Р.С. Криминалистика: проблемы сегодняшнего дня. — М.: Норма, 2001. С.219.

6

Лекторский В.А., Швырев В.С. Методологический анализ науки: (типы и уровни) // Философия, методология, наука/Отв. ред. В.А.Лекторский. — М., 1972. С.29.

7

См., например, Кураев В.И. Формализация языка науки и философские исследования // Там же. С. 89; Сиденко В.М., Грушко И.М. Основы научных исследований. — Харьков, 1977. С.8; Мостепаненко М.В. Филоософия и методы научного познания. — М., 1972. С.197; Карпович В.М. Проблема, гипотеза, закон. — М., 1980. С.121 и др.

8

Рузавин Г.И. Научная теория: логико-методологический анализ. — М., 1978. С.14

9

Рузавин Г.И. Указ. работа. С.15.

10

Украинцев Б.С. Отображение в неживой природе. — М.: Изд-во «Наука», 1969. С.33.

11

О законах развития науки криминалистики подробно говорится в работах Р.С.Белкина. См, например: Общая теория советской криминалистики. — Саратов, 1986. С. 178–201; Криминалистика: проблемы, тенденции, перспективы. Общая и частные теории. — М., 1987. С. 29–42; Курс криминалистики. В трех томах. Том 1. — М., 1997. С. 241–261 и др.

12

О криминалистических принципах практической деятельности см. § 3 настоящей главы.

13

См., например: Белкин Р.С. Общая теория советской криминалистики. — Саратов, 1986.С.172.

14

Г.Гросс. Руководство для судебных следователей как система криминалистики. Изд-е 4. — СПб, 1908. С. 10.

15

Карпович В.Н. Указ. работа. С.140.

16

История политических и правовых учений. Часть 1. Зарубежная политико-правовая мысль. Хрестоматия /составитель В.В.Ячевский. — Воронеж, 2000. С.100.

17

Украинцев Б.С. Отображение в неживой природе. — М., 1969. М.17.

18

Руткевич М.Н. Диалектический материализм. — М., 1973. С.149.

19

О том, что не существует «принципиально» не раскрываемых преступлений как о законе криминалистики я писал еще в 1991 году: см. Эксархопуло А.А. Сущность криминалистической теории. — Вестник Ленинградского университета. Серия 6. Вып.4. Л., 1991. С.84.

20

Карпович В.Н. Проблема, гипотеза, закон. — Новосибирск, 1980. С.52.

21

Павлов Т. Теория отражения. // В кн.: Избранные философские произведения. Т.3. М., 1962. С.37.

22

Белкин Р.С. Криминалистика: проблемы, тенденции, перспективы. С. 72–73.

23

Белкин Р.С. Указ. работа. С. 73.

24

Белкин Р.С. Криминалистика: проблемы сегодняшнего дня. — М., 2001. С. 60.

25

Александров А.С. Семь смертных грехов современной криминалистики. — http://www.iuaj.net/node/342.

26

Там же.

27

Энгельс Ф. Диалектика природы. — Изд-е 7-у. «Партиздат ЦК ВКП (б)», 1936. С.7.

28

Крылов И.Ф. В мире криминалистики. — Л.: Изд. ЛГУ, 1989. С. 222.

29

Там же. С. 224–228.

30

Ларин А.М. Криминалистика и паракриминалистика. — М., 1996. С. 9 — 10.

31

В глазу не только «приемник», но и «излучатель» // Комсомольская Правда. 15–22 июня 2006 г.

32

Фрэнсис Бэкон. Сочинения в двух томах. Изд-е второе, исправленное и дополненное. Том 1. — М.: «Мысль», 1977. С. 110.

33

Рузавин Г.И. Научная теория: логико-методологический анализ. — М., 1978. С.116.

34

Р. С. Белкин называет эти базовые для создания новых криминалистических теорий информационные комплексы эмпирическими и теоретическими предпосылками, выделяя в первой группе положительный и отрицательный опыт применения в борьбе с преступностью криминалистических средств, приемов и методов, эмпирические законы и др., а во второй — исходные криминалистические понятия, принципы, гипотезы. См.: Белкин Р. С. Общая теория советской криминалистики. Саратов, 1986. С. 206–209.

35

Рузавин Г. И. Научная теория: логико-методологический анализ. М., 1978. С. 145.

36

Капица П.Л. Эксперимент. Теория и практика. 4-е изд-е. — М., 1987. С.15.

37

Карпович В. Н. Проблема, гипотеза, закон. С. 15.

38

См.: Баев О.Я. Криминалистические средства и методы исследования преступлений// Криминалистические средства и методы исследования преступлений. Вып.10. — Воронеж, 1999. С.16; Криминалистические аспекты профессиональной защиты по уголовным делам / Ответственный редактор В.Н.Смирнов. — Екатеринбург, 2001; Тактика, методика и стратегия профессиональной защиты. — Екатеринбург, 2002.

39

Криминалистика /под ред. А.В.Дулова. — Минск, 1996. С. 21–28; Эксархопуло А.А. Криминалистика. Учебник. — СПб, 2009. С. 36–40; Криминалистика /под ред. Т.А.Седовой и А.А.Эксархопуло. — СПб, 2001. С. 23–24.

40

См.: Белкин Р.С. Криминалистика: проблемы сегодняшнего дня. — М., 2001. С. 32–46. и др.

41

Рузавин Г.И. Указ. соч. С.9.

42

Белкин Р.С. Курс криминалистики. В трех томах. Том 2. — М., 1997. С. 325–327; Гончаренко В.И. Классификация наук и судебная экспертиза. // В сб.: Роль и значение деятельности профессора Р.С.Белкина в становлении и развитии современной криминалистики: Материалы международной научной конференции. — М., 2002. С.247.

43

См. подробно: Эксархопуло А.А. Основы криминалистической теории. — СПб, 1992. С. 49–56; Эксархопуло А.А. Теоретические проблемы идентификации материалов и веществ. // В сб.: Воронежские криминалистические чтения. Вып.6. — Воронеж, 2005.

44

Капица П.Л. Эксперимент: теория и практика. 4-е изд. М., 1987. С.167.

45

Зудин В.Ф. Криминалистическая профилактика преступлений: автореф. докт. дисс. — Киев, 1988; Иванов И.И. Криминалистическая профилактика преступлений (комплексное научно-практическое исследование). — СПб, 2004 и др.

46

Белкин Р.С. Курс криминалистики. Том 2. — М., 1997. С. 420–444 и др.

47

Винберг А.И. Теория доказательств в науке советской криминалистики // Советское государство и право, 1977. № 12.; Новик В.В. Криминалистические аспекты доказывания по уголовным делам. — СПб, 2005 и др.

48

Подробно о путях сознательного «выхода» на криминалистическую проблему см.: Эксархопуло А.А. Основы криминалистической теории. — СПб., 1992. С. 44–61.

49

Рузавин Г.И. Научная теория: логико-методологический анализ. С. 150–151.

50

Там же. С.179.

51

Белкин Р.С. Общая теория советской криминалистики. Саратов, 1986. С.386.

52

См.: Крылов И.Ф. Криминалистическое учение о следах. — Л., 1976. С.73.

53

См., например: Моисеева Т.Ф. Комплексное криминалистическое исследование потожировых следов человека. — М., 2000. С. 28–39.

54

См.: В глазу есть не только приемник, но и излучатель. // Комсомольская Правда. 2006 г. 15–22 июня.

55

Мысль можно сфотографировать. // Комсомольская Правда. 2006 г. 15–22 июня.

56

Фрэнсис Бэкон. Сочинения в двух томах. Изд-е второе, исправленное и дополненное. Том 1. — М.: «Мысль», 1977. С.114.

57

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т.29. С. 152–153.

58

Аристотель. Метафизика. — М.: Изд-во «Эксмо», 2006. С.5.

59

Там же. С.157.

60

Александров А.С. Семь смертных грехов современной криминалистики. — http://www.iuaj.net/node/342

61

Сокол В.Ю. Кризис отечественной криминалистики. — Краснодар, 2017.

62

Александров А.С. Указ. работа.

63

Там же.

64

Там же.

65

Рузавин Г.И. Научная теория. Логико-методологический анализ. — М.: «Мысль», 1978. С.166.

66

Г.И.Рузавин отмечал, что «достоверность теории, несомненно, выше, чем, например, эмпирическое исследование». Там же. С.9.

67

Мостепаненко М.В.Философия и методы научного познания. — Л.: Лениздат, 1972. С.153.

68

Слово о науке. Книга первая. Афоризмы. Изречения. Литературные цитаты / Сост., автор предисловия и введений к главам Е.С. Лихтенштейн. М.: «Знание», 1976. -http://personalism.narod.ru/slovo.html

69

Рузавин Г.И. Указ. работа. С.20.

70

Д-р Ганс Гросс. Руководство для судебных следователей как система криминалистики. — СПб, 1908. С. ХVII.

71

Даневский В.П. Наше предварительное следствие: его недостатки и реформа. — Киев, 2003. С.53.

72

Аристотель. Метафизика. — М.: изд-во «Эксмо», 2006. С.158.

73

Там же. С.160.

74

Александров А.С. Указ. работа.

75

Мухин Г.Н., Исютин-Федотков Д.В. Научные криминалистические исследования: современные проблемы, перспективы. — М.: Юрлитинформ, 2013. С. 4–5.

76

Глотов О.М. Роль теории в современной криминалистической практике. // Применение научных методов при расследовании преступлений и изучении преступности: Материалы конференции. Часть 1. — М., 1973. С.62.

77

Там же. С.60.

78

Эта мысль принадлежит Ф.Энгельсу, который писал: «Всякому, кто занимается теоретическими вопросами, результаты современного естествознания навязываются с той же принудительностью, с какой современные естествоиспытатели — желают ли они того или нет — вынуждены приходить к общетеоретическим выводам». См.: Энгельс Ф. Диалектика природы. — М.: Партиздат ЦК ВКПб, 1936. С. 69.

79

Степин В.В. К проблеме структуры и генезиса научной теории. Философия. Методология. Наука. — М.: «Наука», 1972. С.171.

80

Фрэнсис Бэкон. Сочинения в двух томах. Изд-е второе, исправленное и дополненное. Том 1. — М.: «Мысль», 1977. С.91.

81

Так, для практической апробации изготовленного нами в 1979 году совместно с инженером Ю.А.Донцовым ультразвукового искателя тайников, чья эффективность экспериментально была подтверждена, я направил соответствующее предложение в ведущее научно-исследовательское учреждение МВД СССР. Последовал лаконичный ответ: мол, внедрение вашего прибора — есть исключительно ваша забота, и поэтому вам надлежит прежде самим апробировать предлагаемый прибор на практике, и только потом мы рассмотрим ваше предложение. См.: Эксархопуло А.А. Правовые, тактико-технические и организационные вопросы поиска скрытых криминалистических объектов. /дисс. канд. юрид. наук. — Л., 1980.

82

Один из примеров такого невежественного осуждения криминалистических идей, в частности, криминалистических программ, методик и алгоритмов, описан в кн.: Эксархопуло А.А., Макаренко И.А., Зайнуллин Р.И. Криминалистика: история и перспективы развития: монография. — Изд-во Юрайт, 2019. С. 135–149.

83

Александров А.С. Указ. работа.

84

См.:http://o-psihologii.info/obshee/672-lingvopsixologiya.html;https://vuzlit.ru/713765/lingvo_psihologicheskie_osnovy_rechi;

https://cyberleninka.ru/article/v/lingvo-psihologicheskie-osnovy-rechevogo-obscheniya и др.

85

Сокол В.Ю. Кризис отечественной криминалистики. — Краснодар, 2017. С.14.

86

См., например: Бахин В.П., Карпов Н.С. Материалы к изучению практики борьбы с преступностью — Киев, 2007. С.52, 427–428 и др.

87

Там же. С. 69.

88

Сокол В.Ю. Указ. работа. С.19.

89

Анализ современной следственной и судебной практики см., например: Эксархопуло А.А. Сборник заключений по результатам анализа материалов уголовных дел. Часть 1. Дела о преступлениях против половой неприкосновенности и половой свободы личности. — Уфа: Изд-во БашГУ, Институт права, 2019; его же: Сборник заключений по результатам анализа материалов уголовных дел. Часть 2. Экономические преступления. — Уфа: Изд-во БашГУ, Институт права, 2019.

90

Ганс Гросс. Руководство для судебных следователей как система криминалистики. — СПб, 1908. С.Х.

91

В России пытка была запрещена в 1801 г., а клеймение формально отменено лишь в 1863 году.

92

Об истории развития криминалистического учения о следах см. подробно: Крылов И.Ф. Криминалистическое учение о следах. Л., 1976. С. 3–43.

93

См.: Крылов И.Ф. В мире криминалистики. 2-е издание переработанное и дополненное. Л., 1989. С. 10–11, 76-101.

94

Ганс Гросс. Указ. соч. С. 330.

95

Об истории дактилоскопии см. подробно: Крылов И.Ф. Криминалистическое учение о следах Л., 1976. С. 17–29.

96

Ганс Гросс. Указ. соч. С.340.

97

Подробно о работе Е.Ф.Буринского по созданию методов судебно-исследовательской фотографии рассказано в кн.: Крылов И.Ф. Были и легенды криминалистики. Л., 1987. С. 22–48; Его же: В мире криминалистики. 2-е изд. перераб. и доп. — Л., 1989. С. 52–53, 63–68; Белкин Р.С. История отечественной криминалистики. М., 1999. С. 13–15 и др.

98

Крылов И.Ф. В мире криминалистики. 2-е изд. перераб. и доп. С. 125–126.

99

Подробно о тактических и методических рекомендациях, содержавшихся в работах по уголовному процессу см.: Белкин Р.С. История отечественной криминалистики. С. 1–19.

100

См., подробно: Эксархопуло А.А. Криминалистика: теоретические проблемы и практические решения. — Уфа: Изд-во БашГУ, 2018. С. 102–104.

101

Линовский В.А. Указ. работа. С. 100–101.

102

Цит. по кн. Белкин Р.С. История отечественной криминалистики. С.2

103

Там же. С.3

104

Рейсс Р.А. Научная техника расследования преступлений. — СПб, 1912.

105

Проблемы криминалистики // Материалы научного совещания по криминалистике при Всесоюзном институте юридических наук. М., 1947. С.11.

106

Пионтковский А.А. К вопросу о теоретических основах советской криминалистики // Советская криминалистика на службе следствия. Вып. 6. — М., 1955. С.7.

107

Пионтковский А.А. Указ. соч. С. 7–8.

108

Советская криминалистика на службе следствия. Вып.7. — М., 1956. С.158.

109

Белкин Р.С., Винберг А.И. Криминалистика и доказывание. — М., 1969; Криминалистика. Общетеоретические проблемы. — М., 1973; Белкин Р.С. Ленинская теория отражения и методологические проблемы советской криминалистики. — М., 1970 и др.

110

См.: Белкин Р.С., Винберг А.И. Криминалистика. Общетеоретические проблемы. — М., 1973. С.12.

111

Мостепаненко М.В. Философия и методы научного познания. — Л., 1972. С. 156.

112

Белкин Р.С., Винберг А.И. Криминалистика и доказывание. — М., 1969. С.34.

113

Белкин Р.С. Курс криминалистики в трех томах. Том 1. — М., 1997. С.41.

114

Там же. С.390. Его же. Криминалистическая энциклопедия. 2-е изд. доп. — М., 2002. С.7.

115

Белкин Р.С. Курс криминалистики в трех томах. Том 1. — М., 1997. С. 58–60.

116

Там же. С.58

117

Рузавин Г.И. Научная теория: логико-методологический анализ. — М., 1978. С.104.

118

См.: Эксархопуло А.А. Криминалистика. Учебник. — СПб., 2009; Макаренко И.А., Эксархопуло А.А. Криминалистика. Учебник для бакалавриата. — М., 2014 и др.

119

Яблоков Н.П. Криминалистика. Учебник. Изд. 2. — М., 2009.

120

Курс криминалистики в трех томах. Том 1. Общетеоретические вопросы. Криминалистическая техника. Криминалистическая тактика. / Под ред. О.Н.Коршуновой и А.А.Степанова. — СПб, 2004; Князьков А.С. Криминалистика. Курс лекций. — Томск, 2008.

121

В русском языке слова «теория» и «учение» употребляются как синонимы. См.: Ожегов С.И., Шведова Н.Ю. Толковый словарь русского языка: 80 000 слов и фразеологических выражений. 4-е изд., дополненное. М., 1999. С.794, 845.

122

Белкин Р.С. Курс советской криминалистики в 3-х томах. Том 1. — М., 1978. С.10; Его же: Общая теория советской криминалистики. — Саратов, 1986; Его же: Курс криминалистики в 3-х томах. Т.1: Общая теория криминалистики. — М., 1997. С. 52–53.

123

Селиванов Н.А. Советская криминалистика: система понятий. — М., 1982. С.12.

124

Советская криминалистика. Теоретические проблемы. — М., 1978. С.28.

125

Белкин Р.С. Курс криминалистики. Т.2. — М., 1997. С. 5

126

Там же. С.27.

127

Там же. С.7.

128

Белкин Р.С. Криминалистика: Проблемы сегодняшнего дня. — М.: Норма, 2001. С.68.

129

Жижина М.В., Ищенко Е.П. История развития и современные представления об объекте и предмете криминалистики // Библиотека криминалиста. № 3 (4). 2012. С. 24–25.

130

Материалистическая диалектика. В пяти томах. Том 3. Диалектика природы и естествознания /отв. ред. В.П.Петленко. М.,1982. С.128.

131

Ганс Гросс. Руководство для судебных следователей как система криминалистики. 4-е дополненное издание. СПб, 1908. С. XI.

132

Образцов В.А. Основы криминалистики. — М.: Юрист, 1996. С. 11.

133

Ганс Гросс. Указ. работа. С. VIII.

134

Белкин Р.С. Курс криминалистики в трех томах. Т.1. — М., 1997. С.112.

135

Г.Гросс. Руководство для судебных следователей как система криминалистики. Изд-е 4. СПб, 1908. С. 10.

136

Материалистическая диалектика в пяти томах. Том.3. Диалектика природы и естествознание /под общ. ред. Ф.В.Константинова и В.Г.Марахова. — М., 1983.С.128.

137

Фрэнсис Бэкон. Сочинения в двух томах. Изд-е второе, исправленное и дополненное. Том 2. — М.: Мысль, 1978.С.293.

138

О влиянии представлений о предмете науки на постановку ее актуальных задач см. следующий параграф настоящей главы.

139

Гросс Г. Руководство для судебных следователей как система криминалистики. Изд-е 4. — СПб, 1908. С.VIII.

140

Одним из первых и наиболее ярких представителей ученых дореволюционной России, развивавших взгляды на криминалистику, как на техническую, прикладную дисциплину был С.Н.Трегубов. (см.: Трегубов С.Н. Основы уголовной техники. — Пг., 1915. С.14).

141

Криминалистика. Техника и тактика расследования преступлений. — М., 1938. С.3

142

Криминалистика. — Ч.1. М., 1950. С. 4.

143

В этот период начинают формироваться и частные криминалистические теории, среди которых первой стала теория криминалистической идентификации. См.: Потапов С.М. Принципы криминалистической идентификации // Советское государство и право. 1940. № 1.

144

Криминалистика /под ред. Р.С.Белкина и Г.Г.Зуйкова. — М., 1968. С.9

145

Белкин Р.С. Общая теория советской криминалистики. — Саратов, 1986. С.54. Это определение воспроизводится автором и в последующих его работах: Курс криминалистики. Т.1. — М., 1997. С.112; Криминалистическая энциклопедия. — М., 2000. С.7 и др.

146

См.:Челышева О.В. Объект и предмет криминалистики (генезис, содержание, перспективы развития). — Санкт-Петербург, 2001. С. 70–71.

147

Ожегов С.И., Шведова Н.Ю. Толковый словарь русского языка. 4-е изд-е, дополненное. — М., 2003. С.354.

148

Эта точка зрения разделяется и другими авторами. См, например: Корма В.Д. Криминалистическая технология: проблемы и пути их решения (статья первая) // Вестник криминалистики. Вып. 4 (48). 2013. С.62.

149

Пещак Я. Общетеоретические проблемы криминалистики. — М., 1977. С. 14.

150

Г.А.Зорин, например, вводит в определение предмета криминалистики наряду с «закономерностями», еще и «парадоксы» совершения и раскрытия преступлений. См.: Зорин Г.А. Теоретические основы криминалистики. — Минск, 2000. С.10.

151

Фрэнсис Бэкон. Сочинения в двух томах. Изд-е второе, исправленное и дополненное. Том 1. — М.: Мысль, 1977. С. 105.

152

Бахин В.П. Предмет науки криминалистики. Лекция. — Киев, 1999. С.8.

153

О разнообразии закономерностей, предлагаемых для включения в определение предмета криминалистики см., например: Лаврухин С.В., Комягина Ю.С. Объекты и предмет криминалистики. — М., 2014. С. 57–60.

154

Ларин А.М. Криминалистика и паракриминалистика. — М., 1996. С.23.

155

См, например, Кустов А.М. Научный взгляд на предмет и объекты российской криминалистики // Библиотека криминалиста. № 3 (4). 2012. С.62. Его же: У истоков и источников криминалистической науки // Вестник криминалистики. № 2 (54). 2015. С.12.

156

Жижина М.В., Ищенко Е.П. История развития и современные представления об объекте и предмете криминалистики // Библиотека криминалиста. № 3 (4). 2012. С. 23–24.

157

Ищенко Е.П.О месте криминалистики в системе уголовно-правовых наук // Криминалистика ХХI столетия: Материалы международной научно-практической конференции (25–26 листопада 2010 г.). С. 7.

158

Кустов А.М. У истоков и источников криминалистической науки // Вестник криминалистики. № 2(54). 2015. С.12.

159

Там же. С.13.

160

Там же.

161

О необходимости расширения предмета криминалистики за счет всех тех сфер правоприменительной деятельности, в которых находят или могут найти применение криминалистические средства и методы, многие авторы писали еще полтора десятка лет назад. Подробно их мнения и аргументы изложены в кн.: Эксархопуло А.А. Предмет и система криминалистики. Проблемы развития на рубеже ХХ — ХХI века. — СПб, 2004. С. 19–28.

162

См., например: Степанов В.В., Хаметов Р.Б. Трансформация предмета криминалистики на современном этапе // Актуальные проблемы криминалистики на современном этапе: Материалы международной конференции, посвященной памяти Л.Л.Каневского. Часть 1. — Уфа, 2003. С.220.

163

Белкин Р.С. Криминалистика: проблемы сегодняшнего дня. — М., 2001. С.87.

164

См.: Баев О.Я. Криминалистические средства и методы исследования преступлений // Криминалистические средства и методы исследования преступлений. Вып.10. Воронеж, 1999. С.16; Зорин Г.А. Теоретические основы криминалистики. — Минск, 2000. С. 19–20; Криминалистические аспекты профессиональной защиты по уголовным делам: сб. статей /отв. ред. Смирнов В.Н. — Екатеринбург, 2001.

165

Слышкина Е.И., Зашляпин Л.А. Основные теоретико-криминалистические проблемы профессиональной защиты подсудимых // Тактика, методика и стратегия профессиональной защиты. — Екатеринбург, 2002. С.94.

166

Зорин Г.А. Проблемы интегративного выбора, преобразования, использования тактических приемов государственного обвинения и профессиональной защиты. — В сб.: Криминалистические аспекты защитительной деятельности по уголовным делам. — Екатеринбург, 2001. С.70.

167

Зорин Г.А., Зорина М.Г., Зорин Р.Г. Возможности криминалистического анализа в процессах предварительного расследования, государственного обвинения и профессиональной защиты по уголовным делам. — М., 2001. С. 6.

168

Зашляпин Л.А. Криминалистика как основа разработки теоретических аспектов профессиональной защитительной деятельности // Криминалистические аспекты профессиональной защиты по уголовным делам: Сб. статей. — Екатеринбург, 2001. С.46.

169

Возгрин И.А. Введение в криминалистику. — СПб, 2003. С.44.

170

См.: Васильев А.Н. Проблемы методики расследования отдельных видов преступлений. — М., 1978. С.15.

171

Васильев А.Н.Введение в курс советской криминалистики. — М., 1962. С. 12.

172

См. Величкин С.А. Научные основы криминалистики // Вестник Санкт-Петербургского университета. Право. Серия 14. Вып.3. 2013. С. 65–99.

173

Там же. С.75.

174

Топильская Е.В. Криминалистика и криминология — две науки или одна? // Вестник криминалистики. № 4 (52). 2014. С.82.

175

Там же.

176

Там же.

177

Там же.

178

Там же.

179

Строгович М.С. Предмет криминалистики и ее соотношение с уголовным процессом. // Труды Военно-юридической академии. Вып. II. Ашхабад. 1942. С.10.

180

Материалистическая диалектика. В пяти томах. Том 3. Диалектика природы и естествознания /отв. ред. В.П.Петленко. М., 1982. С.127.

181

Трегубов С.Н. Основы уголовной техники. — Пг., 1915. С.14.

182

Криминалистика. Ч.1. — М., 1950. С. 4.

183

Мостапаненко М.В. Философия и методы научного познания. Л., 1972. С.47.

184

Аристотель. Метафизика. — М.: Эксмо, 2006. С. 160.

185

Белкин Р.С. Общая теория советской криминалистики. — Саратов, 1986. С.54. Его же: Курс криминалистики. Т.1. — М., 1997. С.112; Криминалистическая энциклопедия. — М., 2000. С.7 и др.

186

Эксархопуло А.А. Специальные познания и их применение в исследовании материалов уголовного дела. — СПб, 2005. С. 109–154.

187

Практика подготовки таких заключений ведет свое начало с середины 90-х годов. См.: Эксархопуло А.А. Специальные познания и их применение в исследовании материалов уголовного дела. — СПб: изд-во СПбГУ, 2005.

188

П.Л.Капица подчеркивал в своем выступлении на собрании в АН СССР в 1956 году: «… принципиально новое в науке чаще всего рождается, когда две различные области встречаются друг с другом, они как бы оплодотворяют друг друга, и тогда и рождается что-то новое». (См.: Капица П.Л. Эксперимент. Теория. Практика: статьи и выступления// 4-е изд-е., исправленное и дополненное. — М.: Наука, 1987. С. 167).

189

Уголовно-процессуальный кодекс России. Часть 1. Официальные тексты /под ред. В.А.Панюшкина. — Воронеж, 1998.

190

Элькинд П.С. Цели и средства их достижения в советском уголовно-процессуальном праве. — Л., 1976. С.109.

191

Один из примеров такой оценки мною приводится в статье: Эксархопуло А.А.Гражданское право как область специальных познаний, используемых для оценкисобытий, имеющих уголовно-процессуальное значение. // Юридическая практика. Информационный бюллетень. № 3(30). 2002. С. 131–147.

192

О таком решении вопроса, как о варианте научного обеспечения правоприменительной практики я впервые написал еще в 2004 году. (См. Эксархопуло А.А. Предмет и система криминалистики. Проблемы развития на рубеже ХХ — ХХ1 веков. — СПб, 2004. С. 49–54). Откликов, однако, в то время не последовало. Лишь спустя почти десять лет с аналогичной инициативой выступила Т.С.Волчецкая, отказавшись от своих прежних взглядов на идею расширения предмета криминалистики за счет включения в него некриминалистических сфер деятельности. (см.: Волчецкая Т.С. Перспективы и пути развития современной криминалистики. // Современное состояние и развитие криминалистики. Совместный российско-украинский проект: Сборник научных статей /под ред. проф. Н.П.Яблокова и В.Ю.Шепитько. — Харьков, 2012. С. 13–14).

193

Трегубов С. Н. Основы уголовной техники. — М.: ЛексЭст, 2002. С.18.

194

Гончаренко В.И. Использование данных естественных и технических наук в уголовном судопроизводстве. — Киев, 1980. С.19.

195

Там же. С.21.

196

Гросс Г. Руководство для судебных следователей как система криминалистики. Изд-е 4. — СПб, 1908.

197

Ганс Гросс. Указ. соч. С. 10.

198

Васильев А.Н. Критические замечания в отношении криминалистики и уголовно-процессуальной теории доказательств // Сов. Государство и право. 1979. № 4. С.88

199

Там же.

200

Криминалистика /под ред. А.Н.Васильева. — М., 1980. С.12.

201

Элькинд П.С. Цели и средства их достижения в советском уголовно-процессуальном праве. — Л., 1976. С.109.

202

Это мнение, высказанное мною еще в 2004 году (см.: Эксархопуло, А. А. Предмет и система криминалистики: проблемы развития на рубеже ХХ — ХХI веков. — СПб: Издательский Дом СПбГУ, 2004. С. 51), нашло поддержку: См.: Ищенко, Е.П. К вопросу о природе и системе науки криминалистики //Криминалист первопечатный. № 7. 2013. С.11.

203

Капица П.Л. Эксперимент: теория и практика. Изд-е 4-е испр. и доп. — М., 1987. С.118

204

Белкин Р.С. Криминалистика: проблемы сегодняшнего дня. — М., 2001. С.44.

205

Там же.

206

Там же.

207

Там же. С.45.

208

Капица П.Л. Указ. соч. С.396.

209

Карпович В.Н. Проблема, гипотеза, закон. — Новосибирск, 1980. С.35.

210

http://xumuk.ru/encyklopedia/2/2836.html

211

http://khimie.ru/analiticheskaya-himiya/analiticheskaya-himiya-fundamentalnaya-ili-prikladnaya-nauka

212

Ираклий Андронников. Я хочу рассказать вам… — М.: Советский писатель. 1962. С. 62–67. См. также: Крылов И.Ф. В мире криминалистики. — Л., 1987. С. 187–190.

213

См.: Эксархопуло А.А. Прикладная криминалистика. — Уфа: РИЦ БашГУ, 2018.

214

Рузавин Г.И. Научная теория. Логико-методологический анализ. — М., 1978. С.24.

215

Гросс Г. Руководство для судебных следователей как система криминалистики. Изд-е 4. — СПб, 1908. С.10.

216

Г.Гросс. Указ. работа. С. ХУII.

217

См.: Митричев С.П. Предмет, метод и система советской криминалистики. — М., 1956. С. 26–27

218

См.: Винберг А.И. Криминалистика. Раздел 1. Введение в науку. — М., 1962.

219

См., например: Аверьянова Т.В., Белкин Р.С., Корухов Ю.Г., Россинская Е.Р. Криминалистика. 3-е изд. перераб. и доп. — М., 2008; Криминалистика: Учебник /под ред. проф. Е.П.Ищенко и проф. В.И.Комиссарова. — М., 2007.

220

См.: Яблоков Н.П. Криминалистика: учебник. 2-е изд. перераб. и доп. — М., 2009; Курс криминалистики в трех томах. Том 1. /под ред. О.Н.Коршуновой и А.А.Степанова. — СПб, 2004 и др.

221

См.: Криминалистика /под ред. Т.А.Седовой и А.А.Эксархопуло. — СПб, 1995, 2001. Макаренко И.А., Эксархопуло А.А. Криминалистика. Учебник для бакалавриата. — М.:Юрлитинформ, 2014.

222

См., например: Криминалистика: учебник /под ред. проф. А.Г.Филиппова и проф. А.Ф.Волынского. — М., 1998.

223

Терзиев Н.В. К вопросу о системе науки советской криминалистики. // Правоведение. № 2. 1961. С.155.

224

Советская криминалистика. Теоретические проблемы. — М., 1978. С.27.

225

Корноухов В.Е. Система науки криминалистики. — В кн.: Курс криминалистики. Общая часть. — М., 2000. С.18

226

Белкин Р.С. Курс криминалистики. Том 1. — М., 1997. С. 393.

227

Там же.

228

Возгрин И.А. Введение в криминалистику. — СПб, 2003. С.76.

229

Филипов А.Г. О системе криминалистики. // Вестник криминалистики. Вып.1. 2000. С.34.

230

Ключевский В.О. Сочинения в девяти томах. Том VII. — М.: Мысль, 1989. C.6.

231

См., например: Украинцев Б.С. Отображение в неживой природе. — М.: Наука, 1969; Коршунов А.М. Теория отражения и творчество. — М., 1971; Ленинская теория отражения и современная наука. Теория отражения и естествознание. — София, 1973 и др.

232

См.: Ожегов С.И.,Шведова Н.Ю. Толковый словарь русского языка: 80 000 слов и фразеологических выражений. 4-е издание дополненное. — М., 1999. С.99, 488.

233

Там же. С.273.

234

Фрэнсис Бэкон. Сочинения в двух томах. Изд-е второе, исправленное и дополненное. Том 1. — М.: «Мысль», 1977. С.202.

235

Там же. С.274.

236

См.: Ваганов П.А., Лукницкий В.А. Нейтроны и криминалистика. —Л.: изд-во Ленингр. ун-та, 1981. С.59.

237

Там же. С. 102–107.Как установили ученые по результатам исследования волос Наполеона, император был отравлен мышьяком.

238

См.: https://www.spb.kp.ru/daily/theme/14315/

239

См.: http://argumenti.ru/incident/2017/08/546844?utm_referrer=https%3A%2F%2Fzen.yandex.com

240

Подробно об этом говорилось в § 2 главы 1 раздела 1 данной работы.

241

Рахунов Р.Д. В.И.Ленин о социалистической законности и советской прокуратуре. // Вопросы криминалистики. № 6–7 (21–22). — М., 1962. С. 12–13; Крылов И.Ф. Очерки истории криминалистики и криминалистической экспертизы, — Л., 1975. С.6; Еникеев З.Д. Эффективность мер процессуального принуждения на предварительном следствии. // Вопросы эффективности советского уголовного процесса. /научн. ред. проф. Ф.Н.Фаткуллин. — Казань, 1976. С.104 и др.

242

Ленин В.И. Полн. собр. соч., т.4. С.412.

243

Спасович В.Д. О теории судебно-уголовных доказательств. В связи с судоустройством и судопроизводством. — М.: ЛексЭст, 2001. С.24.

244

Линовский В.А.Опыт исторических розысканий о следственном уголовном судопроизводстве в России. — М.: «ЛексЭст», 2001. (Одесса 1849). С.8.

245

Там же. С.9.

246

Белкин Р.С., Сегай М.Я. Равен самому себе. — Киев, 1991. С.9; Колдин В.Я. Идентификация при расследовании преступлений. — М.: Юридическая литература, 1978. С.12; и др.

247

Потапов С.М. Принципы криминалистической идентификации. // Советское государство и право. № 1. 1940.

248

См.: Колдин В.Я. Судебная идентификация. — М.: «ЛексЭст, 2002. С.112; Криминалистика: учебник для студентов вузов /под ред. А.Ф.Волынского, В.П.Лаврова. — 2-е изд-е, перераб. и доп. — М., 2009. С.80; Эксархопуло А.А. Криминалистика. Учебник. С. 111, и др.

249

Цит. по: Линовский В.А. Опыт исторических розысканий о следственном уголовном судопроизводстве в России. — М.: «ЛексЭст», 2001. С. 109–110.

250

Рейсс Р.А. Научная техника расследования преступлений. — СПб, 1912. С.128.

251

См.: Эксархопуло А.А. Криминалистика. Учебник. — СПб, 2009. С. 363–364.

252

Белкин Р.С. Курс криминалистики: в 3 т. Том.3. — М., 1997. С.112.

253

Эксархопуло А.А. Специальные познания и их применение в исследовании материалов уголовного дела. — СПб., 2005. С. 29; Комиссарова Я.В. Концептуальные основы профессиональной деятельности эксперта в уголовном судопроизводстве: автореф. дисс. … докт. юрид. наук. — М., 2013. С.20 и др.

254

См.: Линовский В.А. Опыт исторический розысканий. С.69.

255

Ганс Гросс. Руководство для судебных следователей как система криминалистики. Изд-е четвертое. — СПб, 1908. С.296.

256

См.: Крылов И.Ф. Очерки истории криминалистики и криминалистической экспертизы. — Л.: Изд-во ЛГУ, 1975. С.82.

257

Бабаева Э.У. Криминалистическое исследование анонимных документов с целью идентификации личности по признакам письменной речи: автореф. дисс. канд. юрид. наук. — Л., 1970.

258

Шляхов А.Р. Современные проблемы теории и практики криминалистической экспертизы в СССР: автореф. дисс. докт. юрид. наук. — Л., 1971. С. 11.

259

См. Крылов И.Ф. Криминалистическая экспертиза в России и в СССР в ее историческом развитии: автореф. дисс. докт. юрид. наук. — Л., 1966. С. 11–12.

260

Там же. С. 15–16.

261

См.: Курс криминалистики в трех томах. Том 1. /под ред. О.Н.Коршуновой и А.А.Степанова. — СПб: «Юридический центр Пресс», 2004. С. 618–619; Аверьянова Т.В., Белкин Р.С., Корухов Ю.Г., Россинская Е.Р. Криминалистика. Учебник для ВУЗов. — М.: «Норма», 2008. С.596; Эксархопуло А.А. Криминалистика: учебник. — СПб: «Лема», 2009. С. 622 и др.

262

Руководство для следователей /под ред. проф. Селиванова Н.А. и проф. Снеткова В.А. — М.: «Инфра-М», 1997. С.338; Аверьянова Т.В., Белкин Р.С., Корухов Ю.Г., Россинская Е.Р. Криминалистика. Учебник для ВУЗов. Изд-е третье. — М., 2011. С.596 и др.

263

См., например: Криминалистика. / Под ред. А.Н.Васильева. — М., 1980. С.315; Эксархопуло А.А. Криминалистика. Учебник. — СПб, 2009. С.622;

264

См., например: Порубов Н.И., Порубов А.Н. Допрос: процессуальные и криминалистические аспекты. — М.: «Юрлитинформ», 2013. С. 201–202; Руководство для следователей /под ред. проф. Н.А.Селиванова и проф. В.А.Снеткова. — М.: «Инфра-М», 1997. С.337; Следственные действия. Криминалистические рекомендации и образцы документов. /под ред. проф. В.А.Образцова. —М.: «Юрист», 1999. С.165; Белкин Р.С., Лифшиц Е.М. Тактика следственных действий. —М.: «Юрист», 1997. С.126.

265

Кр. из. пр. Ч. II. Гл. VI, ст.2. Цит. по: Линовский В.А. Опыт исторических розысканий в уголовном судопроизводстве России. С. 91.

266

Белкин Р.С., Лифшиц Е.М. Тактика следственных действий. — М.: «Новый юрист», 1997. С. 126.

267

См., например: Аверьянова Т.В., Белкин Р.С., Корухов Ю.Г., Россинская Е.Р. Криминалистика: учебник. — 3-е изд-е перераб. и доп. — М., 2008. С. 592; Доспулов Г.Г. Психология допроса на предварительном следствии. — М.: «Юридическая литература», 1976. С.78; Белкин Р.С., Лифшиц Е.М. Тактика следственных действий. — М.: «Новый юрист», 1997. С. 120; Питерцев С.К., Степанов А.А. Тактика допроса на предварительном следствии и в суде. — СПб: Изд-во «ПИТЕР», 2001. С. 58–60 и др.

268

Питерцев С.К., Степанов А.А. Указ. работа. С. 58–59.

269

Артур Шопенгауэр. Афоризмы и истины. — М.: «Эксмо-Пресс», 1999. С. 604.

270

Артур Шопенгауэр. Указ. работа. С. 604.

271

Бахин В.П. Допрос. Лекция. — Киев, 1999. С.19.

272

Белкин Р.С., Лифшиц Е.М. Указ. работа. С.117; Баев О.Я. Тактика следственных действий. — Воронеж, 2012. С. 289.

273

Доспулов Г.Г. Указ. работа. С.82; Питерцев С.К., Степанов А.А. Указ. работа. С. 63–64 и др.

274

Бахин В.П. Допрос. Лекция. — Киев, 1999. С. 18–19; Бахин В., Когамов М., Карпов Н. Допрос на предварительном следствии. Уголовно-процессуальные и криминалистические вопросы. — Алматы, 1999. С. 114–116.

275

Например, в одном из самых известных и обстоятельных учебников по криминалистике, подготовленных авторским коллективом под руководством профессора Р.С.Белкина и выдержавших несколько изданий, прием, направленный на создание ситуации для проговорки, описывается в четыре строчки и рассчитан исключительно на случайность: См. Аверьянова Т.В., Белкин Р.С., Корухов Ю.Г., Россинская Е.Р. Указ. работа. С.590.

276

См.: Баев О.Я. Тактика следственных действий. — Воронеж: «Изд-во Воронежского университета», 2012. С. 289–290; Бахин В.П. Допрос. Лекция. — Киев, 1999. С. 18–19.

277

«Проговорка, — по определению А.Р.Ратинова — это объективно правильная информация, в сокрытии которой может быть заинтересован допрашиваемый, попавшая в его показания вследствие непонимания им значения сообщаемых сведений, либо в результате заторможенности реакции на поставленный вопрос (неосторожное, непроизвольно вырвавшееся замечание или заявление)». -Ратинов А.Р. Судебная психология для следователей. — М.: Юрлитинформ, 2001. С.248.

278

Интересна в этом отношении история с развитием немецкой письменности, в частности, переход от готического шрифта к современному письму, который пришлось осваивать в Германии в первой половине ХХ века. Это означало, что человек, использующий при письме готический шрифт, вероятнее всего относится к более старшему поколению по сравнению с теми, кто им не владеет.

279

Эксархопуло А.А. Криминалистика. Учебник (на арабском яз.). — Аден, 1984.

280

Ганс Гросс. Руководство для судебных следователей как система криминалистики… С.286.

281

См.: Шестакова С.Д. Проблемы состязательности в российском уголовном процессе: автореф. дисс. канд. юрид. наук. СПб,1998. С.3.

282

Белкин Р.С. Курс криминалистики. В 3-х томах. Том 3: Криминалистические средства, приемы и рекомендации. — М.: Юристъ, 1997. С. 117–118.

283

Даневский В.П. Наше предварительное следствие: его недостатки и реформа. — Киев, 2003. С. 70.

284

Фрэнсис Бэкон. Сочинения в двух томах. Изд-е второе, исправленное и дополненное. Том 1. — М.: Мысль, 1977. С.160.

285

Крылов И.Ф. Криминалистическая экспертиза в России и в СССР в ее историческом развитии: автореф. докт. дисс. — Л., 1966. С. 24–27.

286

О проблемах расширения предмета криминалистики и развития ее прикладных отраслей говорилось в предыдущем разделе настоящей работы.

287

См.: Уголовно-процессуальный кодекс России. Часть 1. Официальные тексты //отв. редактор Панюшкин В.А. — Воронеж, 1998.

288

См.: Судебные уставы императора Александра II. — СПб, 1914. С. 267.

289

«Сличение подписи и почерка на актах может быть поручено сведущим людям, которые избираются и дают свое заключение на общем основании» — говорилось в ст.553 Устава гражданского судопроизводства. А в разъяснениях Сената со ссылкой на Закон от 15 июня 1912 года имелось дополнение: «Сверх способов, указанных в статьях 547, 549–553, исследование акта может быть произведено судебно-фотографическим, химическим или иным техническим способом. В случае надобности, мировой судья может отослать акт для исследования к мировому судье ближайшего уездного или губернского города, а для судебно-фотографического исследования — в лабораторию при прокуроре С.-Петербургской судебной палаты».

290

Ганс Гросс. Руководство для судебных следователей как система криминалистики … С. 931–932.

291

Там же. С.930.

292

http://www.patriarchia.ru/bible/eccl/

293

Цит. по: Линовский В.А. Опыт исторических розысканий о следственном уголовном судопроизводстве в России. — М, 2001. (репринт: Одесса, 1849). С.135.

294

Там же. С.172.

295

См.: Спасович В.Д. О теории судебно-уголовных доказательств. В связи с судоустройством и судопроизводством. — М., 2001. С. 24.

296

Цит. по: Линовский В.А. Опыт исторических розысканий в следственном уголовном судопроизводстве в России. — М., 2001. С. 135–136.

297

Линовский В.А. Указ работа. С.7.

298

См., например: Волженкин Б.В. Прозрачность правосудия и информационная безопасность. // Судебная практика в российской правовой системе. — СПб, 2003.

299

Спасович В.Д. О теории судебно-уголовных доказательств в связи с судоустройством и судопроизводством. — М.: ЛексЭст, 2001. С.66.

300

Софья Шайдуллина. Портрет современного судьи. Исследование. — См: http://slon.ru/russia/a_sudi_kto-820338.xhtml

301

См, например: Эксархопуло А.А. Заключение специалиста по уголовному делу, рассмотренному Таганским районным судом г. Москвы, в отношении подсудимого Макарова В.В., обвиняемого в совершении преступления, предусмотренного п. «б» ч. 4 ст. 132 УК РФ. // Библиотека криминалиста. № 1. 2012; Его же: Экспертно-правовое заключение на кассационное Определение судебной коллегиипо уголовным делам Мосгорсудаот 29.11.2011 года по уголовному делу Макарова В.В., осужденного Таганским районным судом г. Москвы 05.09.2011 года за совершение преступления, предусмотренного п. «б» ч.4 ст. 132 УК РФ, изменившей квалификацию содеянного на ч.3 ст.135 УК РФ. // Библиотека криминалиста. № 2. 2012.

302

См.: Курс криминалистики. Том 1. Отв. редактор В.Е. Корноухов. — Красноярск: Кн. изд-во, 1996. — С. 231.

303

См.: Петелин Б.Я. Вина в структуре криминалистической характеристики преступлений // Вопросы борьбы с преступностью. Вып. 43. — М.: Юрид. лит., 1985. — С. 54–55.

304

См.: Глазырин Ф.В. Изучение личности обвиняемого и тактика следственных действий. — Свердловск, 1973. — С. 41.

305

Гросс Ганс. Руководство для судебных следователей, как система криминалистики. — СПб., 1908. — С. 146.

306

См.: Ильин Е.П. Мотивация и мотивы. — СПб: Питер, 2002. — С. 327.

307

См.: Философский энциклопедический словарь. — М., 1983. — С. 387; Словарь практического психолога / Сост. С.Ю. Головин. — Минск: Харвест, 1997. — С. 347.

308

См.: Никольская А.А. Возрастная и педагогическая психология. — Дубна: Феникс+, 2001. — С. 118–119.

309

Ратинов А.Р., Ефимова Н.И. Психология допроса обвиняемого. — М., 1988. — С. 36.

310

Психология и педагогика / Под ред. А.А.Радугина. — М.: Центр, 1996. — С. 103.

311

См.: Бартол К. Психология криминального поведения. — СПб.: прайм-ЕВРОЗНАК, 2004. — С. 60.

312

См.: Еникеев М.И. Общая, социальная и юридическая психология: Учебник для вузов. — СПб.: Питер, 2003.— С. 438–443.

313

См.: Долгова А.И. Социально-психологические аспекты преступности несовершеннолетних. — М.: Юрид. лит., 1981. — С. 119.

314

См.: Личность преступника / Под ред. В.Н.Кудрявцева. — М.: Юрид. лит., 1971. — С. 215.

315

Психология. Словарь / Под ред. А.В.Петровского, М.Г.Ярошевского. — М.: Политиздат, 1990. — С. 146.

316

Дубинин Н.П., Карпец И.И., Кудрявцев В.Н. Генетика, поведение, ответственность: о природе антиобщественных поступков и путях их предупреждения. — М.: Политиздат, 1989. — С. 216.

317

См.: Чуфаровский Ю.В. Юридическая психология. — М.: Юристъ, 1995. — С. 34.

318

Степанов В.Г. Психология трудных школьников. — С. 37.

319

Общая психология. Учебник / Под ред. А.В.Петровского. — М.: Просвещение, 1986. — С. 419.

320

См.: Глазырин Ф.В. Изучение личности обвиняемого и тактика следственных действий. — Свердловск: Свердловский юрид. ин-т, 1973. — С. 140–142.

321

См.: Шепитько В.Ю. Допрос несовершеннолетних: психология и тактика: Автореф. дисс… канд. юрид. наук. — Харьков, 1991. — С. 12.

322

См.: Божович Е.Д. Психологические особенности развития личности подростка. — М.: Знание, 1979. — С.7.

323

См.: Кудрявцев В.Н. Закон, поступок, ответственность. — М.: Наука, 1986. — С.245.

324

См.: Чуфаровский Ю.В. Юридическая психология: Учебник. — 3-е изд., испр. и доп. — М.: ТК Велби, Изд-во Проспект, 2003. — С. 330.

325

См.: Цветков П.П. Теория и практика исследования данных о личности обвиняемого в советском уголовном судопроизводстве: Автореф. дисс. … докт. юрид. наук. — Ленинград, 1974. — С. 16.

326

См.: Глазырин Ф.В. Изучение личности обвиняемого и тактика следственных действий. — Свердловск, 1973. — С. 18.

327

См.: Гуськова А.П. Теоретические и практические аспекты установления данных о личности обвиняемого в уголовном процессе. — Оренбург, 1995. — С. 28–31.

328

См., например: Аистов И.А. Использование следов биологического происхождения при расследовании преступлений: Автореф. дисс. … канд. юрид. наук. — Саратов, 2000; Надоненко О.Н. Криминалистическое значение следов биологического происхождения: Автореф. дисс. … канд. юрид. наук. — Екатеринбург, 2002.

329

См.: Емельянов В.П. Преступность несовершеннолетних с психическими аномалиями. — Саратов, 1980. — С. 52.

330

См.: Еникеев М.И. Общая, социальная и юридическая психология: Учебник для вузов. — СПб.: Питер, 2003. — С. 278.

331

Ганнушкин П.Б. Избранные труды. — М., 1964. — С. 121–122.

332

Белкин Р.С. Криминалистика: проблемы сегодняшнего дня. Злободневные вопросы российской криминалистики. — М.: НОРМА-ИНФРА М, 2001. — С. 237.

333

См.: Жбанков В.А. Свойства личности и их использование для установления лиц, совершивших таможенные преступления. — М., 1999. — С. 24.

334

См.: Поврезнюк Г.И. Криминалистические методы и средства установления личности в процессе расследования преступлений. — М.: Юрлитинформ, 2005. — С. 19–20.

335

См.: Соловьев А.Б. Использование системного подхода при изучении эффективности следственных действий // Вопросы борьбы с преступностью. Вып. 43.— М.: Юрид. лит., 1985. — С. 62.

336

См.: Теория доказательств в советском уголовном процессе / Под ред. Н.В.Жогина. — М.: Юрид. лит., 1973. — С. 369–370.

337

См.: Каневский Л.Л. Тактика следственных действий по делам о преступлениях, совершенных несовершеннолетними. — Уфа: Восточный университет, 2001. — С. 8.

338

См.: Усманов Р.А. Информационные основы предварительного расследования. — М.: Юрлитинформ, 2006. — С. 58.

339

См.: Бедняков Д.И. Непроцессуальная информация и расследование преступлений. — М., 1991. — С. 65–66.

340

Гавло В.К., Поляков В.В. Некоторые аспекты разработки криминалистической характеристики компьютерных преступлений // Раскрытие и расследование преступлений, сопряженных с использованием средств вычислительной техники: проблемы, тенденции, перспективы: Тезисы выступлений. — М.: МАКС Пресс, 2005. — С. 16.

341

Белкин Р.С. Понятие, ставшее «криминалистическим пережитком» // Российское законодательство и юридические науки в современных условиях: состояние, проблемы, перспективы. — Тула, 2000. С. 6–7; Ищенко Е.П. Проблемы криминалистической характеристики преступлений // 50 лет в криминалистике. К 80-летию со дня рождения Р.С. Белкина. — Воронеж, 2002. С. 116–123; Каневский Л.Л. Разработка типовых криминалистических характеристик преступлений и их использование в процессе расследования // Российский юридический журнал. 2000. № 2. С. 101–111; Яблоков Н.П. Криминалистическая характеристика преступлений как составная часть общей криминалистической теории // Вестник Московского ун-та. 2000. № 2. («Право»). С. 3—13; Ларин А.М. Криминалистика и паракриминалистика. — М., 1996. С. 125; Селиванов Н.А. Советская криминалистика: система понятий. — М., 1982. С. 128–129; Шиканов В.И. Теоретические основы тактических операций в расследовании преступлений. — Иркутск, 1983. С. 24.

342

См.: Каневский Л.Л. Тактика следственных действий по делам о преступлениях, совершенных несовершеннолетними. — С. 11.

343

См.: Философский энциклопедический словарь. — М., 1983. — С. 216–217.

344

См.: Рубинштейн С.Л. Проблемы общей психологии. — М., 1973. — С. 483.

345

См.: Строгович М.С. Курс советского уголовного процесса. Т. 1. — М., 1968. — С. 346–347.

346

Сатуев Р.С. Сновидение: криминалистический фантом или нетрадиционное средство получения значимой для выявления и расследования преступлений информации // Роль и значение деятельности Р.С.Белкина в становлении современной криминалистики. Материалы Международной научной конференции (к 80-летию со дня рождения Р.С.Белкина). — М., 2002. — С. 242.

347

См.: Ларин А.М. Расследование по уголовному делу. Планирование, организация. — М., 1970. — С. 147–148.

348

См.: Герасимов И.Ф. Некоторые проблемы раскрытия преступлений. — Свердловск, 1975. — С. 69.

349

См.: Кругликов А.П. Следственные действия и проблемы их производства в связи с принятием нового УПК РФ // Проблемы раскрытия преступлений в свете современного уголовного процессуального законодательства: Материалы Всероссийской научно-практической конференции. — Екатеринбург: Чароид, 2003. — С. 246.

350

См.: Шейфер С.А. Следственные действия. Основания, процессуальный порядок и доказательственное значение. — М.: Юрлитинформ, 2004. — С. 19.

351

См.: Тактика следственных действий: Учебное пособие / Под ред. В.И. Комиссарова. — Саратов: СГАП, 2000. — С. 7.

352

См.: Шейфер С.А. Следственные действия. Основания, процессуальный порядок и доказательственное значение. — С. 40–41.

353

См.: Там же. — С. 41–43.

354

См.: Баев О.Я. Основы криминалистики: курс лекций. — М.: Экзамен, 2001. — С. 192.

355

См.: Соловьев А.Б. Доказывание в досудебных стадиях уголовного процесса. — М.: Юрлитинформ, 2002. — С. 86–87.

356

См.: Образцов В.А. Криминалистика (Цикл лекций по новой программе). — М., 1994. — С. 100.

357

См.: Салтевский М.В., Лукашевич В.Г. Проблемы классификации источников информации и следственных действий в криминалистической тактике // Криминалистика и судебная экспертиза. — Киев, 1984. — Вып. 29. — С. 31.

358

См.: Головин А.Ю. Новое уголовно-процессуальное законодательство и некоторые вопросы классификации следственных действий // Новое уголовно-процессуальное законодательство РФ: проблемы теории и практики: Материалы науч. — практ. конф. / Под ред. проф. Т.С. Волчецкой. — Калининград: Изд-во КГУ, 2003. — С. 86.

359

См.: Глазырин Ф.В. Изучение личности обвиняемого и тактика следственных действий. — Свердловск, 1973. — С. 37.

360

См.: Тактика следственных действий: Учебное пособие / Под ред. В.И. Комиссарова. — Саратов: СГАП, 2000. — С. 19.

361

Васильев В.Л. Юридическая психология. — М.: Юрид. лит., 1991. — С. 343.

362

Великородный П.Г. Идентификационное исследование способа совершения преступлений в целях поиска преступника. — Астрахань: АГТУ, 2001. — С. 8.

363

См.: Анушат Эрих. Искусство раскрытия преступлений и законы логики. — М.: «ЛексЭст», 2001. — С. 16–17.

364

Гросс Г. Руководство для судебных следователей как система криминалистики. — Новое изд., перепеч. с изд. 1908 г. — М.: ЛексЭст, 2002. — С. 37.

365

Лузгин И.М. Развитие методики расследования отдельных видов преступлений // Правоведение. — 1977. — № 2. — С. 65.

366

Каневский Л.Л. Криминалистические проблемы расследования и профилактики преступлений несовершеннолетних. — Красноярск, 1991; Гатауллина Г.И. Криминалистические особенности расследования общеуголовных корыстных преступлений, совершенных несовершеннолетними с психическими аномалиями: Дис. … канд. юрид. наук. — Уфа, 2003; Егорышева Е.А. Расследование краж из помещений, совершенных несовершеннолетними в группе. — Уфа, 2005; Вецкая С.А. Криминалистическая характеристика грабежей и разбоев, совершаемых группой несовершеннолетних. — Краснодар, 2006 и др.

367

См.: Каневский Л.Л. Тактика следственных действий по делам о преступлениях, совершенных несовершеннолетними. — Уфа, 2001. — С. 44–45.

368

Там же. — С. 45–47.

369

См.: Эксперт. Руководство для экспертов органов внутренних дел / Под ред. д.ю.н., проф. Т.В.Аверьяновой, к.ю.н. В.Ф. Статкуса. — М.: КноРус, Право и закон, 2003. — С. 198–200.

370

См.: Аминев Ф.Г. Особенности тактики осмотра места происшествия — важнейшего источника криминалистически значимой информации // Актуальные проблемы экспертно-криминалистического обеспечения раскрытия и расследования преступлений. — Уфа, 2004. — С. 46.

371

См.: Криминалистическое обеспечение деятельности криминальной милиции и органов предварительного расследования / Под ред. проф. Т.В. Аверьяновой и проф. Р.С. Белкина. — М., 1997. — С. 154.

372

Чечетин А.Е. Актуальные проблемы теории оперативно-розыскных мероприятий. — М., 2006. — С. 21.

373

Шумилов А.Ю. Курс основ оперативно-розыскной деятельности. Учебник для вузов. — М., 2006. — С. 172.

374

Теория оперативно-розыскной деятельности. Учебник. / Под ред. проф. К.К. Горяинова, д.ю.н. В.С. Овчинского и проф. Г.К. Синилова. — М., 2006. — С. 281.

375

Мешков В.М., Попов В.Л. Оперативно-розыскная тактика и особенности использования полученных результатов в ходе предварительного расследования. — М., 2003. — С. 20.

376

Давыдов Я.В. Оперативно-розыскная деятельность. Конспект лекций. — М., 2005. — С. 28.

377

Бобров В.Г. Понятие оперативно-розыскного мероприятия. Основания и условия проведения оперативно-розыскных мероприятий: Лекция. — М., 2003. — С. 23–24.

378

Теория оперативно-розыскной деятельности. — С. 287–288.

379

Абрамов А.М. Теоретические и прикладные проблемы раскрытия и расследования мошенничества. — М., 2002. — С. 171–172.

380

Чуфаровский Ю.В. Психология оперативно-розыскной деятельности. — М.: Изд-во Эксмо, 2005. — С. 193.

381

Там же. — С. 194.

382

Комментарий Федерального закона «Об оперативно-розыскной деятельности» / Под ред. проф. П.Г.Пономарева. — М., 1997. — С. 211.

383

См.: Эксперт. Руководство для экспертов органов внутренних дел / Под ред. д.ю.н., проф. Т.В. Аверьяновой, к.ю.н. В.Ф. Статкуса. — М.: КноРус, Право и закон, 2003. — С. 243.

384

Оперативно-розыскная деятельность и уголовный процесс. Учебно-практическое пособие. / Под общ. ред. проф. В.В. Черникова и В.Я. Кикотя. — М., 2002. — С. 30.

385

Оперативно-розыскная деятельность: совершенствование форм вхождения ее результатов в уголовный процесс. Учебно-практическое пособие. — М., 2004. — С. 29

386

Яковец Е.Н. Проблемы аналитической работы в оперативно-розыскной деятельности органов внутренних дел. Монография. — М., 2005. — С.195.

387

Подробнее об основаниях классификации видов судебных экспертиз см.: Шляхов А.Р. Классификация судебных экспертиз и типизация их задач. — М., 1977. — С. 12–17; Россинская Е.Р. Судебная экспертиза в уголовном, гражданском, арбитражном процессе. — М., 1996. — С. 10–13; Белкин Р.С. Курс криминалистики: В 3 т. — М., 1997. — Т. 2: Частные криминалистические теории. — С. 318–329 и др.

388

Корухов Ю.Г. Криминалистическая диагностика в расследовании преступлений. — М., 1998. — С. 73.

389

См.: Моисеева Т.Ф. Идентификация человека по составу вещества его потожировых следов // Роль и значение деятельности Р.С. Белкина в становлении современной криминалистики: Материалы Международной научной конференции. — М., 2002. — С. 307.

390

См.: Хохлов В.В., Кузнецов Л.Е. Судебная медицина: Руководство. — Смоленск, 1998. — С. 430.

391

См.: Пиголкин Ю.И., Черепов А.В., Гончарова Н.Н., Федулова М.В. Новая методика определения возраста на основании возрастных изменений костей кисти // Судебно-медицинская экспертиза. — 2004. — № 3. — С. 3.

392

Бюллетень Верховного Суда РФ. 2000. № 4.

393

Михайленко А.Р. Нетрадиционные взгляды о сущих положениях защиты прав человека в уголовном процессе // Школы и направления уголовно-процессуальной науки / Под ред. А.В. Смирнова. — СПб., 2006. — С. 120.

394

Там же. — С. 121–122.

395

См.: Холопова Е.Н. Судебно-психологическая экспертиза в уголовном судопроизводстве: Автореф. дисс. … д-ра. юрид. наук. — М., 2006. — С. 31.

396

См.: Волчецкая Т.С. Основы судебной экспертологии: Учеб. пособие. — Калининград: Изд-во КГУ, 2004. — С. 167–168.

397

См.: Боков С.Н. Организационно-правовые аспекты судебно-психиатрической экспертизы умственно отсталых лиц // Актуальные проблемы теории и практики уголовного судопроизводства и криминалистики: В 3 частях. Часть 3: Вопросы теории и практики судебной экспертизы. — М.: Академия управления МВД России, 2004. — С. 80.

398

Уголовное дело № 4924001 по обвинению М-ва. Архив Верховного суда РБ. 2006.

399

См.: Майлис Н.П. Нравственные основы взаимодействия эксперта со следователем // Выявление и предупреждение преступлений криминалистическими средствами и методами. — М.: Печатный Город, 2004. — С. 40.

400

Сокол В.Ю. Людвиг фон Ягеманн — основатель научной системы расследования преступлений и криминалистики // Вестник Краснодарского университета МВД России. 2012. № 2 (16). — С. 65.

401

См.: Рейс Р.А. Научная техника расследования преступлений. СПб.: Сенатская типография, 1912. С. 7–206.

402

Вейнгарт А. Уголовная тактика: руководство к расследованию преступлений. СПб.: Вестник полиции, 1912. С. 5 — 270.

403

См.: Буринский Е.Ф. Судебная экспертиза документов, производство ее и пользование ею: Пособие для гг. судей, судеб. следователей, лиц прокурор. надзора, поверенных, защитников, судеб. врачей и граф. экспертов. Санкт-Петербург: тип. Спб. т-ва печ. и изд. дела «Труд», 1903. С. 126–281.

404

См.: Бразоль Б.Л. Очерки по следственной части: История, практика. Петроград: Гос. тип., 1916. С. 180–202.

405

См.: Якимов И.Н., Михеев П.П. Допрос: практическое пособие для допрашивающих. — М.: Изд-во Нар. ком. внутренних дел, 1930. С. 23–60.

406

См.: Якимов И.Н. Криминалистика. Рукводство по уголовной технике и тактике. Новое изд., перепеч. с изд. 1925 г. — М: ЛексЭст, 2003. — С. 229–234.

407

См.: Громов В.И. Дознание и предварительное следствие. Методика расследования преступлений. Осмотр места преступления: (Сб. науч. тр.). М.: ЛексЭст, 2003. — С. 100–143.

408

См.: Криминалистика: Техника и тактика расследования преступлений / Под ред. А.Я.Вышинского. Всес. ин-т юрид. наук. — Москва: Юрид. изд-во, 1938. С. 75–78, 267–283, 415–452 и т. д.

409

См.: Цветков П.П. Исследование личности обвиняемого. — Л.: Изд-во Ленинградского ун-та, 1973.

410

Глазырин Ф.В. Криминалистическое изучение личности обвиняемого. Дисс. … д-ра юрид. наук. Свердловск, 1973.

411

Франк Л.В. Виктимология и виктимность. Учеб. пособие для студентов юрид. фак. Душанбе, 1972.

412

Центров Е.Е. Криминалистическое учение о потерпевшем. — М.: Изд-во МГУ, 1988.

413

См.: Белкин Р.С. Курс криминалистики. — 3-е издание, дополненное. В 3х томах. Т. 1. — М.: ЮНИТИ-ДАНА, 2001. — С. 313.

414

См.: Потапов С.М. Принципы криминалистической индентификации // Советское государство и право. — М. 1940. № 1. — С. 66–81.

415

См.: Винберг А.И. Криминалистическая экспертиза письма. — М.: ВЮА., 1940. С. 9–146.

416

См.: Самойлов Г.А. Основы криминалистического учения о навыках. — М.: Высшая школа МВД, 1968. С.3.

417

См. Белкин Р.С. Курс криминалистики. — 3-е издание, дополненное. В 3х томах. Т. 2. — М.: ЮНИТИ-ДАНА, 2001. — С. 8.

418

Там же. С. 14–15.

419

См.: Славгородская О.А. Криминалистическое учение о личности свидетеля: к вопросу о формировании частной криминалистической теории // Вестник Нижегородского университета им. Н.И. Лобачевского. Серия Право. 2015. № 5–6. С. 315–321.

420

См.: Макаренко И.А. Криминалистическое учение о личности несовершеннолетнего обвиняемого. Дисс. … д-ра юрид. наук. Саратов, 2007.

421

См., например: Аверьянова Т.В., Белкин Р.С., Корухов Ю.Г., Россинская Е.Р. Криминалистика: учебник.3-е изд-е перераб. и доп. — М., 2008, С. 592; Питерцев С.К., Степанов А.А. Тактика допроса на предварительном следствии и в суде. — СПб: Изд-во «ПИТЕР», 2001. С. 58–60 и др.

422

См.: Бахин В.П. Допрос. Лекция. — Киев, 1999. С.19.

423

Корноухов В.Е. Расследование как процесс и его закономерности // В сб.: Проблемы доказательственной деятельности по уголовным делам. — Красноярск, 1985. С.32

424

Венцель Е.С. Исследование операций: Задачи, принципы, методология. Изд-е 2-е. — М., 1988. С.11.

425

Урсул Д.А. Отражение, информация, управление. // Ленинская теория отражения и современная наука: Теория отражения и информация /под ред. Т.Павлова. — София, 1973. С.306.

426

Линдмяэ Х. Управление проведением судебных экспертиз в советском уголовном судопроизводстве. — Таллинн, 1988. С.113.

427

Лупинская П.А. Решения в уголовном судопроизводстве. — М., 1976. С.11.

428

Кабанов П. Риск при расследовании преступлений //Соц. Законность. 1989. № 2. С.56.

429

См.: Солодов Д.А. Процессуальные и тактические решения следователя (сущность, проблемы оптимизации принятия): Автореф. дисс. канд. юрид. наук. — Воронеж, 2003. С. 9–12.

430

Белкин Р.С. Курс криминалистики в трех томах. Том 3-й. — М.: Юрист, 1997. С.162.

431

Цветков С.И. Состояние и перспективы использования данных науки управления в криминалистике: Дисс. … канд. юрид. наук. — М., 1977. С. 116.

432

См, напр.: Винберг А.И. О научных основах криминалистической тактики // Правоведение. 1965. № 3. С. 82.

433

См., напр.: Цветков С.И. Состояние и перспективы использования данных науки управления в криминалистике: дисс…. канд. юрид. наук. — М., 1977. С.116.

434

Лузгин И.М. Методологические проблемы расследования. — М., 1973. С.16.

435

Автор, как и многие другие, все решения, принимаемые следователем, делит на процессуальные и тактические, включая в последнюю группу решения действовать согласно рекомендациям криминалистической методики расследования. То есть, не выделяя среди них «методические» или «технико-криминалистические» решения.

436

Новик Ю.И. Научные основы принятия тактических решений при производстве следственных действий: Автореф. дисс. … канд. юрид. наук. — Минск, 1979. С.7.

437

Там же. С.8.

438

Кабанов П. Указ. соч. С.56.

439

Белкин Р.С. Курс криминалистики. В трех томах. Т.3. — М., 1997. С.162.

440

Дубинский А.Я. Исполнение процессуальных решений следователя. Правовые и организационные проблемы. — Киев: Наукова думка, 1984. С.24.

441

Белкин Р.С. Криминалистика: проблемы, тенденции, перспективы. От теории — к практике. — М.: Юридическая литература, 1988. С. 107–108; Его же. Перспективы исследования проблем следственной ситуации // Следственная ситуация / Отв. ред. В.В.Клочков. — М., 1985. С.5; Новик Ю.И. Указ. работа. С. 6–7; Лупинская П.Я. Указ. работа. С.10.

442

Новик Ю.И. Указ. работа. С. 16–17.

443

Белкин Р.С. Курс криминалистики в 3-х томах. Том 3. — М.: Юрист, 1997. С.163.

444

Лупинская П.А. Указ. работа. С. 19.

445

См., например: Теория прогнозирования и принятия решений / Под ред. С.А.Саркисяна. М., 1977. С. 231–232.

446

Постановление Пленума Верховного Суда СССР по уголовным делам от 16 марта 1971 г. № 1 «О судебной экспертизе по уголовным делам». // Сборник Постановлений Пленума Верховного Суда СССР 1924–1977. Часть вторая. — М., 1978. С.339.

447

См., например: Чельцов М.А. Указ. работа. С.177; Эйсман А.А. Заключение эксперта. — М., 1967. С. 91; Любарский М.Г. Об оценке заключения эксперта в судебном разбирательстве. // Вопросы судебной экспертизы. Сб. 4-й. 1968. С.16 и др.

448

См.: Горский Г.Ф., Кокорев Л.Д., Элькинд П.С. Проблемы доказательств в советском уголовном процессе. — Воронеж, 1978. С. 174–175;

449

Палиашвили А.Я. Экспертиза в суде по уголовным делам. — М., 1973. С.23; Россинская Е.Р. Профессия эксперт. — М., 1999. С.7

450

См.: Теория доказательств в советском уголовном процессе. Изд-е второе. — М., 1973. С.702; Россинская Е.Р. Судебная экспертиза в уголовном, гражданском, арбитражном процессе. — М., 1996. С.6; Яблоков Н.П. Криминалистика. Учебник для вузов. — М., 2000. С.209; и др.

451

Судебные речи известных русских юристов. Изд. — е второе / отв. ред. М.М.Выдря. — М., 1957. С.762.

452

Там же.

453

Палиашвили А.Я. Указ. работа. С.22.

454

Аверьянова Т.В. Субъекты экспертной деятельности. // Вестник криминалистики. Вып. 2. 2001. С.33.

455

Владимиров Л.Е. Учение об уголовных доказательствах. — Тула, 2000. С.263.

456

См.: Кони А.Ф. Отцы и дети судебной реформы (к пятидесятилетию Судебных Уставов). — М., 1914. С. 227–236.

457

Судебные речи известных русских юристов. С.600.

458

Статкус В.Ф. О правовой экспертизе и юристах «второго сорта». // Российская юстиция. № 1. 2006. С. 47.

459

См.: Эксархопуло А.А. Специальные познания в уголовном процессе и их нетрадиционные формы. // Вестник криминалистики. Вып 2. — М.: Спарк, 2001. С. 23–29; Россинская Е.Р. Судебная экспертиза в гражданском, арбитражном, административном и уголовном процессе. — М.: Норма, 2004. С.17; её же: 2-е дополненное издание. — М.: Норма, 2008. С. 10–23.

460

См.: https://www.prlib.ru/item/459768

461

Примеры таких ошибок приводились, например, в статье: Эксархопуло А.А. Гражданское право как область специальных познаний, используемых для оценки событий, имеющих уголовно-процессуальное значение. //Юридическая практика. Информационный бюллетень. № 3 (30). 2002.

462

См., например: Яблоков Н.П. Указ. работа. С.209.

463

Кокорев Л.Д. Процессуальные проблемы использования достижений научно-технического прогресса в уголовном судопроизводстве. // Вопросы уголовного процесса: Межвузовский сборник. Вып.1. — Воронеж, 1977. С.9.

464

С оговоркой, что не всякая проведенная экспертиза обязательно завершается получением новых доказательств. И вообще, вряд ли правильно было бы рассматривать традиционную судебную экспертизу исключительно как средство получения доказательств, определяя это последнее как отличительную ее черту. На это справедливо указывала Степутенкова В.К. (См.: Степутенкова В.К. Значение судебной экспертизы для уголовно-правовой оценки исследуемого события. // Правовые и методологические проблемы судебной экспертизы: Сборник научных трудов. Вып.10. — М., 1974. С.83.).

465

См.: Образцов В.А. Выявление и изобличение преступника. — М., 1997. С.284.

466

Гросс Г. Руководство для судебных следователей как система криминалистики. Изд-е четвертое // СПб., 1908. С.188

467

Судебные речи известных русских юристов // Сборник. Изд-е второе, исправленное и дополненное / отв. ред. М.М.Выдря. — М., 1957. С.171.

468

Лившиц В., Прошкин Л. Процессуальный гуманизм и инквизиция. // Социалистическая законность. 1990. № 3 C. 38.

469

Крылов И.Ф. Криминалистическая экспертиза в России и в СССР в ее историческом развитии: Автореф. докт. дисс. — Л., 1966. С.5.

470

Там же.

471

Там же.

472

Уголовно-процессуальный кодекс России. Часть 1. Официальные тексты / под ред. В.А.Панюшкина. — Воронеж, 1998.

473

Цит. по: Карнович Г.Б. Возникновение и развитие института вещественных доказательств в дореволюционной России // Советская криминалистика на службе следствия. Вып. шестой. М., 1955. С.73.

474

Здесь и далее Устав уголовного судопроизводства // Уголовно-процессуальный кодекс России. Часть 1. Официальные тексты /Отв. ред. В.А.Панюшкин. — Воронеж, 1998.

475

Владимиров Л.Е. Учение об уголовных доказательствах. — Тула, 2000. С.239.

476

См.: Судебные речи известных русских юристов // Отв. ред. М.М.Выдря. — М., 1957.

477

См., например: Владимиров Л.Е. Указ. работа. С. 236–320.

478

Владимиров. Л.Е. Учение об уголовных доказательствах. С. 282.

479

Белкин Р.С. Курс криминалистики в 3-х томах. Том 3. — М., 1997. С.116.

480

Там же. С. 283.

481

Там же. С. 313.

482

См.: Крылов И.Ф. Автореф. дисс. … докт. юрид. наук. С. 7.

483

Комаринец Б.М. Работа экспертов-криминалистов в качестве специалистов при проведении следственных действий // Вопросы криминалистики и судебной экспертизы. Сборник второй. — Душанбе, 1962. С. 28.

484

См.: Теория доказательств в советском уголовном процессе. Изд-е 2. — М., 1973. С. 707–708; Филькова О.Н. Справочник эксперта-криминалиста. — М., 2001. С.18; Россинская Е.Р. Комментарий к Федеральному закону «О государственной судебно-экспертной деятельности в Российской Федерации». — М., 2002. С.97; Горский Г.Ф., Кокорев Л.Д., Элькинд П.С. Проблемы доказательств в советском уголовном процессе. — Воронеж, 1978. С.169; и др.

485

Эта сторона деятельности судебного эксперта, несмотря на свою очевидную значимость, и сегодня относится к числу мало исследованных. См.: Белкин Р.С. Курс криминалистики. Том 3. — М., 1997. С.127.

486

См.: Владимиров Л.Е. Указ. работа. С. 240.

487

См., например, текст выступления известного русского адвоката Н.П.Карабчевского на процессе по делу Мироновича 1885 года: Судебные речи известных русских юристов. Сборник. Изд-е второе, исправленное и дополненное. — М., 1957. С. 385–386.

488

Сорокотягин И.Н. Использование специальных познаний — важнейшая гарантия эффективности следственных действий. // Проблемы эффективности раскрытия и расследования преступлений. — Свердловск, 1978. С. 47.

489

См.: Спасович В.Д. О теории судебно-уголовных доказательств. — М., 2001. С. 26.

490

См.: Бахин В.П., Карпов Н.С. Некоторые аспекты изучения практики борьбы с преступностью. — Киев, 2002. С.124.

491

Белкин Р.С. Указ. работа. С.112.

492

См.: Цимакуридзе Г.А. Предупреждение экспертов, работающих в научно-исследовательских криминалистических лабораториях, об ответственности за дачу заведомо ложного заключения. // Вопросы криминалистики и судебной экспертизы. Сб. № 2. — Душанбе, 1962. С.43.

493

См., например: Белкин Р.С. История отечественной криминалистики. — М.: Норма, 1999. С. 5–6.

494

См.: Крылов И.Ф. Криминалистическая экспертиза в России и в СССР в ее историческом развитии: Автореф. докт. дисс. — Л., 1966. С. 26–27; Комаринец Б.М. Участие экспертов-криминалистов в проведении следственных действий по особо опасным преступлениям против личности. // Проблемы судебной экспертизы. Судебные трасологическая и баллистическая экспертизы: Сборник № 3. — М., 1961. С. 12 и др.

495

См., например: Винберг А.И. Специалист в процессе предварительного расследования. // Социалистическая законность. 1961. № 3. С. 31; Комаринец Б.М. Работа экспертов-криминалистов в качестве специалистов при проведении следственных действий. // Вопросы криминалистики и судебной экспертизы: Сборник 2-й. — Душанбе, 1962. С. 32.

496

См: Мельникова Э.Б. Участие специалиста в следственных действиях. — М., 1964. С. 52; Яблоков Н.П. Криминалистика. Учебник для ВУЗов. — М., 2000. С. 209 и др.

497

См.: Наставление по работе экспертно-криминалистических подразделений органов внутренних дел (п.п.1.5.2.; 2.2.6. и др.). Утверждено Приказом МВД России № 261 от 01 июня 1993 г. «О повышении эффективности экспертно-криминалистического обеспечения деятельности органов внутренних дел. // Вопросы расследования преступлений. Справочное пособие // Под ред. Качанова А.Я. — М., 1996. С.358, 360.

498

См., например: Ищенко Е.П. Специалист в следственных действиях. Уголовно-процессуальные и криминалистические аспекты. — М., 1990. С.16.

499

Махов В. Участие специалиста в расследовании преступлений. // Социалистическая законность. № 5. 1969. С.27.

500

Вышинский А.Я. Теория судебных доказательств в советском праве. — М., 1950. С. 276; Чельцов М.А. Советский уголовный процесс. — М., 1951. С.169.

501

См.: Эртевциан А.Н. Основные вопросы теории и практики криминалистической экспертизы: Автореф. канд. дисс. — Л., 1961. С. 15–16; Гольдман А.М. Правовые основания и формы применения специальных познаний в советском уголовном процессе. // Вопросы экспертизы в работе защитника. — Л., 1970. С. 32–33; и др.

502

В ст. 186 УПК о таких лицах буквально ничего не говорится, хотя о том, что ими могут быть только лица сведущие в технике звукозаписи, то есть соответствующие специалисты, можно судить по тексту п. 4 части 3 данной статьи, где речь идет об органе, «которому поручается техническое осуществление контроля и записи».

503

Гончаренко В.И. Научно-технические средства в следственной практике. — Киев, 1984. С. 35.

504

См., например: Гольдман А.М. Правовые основания и формы применения специальных познаний в советском уголовном процессе. // Вопросы экспертизы в работе защитника. — Л., 1970. С. 34; Зуев Е.И. Указ. работа. С.75 и др.

505

Зуев Е.И. Указ. работа. С.76.

506

Там же. С.74.

507

Элькинд П.С. Цели и средства их достижения в советском уголовно-процессуальном праве. — Л., 1976. С.138; Кокорев Л.Д. Процессуальные проблемы использования достижений научно-технического прогресса в уголовном судопроизводстве. // Вопросы уголовного процесса. Вып 1. — Саратов, 1977. С.15; Белкин Р.С. Криминалистика: Проблемы, тенденции, перспективы. От теории к практике. — М., 1988. С. 16–21; его же: Курс криминалистики. Т.3. — М., 1997. С.112; Эксархопуло А.А. Основы криминалистической теории. — Л., 1992. С. 19–20

508

Различные позиции по данному вопросу подробно рассмотрены в работе Р.С. Белкина «Криминалистика: Проблемы, тенденции, перспективы. С. 16–21.

509

Там же. С.19.

510

Элькинд П.С. Указ. работа. С. 139–140.

511

Кокорев Л.Д. Указ. работа. С.21.

512

Белкин Р.С. Криминалистика: Проблемы, тенденции, перспективы. С.20.

513

Ланцман Р.М. Использование возможностей кибернетики в криминалистической экспертизе и некоторые проблемы уголовно-судебного доказывания: Автореф. дисс. … докт. юрид. наук. — М., 1970. С.19.

514

Мак-Кланг К.Д., Герриери Д.В., Мак-Кланг К.А. Микрокомпьютеры для юристов. — М., 1988. С.11.

515

О необходимости расширения функций специалиста и возможности привлечения его экспертом я писал в 1992 году. См.: Эксархопуло А.А. Основы криминалистической теории. — Л., 1992. С. 20–22.

516

См., например дело по обвинению В.Маркова (фамилия изменена) в кн. Эксархопуло А.А. Сборник заключений по результатам анализа материалов уголовных дел. Часть 1. Дела о половой неприкосновенности и половой свободы личности. — Уфа: изд-во БашГУ, Институт права, 2019. С.156 и др.

517

См.: Васильев А.Н., Яблоков Н.П. Предмет, система и теоретические основы криминалистики. — М., 1984. С.57. Аналогичную позицию занимает и Ю.К.Орлов (см. Орлов Ю.К. Заключение эксперта и его оценка. — М., 1995. С. 8) и др.

518

Палиашвили А.Я. Экспертиза в суде по уголовным делам. — М., 1973. С. 23, 40; той же позиции придерживаются Горский Г.Ф., Кокорев Л.Д., Элькинд П.С. Проблемы доказательств в советском уголовном процессе. — Воронеж, 1978. С. 175 и др.

519

В действительности В.И.Ленин оказался прилежным учеником «отцов судебной реформы 1864 года». Отметив важность не столько тяжести наказания, сколько его неотвратимости Владимир Ильич воспроизвел своими словами мысль, высказанную в 1860 году выдающимся русским юристом В.Д.Спасовичем: «Ничто так не способствует к сохранению правосознания, как неизбежность наказания, хотя бы самого умеренного. Она прямее и вернее ведет к цели, она лучше защищает общественный порядок, нежели жестокие казни». (см.: Спасович В.Д. О теории судебно-уголовных доказательств в связи с судоустройством и судопроизводством. — М., 2001. С. 24).

520

Г.Гросс. Руководство для судебных следователей как система криминалистики. — СПб., 1908. С.24.

521

Образцов В.А. Основы криминалистики. — М., 1996. С. 21.

522

См., например, Горский Г.Ф., Кокорев Л.Д., Элькинд П.С. Проблемы доказательств в советском уголовном процессе. — Воронеж, 1978. С.178; Аверьянова Т.В., Белкин Р.С., Корухов Ю.Г., Россинская Е.Р. Криминалистика. Учебник для ВУЗов. — М., 1999. С. 406; Орлов Ю.К. Заключение эксперта и его оценка по уголовным делам. — М., 1995. С. 41 и др.

523

Белкин Р.С. Курс криминалистики. Т.3. — М., 1997. С. 124.

524

Криминалистика: учебное пособие для бакалавров / под общ. редакцией В.И.Комиссарова. — М.: Юрлитинформ, 2011. С.28.

525

Терехович В.Н., Ниманде Э.В. Сущность криминалистической идентификации. / Криминалист первопечатный. № 2. 2011. С. 33.

526

Там же. С. 35.

527

Там же. С. 37.

528

Потапов С.М. Введение в криминалистику. — М.: РИО ВЮА, 1946. С.19.

529

Петров М.И. Криминалистика. Курс лекций. — М.: «Экзамен», 2004. С. 15.

530

Там же. С.16.

531

Колдин В.Я. Логическое отождествление и криминалистическая идентификация. // Криминалистика и судебная экспертиза. Вып. 6. — Киев: РИО МВД УССР, 1969. С.137.

532

Первым такое деление идентифицируемых объектов предложил В.Я.Колдин. См.: Колдин В.Я. Идентификация при производстве криминалистических экспертиз. — М., 1957. С.10.

533

См.: Потапов С.М. Принципы криминалистической идентификации. // Советское государство и право. 1940. № 1. С. 66–81.

534

Взгляды ученых, критически оценивающих идею С.М.Потапова, предложившего систему принципов криминалистической идентификации, подробно изложены в монографии: Степаненко Д.А. Криминалистическая идентификация: Понятие. Принципы. Технология исследования. — Иркутск, 2005. С. 34–46.

535

Колдин В.Я. Идентификация при производстве криминалистических экспертиз. — М., 1957. С.10; Его же: Судебная идентификация. — М.: ЗАО «ЛексЭст», 2002. С.17.

536

См.: Терзиев Н.В. Идентификация и определение родовой (групповой) принадлежности. — М., 1961. С. 19–24; Эйсман А.А. Заключение эксперта. — М., 1969. С. 42–46.

537

Степаненко Д.А. Криминалистическая идентификация. Понятие, Принципы. Технологии. — Иркутск: Изд-во ОАО «Иркутская областная типография № 1 им. В.М.Посохина», 2005. С. 25.

538

Там же.

539

См.: Шляхов А.Р. Научную экспертизу — на службу советскому правосудию. // Практика криминалистической экспертизы. Сборник 1–2. — М.: Госюриздат, 1961. С. 9.

540

Там же.

541

См.: Митричев В.С. Криминалистическая экспертиза материалов, веществ и изделий. — Саратов, 1980.

542

Белкин Р.С. Курс криминалистики. Том 2. — М., 1997. С. 325.

543

Там же.

544

Гончаренко В.И. Классификация наук и судебная экспертиза. // Роль и значение деятельности профессора Р.С.Белкина в становлении и развитии современной криминалистики: Материалы международной научной конференции. — М., 2002. С. 247.

545

Рузавин Г.И. Научная теория: Логико-методологический анализ. — М., 1978. С. 205.

546

Тюхтин В.С. О сущности отражения. // Вопросы философии. 1962. № 5. С. 62.

547

Седова Т.А. Проблемы методологии и практики нетрадиционной криминалистической идентификации. — Л., 1985. C. 12.

548

Советская криминалистики. Теоретические проблемы. С. 77.

549

Колдин В.Я. Идентификация при расследовании преступления. — М., 1978. С.16.

550

См.: Сегай М.Я. Методология судебной идентификации. — Киев, 1970. С. 89; Седова Т.А. Указ. работа. С.15.

551

См.: Пантелеев И.Ф. Теоретические проблемы советской криминалистики. — М., 1980. С. 17.

552

Пантелеев И.Ф. Указ. работа. С.17.

553

Белкин Р.С., Винберг А.И. Криминалистика и доказывание. — М., 1969. С. 91.

554

Колдин В.Я. Указ. работа. С. 136.

555

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т.18. С. 66.

556

Сегай М.Я. Методология судебной идентификации. — Киев, 1970. С. 89–90.

557

Урсул А.Д. Природа информации. — М., 1969. С. 216–217.

558

Украинцев Б.С. Отображение в неживой природе. — М., 1969. С. 84.

559

Урсул Д А. Природа информации. С. 216–217.

560

Там же. С. 225.

561

Украинцев Б.С. Проблема активности отображения // Ленинская теория отражения и современная наука. Теория отражения и естествознание. / Под ред. Т.Павлова. — София, 1973. С. 18, 22.

562

Коршунов А.М. Отражение, деятельность, познание. — М., 1979. С. 24.

563

Колдин В.Я. Идентификация при расследовании преступлений. С. 31.

564

Там же. С. 16–17.

565

Украинцев Б.С. Отображение в неживой природе. С. 85.

566

Урсул А.Д. Указ. работа. С. 215.

567

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т.18. С. 248.

568

О соотношении и различии физического подобия и отражения см. подробно: Украинцев Б.С. Отображение в неживой природе… С. 141–142.

569

Колдин В.Я. Указ. работа. С.136.

570

Там же. С. 51.

571

Там же. С. 43.

572

Седова Т.А. Указ. работа. С.19.

573

Там же. С. 23.

574

Там же. С. 40.

575

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т.18. С.105.

576

Селиванов Н.А. Криминалистическая идентификация // Советская криминалистика. Теоретические проблемы. — М., 1978. С.78.

577

Этот термин ввел в теорию идентификации В.С.Митричев (см.: Митричев В.С. Вопросы идентификации в свете использования физических и химических методов исследования в криминалистической экспертизе // Вопросы теории криминалистики и судебной экспертизы. Вып. II. — М., 1969. С. 13–14).

578

См.: Белкин Р.С. Курс криминалистики. Том 2. — М., 1997. С. 282–283; его же: Криминалистическая энциклопедия. — М., 2000. С. 58.

579

См. Ожегов С.И., Шведова Н.Ю. Толковый словарь русского языка. 4-е изд-е. — М., 2003. С.164.

580

Cм., например: Владимиров В.Ю. Ситуалогическая экспертиза места происшествия. — СПб, 1995.

581

См.: Белкин Р.С. Курс криминалистики в трех томах. Том 2. С. 287.

582

Ожегов С.И., Шведова Н.Ю. Указ. работа. С. 660.

583

См.: Драпкин Л.Я., Карагодин В.Н. Криминалистика: учебник. — М.: «Издательство Проспект», 2007. С. 31–35.

584

Тюхтин В.С. Кибернетическая теория опознания и теория отражения. // Ленинская теория отражения и современная наука. Теория отражения и естествознание. — София: изд-во «Наука и искусство», 1973. С. 310.

585

Там же.

586

См.: Потапов С.М. Принципы криминалистической идентификации. // Советское государство и право. № 1. 1940.

587

О дискуссии на эту тему см. подробно: Белкин Р.С. Курс криминалистики. Том 2. С. 247–249.

588

Карпович В.Н. Проблема, гипотеза, закон. — Новосибирск: Наука, 1980. С. 60.

589

Там же. С. 57. В раскрытии и расследовании преступлений также, как и в научной деятельности всегда приходится начинать именно с предположений, именуемых гипотезами.

590

Там же. С. 62.

591

Карпович В.Н. Проблема, гипотеза, закон. С. 60.

592

Ермолович В.Ф., Ермолович М.В. Построение и проверка версий. — Минск: Амалфея, 2000. С. 9–10.

593

Ларин А.М. От следственной версии к истине. — М.: Юридическая литература, 1976. С. 58.

594

Это мнение, по свидетельству А.М.Ларина, впервые было высказано Н.С.Алексеевым. См.: Ларин А.М. Указ. работа. С. 58.

595

Арцишевский Г.В. Выдвижение и проверка следственных версий. — М.: Юридическая литература, 1978. С. 19–20.

596

См.: Васильев А.Н., Мудьюгин Г.Н., Якубович Н.А. Планирование расследования преступлений. — М.: Госюриздат, 1957. С. 39–40.

597

Ларин А.М. Указ. работа. С.45.

598

См.: Величкин С.А., Величкин Я.С. Криминалистическая тактика. Монография. — М.: Юрлитинформ, 2019. С. 140–141.

599

Ермолович В.Ф., Ермолович М.В. Указ. работа. С. 10.

600

Карпович В.Н. Проблема, гипотеза, закон. С.60.

601

Эрих Анушат. Указ. работа. С.67.

602

Карпович В.Н. Указ. работа. С. 61.

603

Белкин Р.С. Курс криминалистики в 3-х томах. Том 2. Частные криминалистические теории. — М.: Юристъ, 1997. С. 372–373.

604

См., например: Драпкин Л.Я. Построение и проверка следственных версий: автореф. дисс. … канд. юрид. наук. — М., 1972. С. 20–21; Ларин А.М. Указ. работа. С. 59; Ермолович В.Ф., Ермолович М.В. Указ. работа. С. 13 и др.

605

Ганс Гросс. Руководство для судебных следователей как система криминалистики. Изд-е 4-е дополненное. — СПб, 1908. С. 22–23.

606

Арцишевский Г.В. Указ. работа. С. 21.

607

Эту историю в одном из своих произведений, посвященных следственной работе, рассказал известный немецкий публицист и писатель Гюнтер Продль.

608

Ермолович В.Ф., Ермолович М.В. Указ. работа. С. 35.

609

Эрих Анушат. Искусство раскрытия преступлений и законы логики. — М.: ЛексЭст, 2001. С. 50.

610

Голунский С.А. Планирование расследования. // Советская криминалистика на службе следствия. Вып 10. — М., 1958. С. 15–17.

611

Ларин А.М. Указ. работа. С. 84.

612

Величкин С.А., Величкин Я.С. Криминалистическая тактика. — М.: Юрлитинформ, 2019. С. 135.

613

Ларин А.М. Указ. работа. С.101.

614

Там же. С. 104.

615

Баженов Л.Б., Пятницын Б.Н. Гипотеза в современной науке. Теория отражения и естествознание. / Гл. ред. академик Тодор Павлов. — София, 1973. С. 59.

616

Эти логические правила применительно к следственным версиям впервые были сформулированы Г.В.Арцишевским в его практическом пособии «Выдвижение и проверка следственных версий» (М.: Юридическая литература, 1978. С. 37–51). Позднее те же правила были изложены и в работах других авторов. См.: Ермолович В.Ф., Ермолович М.В. Указ. работа. С. 36–38; Эксархопуло А.А. Криминалистика в схемах и классификациях. — СПб: Юридический Центр-пресс, 2002. С.169; его же: Криминалистика. Учебник. — СПб: Лема, 2009. С. 464–468 и др.

617

Эрих Анушат. Указ. работа. С.50.

618

См.: Веретехин Е.Г. Пробелы предварительного расследования и их восполнение в суде 1 инстанции. — Казань: изд-во Казанского ун-та, 1988. С. 8–15.

619

Об этих, используемых для проверки научных гипотез, способах говорится, например, в кн.: Формальная логика. — Л.: Изд-во Ленингр. гос. университета, 1977. С.187.

620

Ваганов П.А., Лукницкий В.А. Нейтроны и криминалистика. — Л.: Изд-во ЛГУ, 1978. С. 102–107.

621

Баженов Л.Б., Пятницын Б.Н. Гипотеза в современной науке. — Теория отражения и естествознание. / Гл. редактор академик Тодор Павлов. — София, 1973. С. 64.

622

См.: Ян Пещак. Следственные версии /под ред. проф. А.Р.Ратинова. — М.: Прогресс, 1976. С. 194–195; Арцишевский Г.В. Указ. работа. С. 71; Величкин С.А., Величкин Я.С. Криминалистическая тактика. С.145, и др.

623

Порядок выведения логических следствий из версий проиллюстрирован на примере проверки версий, построенных в связи с обнаружением трупа, который описывается в кн.: Эксархопуло А.А. Криминалистика. Учебник. — СПб: Лема, 2009. С. 470–472.

624

Аскин Я.Ф. Философский детерминизм и научное познание. — М.: Мысль, 1977. С. 7–8.

625

См.: Белкин Р.С., Винберг А.И. Криминалистика. Общетеоретические проблемы. С. 228–263.

626

Современный словарь иностранных слов. — М.: АСТ-ПРЕСС КНИГА, 2014. С. 308.

627

См., например: Кирсанов З.И. К вопросу о понятии технико-криминалистических средств и методов. // Криминалистика и судебная экспертиза. Вып. 10. — Киев, 1973; Эйсман А.А. О понятии вещественного доказательства и его соотношении с понятиями доказательств других видов. // Вопросы предупреждения преступности. Вып.1. — М., 1965. С. 82–99 и другие работы.

628

Современный словарь иностранных слов. — М.: Аст-Пресс Книга, 2014. С. 340.

629

Уголовно-процессуальный кодекс России: Сборник нормативных актов и документов: в 3-х частях. Ч.1 / под ред. В.А.Панюшкина. — Воронеж: изд-во Воронежского государственного университета, 1998. С. 34.

630

См., например: Трегубов С.Н. Основы уголовной техники. Научно-технические приемы расследования преступлений. — Пг., 1915; Гейндль Р. Уголовная техника. Из мастерской уголовного розыска. — М., 1925; Шнейкерт Г. Введение в уголовную технику. — М., 1926; Осборн Альберт. Техника исследования документов. — М., 1932; и др.

631

Техника в её историческом развитии. От появления ручных орудий труда до становления техники машинно-фабричного производства. — М.: Наука, 1979. С.10.

632

Винберг А.И. Техника и уголовное судопроизводство. // Советское государство и право. № 7. 1970. С. 94.

633

Элькинд П.С. Цели и средства их достижения в советском уголовно-процессуальном праве. — Л.: Изд-во Ленингр. гос. университета, 1976. С.110.

634

Белкин Р.С. Общая теория криминалистики в условиях научно-технической революции. // Советское государство и право. 1977. № 5. С.105.

635

Об общих требованиях, определяющих допустимость использования криминалистической техники в уголовном процессе, еще с конца 60-х годов писали, например, Н.А.Селиванов в кн.: Советская криминалистика. Теоретические проблемы. — М.: Юрид. лит., 1978. С.125; Д.А.Турчин (см.: Исследование места происшествия: автореф. дисс. … канд. юрид. наук. — Л., 1968. С.12); П.С. Элькинд (в кн.: Цели и средства их достижения в советском уголовно-процессуальном праве. — Л.: Изд-во Ленингр. гос. университета, 1976. С. 119–135); А.А.Эксархопуло (Правовые основания применения поисковых технических средств в уголовном судопроизводстве. — № 23, Серия: Экономика — Философия — Право. Выпуск 4. — 1979. С. 99 — 104) и др.

636

Элькинд П.С. Указ. работа. С.135; Шиканов В.И. Научно-технический прогресс и некоторые проблемы уголовного судопроизводства. // Проблемы советского государства и права. № 3. — Иркутск, 1972. С.107; Эксархопуло А.А. Указ. работа. С.103 и др.

637

См., например: Кокорев Л.Д. Процессуальные проблемы использования достижений научно-технического прогресса в уголовном судопроизводстве. // Вопросы уголовного процесса. Вып.1. — Саратов, 1977. С. 7.

Элькинд П.С. Указ. работа. С. 119–135; Васильев А.Н. Проблемы методики расследования отдельных видов преступлений. — М., 1978. С.11; Селиванов Н., Леви А. Правовая регламентация применения научно-технических средств в уголовном судопроизводстве. // Социалистическая законность. 1979. № 11. С. 46; Эксархопуло А.А. Правовые основания применения поисковых технических средств в уголовном судопроизводстве. С. 103–104; его же: Правовые основы применения технико-криминалистических средств в уголовном судопроизводстве. // Правоведение. 1986. № 1. С. 90–91 и др.

638

Подробно о научности технико-криминалистических средств и критериях её оценки говорится в статье: Эксархопуло А.А. Об оценке научности технико-криминалистических средств, приемов и методов (на арабском языке). — «Аль Канун» («Право») № 6–7. 1988 г. Издатель: Юридический факультет Аденского университета. НДРЙ.

639

См.: Селиванов Н., Леви А. Правовая регламентация применения научно-технических средств в уголовном судопроизводстве. // Социалистическая законность. 1979. № 11. С.147.

640

См.: Техника в её историческом развитии. От появления ручных орудий труда до становления техники машинно-фабричного производства. — М.: Наука, 1979. С.8.

641

Подробно о современных правовых формах использования специальных познаний в уголовном судопроизводстве см. Раздел 4. Теоретические проблемы и перспективы развития криминалистической тактики. Глава 2. «Учения о специальных познаниях в уголовном процессе». § 3 «Правовые формы использования специальных познаний в уголовном процессе». Эта проблема обсуждается учеными уже более полувека. См., например: Селиванов Н.А. Основания и формы применения научно-технических средств и специальных знаний при расследовании преступлений (статья первая). // Вопросы криминалистики. Вып. 12. М., 1964; то же (статья вторая) // Вопросы предупреждения преступности. Вып.1. — М., 1965; Гольдман А.М. Правовые основания и формы применения специальных знаний в советском уголовном процессе. // Вопросы криминалистики в работе защитника. — Л., 1970. С. 27–44 и другие работы.

642

См., например: Макаров И.В. Общие положения криминалистической техники. // Криминалистика / Под ред. Б.А.Викторова и Р.С.Белкина. — М.: Юридическая литература, 1976. С. 40–42.

643

Это: 1) процессуальное положение лица, использующего криминалистическую технику; 2) цель её применения; 3) значение полученных результатов (доказательственное либо оперативное). См.: Селиванов Н.А. Проблемы криминалистической техники. // Советская криминалистика. Теоретические проблемы. — М., 1978. С.127.

644

См., например: Федоров Г.В. Криминалистические средства противодействия преступности: теоретические аспекты: моногр. — Минск: Акад. МВД Респ. Беларусь, 2008. С.9; Грамович Г.И. Криминалистическая техника (научные, правовые, методологические, организационные основы): моногр. — Минск: Акад. МВД Респ. Беларусь, 2004. С. 33–34; Анищенко И.А. Сущность и система научно-технических средств в криминалистике // Вестн. Акад. МВД Респ. Беларусь. 2002. № 2 (4). С.14; Дмитриева Т.Ф. О соотношении понятий «технико-криминалистические средства» и «научно-технические средства». // Вестник Полоцкого государственного университета. Серия D: Экономические и юридические науки. Уголовное право и процесс, криминалистика, криминология. № 5. 2013. С. 3.

645

См., например: Белкин Р.С. Общая теория советской криминалистики. — Саратов: изд-во Саратовского университета, 1986. С. 280 и др.

646

Ожегов С.И., Шведова Н.Ю. Толковый словарь русского языка. 4-е изд-е. — М., 2003. С. 397.

647

Там же.; Ожегов С.И., Шведова Н.Ю. Толковый словарь русского языка. 4-е изд-е. — М., 2003.

648

См.: Научно-технический прогресс. Словарь. — М., 1987.

649

См.: Техника в ее историческом развитии /отв. ред. С.В.Шухардин. — М., 1979.

650

Пигров К.С. Научно-техническое творчество. — Л., 1979.

651

См.: Селиванов Н.А. Проблемы криминалистической техники. // Советская криминалистика. Теоретические проблемы. — М.: Юридическая литература, 1978. С. 115–130; Его же: Советская криминалистика: система понятий. — М.: Юридическая литература, 1982; Криминалистическая техника. Учебник /Отв. ред. Балашов Н.М. — М.: Юрлитинформ, 2002, и другие.

652

Белкин Р.С. Криминалистика: учебный словарь-справочник. — М.: «Юристъ», 1999; Его же: Криминалистическая энциклопедия. — 2-е издание доп. — М.: «Мегатрон ХХI», 2000; Криминалистический словарь. 2-е переработанное и расширенное изд-е (перевод с немецкого). — М.: «Юридическая литература», 1993; Энциклопедия судебной экспертизы /под ред. Т.А.Аверьяновой и Е.Р.Россинской. — М.: «Юристъ», 1999 и др.

653

Термин «технико-криминалистическое средство» ввёл в криминалистику Белкин Р.С., впервые употребив его в кн.: Ленинская теория отражения и методологические проблемы советской криминалистики. — М.: ВШ МВД СССР, 1970.

654

Клаус Дитер Поль. Естественнонаучная криминалистика (опыт применения научно-технических средств при расследовании отдельных видов преступлений). — М.: Юридическая литература, 1985.

655

В русском переводе книга с названием: «Handbuch der naturwissischen schaftlichen Kriminalistik unter besonderer Berucksichtigung der forensischen Chemie von Klaus Dieter Pohl» (что можно перевести буквально как «Руководство по естественнонаучной криминалистике с учетом особенностей применения судебной химии от Клауса Дитера Поля»), стало таким: Клаус Дитер Поль. Естественнонаучная криминалистика (опыт применения научно-технических средств при расследовании отдельных видов преступлений). Иными словами, оригинальное «судебная химия» было заменено на привычное: «научно-технические средства», да ещё и с добавлением отсутствовавшей в названии книги фразы — «при расследовании отдельных видов преступлений».

656

См.: Колмаков В.П. О теоретических основах систематизации методов, приемов и средств криминалистики. // Правоведение. 1965. № 4. С.122.

657

Оровер В.А. Технические средства, применяемые при производстве обысков: автореф. дисс. канд. юрид. наук. — Л., 1972. С.11.

658

Гончаренко В.И. Использование данных естественных и технических наук в уголовном судопроизводстве. — Киев, 1980. С. 28.

659

Гончаренко В.И. Научно-технические средства в следственной практике. — Киев, 1984. С. 9.

660

См.: Белкин Р.С. Криминалистика: проблемы, тенденции, перспективы. Общая и частные теории. — М.: Юридическая литература, 1987. С. 82–83.

661

Белкин Р.С. Общая теория советской криминалистики. — Саратов: Изд-во Саратовского университета, 1986. С.183.

662

Винберг А.И. О сущности криминалистической техники и криминалистической экспертизы. // Советское государство и право. 1955. № 8. С.82

663

Гончаренко В.И. Использование данных естественных и технических наук в уголовном судопроизводстве. — Киев, 1989. С. 26.

664

Твисс Б. Управление научно-техническими нововведениями. — М., 1989. С.114.

665

Там же.

666

Там же. С.67.

667

О законах криминалистики см. подробно: Белкин Р.С., Винберг А.И. Криминалистика: Общетеоретические проблемы. — М., 1973. С. 52–87.

668

Винберг А.И. Криминалистика. Раздел 1: Введение в науку. — М., 1962. С.13.

669

Белкин Р.С. Общая теория криминалистики в условиях научно-технического прогресса. // Советское государство и право. 1977. № 5. С. 102–103.

670

Белкин Р.С. Криминалистика: проблемы, тенденции, перспективы. Общая и частные теории… С. 83.

671

Васильев А.Н., Яблоков Н.П. Предмет, система и теоретические основы криминалистики. — М., 1984. С. 34.

672

Там же.

673

Там же. С. 34.

674

Лузгин И.М. Методологические проблемы расследования. — М.: Юридическая литература, 1973. С.103.

675

См.: Оттоленги С. Отдай свой мозг. // Литературная газета, 1989, № 34.

676

См.: Селиванов Н.А., Юрин Г.С. Опыт сравнительного экспериментального исследования различных технических средств обнаружения тайников. // Вопросы борьбы с преступностью. Вып 22. — М.: Юридическая литература, 1975. С. 119–125.

677

Юрин Г.С. К вопросу о возможностях применения ультразвука при криминалистических исследованиях. // Советская криминалистика на службе следствия. Вып.14. — М., 1961.

678

См.: Селиванов Н.А. Современное состояние криминалистической техники и пути её развития. // Вопросы криминалистики. Вып.5. — М., 1962. С.165.

679

Эйсман А.А. «Введение в криминалистику» — учение о предмете, системе, методах и истории криминалистики. // Советская криминалистика. Теоретические проблемы. — М.: Юридическая литература, 1978. С. 22.

680

Уварова Л.И. Научный прогресс и разработка технических средств. — М., 1976. С.11.

681

Пигров К.С. Научно-техническое творчество. — Л.: изд-во Ленинградского университета, 1979. С.137.

682

См., например: Белкин Р.С., Винберг А.И. Криминалистика: общетеоретические проблемы. — М.: Юридическая литература, 1973. С. 175.

683

Белкин Р.С., Винберг А.И. Криминалистика. Общетеоретические проблемы. — М.: Юридическая литература, 1973. С. 85.

684

Классификация средств поисковой техники впервые была разработана В.А.Оровером (см. его работу «Технические средства, применяемые при производстве обысков: Автореф. дисс. канд. юрид. наук. — Л.: изд. ЛГУ им. А.А.Жданова, 1972. С.21); достаточно подробная классификация представлена также в кандидатской диссертации Эксархопуло А.А. «Правовые, тактико-технические и организационные вопросы поиска скрытых криминалистических объектов. — Л., 1980. С. 72–89.

685

См.: Гусев О. Увидели… невидимое. // Правда от 18 декабря 1979. С. 6.

686

Hubert Kolezki.Kriminalistyczne zastosowania termografii. Warszawa. 1979.

687

Р.С.Белкин, например, в подготовленной им Энциклопедии криминалистики разместил фотоснимок, иллюстрирующий возможности обнаружения с помощью тепловизора следов трёх человек, лежавших на ковре в квартире во время её посещения. (Белкин Р.С. Криминалистическая энциклопедия. — М.: Изд-во БЕК, 1997. С. 226–227).

688

Балашов Д.Н., Балашов Н.М., Маликов С.В. Криминалистика: Учебник. М.: ИНФРА-М, 2005. С. 35.

689

Криминалистика: учебник / под ред. Л.В.Бертовского. — М.: РГ-Пресс, 2018. С. 199.

690

Криминалистика: учебник для студентов вузов / под ред. А.Ф.Волынского, В.П.Лаврова. — М.: ЮНИТИ-ДАНА: Закон и право, 2009. С. 161.

691

См.: Крылов И.Ф. Избранные труды по криминалистике. — СПб., 2006. С. 456.

692

См.: Крылов И.Ф. Указ. соч. С. 458.

693

См.: Селиванов Н.А. Судебно-оперативная фотография. — М.: Государственное издательство юридической литературы, 1955. С. 4.

694

Маликов С.В., Савенков А.Н. Руководство по военно-полевой криминалистике. — М., 2011. С. 339–346.

695

Яблоков Н.П. и др. Криминалистика: учебник. — М.: Юристъ, 2001. С. 184.

696

Куликов А.Н. Дефекты матриц ПЗС — нормативы и реальность. URL: http://www.evs.ru/publ_1.php?st=142 (дата обращения 12.10.2009).

697

Четверкин П.А. Методы цифровой обработки слабовидимых изображений при технико-криминалистическом исследовании документов: Автореф. дисс. … канд. юр. наук. — М., 2009. С. 18–19.

698

Белкин Р.С., Аверьянова Т.В., Корухов Ю.Г., Россинская Е.Р. Криминалистика. Учебник для вузов. — М.: Норма, 2000. С. 188.

699

Несмиянова И.О. Применение компьютерных технологий при производстве трасологических экспертиз // Дискуссионные вопросы теории и практики судебной экспертизы: материалы III-й Международной научно-практической конференции, 28–29 марта 2019 г. — М.: Российский государственный университет правосудия, 2019. С. 467.

700

На основе информации, полученной в результате анализа 324 заключений экспертов-криминалистов по всем видам криминалистических экспертиз, а также проведенного интервьюирования 119 сотрудников экспертно-криминалистических подразделений разных регионов России.

701

См., например: Сафонов А.А. Компьютерные технологии в криминалистической фотографии: теоретические и прикладные вопросы: дисс. канд. юр. наук. — Волгоград, 2002. С. 156; Вандер М., Холопов А. Цифровая фиксация аудио- и видеоинформации // Законность. № 8. 2003 г.; Газизов В.А., и др. Проблемы использования цифровой фотографии в досудебном производстве // Судебная экспертиза: дидактика, теория, практика. // М.: Московский университет МВД России, 2005. С. 133; Ростовцев А.В. Применение цифровой фотографии при осмотре места происшествия: Учебно-практическое пособие. — М.: Московский университет МВД России, 2008. С. 27–34; Дмитриев Е.Н. Судебная фотография. Курс лекций. — М.: Юрлитинформ, 2009. С. 152–155; Четверкин П.А. Методы цифровой обработки слабовидимых изображений при технико-криминалистическом исследовании документов. — М.: Юрлитинформ, 2009. С. 79–82; и др.

702

Мартынов В.В. Об использовании цифровой фотографии // Информационное письмо ЭКЦ МВД России № 37/21 от 15.03.2007 г. C. 2.

703

Сафонов А.А. Компьютерные технологии в криминалистической фотографии: теоретические и прикладные вопросы: Дисс. канд. юр. наук. — Волгоград, 2002. С. 156.

704

Дмитриев Е.Н. Судебная фотография. Курс лекций. — М.: Юрлитинформ, 2009. С. 153.

705

Указ. работа. С. 153.

706

Мартынов В.В. Об использовании цифровой фотографии // Информационное письмо ЭКЦ МВД России № 37/21 от 15.03.2007 г. C. 2.

707

Дмитриев Е.Н. Судебная фотография. Курс лекций. — М.: Юрлитинформ, 2009. С. 153.

708

Указ. работа. С. 153.

709

Там же. С. 153.

710

Данная информация не приводилась ни в одном из проанализированных 324 заключений. Все проинтервьюированные сотрудники также отмечали то, что сведения о процессе обработки в графическом редакторе ими не указываются.

711

Мартынов В.В. Об использовании цифровой фотографии // Информационное письмо ЭКЦ МВД России № 37/21 от 15.03.2007 г. С. 3.

712

Гросс Г. Руководство для судебных следователей как система криминалистики. — М., 2002. С. 621.

713

См.: Грановский Г.Л. Статистические методы определения следообразующего участка папиллярного узора. — М., 1974.

714

Купин А.Ф., Титаренко В.А. Признаки реквизитов документов, изготовленных с помощью псевдо-рукописного шрифта // Дискуссионные вопросы теории и практики судебной экспертизы: материалы III-й Международной научно-практической конференции, 28–29 марта 2019 г. — М.: Российский государственный университет правосудия, 2019. С. 361–366.

715

См.: Старовойтов В.И., Шамонова Т.Н. Запах и ольфакторные следы человека. — М.: ЛексЭСТ, 2003. С. 76.

716

Надо сказать, что экспертизы в СКР проводились и раньше, вызывая критические замечания со стороны высших должностных лиц, прежде всего, по поводу правомерности использования в качестве доказательств заключений, подготовленных экспертами Следственного Комитета. Показательно в этом смысле, например, мнение министра юстиции РФ, Ю.Я.Чайки: http://www.yaplakal.com/forum3/topic1924683.html?hl=

717

См.: Белкин Р.С. История отечественной криминалистики. — М., 1999. С. 20.

718

Подробно см.: Петров В.В., Эксархопуло А.А. Исторический опыт и современные перспективы развития судебно-экспертных учреждений в условиях проведения правовой реформы. // Правоведение. № 4. 2004 г. С. 139–148.

719

Об экспертной деятельности русский ученых в 19-м — начале 20 века подробно см.: Крылов И. Ф. В мире криминалистики. — Л.: Изд-во ЛГУ, 1989. С. 76–98.

720

Подробно о создании экспертных лабораторий в образовательных учреждениях см.: Петров В.В., Эксархопуло А.А. Указ. работа. С. 141–143.

721

Белкин Р.С., Винберг А.И. История советской криминалистики. Этап возникновения и становления науки (1917 — 1930-е годы). — М., 1982. С. 68.

722

Там же.

723

Правда и в этом вопросе, но уже в наше время Следственному Комитету РФ удалось изменить сформировавшуюся за многие десятилетия традицию, организовав проведение судебно-медицинских экспертиз собственными силами.

724

Цветков П. П. Конференции по вопросам криминалистики и судебной экспертизы // Правоведение. 1961. № 2. С. 188.

725

Там же.

726

Там же.

727

Эртевциан А. Н. Основные вопросы теории и практики криминалистической экспертизы: Автореф. дис. … канд. юрид. наук. — Л., 1961. С. 11.

728

Бахин В. П., Карпов Н. С. Некоторые аспекты изучения практики борьбы с преступностью. — Киев, 2002. С. 142.

729

Чайка Ю. А. На пути дальнейшего развития системы юстиции // Закон и право. 2004. № 2. С. 5.

730

Гусев А., Колдин В. Высокие технологии для судебных экспертиз // Российская юстиция. 2002. № 7. С. 54–55.

731

Быков В. Новый УПК требует создание независимого комитета судебной экспертизы // Российская юстиция. 2003. № 11. С. 29.

732

Там же.

733

Крылов И.Ф. Избранные труды / Сост., науч. ред. А.И.Александров, В.В.Петров. — СПб: Издательский Дом СПбГУ. Изд-во юридического ф-та СПбГУ, 2006. С.26.

734

Подробно тема изложена в кН.: Эксархопуло А.А. Криминалистическая экспертиза материалов уголовного дела. Учебное пособие для ВУЗов. — М.: Юрайт, 2021. 395 с.

735

Бризицкий А., Зажицкий В. Материалы уголовного дела и судебные доказательства. // Советская юстиция. 1977. № 21. С.23.

736

Лузгин И.М. Методологические проблемы расследовании. — М., 1973. С.180.

737

Там же.

738

Кореневский Ю.В. Указ. работа. С. 16.

739

Бризицкий А., Зажицкий В. Указ. работа. С. 24.

740

Анализ этого уголовного дела опубликован в кн.: Эксархопуло А.А. Сборник заключений по результатам анализа материалов уголовных дел. Часть 2. Экономические преступления. — Уфа: Изд-во РИЦ БашГУ, 2019.

741

Ароцкер Л.Е. Использование данных криминалистики в судебном разбирательстве. — М., 1964. С. 32.

742

См.: Сборник Постановлений Пленума Верховного Суда РФ 1961–1996. С. 3, 5, 205, 210, 247, 248, 262 и др.

743

Бризицкий А., Зажицкий В. Указ. работа. С. 24.

744

См.: Кореневский Ю.В. Судебная практика и совершенствование предварительного расследования. — М., 1974. С. 11–12.

745

Заключение по данному делу было подготовлено мною по заданию следователя для оценки предпринятых им мер, и определения перспектив расследования этого сложного и необычного «экономического» дела. К сожалению, следователь по неизвестным мне причинам в дальнейшем был отстранен от ведения дела, которое вновь назначенный следователь очень скоро прекратил. См.: Эксархопуло А.А. Специальные познания и их применение в исследовании материалов уголовного дела. — СПб: Изд-во СПбГУ, 2005. С. 221–239.

746

Бахин В.П., Карпов Н.С. Некоторые аспекты изучения практики борьбы с преступностью. — Киев, 2002. С. 40, 46.

747

См.: Назаров А.Д. Влияние следственных ошибок на ошибки суда. — СПб: «Юридический Центр Пресс», 2003. С. 65, 71.

748

Даневский В.П. Наше предварительное следствие его недостатки и реформа. — Киев, 2003. С. 24 (перепечатка с издания 1895 года).

749

Там же. С. 24–25.

750

Цит. по: Романова О., Челищева В., Байдакова А. Перед кем вы оправдываетесь. — Новая Газета. № 387 от 11.08.2017 года.

751

См.: Назаров А.Д. Влияние следственных ошибок на ошибки суда. — СПб, 2003. С. 23–24, 60, 121–122.

752

Назаров А.Д. Следственные и судебные ошибки и уголовно-процессуальный механизм их устранения. — М.: Юрлитинформ, 2017. С. 50.

753

Назаров А.Д. Следственные и судебные ошибки и уголовно-процессуальный механизм их устранения. — М.: Юрлитинформ, 2017. С. 51.

754

Там же.

755

Бурданова В.С. Следственные (криминалистические) ошибки. // Вопросы совершенствования прокурорско-следственной деятельности. Вып.8. — СПб., 1996. С.117.

756

Бахин В.П., Карпов Н.С. Материалы к изучению практики борьбы с преступностью. — Киев: Изд-во Семенко Сергея, 2007. С. 367.

757

См.: Бахин В.П., Карпов Н.С. Некоторые аспекты изучения практики борьбы с преступностью — Киев, 2002. С. 35, 41.

758

Цит. по: Волженкин Б.В. Прозрачность правосудия и информационная безопасность. // Судебная практика в российской правовой системе. — СПб, 2003. С. 174.

759

Г.Гросс. Руководство для судебных следователей как система криминалистики. — СПб, 1908. С. 24.

760

Волженкин Б.В. Указ. работа. С. 173.

761

См.: Руководство для государственных обвинителей. Криминалистический аспект деятельности. / под ред. О.М.Коршуновой. — СПб: Юридический центр Пресс, 2003. С. 38.

762

Корсаков К.А. Криминалистические и процессуальные проблемы подготовки прокурора к судебному разбирательству уголовного дела: дисс. … канд. юрид. наук. — СПб, 2000. С.103.

763

Г.Гросс. Указ. работа. С. 63.

764

Приложение № 3 к приказу МВД России № 187 от 15 июня 1992 г. См.: https://zakonbase.ru/content/part/294311

765

См.: 1) Эксархопуло А.А. Об обоснованности привлечения к уголовной ответственности по ч. 1 ст. 201 УК РФ генерального директора акционерного общества (научно-консультативное заключение). // Юридическая практика. Информационный бюллетень, № 4 (31). — СПб: Изд-во СПбГУ, 2002. С. 101–117. Его же: 2) Специальные познания и их применение в исследовании материалов уголовного дела… С. 155–278; 3) Заключение специалиста по уголовному делу, рассмотренному Таганским районным судом г. Москвы, в отношении Макарова В.В., обвиняемого в совершении преступления, предусмотренного п. «б» ч. 4 ст. 132 УК РФ. // Библиотека криминалиста. № 1. 2012. С. 328–371; 4) Экспертно-правовое заключение на кассационное Определение судебной коллегии по уголовным делам Мосгорсуда от 29.11.2012 года по уголовному делу Макарова В.В., осужденного Таганским районным судом г. Москвы 05.09.2011 года за совершение преступления, предусмотренного п. «б» ч. 4 ст. 132 УК РФ, изменившей квалификацию содеянного на ч. 3 ст. 135 УК РФ. // Библиотека криминалиста. № 2. 2012. С. 287–351; 5) Дело, которого не должно было быть. Криминалистический анализ (монография). — LAPLAMBERT Academic Publishing (Германия), 2012; 6) Сборник заключений по результатам анализа материалов уголовных дел. Часть 1. Дела о преступлениях против половой неприкосновенности и половой свободы личности. — Уфа: изд-во БашГУ, Институт права, 2019; 7) Сборник заключений по результатам анализа материалов уголовных дел. Часть 2. Экономические преступления. — Уфа: изд-во БашГУ, Институт права, 2019, и другие.

766

Кореневский Ю.В. Судебная практика и совершенствование предварительного расследования. — М.: Юридическая литература. 1974. С. 52.

767

Бахин В., Когамов М., Карпов Н. Допрос на предварительном следствии. — Алматы, 1999. С.113.

768

Подробно см. Эксархопуло А.А. Специальные познания и их применение в исследовании материалов уголовного дела. — СПб: Изд-во СПбГУ, 2005. С. 164–172.

769

См., например, Заключение об обоснованности обвинительного заключения по делу о вымогательстве в кн.: Эксархопуло А.А. Специальные познания и их применение. С. 196–205.

770

Алексеев В.Б. Оценка доказательств в стадии надзорного производства. — М., 1971. С. 105.

771

Там же.

772

Подробно об этом деле см.: Эксархопуло А.А. Сборник заключений по результатам анализа материалов уголовных дел. Часть 1. Дела о преступлениях против половой неприкосновенности и половой свободы личности. — Уфа: Изд-во БашГУ, Институт права, 2019. С. 4–13.

773

См. в кн.: Эксархопуло А.А. Специальные познания и их применение в исследовании материалов уголовного дела. — СПб: Изд-во СПбГУ, 2005. С. 221–238.

774

Там же. С. 164–172.

775

Эксархопуло А.А. Специальные познания и их применение в исследовании материалов уголовного дела. — СПб: Изд-во СПбГУ, 2005. С. 206–220.

776

Об ошибках, допущенных при фиксации хода и результатов осмотра места происшествия по данному делу, подробно см.: Эксархопуло А.А. Специальные познания и их применение в исследовании материалов уголовного дела. — СПб: Изд-во СПбГУ, 2005. С. 206–220.

777

См.: Селиванов Н.А. Противодоказательства в уголовных делах. // Социалистическая законность. 1987. С. 54.

778

Там же. С. 56.

779

Подробно дело описано Эксархопуло А.А. Специальные познания и их применение в исследовании материалов уголовного дела.

780

Рейсс Р.А. Научная техника расследования преступлений. — СПб, 1912. С. 9.

781

Подробно о результатах исследования материалов данного уголовного дела см.: Эксархопуло А.А. Сборник заключений по результатам анализа материалов уголовных дел. Часть 1. Дела о преступлениях против половой неприкосновенности и половой свободы личности. — Уфа: Изд-во БашГУ, Институт права, 2019. С. 161–262.

782

Приводится только аббревиатура названия ООО.

783

Подробно анализ материалов данного уголовного дела изложен в кн.: Эксархопуло А.А. Сборник заключений по результатам анализа материалов уголовных дел. Часть 2. Экономические преступления. — Уфа: изд-во БашГУ, Институт права, 2019. С. 131–178.

784

Комментарий к постановлениям Пленума Верховного Суда РФ по уголовным делам. / под ред. председателя ВС РФ В.М.Лебедева. 2-е издание. — М., 2008. С. 415.

785

См., например, Ароцкер Л.Е. Использование данных криминалистики в судебном разбирательстве. — М., 1964. С. 70–73; Хейфец Л. Методика работы над заключением судебно-медицинской экспертизы. // Советская юстиция. 1989. № 14. С. 24–26; Семчуков Б. Подготовка прокурора к участию в судебном разбирательстве особо сложных дел. // Социалистическая законность. 1978. № 3. С. 65–66; Руководство для государственных обвинителей. Криминалистический аспект деятельности / под ред. О.М.Коршуновой. — СПб, 2003. С. 81–96 и др.

786

Ароцкер Л.Е. Указ. работа. С. 70–72.

787

Эксархопуло А.А. О возможности использования знаний специалистов при оценке доказательств по уголовным делам. // Теория и практика криминалистического обеспечения предупреждения, раскрытия и расследования преступлений в сфере незаконного оборота наркотиков. — СПб, 2000. С. 149–153; Его же: Специальные познания в уголовном процессе и их нетрадиционные формы. // Вестник криминалистики. Вып.2. 2001; Его же: Гражданское право, как область специальных познаний, используемых для оценки событий, имеющих уголовно-процессуальное значение. // Юридическая практика. Информационный бюллетень. № 3 (30). 2002; Россинская Е.Р. Комментарий к федеральному закону «О государственной судебно-экспертной деятельности в Российской Федерации». — М., 2002. С. 26.

788

См., например: Статкус В.Ф. О правовой экспертизе и юристах «второго сорта». // Российская юстиция. 2006. № 1.

789

Зотов Д.В. Правовая экспертиза в уголовном судопроизводстве: от легализации к процессуальной регламентации. — Воронеж: Издательский Дом ВГУ, 2015.

790

Подробно см.: Эксархопуло А.А. Криминалистика: теоретические проблемы и практические решения. Учебное пособие. — Уфа: Баш ГУ, Институт права, 2018. С. 146–180.

791

Реабилитация: как это было. Документы Президиума ЦК КПСС и другие материалы. В 3-х томах. Том 1. Март 1953 — февраль 1956. Сост. Артизов А. Н., Сигачев Ю.В., Хлопов В.Г., Шевчук И.Н. — М.: МФД, 2000.

792

Зоя Ершок. Что бы мне лично не было стыдно. — см.: https://www.novayagazeta.ru/articles/2015/05/29/64330-171-chtoby-mne-lichno-ne-bylo-stydno-187

793

Ничего кроме правды. Следователей проверят на детекторе лжи. // Российская газета. № 5816 (143) от 26.06.2012: http://rg.ru/2012/06/26/detektor.html.

794

Спасович В.Д. О теории судебно-уголовных доказательств. В связи с судоустройством и судопроизводством. — М.: ЛексЭст, 2001. С. 66–67.

795

Елена Масюк. Тамара Морщакова. «Я не могу оставить свою землю, на которой я выросла». — https://www.novayagazeta.ru/articles/2013/06/11/55047-tamara-morschakova-171-ya-ne-mogu-ostavit-svoyu-zemlyu-na-kotoroy-ya-vyrosla-187; Та же практика общественного и экспертного обсуждения судебных решений широко распространена в Германии, и во многих других странах мира. См.: Леонид Никитинский. Мониторинг Морщаковой. — http://www.novayagazeta.ru/politics/7118.html

796

Бэкон Ф. Сочинения в двух томах. Изд-е второе, исправленное и дополненное. Том 1. — М.: «Мысль», 1977. С. 375.

797

Софья Шайдуллина. Портрет современного судьи. Исследование. — См: http://slon.ru/russia/a_sudi_kto-820338.xhtml

798

Там же.

799

См., например: http://www.politonline.ru/groups/4444.html;http://www.politonline.ru/rssArticle/14015809.html; http://otvet.mail.ru/question/73564329; http://www.vedomosti.ru/politics/news/2012/04/01/1588145 и др.

800

Фрэнсис Бэкон. Сочинения в двух томах. Изд-е второе, исправленное и дополненное. Том 2. — М.: «Мысль», 1978. С. 368–369.

801

Условное название одной из правовых форм использования специальных юридических знаний в правоприменительном процессе.

802

Владимир Пастухов, доктор политических наук, St.Antony College, Oxford. Анатомия правосудия. Несколько законов и понятий репрессивного судопроизводства. — См.: http://www.novayagazeta.ru/politics/59186.html

803

См., например: Александр Лукманов. Офицеру ФСИН предъявили обвинение в пытках: http://lifenews.ru/news/97356

804

Ларин А.М. Презумпция невиновности. — М.: «Наука», 1982. С. 31.

805

См. например: http://pervonovosti.ru/?id=2422325&_openstat=bmV3czs7NTE1MDA0MjQ7YS5leGFya2hvcHVsb0BtYWlsLnJ1&k=20a8cf01c66962f661b1602beb7a364e;

https://www.pnp.ru/social/2015/07/01/policeyskim-khotyat-dat-pravo-vskryvat-avtomobili.html; http://www.vedomosti.ru/opinion/articles/2015/07/06/599294-kak-strelyali-tak-i-budut; http://www.novayagazeta.ru/news/1694924.html?print=1 и др.

806

См., например: Александра Самарина. Серая зона тотального недоверия. // Независимая газета от 15.08.2012 г.:http://www.ng.ru/politics/2012-08-15/1_gray_zone.html, и др.

807

Только 6 % граждан уверены в эффективности полиции. — Общественный вердикт от 09.11.2011 года: http://publicverdict.ru/topics/news/9817.html

808

Ничего кроме правды. Следователей проверят на детекторе лжи. // Российская газета. № 5816 (143) от 26.06.2012: http://rg.ru/2012/06/26/detektor.html.

809

Линовский В.А. Указ работа. С.7.

810

Там же. С.136.

811

www.vedomosti.ru/newsline/news/20221061/sudy-obnovili-adoveriya-net

812

См., например, дело Михаила Косенко: http://old.novayagazeta.ru/data/2013/113/11.html

813

Эксархопуло А.А. Сборник заключений по результатам анализа материалов уголовных дел. Часть 2. Экономические преступления. — Уфа: Изд-во БашГУ, Институт права, 2019. С. 148–149.

814

Эйсман А.А. Заключение эксперта. Структура и научное обоснование. М.: Юрид. лит., 1967. С. 89.

815

Орлов Ю.К. Указ. соч. С. 15.

816

Тарасов А.А. Указ. соч. С. 21.

817

Сборник учебно-методических пособий по судебной строительно-технической экспертизе. С. 57.

818

Чава И.И. Указ. соч. С. 90.

819

Орлов Ю.К. Указ. соч. С. 16.

820

Кудрявцев А.В. Некоторые вопросы использования специальных знаний в расследовании преступлений, связанных в незаконным оборотом наркотиков // Международные и национальные проблемы борьбы с незаконным оборотом наркотиков: матер. Всерос. науч. — практ. конф., Уфа, 10–11 апреля 2008 г. / под общ. ред. Ф.Б. Мухаметшина. — Уфа: УЮИ МВД РФ, 2008. Ч. 3. С. 193–194.

821

Аверьянова Т.В. Практическое руководство по производству судебных экспертиз для экспертов и специалистов. — М.: Юрайт, 2011. С. 410.

822

Россинская Е.Р., Галяшина Е.И. Настольная книга судьи: судебная экспертиза. М.: Проспект, 2012. С. 388.

823

Об оружии: федер. закон от 13.12.1996 г. // Доступ из справ. — правовой системы «КонсультантПлюс»; Об информации, информационных технологиях и защите информации: федер. закон от 27.07.2006 г. // Доступ из справ. — правовой системы «КонсультантПлюс».

824

Галимханов А.Б. Об отдельных аспектах постановления Пленума Верховного Суда Российской Федерации «О судебной экспертизе по уголовным делам» // Актуальные проблемы судебно-экспертной деятельности в уголовном, гражданском, арбитражном процессе и делам об административных правонарушениях: матер. Междунар. науч. — практ. конф., 29 ноября 2012 г. С. 24–25.

825

Орлов Ю.К. Указ. соч. С. 20.

826

Уголовное дело № 4090176 // Архив Верховного суда Республики Башкортостан.

827

Уголовное дело № 2162473 // Архив Верховного суда Республики Башкортостан.

828

Швед А.И. Теоретические и прикладные аспекты формирования и применения судебно-экспертных методик // Восток — Запад: партнерство в судебной экспертизе. Актуальные вопросы теории и практики судебной экспертизы: матер. Междунар. науч. — практ. конф., Алматы, 6 ноября 2014 г. С. 319.

829

Нефедов С.Н. Учет неопределенности измерений в судебной экспертизе и способы ее оценивания // Восток — Запад: партнерство в судебной экспертизе. Актуальные вопросы теории и практики судебной экспертизы: матер. Междунар. науч. — практ. конф., Алматы, 6 ноября 2014 г. С. 233.

830

Вопросы организации производства судебных экспертиз в экспертно-криминалистических подразделениях органов внутренних дел Российской Федерации: приказ МВД РФ от 29.06.2005 г. // Доступ из справ. — правовой системы «КонсультантПлюс».

831

Об утверждении Перечня родов (видов) судебных экспертиз, выполняемых в федеральных бюджетных судебно-экспертных учреждениях Минюста России, и Перечня экспертных специальностей, по которым представляется право самостоятельного производства судебных экспертиз в федеральных бюджетных судебно-экспертных учреждениях Минюста России: приказ Минюста РФ от 27.12.2012 г. // Доступ из справ. — правовой системы «КонсультантПлюс».

832

Об утверждении программ подготовки экспертов в Центральном экспертно-криминалистическом таможенном управлении: приказ ФТС РФ от 30.07.2010 г. // Доступ из справ. — правовой системы «КонсультантПлюс».

833

Об организации производства судебных экспертиз в экспертных подразделениях органов Федеральной службы безопасности: приказ ФСБ РФ от 23.06.2011 г. // Доступ из справ. — правовой системы «КонсультантПлюс».

834

Иванова Е.В. Использование специальных знаний при выявлении и расследовании преступлений, связанных с опасными для здоровья веществами: теория и практика: дис. … д-ра юрид. наук. М., 2014. С 350.

835

Орлов Ю.К. Указ. соч. С. 143–144.

836

ГОСТ ISO 9000–2011 «Межгосударственный стандарт, системы менеджмента качества. Основные положения и словарь» (введен в действие согласно Приказу Росстандарта от 22.12.2011 г. № 1574-ст с 01.01.2013 г.). URL: www.consultant.ru/document/ cons_doc_LAW_145478 (дата обращения: 07.07.2016).

837

Голощапова Т.И., Красовская Е.А. Опыт валидации типовой методики идентификации по голосу и речи в экспертно-криминалистических подразделениях органов наркоконтроля в контексте совершенствования законодательства в сфере судебно-экспертной деятельности // Проблемы классификации судебных экспертиз, сертификации и валидации методического обеспечения, стандартизации судебно-экспертной деятельности. С. 88–91.

838

Перепечина И.О. Валидация в судебной экспертизе: понятийный аппарат, правовые основы, проблемы // Проблемы классификации судебных экспертиз, сертификации и валидации методического обеспечения, стандартизации судебно-экспертной деятельности. С. 210–215.

839

Плетень О.И. О современной методике определения давности создания документа, содержащего целлюлозу, с применением ЯМР-спектрометра. С. 79–86.

840

Иванова О.В. Способ определения давности написания рукописей // Актуальные проблемы судебно-экспертной деятельности в уголовном, гражданском, арбитражном процессе и делам об административных правонарушениях: матер. IV Междунар. науч. — практ. конф., Уфа, 26 сентября 2013 г. Уфа: РИЦ БашГУ, 2013. С. 10–13.

841

Галяшина Е.И. Унификация судебно-экспертной деятельности и проблемы доступа к профессии эксперта // Проблемы классификации судебных экспертиз, сертификации и валидации методического обеспечения, стандартизации судебно-экспертной деятельности. С. 76–77.

842

Смирнова С.А., Замараева Н.А. О техническом регулировании судебно-экспертной деятельности в Российской Федерации // Теория и практика судебной экспертизы. М., 2015. № 1 (37). С 46–50.

843

Галяшина Е.И. Унификация судебно-экспертной деятельности и проблемы доступа к профессии эксперта // Проблемы классификации судебных экспертиз, сертификации и валидации методического обеспечения, стандартизации судебно-экспертной деятельности: материалы Международной научно-практической конференции (Москва, 21 января 2016 г.). М.: Проспект, 2016. С. 74.

844

Энциклопедия судебной экспертизы / под ред. Т.В. Аверьяновой, Е.Р. Россинской. М., 1999. С. 495.

845

Хруcталeв В.Н. Концептуальные основы криминалистического исследования веществ, материалов и изделий из них: авторeф. диc. … д-ра юрид. наук. М., 2004. C. 31.

846

Хрусталев В.Н. Академическая подготовка судебных экспертов в России: воспоминание о будущем // Актуальные проблемы судебно-экспертной деятельности в уголовном, гражданском, арбитражном процессе и по делам об административных правонарушениях: матер. IV Междунар. науч. — практ. конф., Уфа, 26 сентября 2013 г. С. 34–35.

847

Хрусталев В.Н. Академическая подготовка судебных экспертов в России: воспоминание о будущем // Актуальные проблемы судебно-экспертной деятельности в уголовном, гражданском, арбитражном процессе и по делам об административных правонарушениях: матер. IV Междунар. науч. — практ. конф., Уфа, 26 сентября 2013 г. С. 34–35.

848

Кокин А.В. Концептуальные основы криминалистического исследования нарезного огнестрельного оружия по следам на пулях: дис. … д-ра юрид. наук. С. 256.

849

Аминев Ф.Г. О проблемах подготовки и переподготовки экспертных кадров негосударственных судебно-экспертных организаций // Теория и практика судебной экспертизы в современных условиях: материалы VI Международной научно-практической конференции (Москва, 19–20 января 2017 г.). М.: Проспект, 2017. С. 18–21; Он же. О некоторых проблемах профессиональной подготовки судебных экспертов // Актуальные проблемы права и государства в XXI веке. Уфа, 2016. № 4. С. 25–28; Он же. О проведении практических занятий на криминалистических полигонах // Вестник криминалистики. 2010. № 3. Москва: Спарк, 2010. С. 72–76 и др.

850

Практическое руководство по производству судебных экспертиз для экспертов и специалистов: науч. — практич. пособие / под ред. Т. В. Аверьяновой, В. Ф. Статкуса. М., 2011. С. 59.

851

Васильев Ф.П., Торопин Ю.В. Роль экспертно-криминалистических подразделений полиции в обеспечении экономической безопасности России // Судебная экспертиза в парадигме российской науки (к 85-летию Ю.Г. Корухова): сб. матер. 54-х криминалистич. чтений. — М.: Академия МВД РФ, 2013. — Ч. 2. — С. 297.

852

Россинская Е.Р. Современные проблемы криминалистической дидактики //Криминалистика XXI столетия: материалы международной научно-практической конференции, 25–26 октября 2010 г. — Харьков, 2010. — С. 798.

853

Смирнова С.А. Законодательное регулирование инноваций судебно-экспертной деятельности // Проблемы классификации судебных экспертиз, сертификации и валидации методического обеспечения, стандартизации судебно-экспертной деятельности: материалы. Междунар. науч. — практ. конф., Москва, 21 января 2016 г. М.: Проспект, 2016. С. 263.

854

Россинская Е.Р., Галяшина Е.И., Зинин А.М. Теория судебной экспертизы (Судебная экспертология): учебник. М.: Норма: ИНФРА-М, 2016. С. 201.

855

Более подробно — в книге: Аминев Ф.Г. Современные проблемы судебно-экспертной деятельности в Российской Федерации и пути их решения: монография. М.: Юрлитинформ, 2019.

856

См.: Смирнова С.А. Законодательное регулирование инноваций судебно-экспертной деятельности // Проблемы классификации судебных экспертиз, сертификации и валидации методического обеспечения, стандартизации судебно-экспертной деятельности: матер. Междунар. науч. — практ. конф., Москва, 21 января 2016 г. — М.: Проспект, 2016. С. 263.

857

Россинская Е.Р. Классификация судебных экспертиз в русле стандартизации судебно-экспертной деятельности // Проблемы классификации судебных экспертиз, сертификации и валидации методического обеспечения, стандартизации судебно-экспертной деятельности: материалы. Междунар. науч. — практ. конф., Москва, 21 января 2016 г. М.: Проспект, 2016. С. 239.

858

В исключительных случаях, проведение квалификационных испытаний судебных экспертов из числа ученых, обладающих специальными знаниями в крайне узких, специфических областях науки, которыми не обладает ни один член комиссии (органа) по стандартизации, следует поручать ученым советам подразделений Академии наук или университетов соответствующего профиля.

859

Типовые экспертные методики исследования вещественных доказательств. / под ред. Ю.М. Дильдина; общ. ред. В.В. Мартынова; Типовые экспертные методики исследования вещественных доказательств / под ред. А.Ю. Семенова; общ. ред. В.В. Мартынова.

860

Парфенова М.В., Янчуркин О.В. Реформирование судебно-экспертной деятельности в целях обеспечения прав и свобод участников уголовного судопроизводства // Теория и практика судебной экспертизы в современных условиях: матер. V Междунар. науч. — практ. конф., Москва, 22–23 января 2015 г. С. 367.

861

Жигалов Н.Ю., Гольчевский В.Ф. О необходимости координации взаимодействия и сотрудничества экспертных учреждений разных ведомств // Проблемы классификации судебных экспертиз, сертификации и валидации методического обеспечения, стандартизации судебно-экспертной деятельности. С. 121.

862

Иогансон Е.В., Муратова Н.Г. Критерии допустимости вариативных методик при производстве геномных экспертиз // Теория и практика судебной экспертизы в современных условиях: матер. V Междунар. науч. — практ. конф., Москва, 22–23 января 2015 г. С. 205–209.

863

Краткий словарь иностранных слов. С. 144.

864

Кокин А.В. Концептуальные основы криминалистического исследования нарезного огнестрельного оружия по следам на пулях: дис. … д-ра юрид. наук. С. 23.

865

Законодательная техника: науч. — практ. пособие / под ред. Ю.А. Тихомирова; Исаков В.Б. Указ. соч.; Москалькова Т.Н., Черников В.В. Указ. соч.; Васильева Т.А. Как написать закон. М., 2015.

866

Доронин С.А. Процессуальные проблемы, возникающие в экспертно-криминалистической деятельности при имеющейся нормативно-правовой базе, и возможные пути их решения // Криминалистические средства и методы в раскрытии расследовании преступлений: матер. VI Всерос. науч. — практ. конф. по криминалистике и судебной экспертизе с междунар. участием, Москва, 4–5 марта 2014 г. М., 2014. С. 29.

867

Положение о Следственном комитете РФ // Указ Президента от 14 января 2011 года № 38 «Вопросы деятельности Следственного комитета Российской Федерации».

868

Наталья Филина: «По уголовным делам, где проводились экономические экспертизы нашими экспертами, оправдательных приговоров еще не выносилось» // Коммерческие вести. 2013. Вып. № 49. //http://kvnews.ru/gazeta/2013/dekabr/-49/67310 (дата обращения 04.07.2016.).

869

Определение Конституционного Суда Российской Федерации от 15 сентября 2015 г. по жалобе А.А. Воронова // СПС «Консультант-Плюс (дата обращения 10.10.2015 г.).

870

Хмелева А.В. Актуальные вопросы совершенствования законодательства о судебной экспертизе на современном этапе // Использование специальных знаний при расследовании преступлений: учебное пособие. / Д.В. Алехин и др.; под ред. А.И. Бастрыкина. М.: ЮНИТИ-ДАНА, 2016. С. 44.

871

Смирнова С.А. Судебная экспертиза на рубеже ХХI века. Состояние, развитие, проблемы. С. 135.

872

Боннер А.Т. Традиционные и нетрадиционные средства доказывания в гражданском и арбитражном процессе: монография. М.: Проспект, 2016. С. 428.

873

Лазарева Л.В. Концептуальные основы использования специальных знаний в российском уголовном судопроизводстве: автореф. дис. … д-ра юрид. наук. Владимир, 2011. С. 31.

874

Меретуков Г.М. Судебная экспертиза на современном этапе развития уголовного судопроизводства России (проблемы теории и практики): курс лекций по дисциплине Производство судебной экспертизы и проблемы судебно-экспертной деятельности. Краснодар, 2014. URL: http://kubsau.ru/upload/iblock/4e6/4e61fe760fb39ee9cfb295bf237d0410.pdf (дата обращения: 16.07.2016).

875

Волынский А.Ф. Республика Беларусь реформировала систему судебно-экспертных учреждений. А Россия? // Теория и практика судебной экспертизы в современных условиях: матер. V Междунар. науч. — практ. конф., Москва, 22–23 января 2015 г. С. 121.

876

Аверьянова Т.В., Волынский А.Ф. Нужна ли реформа экспертно-криминалистической службы России? // Аубакировские чтения: матер. Междунар. науч. — практ. конф., Алматы, 19 февраля 2015 г. Алматы, 2015. С. 23.

877

Россинская Е.Р., Галяшина Е.И., Зинин А.М. Указ. соч. С. 201.

878

Аверьянова Т.В., Волынский А.Ф. Указ. соч. С. 25–26.

879

Вопросы Государственного комитета судебных экспертиз Республики Беларусь: указ Президента Республики Беларусь от 01.07.2013 г. // Национальный правовой интернет-портал Республики Беларусь. URL: http://www.pravo.by/main.aspx?guid=1661 (дата обращения: 26.01.2016).

880

Головин А.Ю., Грибунов О.П., Бибиков А.А. Криминалистические методы преодоления противодействия расследованию транспортных преступлений: моногр. Иркутск: ФГКОУ ВО ВСИ МВД РФ, 2015. С. 99.

881

Шляхов А.Р. Теория и практика криминалистической экспертизы. // Сборник № 9–10. С. 32–33.

882

Корухов Ю.Г. Допустим ли должностной авторитет в судебной экспертизе // Судебная экспертиза: методологические, правовые и организационные проблемы новых родов (видов) судебных экспертиз. С. 134.

883

Аверьянова Т.В. Судебная экспертиза. Курс общей теории. С. 62.

884

Россинская Н.Р., Е.И. Галяшина, Зинин А.М. Теория судебной экспертизы. (Судебная экспертология): учебник / под ред. Е.Р. Россинской. М.: Норма — ИНФРА-М, 2016. С 65.

885

Кокин А.В. Концептуальные основы криминалистического исследования нарезного огнестрельного оружия по следам на пулях: дис … д-ра юрид. наук. М., 2015.

886

Латышов И.В. Концептуальные основы баллистической диагностики: дис. … д-ра юрид. наук. Волгоград, 2016.

887

Россинская Н.Р., Е.И. Галяшина, Зинин А.М. Указ. соч. С 50.

888

Аверьянова Т.В. Судебная экспертиза. Курс общей теории. С. 160.

889

Седнев В.В. Указ. соч. С. 83.

890

Седнев В.В. Указ. соч. С. 98.

891

Баженов Л.Б. Указ. соч.

892

Майлис Н.П. Теория и практика судебной экспертизы в доказывании. С. 26.

893

Аверьянова Т.В. Судебная экспертиза. Курс общей теории. С. 81–89.

894

Зудин В.Ф. Криминалистическая профилактика преступлений (концепция, принципы, средства реализации). Воронеж, 1995. С. 6.

895

Например: «Какие недостатки в проведении сроков и правил инвентаризации и оформлении ее результатов могли способствовать сокрытию недостачи в бухгалтерском учете?»; «Какие нарушения требований нормативных актов могли способствовать совершению хищений, сокрытию недостачи в регистрах бухгалтерского учета и отчетности?» и др.

896

Ефремов И.С. Чистикин А.Н., Зороастров О.М., Чистикина Т.А. Особенности дерматоглифики преступников, использование ее в профилактике правонарушений // Криминалистические средства и методы в раскрытии и расследовании преступлений: матер. VI Всерос. науч. — практ. конф. по криминалистике и судебной экспертизе с международным участием, Москва, 4–5 марта 2014 г. М., 2014. С. 187.

897

Комиссаров В.И. Криминалистическая тактика: история, современное состояние и перспективы развития. М.: Юрлитинформ, 2009. С. 88.

898

Белкин Р.С., Лифшиц Е.М. Тактика следственных действий. М.: Новый Юристъ, 1997. С. 3.

899

Карлов В.Я. Криминалистическая тактика: учеб. пособие для бакалавров / науч. ред. д-р юрид. наук, проф., засл. деятель науки РФ О.А. Зайцев. М.: Юрлитинформ, 2013. С. 3.

900

Центров Е.Е. Парадигма криминалистической тактики и ее основные понятия // Современная криминалистика: проблемы, тенденции, перспективы: матер. Междунар. науч. — практ. конф., посвящ. 90-летию со дня рождения засл. деятеля науки РФ, засл. юриста РСФСР, д-ра юрид. наук, проф. Николая Павловича Яблокова. Москва, 22 декабря 2015 г. / ред. — сост. М.А. Лушечкина. М.: МАКС Пресс, 2015. С. 318.

901

Сёрль Дж. Рациональность в действии. / Пер. с англ. А. Колодия, Е. Румянцевой. М.: Прогресс-Традиция, 2004. С. 16.

902

Попова И.А. Тактико-криминалистическое обеспечение компромиссных процедур в уголовном судопроизводстве: автореф. дис… канд. юрид. наук. Саратов, 2011. С. 8.

903

Там же. С. 8.

904

Бахин В.П. Тактика — профессионализм и мастерство в общении: учеб. пособие. Киев: Изд-во Семенко Сергея, 2006. С. 17.

905

Янина Я.Ю. Теоретические и практические аспекты применения компромиссов для разрешения конфликтов предварительного следствия: автореф. дис… канд. юрид. наук. Калининград, 2007.С. 21–22.

906

Касавин И.Т. Деятельность и рациональность // Деятельность: теории, методология, проблемы. Над чем работают, о чем спорят философы. / Составитель И.Т.Касавин. М.: Политиздат, 1990. С. 37.

907

Васильев А.Н. Следственная тактика. М.: Юрид. лит., 1976. С. 32.

908

Князьков А.С. Криминалистика: Курс лекций / Под ред. проф. Н.Т. Ведерникова. Томск: Изд-во «ТМЛ-Пресс», 2008. С. 415.

909

Криминалистика. Полный курс. В 2 ч. Часть 2: учебник для бакалавриата и специалитета / А. Г. Филиппов [и др.]; под общ. ред. А. Г. Филиппова. 5-е изд., перераб. и доп. М.: Изд-во Юрайт, 2018. С. 17–18.

910

Якушин С.Ю. Актуальные проблемы тактико-криминалистического обеспечения уголовного судопроизводства в современных условиях // Кримiналiстика XX столiття: матер. Мiжнар. наук. — практ. конф. 25–26 листоп. 2010 р. Харків: Право, 2010. С. 555, его же: Криминалистическая тактика: современные тенденции развития // Союз криминалистов и криминологов. 2014. № 1. С. 62.

911

Криминалистика социалистических стран / Под ред. В.Я.Колдина. М.: Юрид. лит., 1986. С. 476.

912

Кузьменко Г. Н. Философия и методология науки: учебник для магистратуры / Г.Н.Кузьменко, Г.П.Отюцкий. М.: Изд-во Юрайт, 2016. С. 221.

913

Швырев В.С. Рациональность как ценность культуры. Традиция и современность. М.: Прогресс-Традиция, 2003. С. 43.

914

См.: Новиков А.М., Новиков Д.А. Методология: словарь системы основных понятий. М.: Либроком, 2013. С. 107–108.

915

Мирский Э.М., Юдин Б.Г. Дисциплинарное строение науки (Вступительная статья) // Научная деятельность: структура и институты. Сборник переводов. Составление, общая редакция и вступительная статья Э.М.Мирского и Б.Г.Юдина. М.: «Прогресс», 1980. С. 6.

916

Головин А.Ю. Криминалистическая систематика / Под общ. ред. заслуженного деятеля науки Российской Федерации, д-ра юрид. наук профессора Н.П.Яблокова. — М.: ЛексЭст, 2002. — С. 25.

917

См.: Головин А.Ю. Там же. С. 25–28.

918

Колдин В.Я., Усов А.И. Методологические функции системного подхода в криминалистике // Проблемы системных исследований в криминалистике и судебной экспертизе: Сборник тезисов. — М.: МАКС Пресс, 2006. — С. 14–15.

919

Примечание: Этот оборот речи, бытующий в профессиональной среде, носит условный характер и обозначает своего рода распространенную категорию псевдозащитников, формально выполняющих свои функции, не преследующих в действительности тех целей, на которые ориентирован адвокатский корпус в силу закона.

920

Седова Т.А. Новый УПК и задачи криминалистики как науки о приёмах собирания допустимых доказательств // Актуальные проблемы криминалистики на современном этапе: Материалы Всероссийской научно-практической конференции. — Краснодар: Северская типография ГУП «Печатный двор Кубани», 2002. — С. 11.

921

Там же.

922

Казиахмедов С. УПК РФ: успех или проблемы? // Законность. — 2007. — № 2. — С. 36.

923

Центров Е. Тактические особенности допроса при участии защитника // Законность. — 2004. — № 6. — С. 24.

924

Беккариа Ч. О преступлениях и наказаниях / Сост. и предисл. В.С.Овчинского. — М.: ИНФРА-М, 2004. — С. 149. VI.

925

Мешков В.М. Организация расследования преступлений с участием защитника (временные аспекты) // Проблемы системных исследований в криминалистике и судебной экспертизе: Сборник тезисов. — М.: МАКС Пресс, 2006. — С. 254.

926

Научно-практический комментарий к Уголовно-процессуальному кодексу РФ / Под общ. ред. В.М.Лебедева; Науч. ред. В.П.Божьев. — М.: Спарк, 2002. — С. 202.

927

Доля Е. К вопросу о праве стороны защиты собирать и представлять доказательства // Уголовное право. — 2007. — № 4. — С. 83.

928

Быков В., Громов Н. Право защитника собирать доказательства // Законность. — 2003. — № 10. — С. 12.

929

Лупинская П. Доказательства и доказывание в новом уголовном процессе // Российская юстиция. — 2002. — № 7.

930

Комментарий к Уголовно-процессуальному кодексу Российской Федерации / Под общ. ред. В.В.Мозякова. — М.: Экзамен XXI, 2002. — С. 215–216.

931

Комментарий к Уголовно-процессуальному кодексу Российской Федерации / Отв. ред. Д.Н.Козак, Е.Б.Мизулина. — М.: Юристъ, 2002.

932

Трунов И.Л. Новый УПК: нормы о праве на защиту нуждаются в уточнении // Журнал российского права. — 2001. — № 11.

933

Цит. по: Володина Л.М. Проблемы доказывания в условиях состязательности в российском уголовном процессе // Новый Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации и практика его применения / Под ред. А.П.Гуськовой. — Оренбург: ИПК ОГУ, 2002. — С. 27.

934

См.: Володина Л.М. Там же.

935

См.: Баев М.О., Баев О.Я. УПК РФ 2001 г.: достижения, лакуны, коллизии; возможные пути заполнения и разрешения последних: Учеб. пособ. — Воронеж: Изд-во Воронежского ун-та, 2002. — С. 52.

936

Зорин Г.А., Зорин Р.Г. Концепция криминалистики защиты // Профессиональная деятельность адвоката как объект криминалистического исследования. — Екатеринбург: Чароид, 2002. — С. 58.

937

Комиссаров В.И. Предмет криминалистики // Законность. — 2004. — № 3. — С. 6–9.

938

См.: Баев М.О. Тактика профессиональной защиты от обвинения в уголовном процессе России: Дис. … канд. юрид. наук. — Воронеж, 1998.

939

Баев О.Я., Баев М.О. Защита от обвинения в уголовном процессе. — Воронеж: Изд-во Воронежского ун-та, 1995. — С. 24.

940

Баев О.Я. Тактика уголовного преследования и профессиональной защиты от него. Следственная тактика: Науч. — практ. пособ. — М.: Экзамен, 2003. — С. 14.

941

Баев О.Я. Криминалистическая адвокатология как подсистема науки криминалистики // Проблемы криминалистики и уголовного процесса (статьи разных лет). — Воронеж: Изд-во Воронежского ун-та, 2006. — С. 105.

942

См.: Карагодин В.Н. Криминалистические исследования профессиональной деятельности адвокатов // Профессиональная деятельность адвоката как объект криминалистического исследования. — Екатеринбург: Чароид, 2002. — С. 90.

943

См.: Карагодин В.Н. Там же.

944

Кудрявцева А.В., Великосельский Ю.И. Функция защиты на стадии предварительного расследования. — Челябинск: ООО «Полиграф-Мастер», 2006. — С. 25.

945

Более обстоятельно и последовательно тактика защиты была представлена в трудах Л.А.Зашляпина. Однако в последнее время и он был вынужден признать, что «нашей задачей является конкретизация места теории адвокатского мастерства среди научных дисциплин (не криминалистики, а дисциплин специальности 12.00.09.— О.П.), входящих в эту номенклатуру специальностей, которая разрешается в ходе соотнесения теории адвокатского мастерства с науками криминалистикой, уголовного процесса, монодисциплиной «Теория адвокатского мастерства в уголовном судопроизводстве», междисциплинарными криминалистико-уголовно-процессуальными исследованиями» (см.: Зашляпин Л.А. Основные компоненты теории адвокатского мастерства в уголовном судопроизводстве. — Екатеринбург: Изд-во Уральского ун-та, 2007. — С. 99–100).

946

Комиссаров В.И. Предмет и задачи криминалистики в условиях состязательного уголовного судопроизводства // Актуальные проблемы теории и практики уголовного судопроизводства и криминалистики: Сборник статей: В 3 ч. — Ч. 1: Вопросы уголовного судопроизводства. — М.: Академия управления МВД России, 2004. — С. 47; Комиссаров В.И. Предмет криминалистики // Законность. — 2004. — № 3. — С. 8.

947

Комиссаров В.И. Предмет и задачи криминалистики в условиях состязательного уголовного судопроизводства// Актуальные проблемы теории и практики уголовного судопроизводства и криминалистики: Сборник статей: В 3 ч. — Ч. 1: Вопросы уголовного судопроизводства. — М.: Академия управления МВД России, 2004. — С. 46; Комиссаров В.И. Предмет криминалистики // Законность. — 2004. — № 3. — С. 8.

948

См.: Яблоков Н.П. Требуется ли кардинальная перестройка системы криминалистики и ее учебного курса // Актуальные проблемы теории и практики уголовного судопроизводства и криминалистики: Сборник статей: В 3 ч. — Ч. 1: Вопросы уголовного судопроизводства. — М.: Академия управления МВД России, 2004. — С. 41.

949

См., например: Баев М.О. Тактика профессиональной защиты от обвинения в уголовном процессе России: Дис… канд. юрид. наук. — Воронеж, 1998; Конин В.В. Тактика профессиональной защиты подсудимого в суде первой инстанции: Дис… канд. юрид. наук. — Калининград, 2003 и др.

950

Имеется в виду тактика профессиональной защиты.

951

Зашляпин Л.А. Эволюция права и закона как фактор изменения криминалистики: «новые» направления // Проблемы раскрытия преступлений в свете современного уголовного процессуального законодательства: Материалы Всероссийской научно-практической конференции, посвященной памяти профессора И.Ф.Герасимова. — Екатеринбург: Чароид, 2003. — С. 150.

952

Комиссаров В.И. Дискуссионные вопросы предмета и системы криминалистики // Криминалистические чтения, посвящённые 100-летию со дня рождения профессора Б.И.Шевченко: Тезисы выступлений. — М.: МАКС Пресс, 2004. — С. 99.

953

Волчецкая Т.С. Криминалистическая тактика: анализ современных тенденций // Актуальные проблемы теории и практики уголовного судопроизводства и криминалистики: Сборник статей: В 3 ч. — Ч. 1: Вопросы уголовного судопроизводства. — М.: Академия управления МВД России, 2004. — С. 51–52.

954

См.: Конин В.В. Тактика профессиональной защиты в суде первой инстанции: Дис. … канд. юрид. наук. — Калининград, 2003. — С. 20.

955

См.: Эксархопуло А.А. Функции субъектов уголовного преследования в состязательном процессе // Актуальные проблемы криминалистики на современном этапе: Сборник научных статей / Под ред. З.Д.Еникеева. — Уфа: Изд-во БашГУ, 2003. — Ч. 1. — С. 264.

956

Эксархопуло А.А. Предмет и система криминалистки: Проблемы развития на рубеже XX–XXI веков. — СПб.: Издательский дом СПбГУ, 2004. — С. 43.

957

Аверьянова Т.В. О криминалистической тактике и тактике защиты // Актуальные проблемы теории и практики уголовного судопроизводства и криминалистики: Сборник статей: В 3 ч. — Ч. 1: Вопросы уголовного судопроизводства. — М.: Академия управления МВД России, 2004. — С. 49.

958

См.: Баева Н.А. Конфликты в деятельности адвоката-защитника в российском уголовном судопроизводстве: Дис. … канд. юрид. наук. — Воронеж, 2007.

959

Шепитько В.Ю. Криминалистическая тактика в системе криминалистики: тенденции и перспективы развития // Криминалистические чтения, посвящённые 100-летию со дня рождения профессора Б.И.Шевченко: Тезисы выступлений. — М.: МАКС Пресс, 2004. — С. 226–227. Собственно рассмотрение организации расследования преступлений в качестве структурного элемента криминалистической тактики (на наш взгляд, чрезмерно узкое понимание объёма исследований по названной проблеме) встречается и в учебной литературе. В частности, профессор В.Ю.Шепитько как и в приведённой выше системе в учебнике по криминалистике под его же редакцией организацию расследования разместил в разделе «Криминалистическая тактика» (см.: Кримiналiстика: Пiдруч. для студ. юрид. спец. вищ. закл. освiти / За ред. В.Ю.Шепiтька. — 2-ге вид., переробл. i допов. — Кiев: Концерн «Видавничий Дiм «Iн юре», 2004. — С. 207–208). Похожее системное решение было принято по формированию структуры учебника под редакцией профессора В.Я.Колдина, в котором основы взаимодействия следственного аппарата, органов внутренних дел и ФСБ, а также взаимодействия участников расследования в конфликтных ситуациях рассматриваются в рамках криминалистической тактики (см.: Криминалистика: информационные технологии доказывания: Учебник для вузов / Под ред. В.Я.Колдина. — М.: Зерцало-М, 2007. — С. 502–536).

960

Сильнов М.А. Допрос как средство процессуального доказывания на предварительном следствии: дис. … канд. юрид. наук. М., 1998. С. 63.

961

См.: Хайдуков Н.П. Тактико-психологические основы воздействия следователя на участвующих в деле лиц / под ред. В.В. Козлова. Саратов: Изд-во Саратовского университета, 1984. С. 13.

962

Там же. С. 17.

963

См.: Белкин Р.С. Криминалистика: проблемы сегодняшнего дня. Злободневные вопросы российской криминалистики. М.: Издательство НОРМА (Издательская группа НОРМА — ИНФРА М), 2001. С. 99.

964

Порубов Н.И. Научные основы допроса на предварительном следствии: учеб. пособие. М.: Изд-во БЕК, 1998. С. 56.

965

См.: Полстовалов О.В. Современные проблемы криминалистической тактики / под науч. ред. докт. юрид. наук, проф. В.И. Комиссарова. М.: Изд-во «Юрлитинформ», 2009. С. 366.

966

См.: Ратинов А.Р. Судебная психология для следователей. М., 1967. С. 166–171.

967

См.: Быховский И.Е. Процессуальные и тактические вопросы системы следственных действий: дис. … д-ра юрид. наук. М., 1975. С. 219–220.

968

См.: Ратинов А.Р., Ефимова Н.И. Психология допроса обвиняемого. М., 1988. С. 94–95.

969

Доспулов Г.Г. Психология допроса на предварительном следствии. М.: Юрид. лит., 1976. С. 89.

970

См.: Зорин Р.Г. Криминалистическая характеристика тактического (психического) воздействия в системе следственных действий // Юридическая психология. 2008. № 8. С. 27–28.

971

См.: Макаренко А.А., Эксархопуло А.А. Криминалистика: учебник для бакалавриата. М.: Юрлитинформ, 2014. С. 358.

972

Белкин Р.С. Курс криминалистики. В 3 т. / Р.С. Белкин. М.: Юристъ, 1997. Т. 3. С. 217.

973

Соловьев А.Б., Центров Е.Е. Допрос на предварительном следствии: методич. пособие. 2-е изд., перераб. Для служебного пользования. М.: Изд-во Всесоюзного института по изучению причин и разработки мер предупреждения преступности, 1986. С. 14.

974

См., напр.: Пантелеев И.Ф. Ошибочные рекомендации в теории уголовного процесса и криминалистики // Социалистическая законность. 1974. № 7. С. 54–56; Строгович М.С., Пантелеев И.Ф. Укрепление социалистической законности в уголовном судопроизводстве // Советское государство и право. 1978. № 6. С. 70–73; Любичев С.Г. Этические основы следственной тактики. М.: Юрид. лит., 1980. С. 14–16; Гавло В.К. Теоретические проблемы и практика применения методики расследования отдельных видов преступлений. Томск, 1985. С. 99; Михальчук А.Е. Тактические комбинации при производстве следственных действий. Саратов, 1991. С. 53 и др.

975

См.: Проблемы судебной этики / под ред. М.С.Строговича. М.: Наука, 1974. С. 126, 127.

976

См.: Ахмедшин Р.Л. Тактика коммуникативных следственных действий / науч. ред. Н.Т.Ведерников. Томск: Издательский Дом ТГУ, 2014. С. 62–65.

977

См., напр.: Порубов Н.И. Научные основы допроса на предварительном следствии. Минск, 1978. С. 71, 72; Драпкин Л.Я. Основы теории следственных ситуаций. Екатеринбург, 1987. С. 123–127 и др.

978

См.: Юридическая конфликтология / под ред. В.Н.Кудрявцева. М.: Институт государства и права РАН, 1995. С. 286.

979

См.: Расследование преступлений повышенной опасности: Пособие для следователя / под ред. Н.А.Селиванова, А.И.Дворкина. М., 1998. С. 11.

980

См.: Селиванов Н.А. Этико-тактические вопросы расследования // Вопросы борьбы с преступностью. М., 1983. Вып. 38. С. 55.

981

Каневский Л.Л. Криминалистические проблемы расследования и профилактики преступлений несовершеннолетних. Красноярск: Изд-во Красноярского ун-та, 1991. С. 123.

982

Галимханов А.Б. Лев Львович Каневский: учитель, ученый, человек // LexRussica. № 8. 2015. С. 126.

983

См.: Ратинов А.Р. Судебная психология для следователей. М: ООО Издательство «Юрлитинформ», 2001. С. 189–191.

984

См.: Быховский И.Е. Допустимость тактических приемов при допросе. Волгоград, 1989.

985

См.: Соловьев А.Б., Центров Е.Е. Допрос на предварительном следствии: методич. пособие. 2-е изд., перераб. М: Изд-во Всесоюзного института по изучению причин и разработки мер предупреждения преступности, 1986. С. 24.

986

См.: Карнеева Л.М. Тактические основы организации и производства допроса в стадии расследования. Волгоград: Изд-во ВСШ МВД СССР, 1976. С. 26.

987

Каневский Л.Л. Криминалистические проблемы расследования и профилактики преступлений несовершеннолетних. С. 125.

988

См.: Юридическая конфликтология / под ред. В.Н.Кудрявцева. М.: Институт государства и права РАН, 1995. С. 285.

989

Полстовалов О.В. О проблеме допустимости обмана в следственной тактике // Воронежские криминалистические чтения: Сборник науч. трудов. Вып. 4 / под ред. О.Я.Баева. Воронеж: Изд-во Воронежского гос. ун-та, 2003. С. 245.

990

Ратинов А.Р., Захрин Ю.М. Следственная этика // Социалистическая законность. 1970. № 10. С. 39.

991

См.: Макаренко И.А. Проблемы допустимости психологического воздействия на несовершеннолетних участников уголовного судопроизводства // Вестник Удмуртского университета. Серия «Экономика и право. 2011. Вып. 2. С. 127.

992

Белкин Р.С. Криминалистика: проблемы сегодняшнего дня: Злободневные вопросы российской криминалистики. М., 2001. С. 111.

993

Еникеев М.И. Юридическая психология: учебник. М.: Изд-во НОРМА, 2001. С. 244.

994

См.: Игнатьев М.Е. Фактор внезапности, его процессуальное и криминалистическое значение для расследования преступлений. М.: Юрлитинформ, 2004. 144 с.

995

Бахин В.П. Криминалистика. Проблемы и мнения (1962–2002 гг.). Киев, 2002. С. 149.

996

См.: Белкин Р.С. Курс криминалистики. М., 1997. Т. 3. С. 244–275.

997

См.: Быховский И.Е. Об использовании фактора внезапности при расследовании преступлений // Вопросы криминалистики. 1963. № 8–9. С. 171–184.

998

Бахин В.П., Кузьмичев В.С. Внезапность — важный тактический элемент проведения следственных действий // Следственная практика. 1989. № 154. С. 83.

999

См.: Кузьмичев В.С. Научные основы и практика реализации принципа внезапности в следственной деятельности. дис… канд. юрид. наук. Киев, 1986.

1000

См.: Бахин В.П., Кузьмичев В.С., Лукьянчиков Е.Д. Тактика использования внезапности в раскрытии преступлений органами внутренних дел: учебное пособие. Киев, 1990.

1001

См.: Игнатьев М.Е. Указ соч.

1002

См.: Строгович М.С. Проблемы судебной этики. М., 1974. С. 18.

1003

Любичев С.Г. Этические основы следственной тактики. М.: Юрид. лит., 1980. С. 14–15.

1004

Якимов И.Н., Михеев П.П. Допрос: Практическое пособие для допрашивающего. М., 1930. С. 22.

1005

См.: Полстовалов О.В. Совершенствование тактических приемов криминалистики на основе современных достижений психологической науки: дис. … канд. юрид. наук. Уфа, 2000. С. 62.

1006

См.: Белкин Р.С. Фактор внезапности, его учет и использование при расследовании преступлений: Лекция. М., 1995. С. 4–5.

1007

Кузьмичев В.С. Указ. раб. С. 84–85.

1008

Игнатьев М.Е. Указ соч. С. 121.

1009

Якушин С.Ю. Принципы тактико-криминалистического обеспечения предварительного и судебного следствия по уголовным делам // Ученые записки Казанского университета. 2012. Том 154, кн. 4. С. 222.

1010

Баев О.Я. Криминалистика в уголовном суде в свете УПК РФ 2001 г. // Актуальные проблемы криминалистики на современном этапе. // Актуальные проблемы криминалистики на современном этапе: Материалы Всероссийской научно-практической конференции. — Краснодар: Северская типография ГУП «Печатный двор Кубани», 2002. — С. 48.

1011

Бозров В.М. «Тактика судьи» в прошлом и настоящем уголовном процессе // Российская юстиция. — 2003. — № 10. — С. 32.

1012

Бозров В.М. Там же. — С. 32.

1013

Корчагин А.Ю. Организационно-тактические и методические основы криминалистического обеспечения судебного разбирательства уголовных дел: Дис. … д-ра юрид. наук. — М., 2007. — С. 138.

1014

Пиюк А. Позиция суда при состязательности сторон // Законность. — 1998. — № 10. — С. 34.

1015

Гавло В.К. Оставил ли новый УПК РФ место криминалистике в судебном производстве? // Пятьдесят лет кафедре уголовного процесса УрГЮА (СЮИ): Материалы Международной научно-практической конференции (Екатеринбург, 27–28 января 2005 г.): В 2 ч. — Екатеринбург, 2005. — Ч. 1. — С. 160.

1016

Постановление Конституционного суда РФ от 20 апреля 1999 г. № 7–П «По делу о проверке конституционности положений пунктов 1 и 3 части первой статьи 232, части четвертой статьи 248 и части первой статьи 258 Уголовно-процессуального кодекса РСФСР в связи с запросами Иркутского районного суда Иркутской области и Советского районного суда города Нижний Новгород» // Собрание законодательства РФ. — 1999. — № 17. — Ст. 2205.

1017

В соответствии с современными исследованиями психологов судьи в меньшей степени «поражены» обвинительной установкой, чем контрольная группа неюристов, но степень её распространенности чрезвычайно высока. Е.А.Петрова пишет: «Обвинительная установка в той или иной степени выраженности распространена достаточно широко: она выявлена у 84 % практикующих судей. У неюристов подобная установка выражена в большей мере как по силе, так и по распространённости (97 %)» (см.: Петрова Е.А. Психологические детерминанты обвинительной установки и эффективность судопроизводства: Автореф. дис. … канд. психол. наук. — М., 2003. — С. 12). Убеждены, что криминалистическая наука должна обслуживать не обвинительную установку в контексте степени её распространённости или её следствие — выполнение несвойственных обвинительных функций судьёй, но и должна учитывать данный феномен в анализе количественных и качественных его составляющих. Именно тогда криминалистическая тактика будет не идеальной, оторванной от действительности, а реальной, т. е. основанной на глубоком анализе следственной и судебной практики.

1018

Кисленко С.Л., Комиссаров В.И. Судебное следствие: состояние и перспективы развития. М.: Изд-во «Юрлитинформ», 2003. С. 40.

1019

См.: Marvin Francel. Partisan Justis. — Hill & Wang, 1980. — Р. 10–20.

1020

Подробный анализ всех аргументов «за» и «против» в отношении состязательной системы судопроизводства в США был предпринят в работе У.Бернама «Правовая система США» (М.: Новая юстиция, 2006. — С. 217–226).

1021

Хисматуллин Р.С. Проблемы судебного разбирательства дел о преступлениях несовершеннолетних. — Уфа: Изд-во БашГУ, 2001. — С. 77.

1022

Баев О.Я. Криминалистика в уголовном суде в свете УПК РФ 2001 г. // Актуальные проблемы криминалистики на современном этапе: Материалы Всероссийской научно-практической конференции. — Краснодар: Северская типография ГУП «Печатный двор Кубани», 2002. — С. 48.

1023

См., например: Кисленко С.Л., Комиссаров В.И. Судебное следствие: состояние и перспективы. — М.: Юрлитинформ, 2003; Кореневкий Ю.В. Криминалистика для судебного следствия. — М.: АО «Центр ЮрИнфоР», 2001; Корчагин А.Ю. Судебное разбирательство уголовных дел: понятие, организация, тактика. — М.: Издательский дом «Юридический мир», 2006 и др.

1024

Кисленко С.Л., Комиссаров В.И. Судебное следствие: состояние и перспективы. — С. 46.

1025

Корчагин А.Ю. Общие положения судебного допроса // Российская юстиция. — 2006. — № 12. — С. 55.

1026

См.: Васильев А.Н. Следственная тактика. — М.: Юрид. лит., 1976. — С. 32.

1027

См.: Ароцкер Л.Е. Использование данных криминалистики в судебном разбирательстве уголовных дел. — М.: Юрид. лит., 1964. — С. 14.

1028

Попов В.И. Некоторые положения криминалистической тактики и методика преподавания в вузах этого раздела криминалистики // Вопросы советской криминалистики. (Рефераты всесоюзного научного совещания по криминалистике) / Под ред. Н.А.Джангельдина, Ш.М.Мажитова, В.И.Попова. — Алма-Ата: Изд-во Казахского ун-та, 1959. — С. 12.

1029

Постановление Пленума Верховного суда РСФСР от 21 апреля 1987 г. № 1 «Об обеспечении всесторонности, полноты и объективности рассмотрения судами уголовных дел» (в ред. Постановления Пленума от 21 декабря 1993 г. № 11) // Сборник постановлений Пленумов Верховных судов СССР и РСФСР (Российской Федерации) по уголовным делам. — М.: Спарк, 1999. — С. 413.

1030

См.: Петрухин И.Л. Правосудие: время реформ. — М.: Наука, 1991. — С. 171.

1031

Белкин Р.С. Курс криминалистики в трех томах. Т.1. — М., 1997. С. 298.

1032

Там же. С. 299.

1033

Подробно об истории формирования структуры частной криминалистической методики см. параграф 3 настоящей главы.

1034

Яблоков Н.П. Криминалистическая методика расследования: история, современное состояние и проблемы. — М.: «Норма», 2016. С. 42.

1035

Там же. С. 43–50.

1036

Там же. С. 20–22.

1037

Подробно об этом пойдёт речь в главе 3 настоящего раздела.

1038

Фрэнсис Бэкон. Сочинения в двух томах. Изд-е второе, исправленное и дополненное. Том 2. — М.: «Мысль», 1978. С. 40.

1039

Вайнгард А. Уголовная тактика. Руководство к расследованию преступлений. СПб, 1912. С. 5.

1040

Там же. С. 6.

1041

Рейсс Р.А. Научная техника расследования преступлений. СПб, 1912. С. 146.

1042

Там же. С. 148.

1043

Криминалистика // Под ред. А.Н.Васильева. — М., 1963. С. 467.

1044

Колесниченко А.Н. Научные и правовые основы расследования отдельных видов преступлений: автореф. дис. … докт. юрид. наук. Харьков, 1967. С.10.

1045

Там же. С. 26.

1046

Белкин Р.С., Быховский И., Дулов А. Модное увлечение или новое слово в науке? // Соц. законность. 1989. № 9. С. 57.

1047

Ларин А.М. Криминалистика и паракриминалистика. — М.: Изд-во БЕК, 1996.

1048

Там же. С. 127.

1049

Там же. С. 85.

1050

Белкин Р.С. Криминалистика: проблемы сегодняшнего дня. М., 2000. С. 223.

1051

О компонентном составе криминалистической теории см. подробно: Раздел 1, гл.1 настоящего Курса.

1052

Аристотель. Метафизика. — М., 2006. С. 5.

1053

Бессонов А.А. Основы криминалистического учения об исследовании и использовании криминалистической характеристики преступлений: монография. — М.: Юрлитинформ, 2016. С. 39–40.

1054

Лузгин И.М. Некоторые аспекты криминалистической характеристики и место в ней данных о сокрытии преступлений // Криминалистическая характеристика преступлений: сб. науч. трудов. М.: Всесоюзный ин-т по изучению причин и разработке мер предупреждения преступности, 1984. С. 27; Яблоков Н.П. Научные основы методики расследования отдельных видов преступлений // Криминалистика социалистических стран / под ред. В.Я.Колдина. М.: Юридическая литература, 1986. С.116.

1055

Бессонов А.А. Основы криминалистического учения об исследовании и использовании криминалистической характеристики преступлений: монография. — М.: Юрлитинформ, 2016. С. 42–43.

1056

Аристотель. Сочинения в 4 т. М., 1978. Т. 2. С. 325.

1057

Белкин Р.С. Курс криминалистики. В 3 т. Т.3. Криминалистические средства, приёмы и рекомендации. М.: Юристъ, 1997. С. 317.

1058

Гавло В.К. К вопросу о криминалистической характеристике преступлений (Статья первая) // Вопросы повышения эффективности борьбы с преступностью. Томск: Изд-во Томского ун-та, 1980. С.122.

1059

Шиканов В.И. Проблемы использования специальных знаний и научно-технических новшеств в уголовном судопроизводстве: автореф. дисс. …докт. юрид. наук. М., 1980. С.18; Шиканов В.И. О междисциплинарной характеристике отдельных видов преступлений // Криминалистическая характеристика преступлений: сб. науч. трудов. М.: Всесоюзный ин-т по изучению причин и разработке мер предупреждения преступности, 1984. С. 41.

1060

Коновалов С.И. Теоретико-методологические основы криминалистики: современное состояние и проблемы развития: дис. … докт. юрид. наук. Волгоград, 2001. С. 91.

1061

Лаврухин С.В. Значение криминалистических характеристик преступлений // Вестник криминалистики. Вып.1 (29). М.: Спарк, 2009. С. 66–73.

1062

Облаков А.Ф. Криминалистическая характеристика преступлений и криминалистические ситуации: учеб. пособие. Хабаровск: Хабаровская Высшая школа МВД СССР, 1985. С.15.

1063

Меретуков Г.М. Правовые и криминалистические проблемы борьбы с наркобизнесом, совершаемым организованныими преступными группами: дис. … докт. юрид. наук. М., 1995. С. 72–73.

1064

Яблоков Н.П. Криминалистические характеристики преступлений и следственные ситуации в методике расследования. // Васильев А.Н., Яблоков Н.П. Предмет, система и теоретические основы криминалистики. С.116; Криминалистика: учебник. 2-е изд., перераб. и доп. М.: Норма, 2008. С. 33.

1065

Густов Г.А. Понятие и виды криминалистической характеристики преступлений // Криминалистическая характеристика преступлений. — М., 1984. С. 44.

1066

Сергеев Л.А. Сущность и значение криминалистической характеристики преступлений: руководство для следователей. М.: Юридическая литература, 1971. С. 437.

1067

Драпкин Л.Я. Предмет доказывания и криминалистические характеристики преступлений // Криминалистические характеристики в методике расследования преступлений: межвуз. сб. науч. трудов. Вып. 69. Свердловск: УрГУ, 1978. С.11.

1068

Возгрин И.А. Научные основы криминалистической методики расследования преступлений: курс лекций. Ч.IV. СПб.: Санкт-Петербургский юридический ин-т, 1993. С. 21.

1069

Герасимов И. Ф. Криминалистические характеристики преступлений в методике расследования // Методика расследования преступлений. Общие положения: материалы науч. — практ. конференции (г. Одесса, ноябрь 1976 г.) / редкол.: Н.А. Селиванов, В.Г.Танасевич, А.А.Эйсман, В.Е.Эминов. М., 1976. С. 96.

1070

Образцов В.А. Криминалистическая характеристика объекта практического познания в уголовном судопроизводстве // Криминалистика / под ред. В.А.Образцова. М.: Юристъ, 1997. С. 29.

1071

Ковалев А.В. Криминалистическая характеристика преступлений в области охраны жизни и здоровья работников в процессе их производной деятельности // Актуальные направления развития криминалистической методики и тактики расследования преступлений. — М., 1978. С. 45.

1072

Каневский Л.Л. Криминалистические проблемы расследования преступлений несовершеннолетних: дисс. …докт. юрид. наук. Уфа, 1984. С. 108.

1073

Гавло В.К. К вопросу о криминалистической характеристике преступлений // Вопросы повышения эффективности борьбы с преступностью. Томск: ТГУ, 1980. С. 120–122.

1074

Васильев А.Н. О криминалистической классификации преступлений // Методика расследования преступлений. Общие положения: материалы научно-практической конференции (г. Одесса, ноябрь 1976 г.) / редкол.: Н.А.Селиванов, В.Г.Танасевич, А.А.Эйсман, В.Е.Эминов. М., 1976. С. 23–27.

1075

Белкин Р.С. Криминалистика: проблемы, тенденции, перспективы. От теории — к практике. — М.: Юрид. лит., 1988. С. 177–178.

1076

Густов Г.А. Понятие в виды криминалистической характеристики преступлений// Криминалистическая характеристика преступлений: сб. науч. трудов. М.: Всесоюзный ин-т по изучению причин и разработке мер предупреждения преступности, 1984. С. 45–46 и др.

1077

Лавров В.П. Криминалистическая характеристика преступлений // Криминалистика: учебник для студентов вузов / под ред. А.Ф. Волынского, В.П.Лаврова. 2-е изд., перераб. и доп. М.: Юнити-Дана; Закон и право, 2008. С. 31.

1078

Бессонов А.А. Основы криминалистического учения об исследовании и использовании криминалистической характеристики преступлений: монография. — М.: Юрлитинформ, 2016. С. 135.

1079

Афанасьев С.А. Криминалистическая характеристика и типовые программы расследования сексуально-садистских убийств: автореф. дис. …канд. юрид. наук. СПб, 1992. С.11.

1080

Драпкин Л.Я. Предмет доказывания и криминалистические характеристики преступлений. // Криминалистическая характеристика преступлений в методике расследования преступлений. Свердл. юрид. институт, 1978. Вып.69. С.17.

1081

Беляев И.М. Практика и проблемы методики расследования преступлений, нарушающих безопасные условия труда: дис. …канд. юрид. наук. Челябинск, 2006. С. 66; Потапова Н.Л. Особенности расследования преступных нарушений правил охраны труда на предприятиях: дис. …канд. юрид. наук. Саратов, 2007. С. 13–14.

1082

Танасевич В.Г. Теоретические основы методики расследования преступлений // Сов. государство и право. 1976. № 6. С. 92.

1083

Ледащев В.А. Общие положения криминалистической методики. Волгоград, 1976. С.12.

1084

Герасимов И.Ф. Общие положения методики расследования преступлений // Криминалистика / Под ред. И.Ф.Герасимова и Л.Я.Драпкина. М., 1994. С. 330.

1085

Еркенов С.Е. Взаимодействие правоохранительных органов стран СНГ при раскрытии и расследовании транснациональных преступлений: дис. …канд. юрид. наук. М., 1999. С. 28–29.

1086

Белкин Р.С. Криминалистика: проблемы, тенденции, перспективы. От теории — к практике. — М.: Юрид. лит., 1988. С.176.

1087

Каневский Л.Л. Криминалистические проблемы расследования и профилактики преступлений несовершеннолетних. С.78.

1088

Шабанов В.Б., Ермолович В.Ф. Соотношение криминалистической характеристики преступления со следственными ситуациями, предметом доказывания, версиями и задачами расследования преступления // Вестник Калининградского филиала Санкт-Петербургского университета МВД России. 2012. № 1(27).

1089

Облаков А.Ф. Криминалистическая характеристика преступления и криминалистические ситуации: Учеб. пособ. — Хабаровск. высш. шк., 1985. С.7; Установление лиц, совершивших убийства в связи с завладением социалистическим имуществом. Методическое пособие. — М., 1985. С.6.

1090

Беляев В.Г. Комментарий к уголовному кодексу РФ. / Отв. ред. Бойко А.И. — Ростов-на-Дону: Изд-во “Феникс”, 1996. С. 46.

1091

Гавло В.К. Теоретические проблемы и практика применения методики расследования отдельных видов преступлений. Томск: Изд-во Томск. ун-та, 1985. С. 176.

1092

Криминалистика / Под ред. Н.П. Яблокова, В.Я. Колдина. — М., 1990. С. 227.

1093

Каневский Л.Л. Криминалистические проблемы расследования и профилактики преступлений несовершеннолетних. С. 80.

1094

Белкин Р.С. Криминалистика: проблемы, тенденции, перспективы. От теории — к практике. — М.: Юрид. лит., 1988. С. 80–81.

1095

Танасевич В.Г. Проблемы борьбы с хищениями государственного и общественного имущества: автореф. дис. … докт. юрид. наук. М., 1967. С. 23; Агафонов В.В., Филиппов А.Г. Криминалистика: вопросы и ответы. 4-е изд. М.: Юриспруденция, 2004. С.184 и др.

1096

Шапкин А.А. Криминалистическая характеристика дорожно-транспортных преступлений // Социально-экономические явления и процессы. 2013. № 5 (51). С. 239.

1097

Яблоков Н.П. Криминалистика: учебник. 2-е изд., перераб. и доп. М.: Норма, 2008. С. 380–381.

1098

Савцов В.В. Способ преступления в структуре криминалистической характеристики преступлений, связанных с дорожно-транспортными происшествиями // Российский следователь. 2011. № 23. С. 3.

1099

Кудрявцев В.Н. Объективная сторона преступления. М.: Госюриздат, 1960. С. 24; Образцов В.А. Криминалистическая характеристика преступлений: дискуссионные вопросы и пути их решения // Криминалистическая характеристика преступлений: сб. науч. трудов. М.: Всесоюзный ин-т по изучению причин и разработке мер предупреждения преступности, 1984. С. 43.

1100

Коврижных В.Н. Деятельность органов прокуратуры по делам о нераскрытых убийствах: автореф. дисс. …канд. юрид. наук. Харьков, 1969. С.14; Овечкин В.А. Общие положения методики расследования преступлений, скрытых инсценировками. Харьков, 1975. С. 5.

1101

Гавло В.К. Теоретические проблемы и практика применения методики расследования отдельных видов преступлений. С.176.

1102

Криминалистика / Под. ред. Н.П. Яблокова. Учебник для вузов — М.: Изд-во БЕК, 1995. С. 51.

1103

Яблоков Н.П. Обстановка совершения преступления как элемент его криминалистической характеристики // Криминалистическая характеристика преступления. — М., 1984. С. 35.

1104

Homant R.J., Kennedy D.B. Psychological aspects of crime scene profiling // Criminal Justice&Behavior. 1998/ 25(3). P. 319–343.

1105

Rossmo K. Geografhic Profiling. New York: CRC Press, 2000. P.259.

1106

Мешков В.М. Установление временных характеристик при расследовании преступлений: учеб. пособие. Н.Новгород: НЮИ МВД РФ, 1993. С.6.

1107

Слово о науке. Книга первая. Афоризмы. Изречения. Литературные цитаты / Сост., автор предисловия и введений к главам Е.С. Лихтенштейн. — М.: «Знание», 1976. С.19.

1108

Советский энциклопедический словарь / Под. ред. А.М.Прохорова. Изд.4-е. — М.: Сов. энциклопедия, 1989. С. 729.

1109

Филимонов В.Д. Общественная опасность личности преступника. — Томск, 1970. С. 29.

1110

Гавло В.К. Теоретические проблемы и практика применения методики расследования отдельных категорий преступлений. С.197.

1111

Каневский Л.Л. Криминалистические проблемы расследования и профилактики преступлений несовершеннолетних. С. 94.

1112

Ахмедшин Р.Л. Криминалистическая характеристика личности преступника: автореф. дис. … докт. юрид. наук. Томск, 2006. С. 23.

1113

Поврезнюк Г.И. Теория и практика криминалистического установления личности: дис. … докт. юрид. наук. М., 2005. С. 127–131; Милюков С.В. Современные возможности использования свойств человека при установлении личности в раскрытии и расследовании преступлений: автореф. дис. … канд. юрид. наук. М., 2011. С. 12–13.

1114

Торопова Н.В. Психолого-криминалистический подход к изучению преступного поведения и личности несовершеннолетнего, совершившего насильственное преступление // Вестник Томского государственного педагогического ун-та. 2012. № 12(127). С. 167–170 и др.

1115

Holmes R.M., Holmes S.T. Profiling violent crimes: An investigative tool (2nd ed). Thousand Oaks, CA: Sage Publications, 1996. P.2.

1116

Jackson J.L., Bekerian D.A. Offender profiling: Theory, research and practice (1–7). West Sussex, England: John Wiley&Sons Ltd, 1997.

1117

Каневский Л.Л. Криминалистические проблемы расследования и профилактики преступлений несовершеннолетних. С. 94.

1118

Криминалистика: Учебник для вузов. / Под ред. Н.П.Яблокова. — М: Изд-во БЕК, 1995. С. 56.

1119

Яблоков Н.П. Криминалистическая характеристика преступлений как составная часть общей криминалистической теории // Вестник Московского ун-та. Серия 11 «Право». 2000. № 2. С. 11–12.

1120

Бессонов А.А. Проблема формирования частных криминалистических методик на информационной основе криминалистической характеристики преступлений (вопросы теории и практики): монография. Элиста: ЗАОр «НПП Джангар», 2014.

1121

Головин А.Ю. Теоретические основы и актуальные проблемы криминалистической систематики на современном этапе развития криминалистики: дис. … докт. юрид. наук. Тула, 2002. С.172.

1122

Головин А.Ю. Там же.

1123

Белкин Р.С. Курс криминалистики. Т.1. С. 41.

1124

Там же. С. 390.

1125

Белкин Р.С. Курс криминалистики. Т.1. С. 58–60.

1126

Там же. С. 27.

1127

Там же. Т.2. С. 5.

1128

Эксархопуло А.А. Криминалистика: теоретические проблемы и практические решения: учебное пособие. — Уфа: Башкирский государственный университет; Институт права, 2018. С. 41.

1129

Эксархопуло А.А. Указ. соч. С. 45.

1130

Белкин Р.С. Курс криминалистики в трех томах. Том 1. — М.: Юристъ, 1997. С. 56–57.

1131

Эксархопуло А.А. Основы криминалистической теории. — СПб: Изд-во СПбГУ, 1992. С. 61–72.

1132

Там же. С. 46–48.

1133

Каневский Л.Л. Криминалистические проблемы расследования и профилактика преступлений несовершеннолетних. С. 36.

1134

Белкин Р.С. Курс криминалистики. В 3 т. Т.3. Криминалистические средства, приемы и рекомендации. М.: Юристъ, 1997. С. 298–338; Яблоков Н.П. Общие положения криминалистической методики расследования преступлений // Криминалистика: учебник. Т.II. / Под общ. ред. А.И.Бастрыкина. М.: Экзамен, 2014. С. 224; Косарев С.Ю. Криминалистические методики расследования преступлений: генезис, современное состояние, перспективы развития: автореф. дис….докт. юрид. наук. СПб., 2005. С. 26.

1135

Возгрин И.А. Научные основы криминалистической методики расследования преступлений. Курс лекций. Ч.4. СПб.: Санкт-Петербургский ЮИ МВД России, 1993. С. 24.

1136

Герасимов И.Ф. Криминалистическая характеристика преступления в структуре частных методик // Криминалистическая характеристика в методике расследования преступлений. Выпуск 69. Свердловск: УрГУ, 1978. С. 8–9.

1137

Мирский Д.Я. Некоторые вопросы методики расследования отдельных видов преступлений в свете ленинского принципа неотвратимости наказания // Ленинский принцип неотвратимости наказания и задачи советской криминалистики. Свердловск, 1972. С. 41.

1138

Гармаев Ю.П. Теоретические основы формирования криминалистических методик расследования преступлений: дис. … докт. юрид. наук. М., 2003. С. 99–124.

1139

Эксархопуло А.А. Предмет и система криминалистики. Проблемы развития на рубеже ХХ — ХХI веков. — СПб: СПбГУ, 2004. С. 106–109.

1140

Современный словарь иностранных слов. — М.: «Аст — Пресс книга», 2014. С. 328

1141

Об истории формирования структуры частной криминалистической методики в советское время см.: Белкин Р.С. Указ. работа. С. 299–301; Его же: Курс криминалистики в трех томах. Т.3. — М., 1997. С. 303–339.

1142

См.: Васильев А.Н. Проблемы методики расследования отдельных видов преступлений. — М.: Изд-во Московского университета, 1978. С. 34; Танасевич В.Г. Проблемы методики раскрытия и расследования преступлений // Советская криминалистика. Теоретические проблемы. — М.: «Юридическая литература», 1978. С.184, и др.

1143

Предлагались и иные дополнения элементов структуры частной методики. Например, в 1975–1976 г.г. она была дополнена криминалистической характеристикой преступлений (см.: Белкин Р.С. Курс криминалистики в трех томах. Т.3. — М., 1997. С. 305).

1144

Там же. С.55.

1145

Д-р Ганс Гросс. Руководство для судебных следователей как система криминалистики. 4-е дополненное издание. — СПб., 1908.

1146

Там же. С. 16–17.

1147

Там же.

1148

Там же. С.18.

1149

Там же.

1150

Там же.

1151

Д-р Ганс Гросс. Руководство для судебных следователей как система криминалистики. 4-е дополненное издание. — СПб., 1908. С. 17–18.

1152

Яблоков Н.П. Криминалистическая методика расследования: история, современное состояние и проблемы. — М.: «Норма», 2016. С. 42.

1153

См.: История органов следствия России: хрестоматия для студентов вузов, обучающихся про специальности «Юриспруденция» /сост.: А.К.Аверченко и др. — М.: ЮНИТИ-ДАНА, 2015. С.5.

1154

Многие советские процессуалисты также выделяли два этапа расследования: первый с принятия дела следователем к своему производству и до предъявления обвинения; и второй — от привлечения в качестве обвиняемого до окончания расследования (см., например: Строгович М.С. Уголовный процесс. — М., 1938. С.129; Элькинд П.С. Сущность советского уголовно-процессуального права. — Л.: Изд-во ЛГУ, 1965. С.53 и др.

1155

Белкин Р.С. Курс криминалистики в трех томах. Т.3. — М., 1997. С.337; Макаренко И.А., Эксархопуло А.А. Криминалистика. Учебник для бакалавриата. — М.: «Юрлитинформ», 2014. С.414; Возгрин И.А. Криминалистическая методика расследования преступлений. — Минск, 1983. С. 153–155.

1156

Линовский В.А. Опыт исторических розысканий о следственном уголовном судопроизводстве в России. — М.: «ЛексЭст», 2001. С.129.

1157

Там же. С.128.

1158

Возгрин И.А. Криминалистическая методика расследования преступлений. С. 154.

1159

Курс криминалистики: В трех томах. Том 2. Криминалистическая методика: Методика расследования преступлений против личности, общественной безопасности и общественного порядка / Под ред. О.Н.Коршуновой и А.А.Степанова. — СПб.: «Юридический центр Пресс», 2004. С.63.

1160

Линовский В.А. Указ. работа. С.144.

1161

Лузгин И.М. Методологические проблемы расследования. С.89.

1162

См., например: Возгрин И.А. Криминалистическая методика. С. 198–205. Достаточно подробный анализ различных подходов ученых к формированию структуры частных методик, содержащей лишь перечень ее элементов, был предпринят Р.С.Белкиным в кн.: Курс криминалистики в трех томах. Т.3. С. 303–305.

1163

Линовский В.А. Опыт исторических розысканий о следственном уголовном судопроизводстве в России. — М.: ЛексЭст, 2001. С.63.

1164

Цит. по: Линовский В.А. Указ. работа. С. 88.

1165

Там же. С. 64.

1166

Эрих Анушат. Искусство раскрытия преступлений и законы логики. — М.: «ЗАО ЛексЭст», 2001. С. 67–68.

1167

Линовский В.А. Указ. работа. С.129.

1168

Там же. С. 72.

1169

См., например: После пыток. Как живут те, кто победил в Страсбургском суде, и те, по вине которых Россия там проиграла. // Новая Газета, № 55 от 31 июля 2008 года (http://old.novayagazeta.ru/data/2008/55/00.html?print=201522050546).

1170

Там же. С. 20–22.

1171

Даневский В.П. Наше предварительное следствие: его недостатки и реформа. — Киев, 2003. С. 70.

1172

Белкин Р.С. Курс криминалистики. В трёх томах. Том 3: Криминалистические средства, приемы и рекомендации. — М.: Юристъ, 1997. С. 117–118.

1173

Это мнение процессуалиста В.М.Кобякова было изложено не названным автором комментария к статье А.С.Александрова о семи смертных грехах криминалистики… (http://www.iuaj.net/node/342#_ftnref6). Подробно о сказанном В.М.Кобяковым см.: Криминалист умеющий! Автаркическая криминалистика: нужна ли? http://www.iuaj.net/node/342#comment-10

1174

Гросс Г. Руководство для судебных следователей как система криминалистики. Изд-е 4. — СПб, 1908. С. Х.

1175

Там же. С.УШ.

1176

Васильев А.Н. Критические замечания в отношении криминалистики и уголовно-процессуальной теории доказательств // Сов. государство и право. 1979, № 4. С. 88.

1177

Там же.

1178

Об этом я писал в 1992 году. См.: Эксархопуло А.А. Основы криминалистической теории. — СПб: Изд-во СПбГУ, 1992. С. 23–24. Аналогично оценили связь криминалистики с уголовно-процессуальным законодательством Яблоков Н.П. и Головин А.Ю. в своей книге: Криминалистика: природа, система, методологические основы. — М., 2009. С.16.

1179

Александров А.С. Семь смертных грехов современной криминалистики. — http://www.iuaj.net/node/342#_ftnref6

1180

Александров А.С. Семь смертных грехов современной криминалистики. — http://www.iuaj.net/node/342

1181

Там же.

1182

О взаимосвязи теории доказательств с иными науками в конце 70-х годов прошлого века подробно писали, в частности, известные процессуалисты, профессора Горский Г.Ф., Кокорев Л.Д., Элькинд П.С. См. их авторскую монографию: Проблемы доказательств в советском уголовном процессе, — Воронеж: Изд-во Воронежского университета, 1978. С. 48–56.

1183

Об интеграции юридических наук подробно см. в книге: Эксархопуло А.А. Криминалистика: теоретические проблемы и практические решения. — Уфа: РИЦ БашГУ, 2018. С. 74–80.

1184

Энгельс Ф. Диалектика природы. — М.: Партиздат ЦК ВКПб, 1936. С. 69.

1185

Александров А.С. Семь смертных грехов современной криминалистики. — http://www.iuaj.net/node/342

1186

Там же.

1187

Там же.

1188

Фрэнсис Бэкон. Сочинения в двух томах. Изд-е второе, исправленное и дополненное. Том 1. — М.: «Мысль», 1977. С. 160.

1189

См.: Эксархопуло А.А. Криминалистика. Учебник. — СПб: Лема, 2009. С. 46–48.

1190

См.: Белкин Р.С. История отечественной криминалистики. — М.: Изд-во Норма, 1999. С.1.

1191

Ганс Гросс. Руководство для судебных следователей… — СПб, 1908. С. Х.

1192

Там же.

1193

Элькинд П.С. Цели и средства их достижения в советском уголовно-процессуальном праве. — Л., 1976. С.109.

1194

Линовский В.А. Опыт исторических розысканий о следственном уголовном судопроизводстве в России. — М.: ЛексЭст, 2001. С. 62.

1195

Там же. С. 63.

1196

В частности: изданные императрицей Екатериной «Учреждение об управлении губерниями» 1775 года; «Устав Благочиния» 1782 года и др.

1197

Линовский В.А. Указ. работа. С. 63.

1198

См.: Линовский В.А. Указ. работа. С. 128–129.

1199

Баршев Я. Основания уголовного судопроизводства с применением к российскому уголовному судопроизводству. — СПб., 1841. С.III. (Цит. по: Линовский В.А. Указ. работа. С.128).

1200

Баршев Я. Указ. работа. Цит.: там же. С.129.

1201

Часть вторая тома 15 Свода Законов Российской Империи 1832 года. См.: История органов следствия России: хрестоматия для студентов вузов, обучающихся по специальности «Юриспруденция» /сост.: А.К.Аверченко и др. — М., 2015. С. 5.

1202

Безлепкин Б.Т. Настольная книга следователя и дознавателя. — М.: ТК Велби. Изд-во Прогресс, 2008. С. 34. Тот же вывод следовал и из содержания аналогичных статей УПК РСФСР 1922, 1923, 1960 годов.

1203

Эрих Анушат. Искусство раскрытия преступлений и законы логики. — М.: «ЗАО ЛексЭст», 2001. С. 72.

1204

Зотов Б.Л. Общие положения методики расследования отдельных видов преступлений. Лекция для студентов ВЮЗИ. — М., 1955. С. 9.

1205

Ларин А.М. Презумпция невиновности. — М.: «Наука», 1982. С. 31.

1206

См., например: http://pervonovosti.ru/?id=2422325&_openstat=bmV3czs7NTE1MDA0MjQ7YS5leGFya2hvcHVsb0BtYWlsLnJ1&k=20a8cf01c66962f661b1602beb7a364e;

https://www.pnp.ru/social/2015/07/01/policeyskim-khotyat-dat-pravo-vskryvat-avtomobili.html; http://www.vedomosti.ru/opinion/articles/2015/07/06/599294-kak-strelyali-tak-i-budut; http://www.novayagazeta.ru/news/1694924.html?print=1 и др.

1207

Владимиров Л.Е. Учение об уголовных доказательствах. — Тула, 2002. С. 341.

1208

Вышинский А.Я. Теория судебных доказательств в советском праве. Издание третье дополненное. — М.: «Изд-во Юридической литературы», 1950. С. 136–137.

1209

Линовский В.А. Указ. работа. С. 76.

1210

Там же.

1211

Линовский В.А. Опыт исторических розысканий о следственном уголовном судопроизводстве в России. — М.: ЛексЭст, 2001. С. 62.

1212

Именно о такой печальной перспективе писал Александров А.С. в своей статье «Семь смертных грехов современной криминалистики»: «Криминалистика … навязала криминальным процессуалистам свой предмет исследования (закономерности) и свое видение этого предмета…». Решительно требуя от криминалистов «оставить занятия по изобретению всякого рода спекулятивных схем», профессор искренне убежден, что всё, с «чем носятся криминалисты…, есть производное от структуры уголовного процесса. Изменится структура (предположим) досудебного производства и весь рой криминалистических построений относительно доказывания (типа пресловутых «уровней») превратится в хлам». -http://www.iuaj.net/node/342#_ftnref6

1213

См.: Уголовно-процессуальный кодекс России. Часть 1. Официальные тексты // отв. редактор Панюшкин В.А. — Воронеж, 1998.

1214

Даневский В.П. Наше предварительное следствие: его недостатки и реформа. — Киев, 2003. С. 26.

1215

Там же. С. 27.

1216

Уголовно-процессуальный кодекс России. Часть 1. Официальные тексты. / отв. ред. к.ю.н., доцент В.А.Панюшкин. — Воронеж: изд-во ВГУ, 1998. С. 30.

1217

Там же. С. 52.

1218

Безлепкин Б.Т. Настольная книга следователя и дознавателя. — М.: Изд-во Проспект, 2008. С. 26–27.

1219

О такой «опасности» писал Александров А.С. в своей статье «Семь смертных грехов современной криминалистики». -http://www.iuaj.net/node/342#_ftnref6

1220

Безлепкин Б.Т. Указ. работа. С. 28.

1221

Линовский В.А. Указ. работа. С.128.

1222

Зотов Б.Л. Общие положения методики расследования отдельных видов преступлений. Лекции для студентов ВЮЗИ. — М., 1955. С. 9.

1223

См.: Макаренко И.А., Эксархопуло А.А. Криминалистика. Учебник для бакалавриата. — М.: «Юрлитинформ», 2014. С. 414–416; Эксархопуло А.А. Криминалистика. Учебник. — СПб: изд-во Лема, 2009. С. 682; Курс криминалистики в трех томах. Том 2 // под ред. О.Н.Коршуновой и А.А.Степанова. — СПб: Изд-во Юридический центр Пресс, 2004. С. 58–61, и др.

1224

Линовский В.А. Указ. соч. С. 144.

1225

Белкин Р.С. Курс криминалистики в трех томах. Т. 3. — М., 1997. С. 337; Макаренко И.А., Эксархопуло А.А. Криминалистика. Учебник для бакалавриата. — М.: «Юрлитинформ», 2014. С. 414; Возгрин И.А. Криминалистическая методика расследования преступлений. — Минск, 1983. С. 153–155; и другие.

1226

См., например: Строгович М.С. Уголовный процесс. М., 1938. С. 129; Элькинд П.С. Сущность советского уголовно-процессуального права. — Л.: Изд-во ЛГУ, 1965. С. 53 и др.

1227

Белкин Р.С. Курс криминалистики в трех томах. Т.3. — М., 1997. С. 337; Макаренко И.А., Эксархопуло А.А. Криминалистика. Учебник для бакалавриата. — М.: «Юрлитинформ», 2014. С. 414; Возгрин И.А. Криминалистическая методика расследования преступлений. — Минск, 1983. С. 153–155; и другие.

1228

Лузгин И.М. Методологические проблемы расследования. — М.: «Юридическая литература», 1973. С. 91.

1229

Даневский В.П. Наше предварительное следствие: его недостатки и реформа. — Киев, 2003. С. 28.

1230

Косарев С.Ю. История и теория криминалистических методик расследования преступлений / Под ред. В.И. Рохлина. СПб., 2008. С. 7.

1231

Гармаев Ю.П., Лубин А.Ф. Проблемы создания криминалистических методик расследования преступлений: Теория и практика. СПб., 2006. С. 76–148.

1232

Белкин Р.С. Курс криминалистики: в 3 т. Т. 3. М., 1997. С. 302–303.

1233

Самые жестокие серийные убийства на территории России и бывших республик СССР имели множество потерпевших. "Ростовский потрошитель" Андрей Чикатило с 1978 по 1990 год совершил 53 зверских убийства женщин и подростков обоих полов. Уроженец украинского города Житомира Анатолий Онуприенко, получивший кличку «терминатор» — с 1989 по 1996 год убил 52 человека, в том числе 10 детей. "Битцевский маньяк" Александр Пичушкин был признан судом виновным в 48 убийствах, совершенных с 1992 по 2006 год. Уроженец белорусского Витебска Геннадий Михасевич, "витебский монстр", арестованный в 1985 году, за 14 лет задушил 36 женщин. До сих пор окончательно не установлено, сколько загубленных жизней на счету уроженца Кемеровской области Сергея Ткача, который еще в советское время переехал на Украину. Тридцать имен невинно убиенных — это только те, кого суд признал жертвами Ткача в Павлограде, Днепропетровске, Синельниково и Пологах. Однако по этим убийствам есть и другая статистика: до поимки "ростовского потрошителя" Чикатило успели расстрелять двух невиновных мужчин, которым «пришили» преступления маньяка. За преступления «терминатора» Онуприенко из Житомира за решетку попало 6 человек. По делу "витебского монстра" Михасевича, который орудовал вдоль автомобильной трассы, были осуждены 14 человек, один из них расстрелян. Что касается Сергея Ткача, то на сегодняшний день известно не меньше 10 человек, осужденных за преступления, в которых он впоследствии сознался. Трое из них освобождены из мест заключения, один — из психбольницы. А павлоградец Владимир С., которого обвинили в изнасиловании и убийстве своей 9-летней дочки, совершенным С.Ткачом, в 2000 году повесился в камере Днепропетровского СИЗО (реабилитирован посмертно).

1234

Шмонин А.В. Методология криминалистической методики: Монография. — М., 2010. С. 282.

Content

Руслан Зайнуллин, Илона Макаренко, Фарит Аминев, Олег Полстовалов, Аслям Халиков, Алексей Эксархопуло, Ильгиз Гарифуллин, Алина Файзуллина, Айгуль Халиуллина
Криминалистика: теоретический курс

Раздел 1. Основы теоритеской криминалистики

Глава 1. Криминалистическая теория: познавательная сущность и практическое значение

1.1. Сущность и компонентный состав криминалистической теории

1.2. Криминалистические закономерности и законы

1.3. Принципы криминалистического познания

1.4. Условия формирования криминалистической теории

1.5. Криминалистическая теория и правоохранительная практика: проблемы связи

Глава 2. Проблемы общей теории криминалситики

2.1. Систематизация криминалистических знаний на рубеже ХIХ-ХХ веков как первый этап формирования теоретических основ криминалистики

2.2. Понятие общей теории криминалистики и ее место в науке

2.3. Виды криминалистических теорий и их интертеоретические связи в системе общей теории криминалистики

Глава 3. Науковедческие теории в криминалистике

3.1. Предмет и определение предмета. Этапы развития учения о предмете криминалистики

3.2. Тенденции развития учения о предмете криминалистики

3.3. Учение о предмете криминалистики как теоретическая база для постановки ее актуальных задач

3.4. Интеграция юридических знаний как путь прикладного развития криминалистики

3.5. Предмет прикладной криминалистики

3.6. Проблемы развития системы криминалистики

Глава 4. История криминалистики как база её современного развития

4.1. Криминалистика: уроки истории

4.2. История как источник новых криминалистических идей

Глава 5. Научные основы частных криминалистических теорий

5. 1. Криминалистическое учение о личности обвиняемого

5.2. Предпосылки и источники формирования учения о личности малолетнего участника уголовного судопроизводства и ее место в системе общей теории криминалистики

5.3. Предмет и система криминалистических теорий познания события преступления

5.4. Криминалистическая теория принятия решений

5.5. Учение о специальных познаниях, используемых в уголовном судопроизводстве

5.6. Теория криминалистической идентификации и диагностики

5.7. Криминалистическое учение о версии

Раздел 2. Теоретические основы криминалистической техники как раздела науки криминалистики

Глава 1. Понятие и правовые основы криминалистической техники

1.1. Понятие и сущность криминалистической техники

1.2. Правовые основания применения средств криминалистической техники в следственной и судебной практике

1.3. Правовые формы применения средств криминалистической техники в уголовном процессе

Глава 2. Средства, приёмы и методы криминалистической техники, их познавательная сущность

2.1. Понятие технических средств в криминалистике

2.2. Источники формирования технико-криминалистических средств, приемов и методов

2. 3. Сущность криминалистической разработки технических средств и пределы их изучения в криминалистике

2.4. Состав технико-криминалистических средств, приемов и методов

2. 5. Классификация технико-криминалистических средств, приемов и методов

Глава 3. Отраслевые проблемы криминалистической техники

3. 1. Технико-криминалистические средства и методы фиксации и исследования криминалистически значимой информации

3. 2. Криминалистическое следоведение (трасология): проблемы и пути развития

3.3. Предмет, система и объекты криминалистического исследования документов

3. 4. Криминалистическое исследование запаховых следов (криминалистическая одорология)

Глава 4. Современные проблемы судебной экспертизы

4. 1. К вопросу о легализации руководящей роли следствия в организации и проведении судебных экспертиз

4. 3. Криминалистическая экспертиза материалов уголовных дел как форма общественного контроля над правосудием и средство реабилитации осужденных без вины

4. 4. Экспертно-правовая оценка материалов уголовных дел как средство противодействия коррупции в правоохранительной сфере

Раздел 3. Теоретические основы криминалистической тактики

Глава 1. Введение в криминалистическую тактику

1.1. Современные представления о предмете криминалистической тактики

1.2. Систематика криминалистической тактики

Глава 2. Проблемы и перспективы развития криминалистической тактики. Проблемы «судебной тактики»

2. 1. Психологические «ловушки» и психологические «хитрости»; допустимость обмана в работе следователя. Фактор внезапности и его использование в криминалистической тактике

2.2. Организационно-тактические проблемы производства следственных действий с участием несовершеннолетних обвиняемых

Раздел 4. Теоретические основы криминалистической методики

Глава 1. Формирование теоретических основ криминалистической методики

Глава 2. Актуальные проблемы учения о криминалистической характеристике преступлений

2. 1. Этапы формирования учения о криминалистической характеристике преступлений

2. 2. Принципы и функции учения о криминалистической характеристике преступлений

2.3. Природа криминалистической характеристики преступлений

2. 4. Проблемы структурирования криминалистической характеристики преступлений

2. 5. Место учения о криминалистической характеристике преступлений в системе науки и её общей теории

2. 6. Место учения о криминалистической характеристике преступлений в структуре методики расследования отдельных видов преступлений

Глава 3. Структура частной криминалистической методики: история, современное состояние и перспективы развития

Глава 4. Криминалистическая методика и перспективы реформирования современного досудебного производства

4. 1. Криминалистическая методика и досудебное производство: суть «противостояния»

Глава 5. Проблемы развития криминалистической методики

Примечания