Время кобольда

Павел Иевлев

…Коллапс волновой функции (редукция фон Неймана) происходит вследствие выбора, совершаемого субъектом, а не объектом наблюдения.

Любое взаимодействие любых субъектов, обладающих сознанием, является взаимодействием наблюдателя с самим собой.

Таким образом, сознание есть свойство субъекта наделять существованием себя и окружающий мир…

…В схеме Пенроуза предполагается, что если система подготовлена в виде суперпозиции двух квантовых состояний, это влечёт за собой суперпозицию соответствующих искривлений пространства-времени. Однако такая суперпозиция искривлённых участков пространства-времени является неустойчивой и стремится к коллапсу…

Основы квантовой механики

***

Не должно принимать в природе иных причин сверх тех, которые истинны и достаточны для объяснения явлений…

Математические начала натуральной философии. Исаак Ньютон

***

In girum imus nocte et consumimur igni.

Палиндром Плиния

© Павел Иевлев, 2022

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1. Кэп

Who in the world am I?

Ah, THAT’S the great puzzle!

Lewis Carroll. Alice in Wonderland

«Прочитай ВНИМАТЕЛЬНО, а не как в прошлый раз!»

Надпись на сложенном гармошкой длинном листе бумаги сделана тонким чёрным маркером. Маркер лежит рядом, почерк мой. Довольно паршивый почерк. Интересно, что было «в прошлый раз»?

«Итак, это я. То есть ты. Я — это ты, ты — это я. Хорошее начало для попсовой песенки:

«Я — это ты, ты — это я,

У нас с тобою проблем дохуя…»

Не смешно? Извини.

Итак, ты стоишь в трусах с тупым непониманием происходящего на небритой морде…»

Я оторвался от бумаги и посмотрел в зеркало над раковиной. Раковина железная, эмалированная, пожелтевшая и ржавая там, где эмаль откололась. Кран-вентиль. Один. На раковине стакан с зубной щёткой и полувыжатым тюбиком пасты. Над раковиной небольшое зеркало. Амальгама по краям отслоилась от сырости. В нём лицо мужчины лет сорока с умеренной небритостью. Не красавец. Не урод. Начал седеть. Коротко стрижен. Несколько шрамов. Почти незаметный след перелома на переносице.

Свой почерк я узнал, своё лицо — нет. Но что эта горбинка — след перелома, знаю. Хотя не помню, откуда он.

«Вот так же я/ты стоял сегодня утром. Хорошая новость — сейчас память начнёт возвращаться. Плохая — толку от этого немного…»

Я огляделся. Комната напоминает общежитие. Узкая, стены крашены в нейтрально-голубой до середины и в белый выше. С потолка свисает на шнуре голая лампочка накаливания. Деревянная белая дверь с железной ручкой-скобой. Видимо, в коридор. Железная кровать с сеткой, сероватые простыни. Узкая дверь в небольшую выгородку. Что-то (мочевой пузырь) подсказало мне, что там сортир. Покрытый потёками ржавчины унитаз с верхним чугунным бачком и деревянной подковообразной сидушкой. Действительно — вспоминаю.

«Сейчас всё кажется не очень реальным. Это пройдёт. Но лучше не станет. Станет хуже. Да, мы с тобой те ещё оптимисты…»

Сомнений в том, что это писал я, не возникло. Взял в руку маркер, примерился — очень знакомое ощущение. Тело помнит. Я писал, сидя на этом жёстком неудобном деревянном стуле. Ощущение нервной неловкости от писания письма самому себе. Бумага в ящике стола, и там же клей. Дурацкий канцелярский клей, жидкий, прозрачный, с кисточкой. Когда гармошка кончится, надо будет подклеить следующий лист. Сейчас их склеено четыре. Вечером я сяду дописывать то, что случится за день, чтобы я/он прочитал это утром. Сколько это уже продолжается?

«Нет, я не знаю, как давно. Начало потерялось, прости. Береги летопись, не оставляй без присмотра, запирай на ночь дверь и спи один. Прежде чем выходить в коридор, прочти. Потому что остальные помнят. И не все они друзья, хотя все делают вид, что да».

Сортир в точности такой, как я его себе представил. Значит, память возвращается. Но пользы от этого и правда немного.

«…зовут Кэп. Не знаю почему. Может, в первой части было написано? К вечеру почти всё вспомнишь, но… Почти. Не забудь пополнить этот наш бэкап. Не рассказывай про него. Я тут не доверяю никому. И тебе не советую…»

Я понял, что имел в виду я вчерашний, написав: «Я почти помню». Мучительное ощущение, как вертящееся на языке точно тебе известное, но забытое слово. Надо отвлечься, возможно, само всплывёт.

Отвлёкся на умывание. Вода только холодная. Для мытья есть общая душевая. Кажется, по коридору налево, в конце. Там темновато, сыровато, белый квадратный кафель без затирки, пахнет плесенью, ночью из сливов в полу вылезают какие-то мерзкие личинки. С душевой связан какой-то не то забавный, не то конфузный эпизод, но вспомнилось только ощущение смешной неловкости.

Зубная паста называется «Паста зубная 100 г». Тюбик алюминиевый, фон светло-серый, буквы тёмно-синие, шрифт простой, без засечек. Производитель и прочее, что обычно пишут на тюбиках, отсутствует. Даже на армейских была куча текста — состав, ГОСТ, «способ применения». Как будто много вариантов, как её применить. «Намазать себе харю и скрыться в складках местности, пока противник хохочет…» О, я служил в армии? Я военный? Может, потому «Кэп»?

Тьфу, какая глупая ситуация. И паста паршивая. Комковатая, с резким химическим привкусом.

В тумбочке нашёл свежие трусы, чистую футболку (нейтрально-серую, без надписей), вафельное полотенце, стеклянный флакон с этикеткой «Средство помывочное №2. Универсальное». Для головы и для жопы. Если я действительно служил в армии, меня такое смущать не должно. Бритвы не обнаружил, продолжу ходить небритым.

Надел оливковые карго-штаны, решив, что выходить в коридор в трусах не стоит. Мало ли, что там и кто. Всунул ноги в армейского вида шлёпанцы. Может, это не общага, а казарма? Хотя нет. Казарма пахнет иначе.

Сложил летопись имени себя гармошкой, гармошку пополам. Судя по потёртым сгибам, так её и носят. Засунул в лежащий на столе пластиковый полупрозрачный пакет, затем в карман.

В коридоре пусто, зудят тусклые синеватые лампы дневного света. Включены по схеме «одна через две». Электричество экономят? Знакомое ощущение — идти вот так по коридору с полотенцем на плече, свёрнутым бельём в руке, хлопая жёсткими подошвами тапок. Но ничего приятного с этим воспоминанием не связано.

Душевая вспомнилась запахом — плесень, канализация, хлорка, хозяйственное мыло.

Хозмылом ностальгически пахнет «Средство помывочное». Которое «№2». Интересно, для чего нужны номера один и три, если это — «универсальное»? Вода из ржавого железного душа полилась холодная, но я знаю, что надо подождать. Действительно, вскоре начала теплеть. Кран загудел, напор вырос, пошла горячая. Намылился, смыл, вышел из ограниченного двумя стеночками пространства душевой ячейки, протянул руку к полотенцу…

И чуть не взялся за половой признак. Женский. Небольшой. Такого удобного размера, который как раз ложится в ладонь. С трудом заставил взгляд подняться вверх, к лицу, а не вниз, к узкой щёточке лобковых волос.

Азиатка. Скорее кореянка, чем китаянка, вряд ли японка. Симпатичная, смеющиеся раскосые глаза. Невысокая. Худая с узковатыми бёдрами. Чёрные волосы, которые она как раз вытирает полотенцем, закинув руки назад так, что соски торчат очень задорно.

— Оу, Кэп, вы всегда так рады менья видеть!

Кивнула вниз, и я сразу прикрылся полотенцем. Его там есть на что повесить.

— Оу, мне это совсем не обидно, — рассмеялась она без малейшего смущения и даже не подумала закрываться. — Вас нефритовый жезр меня приветствует, это так миро!

Лёгкий акцент с характерной заменой «л» на «р», точнее, на некий промежуточный между ними звук, вроде «рл», напоминающий мурлыканье.

Я узнал чувство смешной неловкости — кажется, это случается не первый раз.

— Оу, Кэп-сама, вы так миро смусяетесь всегда! Осень кавайи! Вы меня есё не вспомнири?

«…Узкоглазой не доверяю. Слишком липнет. Хотя сиськи у неё классные. Каждый раз думаю, „не макнуть ли нефритовый жезл в яшмовую вазу“, и каждый раз чувствую, что лучше не надо».

— Меня зовут Сэкирь.

— Э… Рад знакомству, Сэкиль, — учёл замену звуков я.

— Я визу, — захихикала она. — Вытирайтесь, не буду вас смусять.

Повернулась лицом к стене, кокетливо выпятив ягодицы. Хороша. Похоже, у моих ежесуточных «я» давненько не было секса. Впрочем, при регулярном ресете мозга отношения не особо построишь.

— Хоросего дня, Кэп-сама! Вспоминайте быстрее! Вам есть сто вспомнить!

— И вам хорошего дня, Сэкиль.

Дверь в комнату чуть приоткрыта, там кто-то есть. Дыхание, тихое движение. Меня ждут. Тихонько положил вещи на пол, накинул мокрое полотенце краем на ручку соседней двери, плотно с натягом закрутил в два встречных валика. «Морковка» — оружие казарм, госпиталей и гауптвахт. Выглядит забавно, пока не увидишь, какие следы остаются на теле от удара такой штукой. Если в кончик закатать что-нибудь тяжёлое, этим и прибить можно. Человек что угодно превращает в оружие.

— Кэп, вы решили меня выпороть? У вас такая фантазия?

«Стасик», — подсказало мне то, что у других людей называется памятью.

«…Стасик (ненавидит это обращение, поэтому зови его так) тебя терпеть не может, но ни за что не признается. Самоназначенный местный лидер. Казармен-фюрер. Никто его не слушается, потому что, во-первых, он мудак, а во-вторых, никакой лидер тут нафиг не сдался. Но он думает, что дело во мне/тебе/нас. Спиной к нему лучше не поворачиваться. Во всех смыслах. Ну да сам вспомнишь. Тот ещё персонаж…»

Я вспомнил, почему он мне не нравится. Не потому, что демонстративный, напоказ, гей, несущий свою ориентацию торжественно, как воткнутый в жопу радужный флаг. А потому что он подловат, мудаковат и одержим жаждой власти любой ценой. Пусть даже это весьма условная власть над очень странным здешним сообществом. Меня воспринимает как угрозу своему выдуманному авторитету.

— Вы зашли в мою комнату без спроса, Стасик.

— Стани́слав, пожалуйста. У нас, по́ляков, нет такого сокращения имени. Вы опять забыли? Как ваша память сегодня?

— В достаточной степени. Итак, вы в моей комнате.

— Дверь была открыта, я зашёл убедиться, что вы в порядке. Эти ваши провалы в памяти…

Врёт как дышит.

— Я в порядке. Теперь покиньте помещение.

— Вы такой токсичный сегодня!

— А вы меня не облизывайте.

— Фу, как глупо и пошло! — по́ляк вымелся с гордо поднятой головой и наткнулся в коридоре на идущую из душа Сэкиль. В джинсах и майке она тоже неплохо выглядит.

— Оу, Стасик, вы снова тут? Я проверира, Кэп-сама всё ессё гетеросексуарен. У вас нет сансов.

— Сэкиль, ваше замечание в высшей степени неуместно! И я Стани́слав! — он развернулся и гордо зашагал по коридору.

— Стани́срав — Хуи́срав, — выдала азиатка классическую русскую редупликацию и захихикала пуще прежнего. — Он такой смисной борван! А сто вы дераете с этим поротенцем? Птису на кровать?

— Это русская военная осибори. На страх агрессору, — буркнул я, разматывая «морковку».

— Оу, кавайи! Она симворизировает мусской сира?

Я подумал, что филологическая разница между «въебать» и «выебать» — не лучший предмет для беседы с дамой. Ответил уклончиво:

— В некотором роде.

— Оу, это так брутарити! Хоросего дня, сду вас в сторовой, Кэп-сама.

Она слегка карикатурно поклонилась в японском стиле и нарочито засеменила по коридору, косплея гейшу с зонтиком. Только без зонтика.

В столовую дошёл уже совсем уверенно. На запах капусты.

— Кэп!

— Привет, Кэп!

— Какдила, чув?

— Как память?

— Меня помнишь?

— А меня?

— А какая поганая тут жратва, припоминаешь?

— Такое лучше не вспоминать!

— Счастлив забывший здешнюю кухню!

Моя рожа в зеркале не показалась располагающей к общественным симпатиям, но сообщество настроено в целом благожелательно.

— Я дерзара твоё место, Кэп-сама! — сказала Сэкиль, показав на стул рядом.

— Ты так и норовишь подержать его за это место, сикелявка! — ответил низкий женский голос справа. — Хватай жратву, Кэп, и подваливай!

— Оу, как грубо! Кэп-сама, не срусай эту грубиянку. Мусина дорзен кусать в обсество красивой везривой зенсины, а не этой спароукрадатерьнисы.

— Шпалоукладчицы, нерусь бледная. И я не она. Просто фигура спортивная.

— Оу, осень спортивная! Настояссяя ёкодзуна!

«Натаха норм. Прямая, как рельса, что подумает, то брякнет. К счастью, думает редко. Зато горящую избу на скаку остановит, потушит, разберёт, смажет, соберёт, снова зажжёт и вскачь отправит. Даже интересно, кем она была до всей этой херни. Но этого тут никто не помнит. Ну, или никто не признаётся…»

— Привет, Наталья.

— О, вспомнил меня, Кэп, гляди-ка! — на вид действительно «спароукрадатерьниса» — коренастая, широкоплечая, с плоским широким лицом и растрёпанными редкими волосами.

— Ты незабываема.

— Ещё бы! Не то что сикелявка эта. Если хочешь настоящей женственности — это ко мне!

И расхохоталась низким хриплым голосом.

Ей бы в джазе петь. Или в сортире «занято» орать.

Я помню, это вечная шутка. Натаха не претендует на мои чувства или постель. Да и ни на чьи другие. Комплексует своей медвежьей фигуры или боится поломать кавалера. Вот этими, с квадратной широкой ладонью и короткими толстыми пальцами, руками. Ногти обгрызены до мяса, предплечье как мой бицепс, бицепс как мое бедро, а про бёдра лучше не надо. Всё это покрыто эклектично исполненными разностилевыми татуировками. Безразмерный комбинезон на лямках маскирует кубическую жопу и то, что я бы назвал «антиталией». Но тётка она неплохая. Надёжная.

Еда действительно так себе. В пюре недоразмята недоваренная картошка, котлеты из дешёвого фарша, слегка подгорели и пахнут хлебными корками. Бурая и склизкая тушёная капуста. Безвкусный творог, похожий на жёваную бумагу. Жидкая сметана, похожая на кефир. Серый хлеб прямоугольниками. Компот. Котловой типа-кофе с чем-то вроде молока.

Не деликатес, но у меня возмущения не вызывает — может, я и правда был военным?

— Побольше, поменьше, Кэп? — спросил стоящий с черпаком на раздаче Васятка, угловатый прыщавый недоросль лет семнадцати.

Я вспомнил, что он огрёб однажды весомых люлей от Натахи за привычку ходить в душевую вслед за женщинами. Само по себе это никого не беспокоило, душевая общая, но привычка шумно, с постаныванием, дрочить, заняв противоположную выгородку и уставившись горящим взглядом кому-нибудь в пах, некоторых раздражала. Например, Натаху. Возможно, тем, что дрочил он не на неё.

Эпическая картина «Голая Натаха на пинках выносит из душевой голого Васятку» потом долго смаковалась в кулуарах ценителями жанра «порнобурлеск». Здесь не так чтобы много развлечений.

— Сегодня, говорят, не особо погано, — вздохнул Васятка. — Я ещё не пробовал, потом поем.

— Бодрее, юноша, — сказал я воспитательским тоном, — не делайте из еды культа.

— Да какой уж там… — картошка шлёпнулась на тарелку неприятным слегка синеватым комком.

— Идёте сегодня? Сухпай собрать?

— А как же. Непременно идём, — вспомнил я.

— Соберу, — кивнул Васятка. — Эх, скорее бы уже…

— Терпение, молодой человек!

— Конечно, — вздохнул он, — вам-то хорошо, Кэп. Вы всё забываете. А день за днём на всё это смотреть…

Я взял бурый пластиковый поднос с едой и пошёл к столам. Я как всё забываю, так всё и вспоминаю. Каждый день преодолеваю бегом тот «спуск Авернский», которым они неторопливо бредут. Та же тоска на ускоренной перемотке. Хрен поймёшь, что хуже.

Поколебавшись, присел к Натахе. Надо верить себе вчерашнему, ибо кому ещё-то? Сэкиль скорчила рожицу, вздохнула и пересела к нам. Как там написал вчерашний я? «Липнет».

Котлета терпимая, картошка дрянь. Как будто замешана из сухого порошка. Крахмальная размазня без вкуса и запаха. Хлеб плохо пропечён. Компот ничего.

— Кэп, ты как сегодня? — спросила, дождавшись, пока я доем, Натаха.

— Не знаю, не с чем сравнивать.

— Ты каждый раз немного другой. Вроде бы всё вспоминаешь, но…

— Ты сють-сють меняесся, — кивнула азиатка, — сюточку.

— И в какую сторону? — мрачно спросил я.

— Да хрен тя разберёт, — махнула ручищей Натаха. — Но я даже рада. Хоть что-то тут меняется. Идём сегодня? Сказать рукоблуду, чтобы сухари завернул?

— Идём, — кивнул я. — Я ему уже сказал.

— Я надеюсь, он руки моет, — фыркнула Сэкиль.

— Хорошо, что ты в форме, Кэп! — обрадовалась Натаха. — Я заберу сухпай.

— Встречаемся где всегда. Через полчаса.

«Всегда бери с собой. Не пишу, где. Если не вспомнишь, всё бессмысленно».

Я вспомнил. Стасик (все зовут его «Стасик», потому что его это бесит) зря обыскивает мою комнату. Я не такой дурак.

— Эй, осторожнее!

Чуть не пришиб дверью темнокожего вертлявого паренька.

— А зачем ты тут стоял, Смитти?

— Хотел постучать твоя дверь, белый маса, но боялся твоя сердиться!

— Смитти, не придуривайся.

— Прости, Кэп. Надеялся, ты ещё не вспомнил. В прошлый раз купился. Было смешно!

— Тебе. Тебе было смешно.

— Чем лучше юмор, тем меньше понимающих.

— Поэтому над твоими шутками смеёшься только ты?

— Ты понял, Кэп! Твоя такой умный, белый маса! Моя хотеть просить твоя…

— Нет, Смитти.

— Эх, правда, вспомнил. Не прокатило. А может, всё-таки…

— Нет. Не нужно оно тебе, Смитти.

— Ещё как нужно, Кэп, — мрачно буркнул негр. — Я больше всех хочу свалить из этой унылой серой задницы. Моей весёлой чёрной заднице тут не место.

— Если… Когда, — поправился я, — я найду дверь, то мы свалим все вместе. А пока не надо искать на свою задницу приключений.

«…Смитти — хитрая чёрная жопа. Не смотри, что кривляется, эта жертва аболиционизма очень себе на уме. Думаю, он мне/тебе/нам не верит. Считает, что мы найдём дверь и тихо свалим, оставив всех ни с чем. Разве что Сэкиль прихватим — у неё сиськи хороши. Он бы так и поступил, я уверен».

— Упрямый ты, Кэп… — вздохнул негр.

Развернулся и пошёл, пританцовывая, по коридору. Как будто в ушах его играет неслышное другим регги. А может, и играет. Почём мне знать.

Пистолет храню за ревизионным лючком нерабочего мусоропровода. Он в укромной нише, коридор просматривается, так что пока никто не отследил. Стасик душу бы за него продал какому-нибудь небрезгливому чёрту. Считает Артефактом Авторитета. Типа, если оружие будет у него, то с ним перейдёт и вся полнота власти. Как будто у меня она есть. Последнее, что мне нужно — это над кем-нибудь властвовать. Тот ещё геморрой.

Оглядевшись, достал из кармана ключ на 17. Он тут один, и без него открутить гайки с лючка сможет разве что Натаха-руки-пассатижи. Но ей пистолет не нужен, и в мусоропровод она не полезет — крыс боится. А я не боюсь, у меня с ними договорняк.

— Привет, Серый, твоя вахта? — сказал я крысюку, сидящему рядом с завёрнутым в тряпку пистолетом. — На, жри.

Умная тварь. Получает кусок хлеба и кусок котлеты, взамен не грызет кобуру и ремень. Во всяком случае, так понимаю наш договор я. Что там себе думают Серый и Бурый, по какому принципу они чередуются и так далее — без понятия. Но не грызут и каждый раз встречают. Хочется верить, что, если полезет кто-то посторонний, они его хотя бы цапнут. Но это так, фантазии. Крысы, как и все тут, себе на уме.

Серый принял пайку уважительно, ухватил котлету передними лапками и начал деликатно питаться. Крысы забавные. Главное, не давать им шанса остаться с тобой наедине, когда их много, а ты беспомощен. Поступят как люди.

Сожрут.

Застегнул ремень, закрутил гайки лючка, затянув посильнее, чтобы никто без ключа не добрался. Что-то ещё? У Натахи сухпай и инструменты, у меня пистолет и провалы в памяти, у Сэкиль фонарик и сама Сэкиль. Команда мечты.

***

— Третий вниз? — уточнила Натаха, помахивая кожаным чемоданчиком.

— Да.

— Замок там… А, ладно, справлюсь. На, Сека, тащи жратву.

Сэкиль не глядя протянула назад руку, Натаха вложила в неё пакет. Сухари из столовского хлеба, три котлеты в бумаге, фляжка с компотом. Больше нам не надо, потому что к вечеру вернёмся. Обязаны вернуться. Иначе меня обресетит, и хрен пойми, что тогда делать.

Нашу лестничную площадку мы приняли за ноль. Сегодня спустимся на три этажа вниз. Раньше ходили вверх. Хотя это одно и то же.

«…Не знаю, почему все надеются именно на нас. Наверное, в каждом народе должен быть свой Моисей, перед которым воды расступятся. Который выведет на свободу. Которому будут сорок лет пенять, что в плену кормили лучше…»

Кто-то думает, что за гипотетической Дверью Рай или Ад, потому что мы все сдохли, а это Чистилище. Кто-то считает, что выход из Матрицы, потому что всё ненастоящее. (Объяснить, на кой черт нужна низкобюджетная симуляция старого общежития, они не могут.) Есть сторонники теории заговора — эти, как плесень, везде заводятся. Считают, что это Эксперимент Правительства. Или масонов. Или рептилоидов. Если найти дверь и выйти, то наградят, как крысу, пробежавшую лабиринт. Хотя, если это эксперимент, то слишком умную крысу просто препарируют.

Большинству пофиг, что там будет, лишь бы свалить. Но выход никто, кроме нас, не ищет.

Некоторые, впрочем, считают, что ну его нафиг, и тут неплохо. Жратва дрянь, скука смертная, зато работать не надо и безопасно. А найдёшь дверь — и невесть какая жопа оттуда высунется. Эти пытались со мной «разговаривать». Огребли. Наверное, я действительно военный. Вломил им так качественно, что сам удивился. На одних рефлексах. Затаили теперь. Но мне насрать.

Стасик думает (если бурление жиденького говнеца в его черепушке можно назвать таким словом), что я ищу дверь ему назло. Если бы не я, его бы давно признали главным и выдали корону и гарем. Из симпатичных мальчиков.

Васятка уверен, что за дверью ему ДАДУТ. Кто и с какой стати — неизвестно. В ожидании этого светлого мига полирует нефритовый жезл мозолистыми ручонками. Поддерживает, так сказать, боеготовность.

Хитрая чёрная задница Смитти мечтает о полях ганджубаса под жарким ямайским солнцем. Очень ему не хватает тут возможности дёрнуть косячок-другой.

Натаха ничего особо не думает. Ей нужен кто-то, за кем она идёт и делает, что скажут. Выбрала меня.

Что думает Сэкиль, я понятия не имею.

Все уверены, что Дверь где-то есть, и мы ее найдём. Все, кроме меня.

Я думаю, что это херня. Херне не нужны причины, обоснования и выводы. Херня просто случается. Но если бы я считал, что дверь однажды найдётся, то поставил бы на то, что с той стороны то же самое, что с этой. Потому что с чего бы там быть чему-то другому?

Три этажа вниз. Тамбур заперт решёткой, на ней висячий замок. Здесь полно замков, но никто не видел ни одного ключа. Натаха, поглядев и посвистев, что-то себе прикидывает, достаёт из чемоданчика ножовку по металлу. Требовательно оценивает состояние полотна, удовлетворённо кивает и начинает пилить. Почему-то не дужку замка, а петлю. Ну да Натахе виднее. Я не предлагаю помощь, она не требуется.

Через несколько минут замок снят. Натаха покрутила его в руках и, подумав, убрала в чемоданчик. Хозяйственная тётка. Из неё вышел бы хороший муж для какой-нибудь нежной фемины. Но она не по этим делам.

Природа часто несправедлива.

— Готовы? — спросила Сэкиль.

— А что тянуть-то?

И мы вошли.

Глава 2. Аспид

All that is really worth the doing is what we do for others.

Lewis Carrol. The Letters

— Отец, можно к тебе?

— Ты уже вошла, — отметил я очевидный факт.

— Это не помешает мне проявить вежливость.

— Запоздалую.

— Лучше, чем никакой, согласись.

— Соглашаюсь. Чего тебе надобно, дочь моя, отрада отцовских очей?

— Не стебись.

— И не думал.

Настасья в свои двадцать три чудно хороша, но резавшее моё сердце тупым ножом сходство с матерью ушло. Переросла.

— Мне кажется, ты неправ.

— Я неправ в таком количестве вещей, что нужны подробности.

— Народ требует праздника!

— Вот когда этому народу стукнет сороковник, пусть устраивает себе праздник. А я не хочу. Мне некогда. У меня нет настроения. Я не нахожу ничего забавного в юбилеях. Я занят. Я…

— Это кризис среднего возраста! — уверенным тоном профессионала заявила дочь.

— Посредственного.

— Чего?

— Посредственного возраста. Ни то ни сё. Не молодость, не старость, не расцвет сил. Приходи через десять лет, отметим сразу полтинник.

— Па-а-ап!

— Ну что? Это мой юбилей, что хочу, то и делаю. Точнее, не делаю.

— Это нечестно!

— С фига ли? Тоже мне, повод для радости.

— С ещё какого фига! Поводов для радости и так небогато. А ты хочешь целый юбилей замышить.

— Что сделать?

— Замышить. Утащить в норку, закрыться и чахнуть над ним. И ладно бы тебе это доставляло удовольствие! Так нет же: вместо того, чтобы жрать с народом торт, будешь в одно жало жрать себя. И виски.

— Боже, что же будет, когда ты доучишься?

— Тогда я буду настоящим психотерапевтом и не смогу разговаривать с тобой на эти темы из соображений профессиональной этики. А пока я тебе как дочь говорю — ты не прав! Ты в депрессии. У тебя кризис. Ты слишком много пьёшь, в конце концов!

— Нет у меня никакой депрессии! Я бодр, как кролик на амфетаминах! Деловит и позитивен! Могу вести курсы «Хочешь стать счастливым идиотом — спроси меня, как!»

— Ага, поэтому у тебя в мусорке упаковка от антидепрессантов.

— А что ты искала в моей мусорке?

— Я убирала в твоём кабинете! Иначе тебе понадобилась бы лопата, чтобы выйти.

— Хм, да, я всё как-то собирался навести порядок… А таблетки — это не то, что ты думаешь. Просто разболелась старая травма, и Микульчик прописал от хронических болей.

— А виски он тебе тоже прописал?

— Виски я себе прописал сам. От Микульчика. У меня от врачей стресс. Они грубо нарушают моё личное пространство. А ты меня пилишь, как будто ты мне не дочь, а жена. Фу быть такой. В двадцать три года не положено обращать внимания на родителей, надо предаваться здоровому юношескому эгоизму.

— Вот так тебе не повезло с дочерью! Терпи! А если ты будешь мышить юбилей, я натравлю на тебя Клюсю!

— Это нарушит все конвенции по применению ОМП!

— Меня это не остановит! Её — тем более!

— Ладно, ладно, я подумаю…

— Недолго! Подготовка праздника требует времени! Так что я скоро вернусь за твоим, безусловно положительным, ответом!

И гордо проследовала на выход.

Достойно ли отца любоваться ногами дочери, когда она вот так идёт в короткой юбке? Или я должен отвернуться?

Настасья прекрасная. Того, что у меня такая классная дочь, должно хватать для вечного счастья. А я запиваю вискарём антидепрессанты. И кто я после этого?

— Нетта, я много пью?

— За последние восемь месяцев потребление алкоголя возросло на триста двадцать четыре процента относительно аналогичного периода прошлого года.

— Эй, так нечестно! В прошлом году я почти не пил…

— Динамика потребления с начала года — плюс тридцать два процента в месяц, усреднённо. Ты пьёшь всё больше и больше, Антон.

Нетта укоризненно покачала головой и сошла со стены в комнату. Проекционные поверхности до сих пор вгоняют меня в дрожь. Я знаю, что это всего лишь комбинация управляемых микротоками окрашенных нанокапсул, заставляющая мой мозг создавать картинку. Но нанокапсулы теперь везде — в краске стен, побелке потолка, материалах мебели и интерьера. Подумать только, когда-то меня напрягали граффити — первые опыты в объектной визуализации. А теперь передо мной стоит совершенно живая Нетта. Не мультяшка, что поселилась когда-то в моём смарте, а красивая черноволосая девушка с большими янтарными глазами.

— Нетта, девочка моя. Мне очень херово.

— Я знаю, Антон. И самое плохое, что ты говоришь об этом только со мной.

— А с кем ещё? Кого я должен нагрузить своими мудовыми страданиями? Дочь? Сына? А может, мне выйти к воспитанникам и сказать: «Дети, вашему директору пиздец как хреново?» Счастье, что хоть ты у меня есть.

— Спасибо, Антон.

— За что?

— Мне приятно, что я важна для тебя.

— Ещё как важна. Чтобы я без тебя делал вообще?

— Утонул бы в бухгалтерии и отчётах! — засмеялась Нетта.

— Вот именно!

***

— Антон Спиридоныч?

Ну почему никто не стучится?

— Я этот человек. Привет, Клюся. Настасья уже наябедничала?

— Нет, — расстроилась девушка, — я пропустила что-то интересное? Признавайся, возрастной дядька, что ты опять натворил?

— Фиг тебе.

— Ну и ладно, Настюха расскажет. Я к тебе по другому делу. У нас проблема.

— Ещё одна?

— Одна. Но требующая твоего руководящего вмешательства. Тыждиректор.

— А тыжзамдиректора.

— По воспитработе. А тут нужно административное решение. И я за тебя жопу подставлять не стану.

— Фу, Клюся, ты работник детского воспитательно-образовательного учреждения!

— От этого моя жопа не перестаёт быть моей. И жопой не перестаёт быть тоже.

— У нас опять неприятности?

— Ну, такое. Политика. Я тебя по пустякам не дёргаю, ты знаешь.

Знаю. Клюся здорово мне помогает, хотя её манеру общаться с воспитанниками лучше не демонстрировать ювенальной комиссии. Но дети ей в рот смотрят (мальчики ещё и в декольте) и с руки едят. Живая звезда, омайгот! Клюся — популярная исполнительница собственных песен, её вирт-концерты собирают миллионные онлайн-коммьюнити. Мало кто из поклонников знает, что она живёт в экстрапровинциальном Жижецке и работает в детдоме. Все уверены, что она блистает в одной из мировых столиц или ведёт безбедную жизнь на собственной яхте. «Вы без меня пропадёте!» — смеётся в ответ на вопросы. Кстати, она ещё и одна из спонсоров. Когда нам резанули бюджет, Клюся пожертвовала немалую сумму со своих концертных сборов. Анонимно, но Нетту не обманешь. Теперь у нас игра «Я знаю, что ты знаешь, что я знаю». Но со всем уважением.

— И что у нас плохого?

— Новая воспитанница. Потенциально.

— Тоже мне проблема. Одной больше… Это вам не «ушибки».

— Фу, Антон Спиридоныч! Вы же директор детского воспитательно-образовательного учреждения! Термин «ушибки» — нетолерантный хейтспич. Как там рекомендовано?

— «Ментально травмированные». Как по мне, ничуть не лучше.

«Ментально травмированные», или просто «ушибки». Медицина не считает их достаточно больными, чтобы сдать Микульчику на опыты. Просто сироты с проблемами психической адаптации. К счастью, у нас их немного. К несчастью, они довольно проблемные. Достаточно, чтобы наша жизнь временами превращалась в хтонический пиздец.

— Эта девица сдаётся добровольно.

— В смысле?

— Подала официальное заявление, что хочет проживать в образцовом детском воспитательно-образовательном учреждении домашнего типа имени Макаренко.

— А что, так можно было?

— На основании федерального постановления номер какой-то, внутреннего распоряжения Государственной Ювенальной Службы, а также в согласии с решением объединения органов попечения учреждений временного содержания, несовершеннолетний гражданин Федерации может заявить о желании проживать в муниципальном воспитательном заведении. Наличие родителей и иных близких родственников учитывается при принятии решения, но их мнение не может служить основанием для отказа. Решение о принятии или отказе в таковом принимается администрацией учреждения на основании анализа ситуации в семье и рекомендаций психолога.

— То есть любой мелкий засранец, поругавшись с родителями, может прибежать к нам под дверь и потребовать взять его на содержание?

— Именно, — Клюся кивнула.

— Забавненько.

— Прецедентов почти не отмечено. Постановление было принято ещё при старой докобольдной ювеналке, когда изъятие из семей стимулировалось. Теперь не рекомендуется, но и не воспрещается. Оставлено на усмотрение администрации. То есть на твоё усмотрение, Антон, — сказала Клюся на случай, если я ещё не догадался.

Иногда мне кажется, что она считает меня милым, но туповатым старикашкой. А иногда мне кажется, что это так и есть. За одним исключением.

Ни хрена я не «милый».

— Не петляй, ты тоже «администрация», — буркнул я. — Если что, будем отдуваться вместе. И что там у этой девицы?

— Благополучная семья. Полная, мать-отец. Есть старший брат. Обеспеченные, приличные люди.

— То есть, это просто каприз… Сколько ей там лет?

— Шестнадцать полных.

— Каприз подростка? Не купили… Что там нынче не покупают подросткам, чтобы они обиделись?

— Антон, я не знаю. Я с ней не беседовала. Пока ты не примешь её на довольствие, это не входит в мои служебные обязанности.

— А я приму?

— А я почём знаю?

— И что, никаких советов?

— Ну…

— Давай уже!

— Я не даю всяким старикашкам!

— Клюся, кончай!

— И не кончаю от их вида.

— Чёрт тебя подери, Клюсь, это заезженная тема! Мы семь лет знакомы, и ты всё время плоско шутишь на тему нашего секса, которого у нас никогда не было и никогда не будет. Что за подозрительная фиксация?

— Просто люблю тебя дразнить. Ты так смешно закатываешь глаза и вздыхаешь! Ладно-ладно, больше не буду. Какое-то время.

— Так в чём проблема с девочкой? Помимо того, что она скребётся в нашу дверь, как подброшенный котёнок?

— Её отец работает в городской администрации. Зам кого-то по чему-то. Входит в ближний круг мэра. И он очень сильно против того, чтобы его дочь свалила из дома в интернат. Потому что о нём плохо подумают, а это вредно для карьеры.

— Или он нормальный отец и любит дочь, а она ему козьи морды рисует.

— Или так, — согласилась Клюся. — Но на тебя будут давить городские.

— Как надавят, так и подавятся!

— Вот этого я и боюсь, Антон, — вздохнула Клюся. — Ты в последнее время злой какой-то. Наломаешь дров, а нам потом снова финансирование порежут. Не лучшее время с мэром ссориться.

Нынешний мэр, в общем, ничего. Ну, для мэра. На этой должности хороших людей не бывает. Нечего им там делать. Но, по сравнению с Мизгирем, который Клюсин отчим и предыдущий городской голова, этот просто пупсик. Не очень умный, не особо честный, умеренно коррумпированный и подверженный манипуляциям региональных элит. Но в целом договороспособен. Мы с ним не ссорились, поводов не было. Он нам даже муниципальное финансирование поднял однажды, на содержание «ушибков». Ненамного, но поднял же.

— Ладно, я всё понял. Никто мне не поможет, отдуваться за всё мне, если накосячу — виноват я, а если вывернусь — «это наша общая победа»…

— А ты как думал? Такова доля директора.

— Где там эта приблуда?

— В гостиной сидит, ждёт.

— Пойду, посмотрю на неё для начала.

Девочка сидит этакой паинькой. Лапки сложила на коленках, уставилась в пустоту перед собой. На самом деле, она что-то смотрит в личной проекции. Я могу разглядеть только лёгкое мерцание на стенах, большинство не заметят даже этого.

Чёрные волосы, азиатский тип лица, худая, одета удивительно нейтрально для современного подростка.

Наноскин выключен.

Наноскин, да. Тренд, поголовно скосивший как взрослых, так и детей. Рисунки на коже появляются, меняются и пропадают по желанию носителя. Технология схожа с проекционными поверхностями — в организм вводятся биологически нейтральные нанокапсулы, распределяющиеся в верхнем слое эпидермиса. Управляются сетью через личный интерфейс. Цветные — подороже, монохром — подешевле. От количества введённого зависит разрешение изображения, это тоже вопрос цены. У подростков вместо канувших соцсетей — «скин-толк». Общаются мематичными картинками прямо на себе. Бороться с этим бессмысленно, как раньше было бессмысленно запрещать смарты. В конце концов, это совершенно безвредно, хотя эстетически, на мой взгляд, сомнительно. Иной раз на такого якудзу в коридоре наткнёшься, что не поймёшь, живой это человек или гобелен со стены сбежал. У всех открытые руки и плечи как минимум. Часто ноги по самое дальше некуда. Животы. Спрос породил предложение — прозрачная одежда из «дышащего» синта не даёт замерзнуть и не мешает самовыражаться.

Без наноскинов теперь ходят только такие упёртые старпёры, как я, хотя в присутственных местах их считается приличным отключать. Так же как в моей молодости звук телефона. Женщины используют наноскин вместо макияжа, а на пляже — и вместо купальников.

— Здравствуй, — сказал я, выводя девочку из транса.

— Здравствуйте, — она встала и слегка поклонилась на японский манер. — Вы же Антон Спиридонович? Эшерский? А я Алёна.

Имя, наименее подходящее к её внешности.

— Друзья зовут меня Джиу.

— У тебя много друзей?

— Вообще нет. Но, если бы были, то звали бы так.

— Пока мы не подружились, буду звать тебя Алёной. А как по отчеству?

— Алёна Петровна Митрохина. Такая скука! Бе.

— Соответствует айди, — сказала появившаяся рядом с ней Нетта.

Девочка не может видеть и слышать моего вирпа, это персонализированная трансляция, но готов поклясться, что её глаза дёрнулись в сторону. Как будто она хотела на неё просмотреть, но сдержалась.

— Поговорим, Алёна?

— Я готова, — она выпрямила спину и напряглась.

— Ты подала заявление о переходе на постоянное проживание с попечением в наш интернат. Ты понимаешь, что это шаг, отменить который будет если не невозможно, то очень-очень сложно? Если ты передумаешь, твоим родителям практически придётся удочерять тебя заново.

— Понимаю.

Держится напряжённо, но уверенно.

— Если у тебя проблемы с родителями, то более разумным вариантом будет обратиться к психологу. Скорее всего, они разрешимы.

— Я в курсе.

— Если это серьёзные проблемы, вроде, извини за неделикатность, семейного насилия, то следует обращаться в ювенальную службу.

— У меня нет проблем с семьей.

— В таком случае, как ты понимаешь, возникает очевидный вопрос…

— Зачем я прошусь в детдом?

— Именно.

Лицо застывшее, решительное, губы упрямо поджаты. Отговорить её просто так не получится. Я за эти семь лет на подростков насмотрелся. Если их зарубает — давить в ответ бесполезно. Решение, каким бы нелепым и нелогичным оно ни казалось взрослому, принято на основе длительных размышлений и кажется неоспоримым. Ситуация требует времени и терпения, но мне-то надо быстро.

— Я хочу быть частью чего-то.

— Семья в этом качестве тебя не устраивает?

— Нет. Я там никто. Мебель. Меня нет. Всем плевать.

— И детдом кажется тебе более комфортной средой, где тебя оценят и примут? — я подпустил в голос взрослого скепсиса.

— Да.

— Почему же?

— У вас классное комьюнити. Все сами по себе, а вы вместе. Я хочу быть вашей.

Забавненько. Экая у нас, оказывается, репутация.

Сейчас «Время Кобольда», и в тренде «личная уникальность», «здоровый индивидуализм», «право на самоопределение», «независимость от общества». Но некоторые, оказывается, не прочь быть частью коллектива.

— У нас открытый режим, — напомнил я, — ты можешь просто приходить, общаться, играть, дружить с ребятами.

К нам регулярно приходят городские подростки. В основном на Клюсины «квартирники» для своих, но иногда и просто так, пообщаться. И всё равно — отношения с местным социумом у нас непростые. Мы — отдельно. Мы — другие. Мы — странные.

Так уж повелось.

— Это совсем не то же самое.

— Алёна, это всё равно будет не то же самое. Ты видишь одну сторону их жизни — «один за всех и все за одного», «классное комьюнити» и так далее. Но это не просто так, поверь. Они держатся друг за друга, потому что больше не за что. Никто не попадает к нам от хорошей жизни.

— Значит, я буду первой. Возьмёте меня? — спросила Алёна.

— Я не готов ответить. Мне надо сначала поговорить с твоими родителями. Ты пока можешь воспользоваться «правом убежища».

«Право убежища» придумала Клюся. Любой подросток может прийти и, ничего не объясняя, жить у нас три дня в гостевой комнате. Мы ставим в известность полицию и родителей, но «без выдачи». Юридически момент скользкий, но Лайса, которая сейчас рулит городской полицией, продавила это в региональном собрании. Идея оказалась удачной — за три дня страсти обычно унимаются и к сторонам конфликта возвращается вменяемость. А если нет — то это уже дело ювеналки. Правда, несколько визитов разъярённых отцов и истерических матерей, требующих «немедленно вернуть этого засранца», мы тоже пережили. Нервная у меня работа.

— Спасибо вам, Антон Спиридонович, — девочка встала и поклонилась.

— Пока не за что.

— Ну и как она тебе? — спросила Клюся, сидевшая на столе в моём кабинете.

Закинув ногу на ногу, в короткой юбке. По голеням и бёдрам бежит абстрактная вязь татуировок — на наноскин не поскупилась. Клюся, пожалуй, богата, музыка приносит ей немало денег. А вот моя зарплата работника муниципального образовательного учреждения — тухлые гроши.

Изящным движением поменяла ноги, переложив их одну на другую. Ах-ах, какие мы эротичные! Никогда ей это не надоедает. Хотя даже самые наивные и романтичные воспитанницы уже не верят, что у нас отношения. Впрочем, пусть развлекается. Наверное, это ей зачем-то надо.

— Она мне странно. Вроде бы всё убедительно, но…

— Что-то в ней неправильное?

— Именно. Не могу ткнуть пальцем, просто ощущение.

— Кстати, ты заметил, что она вылитая Джиу?

— Она так и представилась. А кто это?

— Антон, ты что, Дораму не смотришь?

— Нет.

— Ты вообще здоров?

Я не то чтобы здоров. Доктор Микульчик считает, что у меня серьёзные проблемы с башкой: психосоматические боли, расстройства восприятия реальности, галлюцинаторный синдром, хреново с управлением гневом и беда с алкоголем. Но Дораму я не смотрю просто потому, что она позитивная, а я унылое говно. Мы с ней диссонируем.

— В общем, Джиу — одна из персонажей, девочка-подросток.

— Алёна её косплеит?

— И очень детально. Знаешь, чрезмерный косплей часто означает личностные проблемы. Отказ от себя.

— Она подросток, — сообщил я очевидное. — Это само по себе личностная проблема.

Наноскин на левом бедре Клюси изобразил нечто неодобрительное, но я не понимаю скин-мемов. В них многое завязано на цвет, а мой мир — оттенки серого. Иногда, внезапно — резкая, как укол в глаз, цветная деталь. Рисунок. Аксессуар. Фрагмент. Янтарные глаза Нетты. Яркая бусина Настиной серьги. Но в целом мой мир чёрно-бел. Микульчик светил в зрачки своими приборами и сказал, что оптика исправна, глючит прошивка. Мой мозг хочет видеть так, и плевать ему на то, что хочу я, потому что мы с ним не одно и то же. Это можно смело назвать «безумием», но Микульчик деликатен, поэтому «расстройство восприятия».

— Так что мы будем делать с этой крайне подозрительной девицей? — вывела меня из размышлений Клюся.

— Поговорю с родителями. Если окажется, что в семье всё плохо, пусть побудет у нас. Хотя бы временно.

— Ты прав, Антон, — посерьёзнела Клюся. — Лучше перестраховаться.

Для Клюси это личное, сама скрывалась от семейных проблем в «Макаре». Ещё при прежнем директоре. Та история её сильно травмировала, но она категорически отказывается от психолога.

«Видишь ли, Антон, мои травмы — это и есть я, — сказала она мне как-то, — мои песни, мои стихи, моя музыка — это моя боль. Убрать боль — это убрать меня. Будет какая-то другая Клюся. Может быть, более счастливая. Найдёт себе нормального мужика, выйдет замуж, бросит курить, нарожает клюсят, растолстеет, отупеет, разведёт на подоконнике герань… Но это буду не я, Антон. Меня уже не станет. Поэтому я буду иногда заливать тебе рубашку пьяными слезами и лезть целоваться, зная, что ты не воспользуешься моей слабостью. Извини…»

«У меня полно рубашек, — ответил я тогда. — Всегда к твоим услугам».

***

Беспилотное такси остановилось возле изящного частного домика. Похоже, что семья у Алёны действительно не бедная — и место хорошее, и участок большой, и сам дом не типовой застройки.

— Вы Антон Эшерский, директор детдома? — встретила меня на крыльце симпатичная женщина лет сорока.

О возрасте я сделал вывод скорее по наличию детей, чем по внешности. Наноскин безупречен в маскировке возраста.

— Я предпочитаю термин «домашний интернат».

— Да, да, конечно! Я Мария, мама Алёны. Проходите, пожалуйста! Мы вас ждали!

Интерьер дорогой, стильный, но без пафоса. У кого-то не только деньги, но и вкус.

— Сергей Сергеич! — строго представился представительный мужчина в костюме. — Отец. А это наш старший — Василий.

Василию на вид лет двадцать. Выглядит приличным молодым человеком, не похожим на того, кто стал бы обижать младшую сестрёнку. И вообще, семья смотрится на удивление положительно.

Но это, разумеется, ничего не значит.

— Как там Алёна? Мы волнуемся! — спросила мать.

— Нас очень удивил её поступок, — заявил отец, — у нас не было конфликтов.

— Она даже мне ничего не сказала! — добавил брат.

— Алёна в полном порядке, не беспокойтесь. Она побудет нашей гостьей, пока я не разберусь в ситуации. На данный момент никаких необратимых поступков не совершено.

— Какое счастье! — всплеснула руками мать. — Я так боялась, что она решила сбежать насовсем!

— Она имеет право попросить переход под попечение интерната. Как вы выразились — «сбежать насовсем». Но решение за мной. Я могу принять её или нет. Для этого я здесь, чтобы посмотреть на проблему с разных сторон и выслушать ваше мнение.

— Рады, что нашей дочерью занимается такой серьёзный, ответственный человек, как вы, Антон Спиридонович, — грубо польстил мне отец.

«Серьёзный, ответственный человек» — последнее, что я сказал бы про себя сам.

— Простите за неделикатность, вызванную этой неловкой ситуацией, но я бы хотел поговорить с вами по отдельности. Это можно устроить? Подчеркиваю, что не имею никакого права что-то от вас требовать или на чём-то настаивать. Но для принятия взвешенного решения мне нужно как можно больше информации. И как правило, люди более откровенны, когда разговаривают один на один. Вы, разумеется, можете отказаться.

— Ну что вы! — сказал отец, переглянувшись с домашними. — Нам нечего скрывать. Мы максимально заинтересованы в скорейшем разрешении этого досадного недоразумения! Мы готовы к общению в любом подходящем вам формате!

Ага, отец тут рулит. И педалит.

— Тогда давайте, если вы не против, с вас и начнём.

— Прекрасно. Мария, Вася, оставьте нас, пожалуйста.

Мать и брат вышли из комнаты, не проявляя недовольства. Признают авторитет главы прайда.

— Вам что-нибудь предложить? Воды, чаю, выпить?

— Нет, спасибо. Надеюсь не задержать вас надолго.

— Очень рассчитываю на ваше здравомыслие, Антон. Вы в нашем городе недолго, но у вас сложилась хорошая репутация. Уверен, что вы её оправдаете.

Ах, какая интонация! Просто-таки толстенный намёк на то, что с ним лучше не ссориться. Вот только давить на меня — пустой номер. Я несжимаем, как жидкость.

— Приложу все усилия, — соврал я, — а сейчас первый вопрос. Алёна — ваша родная дочь?

— С чего бы ей быть не моей?

Удивился искренне или хорошо сыграл?

— Просто формальный вопрос, простите. Значит, она не приёмная и не удочерена?

— Отчего такие вопросы? Вы разве не изучали её личное дело?

— Не имею права, пока не принял на попечение. Мне требуется ваше разрешение.

— Кобольд, прошу зафиксировать разрешение на ознакомление с документами моей дочери, Алёны Сергеевны Митрохиной для Антона Эшерского.

Над столом возник стандартный кобольдовский вирп государственной юридической службы.

— Зафиксировано разрешение, линк доступа отправлен.

— Дзынь, — тихо сказала мне на ухо невидимая Нетта. Она никогда не визуализируется вне дома. — Я погляжу пока.

— Алёна — её полное имя?

— Э… Да, конечно, — отчего-то с заминкой ответил отец. — А почему вы спрашиваете?

— Если вы каждый раз будете спрашивать, почему я спрашиваю, эта утомительная беседа слишком затянется, не находите?

— Да, простите, — согласился с заметной неохотой. Не привык к возражениям? Домашний диктатор?

— Итак, Алёна? Не Елена, не Элина? И дома так же звали?

— Да, только Алёна. Никаких прозвищ и сюсюканий, — твердо, с нажимом.

Почему у меня ощущение спектакля? Что не так?

— По вашему мнению, в чём причина такого оригинального решения вашей дочери?

— Не могу даже предположить, — взгляд уверенный, тон ровный. Выбрал линию и будет её держаться. — Она получала всё, что может получить нормальный подросток.

— А наноскин?

— Я же сказал — нормальный! Запускать в себя эту мерзость, чтобы повыпендриваться перед такими же малолетними идиотами?

— А она выражала желание?

— Нет. Никогда. Она умная девочка.

— Возможно, предвидела вашу реакцию?

— Да, я неоднократно доводил до её сведения, что не одобряю этой ерунды.

— Сергей Сергеевич Митрохин получил инъекцию наноскина три года назад, затем дважды обновлял на новые модификации. Все инъекции сделаны премиум-серией, — субвокализировала этакой блохой в ухе Нетта. Шалунья.

Забавненько. Значит, для себя и жены принципиальный папахен делает исключение. То-то он так моложав своим правильным нордическим лицом.

— Ясно, — не стал комментировать я. — Простите за следующий вопрос, но чаще всего причиной конфликта с взрослеющей дочерью является именно отец. Ваши отношения никогда не переходили ту грань, за которой ребёнок мог бы неверно понять вашу заботу?

Оцените, как изящно я сформулировал вопрос: «Не хватал ли ты её за жопу, папаша?» Горжусь своими риторическими способностями. Талант не пропьёшь.

— Нет! — намёк он понял и теперь еле сдерживался, чтобы не сорваться.

Не хотелось бы начинать семейные беседы с мордобоя, так что отпущу его пока.

— Спасибо, вы очень мне помогли. Если не сложно, пригласите вашу супругу.

Ушёл не попрощавшись. То ли я попал в точку, то ли слишком возмутил предположением, то ли двойное попадание. Хватать не хватал, но согрешил мыслями. Уж больно резко среагировал.

Впрочем, может, это ничего и не значит. Меня не оставляет ощущение какой-то неестественности происходящего.

Огляделся — классический «доцифровой» интерьер состоятельного среднего класса. Есть даже книжный шкаф с подобранными дизайнером корешками солидных томов. Занавески, несмотря на проекционные стёкла с управляемой прозрачностью. Ого, бумажные фотографии на камине! Камин, впрочем, не настоящий. То есть, материальный, но электрический.

На фото типовые сцены набора «Мы счастливая семья» — красивая жена, представительный муж, дети в разных возрастах, но неизменно в прекрасном настроении. Шашлыки во дворе. Велопрогулка. Отдых на море — у мамаши, несмотря на двое родов, отличная фигура. Или хороший фотобьютификатор. Семейные посиделки, какая-то настольная игра. Надо же, реальная, не проекция! Такое ещё бывает?

Чёрт, какие-то они слишком хорошие. Впрочем, это всего лишь фото.

Мамаша успела переодеться из домашнего в более официальное… ладно, назовём это «платьем». Длины подола не хватит, чтобы жопу вытереть. Ноги у неё, кстати, действительно отменные, роскошные просто ноги. Не соврала фотография. Идеальный загар и матовую шелковистую гладкость спишу на то, что на наноскин для жены отец семейства не пожадничал. Но такая форма — это либо врождённое, либо дико дорогая пластика.

Экий я циник, нет бы просто любоваться.

— Антон Спиридонович, я…

— Просто Антон, если вам не сложно. У меня слишком длинное отчество.

— Да, конечно, Антон.

— Скажите, Мария, Алёна — родной ребенок?

— Да, — твёрдо ответила мамаша, — родной.

— И, простите за вопрос, её отец именно тот, кто таковым считается? Это останется между нами, клянусь!

— Да как вы могли даже предположить! Я люблю мужа и всегда была ему верна! Сергей предупредил, что вы задаете странные вопросы, но это переходит всякие границы! Как вам не стыдно?

Мне немного неловко, есть такое. Но не стыдно. Потому что Сергей Митрохин — нордический блондин прибалтийского типа. Мария Митрохина — симпатичная шатенка северорусского экстерьера. Их сын — как бишь его? — да, Василий. Отличный баланс отцовских и материнских генов. Фигурой в отца, черты лица смягчены материнским влиянием. Очень светлый шатен. И они на голубом отцовском глазу игнорируют тот факт, что их родная дочь демонстрирует полную, без примесей, принадлежность к азиатской расе. Скорее кореянка, чем китаянка, но вряд ли японка. Голубые глаза отца и серые глаза матери не могут дать дочери чёрные раскосые гляделки. Даже если среди их предков и затесался какой-нибудь беглый хунвейбин.

У меня бы на месте папаши точно рога зачесались.

— Не расстраивайтесь так, Мария, — сказал я примирительно, — поверьте, мне эта беседа тоже не доставляет ни малейшего удовольствия. Скажите лучше, какие отношения у вас с дочерью?

— Прекрасные! Мы лучшие подруги! Она мне всё рассказывает, всем делится, ничего не скрывает!

В шестнадцать-то лет? Верю, верю, как же…

— Однако её решение уйти из дома стало для вас сюрпризом.

— Я просто не могу понять, как это случилось! Это так внезапно и необъяснимо!

— У неё не было конфликта с отцом или братом?

— Да что вы! Они оба её обожают! Сергей иногда бывает слишком принципиален, но он её любит, поверьте! Вася вообще от неё без ума — сестрёнка то, сестрёнка сё…

— А не могли их отношения с братом стать, ну… слишком близкими?

Мария поняла меня не сразу, секунду смотрела с недоумением, потом её серые глаза потемнели от возмущения.

— Вы ужасный человек, Антон! — сказала она с гневным осуждением.

— Я часто вижу ужасные вещи, Мария. В детдом не попадают счастливые дети из благополучных семей. Поверьте, в мире много зла, причём именно там, где меньше всего ожидаешь.

— Простите… — поняла, остыла. Выглядит адекватнее своего супруга. — Нет, я совершенно уверена, что ничего такого не было. У них просто хорошие отношения брата с сестрой. Он так мечтал о сестре!

— Сколько ему?

— Девятнадцать.

— В два года мечтал?

— Что?

— Ей шестнадцать, минус девять месяцев…

— Э… Ну, да…

Забавненько.

— Скажите, Мария, она когда-нибудь говорила о своём желании уйти?

— Нет, никогда! Мы были… Мы счастливая благополучная семья!

— Она не вела себя странно перед уходом? Какое-то необычное поведение?

— Нет, всё как всегда.

— А «как всегда» — это как? Чем она занималась? Чем увлекалась? С кем дружила?

— Ну… Знаете… Как все подростки… То тем, то этим…

— Вы говорили, что вы «лучшие подруги» и она вам всё рассказывает. Когда вы в последний раз беседовали с дочерью?

— Ну… вот так сразу не вспомню… Я, знаете ли, не веду календарь бесед с детьми!

— А о чём вы разговаривали?

— О… А почему вы спрашиваете? — рассердилась мама. — Мне кажется, вы нас в чём-то подозреваете! Вы негативно настроены! Вы нам не верите!

— Спасибо, на этом всё. Позволите поговорить с вашим сыном?

— Он совершеннолетний, — буркнула она, вставая. — Но я надеюсь, вы не станете оскорблять его своими отвратительными гипотезами.

— Покажешь комнату сестры? — спросил я Василия.

— Конечно. На втором этаже.

— Вы общались? — спросил я, пока мы поднимались по лестнице. Взгляды родителей жгли мне спину лазерами.

— Да, а как же иначе?

— Братьям часто скучно с сёстрами.

— Джиу совсем не такая, как другие девчонки! Она классная! Она всё понимает!

— Здорово. Это тебе повезло.

— Я поверить не могу, что она вот так, ничего не сказав… Может, её кто-то заставил?

— Алёна не показалась мне напуганной или принужденной. Она выглядит очень уверенной в себе девочкой.

— Да, — вздохнул брат, — она такая. Крутая и ничего не боится. И умная. И красивая… Вот её комната.

Он толкнул дверь, и мы вошли в светлую мансарду со скошенным потолком и световым люком в нём.

Стол. Кровать на втором уровне, внизу кресло-мешок. Несколько мягких игрушек, изображающих неизвестных мне мультперсонажей. Шкаф с одеждой. Пустые стены. Пустое всё. Пустое для меня — для хозяйки комнаты проекционные поверхности рисуют и постеры на стенах, и украшения, и даже, возможно, пейзаж за окном. У детей больше нет ни книг, ни гаджетов, ни интерьеров. Для них наступило время кобольда.

— Всё выключено, — сказал Василий. — У меня есть доступ, но теперь ничего не осталось. Кажется, она удалила личный паттерн. Наверное, и правда не собирается возвращаться.

Парень искренне расстроился.

— Расскажи про неё, — попросил я.

— Что?

— Что-нибудь. Всё равно что.

— Ну… Она необыкновенная, понимаете? Вот я — обычный. А она — чудо! О чём угодно с ней можно говорить. О музыке, о фильмах, об играх, об отношениях… Другие девушки не такие.

— А у тебя много знакомых девушек?

— Ну… так… не очень, — признался он.

Готов спорить, что ни одной. То-то он так влюблен в сестру. Но не в плохом смысле, нет. Парень вроде правильный.

— А у неё много друзей? Кроме тебя.

— Честно сказать, не знаю точно. Но думаю, что нет.

— И мальчика нет?

— Мне кажется, нет. Она бы рассказала. Говорит, они все придурки.

Знакомая картина. Моя Настя в шестнадцать считала так же. Впрочем, похоже, и сейчас считает. Вряд ли мне грозит в ближайшее время стать дедушкой.

— А чем она увлекалась?

— Ну, мы с ней болтали, ходили на речку, катались на электровелах, вместе смотрели Дораму…

— Какую линейку?

— «Время К». Она даже просила звать её Джиу, как ту девчонку, ну, знаете…

У меня полон дом подростков. Многие смотрят как раз линию «Время К», она самая молодёжная. Страсти-мордасти, любовь-морковь, урамаваши с вертушки по щщам. Очень драматично. Совместные интерактив-просмотры в гостиной, с бурными обсуждениями. Большая Дорама сейчас — главный культурный феномен. И почти единственный.

— Она её косплеит?

— Нет, Алёна не косплейщица. Да и наноскина у неё нет.

— Просто похожа?

— Ну… Разве что чуть-чуть…

— Ладно, пойду я. Что-то от тебя передать?

— Передайте, что я скучаю. Но пусть она поступает, как считает правильным.

— Передам, — кивнул я и открыл дверь в коридор.

— Чёрт! — столкнувшаяся со мной Мария с досадой смотрела, как по моей рубашке расплывается багровое пятно. — Простите. Это вино легко отстирывается, хотите, я кину в машинку?

Она что, подслушивала под дверью с бокалом в руках?

— Не стоит, я доеду на такси и переоденусь дома.

— Ну, как хотите. Вы закончили свои допросы?

— Это не допросы, но я закончил.

— И что решили?

— Вы узнаете первой, обещаю.

Глава 3. Кэп

Always speak the truth,

think before you speak,

and write it down afterwards.

Lewis Carroll. Alice in Wonderland

За открытой теперь решёткой — тамбур и деревянная дверь. В тамбуре стул, стол, железный шкафчик, похожий на оружейный. Пост охраны? Кого? От кого? Натаха тут же пооткрывала ящики стола — пусто. Пыль и засохшие тараканы. Оружейный ящик тоже пуст. Значит, моя монополия на пистолет вне опасности. Дверь не заперта, но разбухла и заклинила — открылась, только когда мы с Натахой налегли вдвоём.

— Тут что, баня? — недоуменно спросила наша «шпалоукладчица».

В коридоре за дверью темно, жарко и влажно. Сэкиль щёлкнула фонариком, осветив облезлые стены и пар над полом. Жара страшная, градусов за пятьдесят. Или от влажности так кажется?

— Я бы в баньке попарилась, — сказала задумчиво Натаха, — люблю это дело. Особенно когда есть кому веничком отходить.

— Оу, это не похозе на сэнто, — ответила ей Сэкиль. — Это похозе на паровоз. Трубы, трубы…

По стенам проложены ржавые трубопроводы, где в драной теплоизоляции, а где и без. Котельная? Возможно, именно отсюда поступает горячая вода в наш душ. Впервые — на моей текущей памяти — мы нашли что-то инфраструктурное, а не просто коридоры с комнатами. Может быть, это прорыв. Только куда?

— Осень зарко, — вздохнула Сэкиль и, ничуть не смущаясь, сняла через голову рубашку. Под ней ничего. Кроме сисек, разумеется. Кожа тут же покрылась мелкими бисеринками пота. Меня хватило метров на тридцать коридора, и я тоже снял футболку. Штаны не стал — мужик в трусах с пистолетом смотрится глупо.

— Селёдка костлявая, бесстыжая! — завистливо сказала Натаха.

— Раздевайся, зарко! — Сэкиль скрутила рубашку в плотный компактный валик и убрала в сумку.

— Потерплю! — упрямо ответила Натаха, утирая закатанным мокрым рукавом красное потное лицо.

— Ну и дура! — фыркнула азиатка.

— Сама ты дура…

— Хватит, — остановил их я, — пойдёмте уже.

Вскоре вышли к развилке — коридоры направо и налево, трубы, ветвясь врезками и плодонося вентилями, разбежались по сторонам, как древесная крона. Сгоны кое-где сифонят паром, температура поднялась до едва переносимой. Ощущение, что мои яйца скоро будут вкрутую.

— Куда, Кэп? — Натаха тяжело сопит, но держится, даже рубашку не сняла.

Комплексует рядом с Сэкиль. Как будто без одежды сравнение станет слишком наглядным. А та и рада, как специально дразнится. Идёт рядом, светя фонариком и иногда касаясь меня бедром. Дверь, заклиненная вставленным снаружи в ручку газовым ключом. Натаха его вытащила и хозяйственно прибрала в чемоданчик.

За дверью пахнущий влажной горячей пылью душный тёмный чуланчик. Я не сразу понял, что тут кто-то есть, — такая она чёрная. Чёрная, как калоша, мокрая, по пояс голая и почти неживая. Кто-то примотал её цепью к трубе и оставил умирать от жары и жажды.

— Да чтоб тебя! — удивилась Натаха. — Экая сажа!

Негритянка открыла дикие глаза, оскалила белоснежные зубы и задёргалась в безнадёжной попытке порвать цепь.

— Да не сепети, дай глянуть… Погодь, хорошо прикрутили, только пилить. Да не дёргайся ты, попей лучше! Сека, дай ей компоту, — Натаха раздаёт распоряжения, примериваясь ножовкой.

Я подумал, что, может быть, её не просто так прикрутили, но ничего не сказал. Наша корпулентная мадам в порывах помощи ближнему неостановима, как вытатуированный на её левом бицепсе слоник. Да и что нам делать? Бросить чёрную бабу тут? Как-то не по-человечески. Лучше я её пристрелю, если что. По сравнению с тем, чтобы сдохнуть у раскалённой трубы, уже сойдёт за гуманизм.

— Вы… кто, блядь… — надо же, чисто по-русски. Тут все более или менее изъясняются на языке осин. Кроме тех, кто принципиально не хочет.

— Просто прохожие, — ответил я уклончиво. — Если тебя отвязать, ты кусаться не будешь?

— Я — нет. Но есть те, кто будут.

— Ну, вот когда будут, тогда и посмотрим.

— Готово, — с удовольствием сказала Натаха, сматывая цепь и запихивая её в чемоданчик. Бездонный он, что ли?

— Сто мы будем дерать дарьсе? — спросила Сэкиль. — Мы есё не всё осмотрери.

— Бежать… Будете… Быстро… — выдохнула негритянка.

— От кого?

— От тех, кто вас изнасилует, убьёт, снова изнасилует и съест. Если догонят.

— Какая приятная перспектива, — вздохнул я. — И где же эти милые люди?

— Скоро придут, чтобы сделать это со мной.

— Думаю, не надо их здать! — сказала нервно азиатка. — Я не рюбрю, когда меня насируют. Надо уходить.

Она достала из сумки и надела рубашку. Видимо, одетой чувствовала себя более защищённой от насилия. Поколебавшись, вытащила запасную футболку и дала негритянке.

— Что делаем, Кэп? — спросила Натаха.

Интересно, конечно, что за нечисть тут водится, но чернявую мадам надо буквально на себе тащить, не чувствую я боеготовности вверенного мне подразделения.

— Уходим, — решился я. — Натаха, тащи эту немочь, Сэкиль, выводи их отсюда, я прикрываю. Пошли.

Натаха молча обхватила негритянку за талию — та только сдавленно пискнула — и взвалила на плечо, как мешок. Сэкиль быстрым шагом двинулась впереди с фонариком, я пошёл замыкающим, оглядываясь в темноту сзади. Поэтому именно я увидел мелькание света среди переплетения труб.

— Давайте быстрее! Девочки, ускорились!

За нами бегут люди с тусклыми чадящими факелами, переплетаясь тёмными силуэтами с мечущимися тенями. Выглядит неприятно. С такой целеустремленностью они вряд ли просто хотят поздороваться. Бегут быстро, молча, сопя и топоча. Факелы трещат во влажном горячем воздухе.

Я достал из кобуры пистолет и, поколебавшись, выстрелил вверх. Дал, так сказать, предупредительный. Всё-таки у нас только слова негритянки, которую мы видим первый раз в жизни. Предупреждение вышло на славу — пуля, отрикошетив от потолка, пробила трубу на стене, и оттуда ударила струя пара, в которую как раз и вбежали с разгона преследователи. Чёрт, стрелять на поражение вышло бы более гуманно. Дикий вопль боли дал понять, что мы с ними точно не подружимся.

Да не очень-то и хотелось.

Натаха, свалив на меня костлявую негритянку, обмотала решётку трофейной цепью и защёлкнула замок. Мы некоторое время стояли, пытаясь отдышаться, и смотрели на подпертую столом деревянную дверь тамбура. Никто в неё не ломится, преследователи то ли напуганы выстрелом, то ли пострадали от ожогов. Прохладный сухой воздух на лестничной площадке кажется необычайно приятным.

— Выход был познавательным, но малопродуктивным, — подвёл я итог. — Всей прибыли — одна сильно загорелая мадам.

— Не уверена, что она стоит потраченного патрона, — недовольно пробормотала Натаха.

Тут я с ней солидарен, пополнить боезапас негде. И всё же, что-то подсказывает, что избежать близкой встречи с факелоносцами было верным решением.

— Обидно, что мы не смогри посмотреть этаз… — вздохнула Сэкиль.

Не поспоришь. Технический уровень — это интересно. Мало ли что там есть ценного. Инструменты для Натахи, например. Ну и вообще любопытно разобраться, как всё устроено.

— Может, мы туда ещё вернёмся, — сказал я.

Из-за двери раздался сильно приглушённый, но вполне различимый вопль боли, ужаса и отчаяния. Надсадный, на разрыв глотки вой невыносимой муки. Он тянулся и тянулся, продирая нутро мелкой дрожью. Потом захлебнулся и смолк. Стало тихо.

— А мозет, и нет, — сказала Сэкиль.

Негритянку, остававшуюся пока безымянной и полуживой, пронесли под любопытными взглядами мимо столовой и разместили в пустой комнате. Сделавшего стойку на сестру по расе Смитти я немедленно выгнал ко всем чертям. Пусть барышня оклемается. Велел Натахе присматривать и никого не пускать. Поить компотом в целях ликвидации обезвоживания. Как очухается — звать меня. Если она может рассказать что-то интересное, я должен услышать это первым, а до остальных любопытствующих довести в части касающейся.

Любопытствующие были недовольны. Первым припёрся Стасик, котлету ему в глотку. Глядя на то, как я чищу разобранный на части пистолет, он сглатывал слюну от зависти и нудил.

— Вы должны ставить руководство в известность о планах и результатах. Что за самодеятельность?

— Какое ещё в жопу руководство? Не знаю никакого руководства.

— Я демократически избранный руководитель общины!

— Не знаю никакой общины. Ты про ту толпу распиздяев, которые просиживают стулья в столовке, играя в подкидного дурака и сплетничая, кто с кем спит?

— Вы очень неуважительно отзываетесь о нашем сообществе, Кэп. А если я доведу это до их сведения?

— То мне будет похуй. И им будет похуй. Всем будет похуй, кроме тебя, Стасик, потому что тебе я хлебало разобью. Не потому, что мне не похуй, а чтобы в твою пустую башку не забредала больше мысль меня пугать.

— Вы что, стреляли из пистолета? — соскочил с темы самозваный староста, демократически избравший сам себя просто потому, что всем было насрать.

Ишь ты, догадался сосчитать патроны.

— Не твоё дело.

— Патроны — невозобновляемый запас общины, критически влияющий на её безопасность! Вы не можете распоряжаться ими самовольно и безответственно!

Ну да, прежде чем стрелять, я должен был сбегать и поставить вопрос на всеобщее голосование.

— Я инициирую общественные слушания по изъятию у вас оружия и переводу его на ответственное хранение общины.

То есть самого Стасика, потому что кто тут ещё самый ответственный?

— Мало ли что может случиться, пока вы шляетесь с единственным пистолетом незнамо где?

— В чём проблема? Найди второй, — я собрал пистолет, вставил магазин, дослал патрон, поставил на предохранитель и убрал в кобуру. — А то пиздеть все горазды.

— Общественность будет недовольна.

— На фаллосе я её вращал.

— Никто не отрицает важности вашей миссии, Кэп, — сказал Стасик, скривившись. — Но раз вы сами не хотите брать на себя ответственность за организацию людей, не желаете взваливать на свои плечи бремя руководства — так не мешайте тем, кто готов это делать! Говорят, вы притащили ещё кого-то? Женщину? Почему я узнаю об этом последним? Почему кадровый вопрос не согласован со мной? Вы, Кэп, при всём уважении, не будете ей заниматься. Вам что — подбросили проблему и усвистали по лестницам гулять. Почему вы решили, что имеете право увеличивать численность общины, ни у кого не спросив? А как же нагрузка на инфраструктуру? У нас одна душевая на всех, одна столовая… Гуманизм гуманизмом, но я должен в первую очередь заботиться о своих людях!

— Стасик, — сказал я проникновенно. — А пошел-ка ты нахуй. Не доводи до греха. При всём уважении.

— Я этого так не оставлю, Кэп! — «народный староста» гордо выпятил животик и покинул помещение.

Сразу как будто легче дышать стало.

Тщательно проверив коридор на предмет слежки, отнёс пистолет в тайный закуток. Сдал на хранение Бурому, простимулировав его куском котлеты, закрутил обратно гайки. Вернувшись, застал в комнате Сэкиль, одетую в одну полурасстёгнутую рубашку. Причём, мою.

— Я всё постирара, Кэп, — захлопала она раскосыми глазами. — Всё мокрое!

— Зачем пришла? — спросил я, стараясь не смотреть ниже лица.

— Ну посему вы такой бука? — засмеялась Сэкиль. — Я сюствую, сто вы рады меня видеть!

Ну, местами рад, факт. У организма свои резоны. Может, и правда, запереть сейчас дверь да завалить её в койку. Она явно не против. Так, так, хватит этих мыслей, а то потом не успокоюсь.

— Что рассказала вам сёрная зенсина, Кэп?

Ах, вот зачем она пришла.

— Ничего пока. Пусть отдышится.

— Вы зе позовёте меня с ней говорить?

— Я подумаю над этим.

— Это знасит «нет», я знаю. Посему вы мне не доверяете, Кэп?

— Не в тебе дело, Сэкиль. Извини.

— Если вам сто-то будет надо — сто угодно! — я рядом.

— Я знаю, Сэкиль, спасибо.

— Сто угодно, Кэп! — напомнила она и удалилась, как была, в моей рубашке.

Надо на ночь майку постирать, авось к утру высохнет.

— Кэп! — заглянула Натаха. — Чернявая хочет с вами перетереть.

— Оклемалась?

— Здоровей здорового. Вроде худая, смотреть не на что, а живучая. Что ей сказать?

— Ничего. Сам зайду. Посторожи снаружи, чтобы никто уши под дверь не просунул.

— Не вопрос. Оторву любому.

— Не сомневаюсь.

— Абуто. Меня зовут Абуто.

— Меня тут называют Кэп.

— Это не настоящее имя?

— Хватит и такого.

— Ты спас меня, спасибо.

— Обращайся.

— Чего ты хочешь?

— Расскажи, как ты оказалась в такой заднице?

Вечером я сижу и вывожу тонким маркером по подклеенному к гармошке летописи листу бумаги:

«Абуто как я — всё забывает ночью. К вечеру вспоминает, но такое, что лучше бы не помнить. Из важного — утверждает, что тут есть нечто вроде пожарной лестницы…»

В дверь тихонько поскреблись. Я убрал рукопись в стол и сказал: «Открыто».

Чёрт, она ведь даже не красивая! Худая, безгрудая, с широким носом и толстыми негритянскими губами. Мне никогда не нравились негритянки, у них непривычная внешность и странный запах. Но трахались мы как безумные, как осатаневшие от воздержания кролики, как дорвавшиеся, как последний раз в жизни. На полу, на кровати, на столе, стоя, сидя и лёжа. Её мокрая чёрная кожа блестела в темноте, сияли белые зубы и белки глаз. Она стонала, плакала и хохотала. Наверное, я тоже. Не помню. Это было какое-то безумие. Мы так и не сказали друг другу ни слова, а потом она ушла.

Я несколько минут пытался отдышаться, потом достал летопись, чтобы внести сие грехопадение в анналы, и тут меня обресетило.

Здравствуй, жопа, новый день.

Глава 4. Аспид

Everything’s got a moral, if only you can find it.

Lewis Caroll. Alice in Wonderland

Марта. Боль моя, позор и слабость. Я думал, рождение сына всё поменяет. Чёрта с два. Уже через год — гастроли, и она пропадает со связи. Потом объявляется, признаётся в измене, рыдает, кается, просит прощения, говорит, что дура и сожалеет. Прощённая, устраивает мне секс-марафон, ходит по квартире голая, клянётся в любви. Потом исчезает снова. Какие-то мужики, какое-то безумие, ночные пьяные звонки, рыдания — и возвращение. Сколько раз это повторялось? Не считал.

— Я люблю и ненавижу тебя, — призналась она в последнюю нашу встречу. — Не могу без тебя жить и не могу жить с тобой.

Сидела на подоконнике в одних трусах, смотрела в окно и говорила, говорила:

— Я постоянно тебе изменяю, убегаю от тебя и возвращаюсь, ты терпишь. Это невыносимо. Наори на меня, ударь, выгони — я пойму… Но ты отвратительно терпелив, ты всё понимаешь, ты не осуждаешь и жалеешь — и это невыносимо. Меня жрёт моя вина, я устала считать, сколько раз ты меня спасал и сколько всего мне простил. И ведь ты меня даже не любишь.

— Марта…

— Молчи. Дай мне хоть раз выплеснуть это из себя!

Я не стал напоминать, что это далеко не первый разговор. Если ей это надо — пускай выскажется.

— Ты никого не любишь! Для тебя что я, что твои драгоценные подростки, что мой сын…

Ни разу не сказала «наш сын». Мы не выясняли, кто отец, хотя сейчас это просто и недорого. По крайней мере, я не выяснял. Решил — да плевать. Какая, нафиг, разница. У меня тогда на шее повисло больше двух десятков детей происхождения и вовсе странного. Я стараюсь быть ему отцом — как могу и умею.

— Боже, как мне стыдно перед ним… Каждый раз возвращаюсь и думаю — всё, с этим покончено! Я вымолю прощение и буду жить с вами, стану примерной женой и матерью. Но потом… не чувствую себя живой. Только обузой, никчёмной чужой тульпой, подобранной из жалости. Очередной твоей воспитанницей, которой самое место в детдоме для трудных подростков! Я изменяю тебе, чтобы почувствовать себя настоящей, кому-то нужной, хотя бы ненадолго. Вместо этого чувствую себя дурой, дрянью и шлюхой, но не могу остановиться. Я бы сбежала от тебя навсегда, но без тебя я начинаю медленно умирать, растворяться, как сахар в чае… Может быть, я однажды так и сделаю. Не вернусь, растворюсь и исчезну.

Ненавижу женские истерики.

— Марта…

— Я знаю всё, что ты мне скажешь!

Я тоже слышу это не первый раз, но её же это не останавливает? Сейчас она порыдает, получит порцию утешений, заверений в том, что она нужна мне и нужна сыну, зальётся слезами раскаяния, скажет, что больше никогда нас не бросит, мы займемся сексом, но уже через пару недель она начнёт прикидывать, куда бы поехать за приключениями. И всё повторится.

Почему я это терплю? Потому что я невыносимый сексист (версия дочери). Считаю, что в семье всегда виноват мужчина. Не справился, не предотвратил, не уберёг, не научил, не помог. Дочь считает, что этим я унижаю женщин, относясь к ним, как к неполноответственным особям. Отказываю в естественном человеческом праве быть говном.

Или дело в чувстве вины и чувстве ответственности, которые у меня неразрывны. Принял ответственность за Марту — но не справился. Не смог сделать счастливой. Так и не осилил полюбить.

— Почему мама нас не любит? — спросил Мишка как-то.

Что можно ответить на такой вопрос сыну?

— На самом деле любит, — сказал я. — Тебя так уж точно. Просто с ней однажды случилось плохое и страшное. Она как человек, который когда-то сильно ударился. Понимаешь?

— Нет.

— Представь, что кто-то катался на велосипеде и упал.

— Конечно, я сто раз падал.

— Не просто упал, а сильно ушибся и ещё сильнее испугался. Так сильно, что боится сесть на велосипед. И даже видеть его не может, потому что это страшный предмет, который сделал ему больно. Но ему надо ехать, и он пытается. Едет, крича от страха и зажмурившись, поэтому постоянно падает, начинает бояться ещё сильнее.

— Так пусть бросит велосипед и идёт пешком!

— Если бы всё было так просто…

Однажды Марта в очередной раз «бросила велосипед». То есть меня. Пополнила мою коллекцию записочек-ухожулек. «Я ухожу, я ужасная дрянь, не ищи меня, на этот раз я точно не вернусь…» Она удивительно старомодна в своих драматических приёмах. Сейчас принято оставлять «видеотоки» — короткие послания с индивидуальной визуализацией, но она свои «ухожульки» пишет на бумаге, округлым аккуратным почерком.

На основании предыдущего опыта я ожидал первого пьяного видеопослания примерно через две недели — там она, полуголая, имитируя наноскином размазанный макияж, будет сквозь слёзы извиняться и уверять, что теперь ей нет прощения, поэтому она не вернётся. Еще через неделю следует ждать трезвый и грустный сеанс проекции, где она будет спрашивать, как мы с Мишкой, и рассказывать, что у неё всё хорошо, не надо о ней беспокоиться. Она, конечно, скучает по сыну, но недостойна быть его матерью. Предложит развестись, чтобы я нашёл уже женщину, которая составит мне счастье и будет любить Мишу как своего сына. А сама она — ну что тут поделать — тихо угаснет от тоски, с достоинством приняв заслуженную судьбу.

Потом будет приступ натужного веселья, где она будет уверять, что всё прекрасно и нам будет лучше друг без друга. Потом несколько «прощальных» посланий, каждое всё более «последнее». А потом она заявится и падёт мне в ноги, рыдая. Будет молить о прощении, готовить завтраки, ходить голой и устраивать секс-марафоны, как будто в компенсацию очередной порции развесистых рогов.

Но ничего этого не случилось. Возможно, она нашла велосипед поустойчивее. Трёхколёсный, например.

— Привет, пап!

— Здорово, Мих.

Сын встретил меня в холле, напрыгнул и повис на талии, обняв ногами и руками. Я подхватил его, оторвал от себя, подбросил и закинул на плечо. Так и пошёл наверх, помахав свободной рукой детям в гостиной. Они, воодушевлённо жестикулируя, смотрели Большую Дораму.

— Тондоныч! — вскинулась мне навстречу Милка. — Вас тут искала…

— Потом, Мил, зайди в кабинет через часик, всё расскажешь.

— Ты опять занят, пап? — расстроенно спросил висящий на плече Мишка.

— Небольшое совещание. Я помню, что обещал. Непременно посмотрим.

— Сегодня?

— Сегодня. Но когда именно — не знаю. Так всё навалилось…

— У тебя всегда…

Да, у меня «всегда». «Тондоныч», он же «Антон Спиридонович», он же, за глаза, «Аспид», отвечает за всё и за всех, и что такое «свободное время», я уже не помню. Мишке меня не хватает, хотя он тут всеобщий любимец. Подростки его балуют и развлекают, но, лишённый матери, он бы не отлипал от меня, если б мог.

— Я люблю тебя, Мих.

— Я люблю тебя, пап.

А Марта с её: «Ты никого не любишь!» — просто дура. Надеюсь, у неё все хорошо. Или хотя бы как-нибудь.

— Беги, я тебя позову, как освобожусь, — опустил его на пол, и он умчался к нашим казённым апартаментам, ставшим мне домом уже семь лет как.

— Клюся и Настя у тебя в кабинете, — Нетта визуализировалась полностью и теперь идёт рядом по тёмному коридору. Чёрно-белая на чёрно-белом. Мне иногда хочется её обнять, прижать к себе, взъерошить волосы, заглянуть в янтарные глаза, сказать: «Нетка, ты классная! Ты мой лучший друг!»

Доктор, я сумасшедший? Доктор Микульчик считает, что да. Но — «в социально приемлемых границах». И вообще, кто сейчас, во Время Кобольда, нормальный?

— Отец, ты решил наконец? — сходу атаковала меня Настя.

— По Алёне Митрохиной? Я как раз хотел посоветоваться с вами.

— Да причём тут Алёна! Подумаешь, подростком больше, подростком меньше… Я про действительно важный вопрос!

— Что такое? — заинтересовалась Клюся. — Что опять натворил этот склочный старикашка?

— Мой несознательный родитель решил кинуть общественность на свой юбилей.

— Нашему винтажному директору стукнет сто? Или двести?

— Я сама его стукну, если он будет и дальше уныло отрицать свой сороковник. Как будто, если его не отмечать, он не настанет!

— Всего сорок? — потешно выпучила глаза Клюся. — А кряхтел-то, кряхтел… Нет уж, уважаемый Аспид, право называться «противным старпёром» надо заслужить! Так что даже не думай уклониться. Иначе мы соберёмся под дверью кабинета и будем тебя хором «хеппибёздить», пока уши в трубочку не свернутся.

— Да всё уже, всё, понял, осознал, исправлюсь. Делайте что хотите. Хоть военный парад с боевыми слонами устраивайте. Я всё вытерплю ради вас.

Если к делу подключилась Клюся — сопротивление бесполезно. Я её считаю кем-то вроде взрослой приёмной дочери, наверное. Но если Настасью можно как-то переспорить или, в крайнем случае, воззвать к своему шаткому родительскому авторитету, то Клюся — это стихия и ураган. Всё сметёт на своём пути. Вон как глазки-то заблестели, точно теперь будет фонтан идей.

— Но это вы потом обсудите. А теперь по приблудной девице Алёне Митрохиной.

— Видела её, — кивнула Настя. — Она косплеит эту, как её, из Большой Дорамы… Джитсу?

— Джиу, — поправила её Клюся.

— Так ты смотришь эту дурь? — подняла брови Настя.

— А ты, можно подумать, нет.

— По крайней мере, не эту дурацкую линию для любителей комиксов.

— Можно подумать, ваш депрессивный артхаус лучше.

— Ничего ты не понимаешь в искусстве!

— А твой унылый папахен вообще её не смотрит, представляешь? Может, он больной?

Наноскин на её лице сдвинул вверх брови и расширил глаза, сделав забавно-озабоченную мультяшную рожицу.

— Он здоров, — серьёзным тоном сказала Настя, — просто он зануда.

— Спасибо, подруга, успокоила. Этот диагноз я ему поставила ещё при первой встрече.

Я только вздохнул и головой покачал. Эти девицы могут трындеть бесконечно.

— Эй, у нас совещание по административному вопросу.

— Точно, зануда! — кивнула Клюся. — Ну да ладно. Что ты решил?

— У меня пока нет ответа, — признался я. — Там что-то странное. Вроде не во что ткнуть пальцем, но…

— Знаменитая интуиция?

— Я просто директор детдома, мне интуиция по должности не положена. Справляюсь как умею — кнутом, пряником, врождённой харизмой и благоприобретённой склочностью.

— И что тебе подсказывает твоя склочность в этом случае?

— Что за этой девицей придут проблемы.

— Тебя это никогда не останавливало, — фыркнула Настя.

— Я не знаю, как лучше. Минусы понятны — нездоровый прецедент. Если мы её возьмём, не побегут ли к нам другие семейные детишки?

— Ты переоцениваешь свою харизму, — сказала Клюся.

— А ты недооцениваешь склонность подростков шантажировать родителей своим уходом. Несколько случаев — и мы станем «пугалкой для предков».

— Отец, никто сейчас не говорит «предки». И «родаки». И «старики» тоже, — вздохнула Настя.

— А что говорят?

— «Доцики». Доцифровые, то есть.

— Не, — заспорила с ней Клюся, — «доцики» — это не столько родители, сколько взрослые вообще. Я слышала «матрица и патриций». А ещё «мои грамсы», не знаю, почему.

— Этимологически восходит к «Grandma». А может, и к «граммофону» как символу аналогового мира, — пояснила Нетта.

— Господи, Настюха! — всплеснула руками Клюся. — Прикинь, мы с тобой уже старые! Не понимаем молодёжь! Аспид, проклятый старикашка! Я тебя ненавижу! Ты заразил нас своим старпёрством! Давай обнимемся и поплачем друг другу в седины!

Она, хохоча, рухнула мне на колени и громко поцеловала в щеку.

— Клюся, прекрати лапать моего отца!

— Не жадничай, дай потискать!

— Ни за что!

Она втиснулась на кресло рядом и обняла меня за шею.

— Моё!

Я обхватил обеих руками и прижал к себе. В этот момент мне было хорошо. Я был счастлив, любил этих смешных девчонок, у меня было всё отлично, и я даже сам себе казался не таким унылым говном, как обычно. А потом сообразил, что меня попросту догнали принятые полчаса назад антидепрессанты. Но это почти не испортило момент.

— Антон! — как только девочки ушли, на стул спроецировалась Лайса.

В проекции она добавляет себе пяток сантиметров. Причём в ноги. Ноги у неё и так красивые, просто ростом она метр сорок. Но это ничуть не мешает ей быть начальником городской полиции. Никому бы не посоветовал несерьёзно отнестись к этой невеличке.

— Майор Волот?

— Какого хрена, Аспид?

Дурацкое прозвище, которое дали мне воспитанники, прилипло как жвачка к штанам. Хотя происходит просто от неудачного сочетания имени и отчества.

— Какого хрена что?

— Зачем ты припёрся к Митрохиным?

— Что за вопросы?

— Ещё скажи, что ты не знал!

— Чего не знал?

— Та-ак… Ладно, допустим. И всё же — зачем?

— У них проблемы с дочерью. Она заявилась в «Макара» и стала проситься жить.

— И ты, разумеется, согласился.

— Ты удивишься, но нет.

— Да ладно, ты же подбираешь всех, кому приспичит помяукать под дверью.

— Не преувеличивай. Но да, мне показалось, что с ней что-то не так.

— Ты даже не представляешь, насколько. Для начала, ещё вчера у Митрохиных не было никакой дочери.

— Но я видел там фото…

— И фото не было. Да что там, ещё три недели назад не было и самих Митрохиных.

— Не понял.

— Никто не понял. Но я за ними наблюдаю. И тут туда прёшься ты. Что я должна была подумать?

— Что?

— Что ты с фирменным изяществом пьяного слона снова лезешь в полицейское расследование.

— Эй! В прошлый раз ты сама меня пригласила!

— И до сих пор разгребаю последствия. Кстати, после твоего визита Митрохины исчезли.

— Уехали?

— Не приезжали. Не было никаких Митрохиных.

— А кто меня тогда вином облил?

— Вином? Отлично. Одежду не стирал? И не стирай. Я пришлю ребят.

Не так давно Лайса из зама стала ИО, а потом и начальницей. Её босс свалил на раннюю пенсию. Так что теперь в Жижецке «мадам полицеймахер».

— Тебе подпола-то когда дадут? — спросил я. — По должности положено.

— Не заговаривай мне зубы, Аспид! — ответила сердито майор Волот. — И не вздумай быдлить на криминалистов, как ты любишь. Демонстрировать свой фирменный говнизм.

— Клянусь оказывать полное содействие правоохранительным органам! — поднял я руку в позицию присяги.

— И не ёрничай. Боже, как с тобой трудно всегда…

И Лайса отключилась, истаивая, как Чеширский кот. Только вместо улыбки последними исчезли коленки.

Пижонка.

Алёна сидела на полу, поджав колени под подбородок и обхватив руками ноги.

— Что-то случилось? — спросила она сразу.

— Да. Или нет. Как посмотреть.

— Митрохины?

— Вот так, не «папа с мамой»? Алёна?

— Зовите меня Джиу.

— Это ты полиции будешь рассказывать.

— Фу, как скучно.

— Сейчас ты общаешься с моей административной ипостасью, она не очень веселая.

— А остальные?

— Остальные ещё хуже. И все они не знают, что с тобой теперь делать.

— Передайте им, что ничего уже делать не надо. Спасибо, что попытались.

Приехали криминалисты, и с ними молодой старательный следачок. Он выслушал мою версию событий, предупредив, что ведётся запись. Был корректен, не нарывался, не комментировал то, что Алёны в комнате не обнаружилось, хотя никто не видел, чтобы она выходила. Я отдал залитую вином одежду, полицейские отбыли.

Воспитанники уже вовсю шушукались по углам, сообразив: что-то случилось. Визит полиции не скроешь. Я прошествовал через гостиную с каменным лицом, демонстрируя, что комментариев не будет.

Я тот ещё говнюк.

Глава 5. Кэп

Most serious things that can possibly

happen to one in a battle — to get one’s head cut off.

Lewis Carroll. Through the looking-glass

Небритая морда в зеркале имеет невыспавшийся вид. Я бы не доверил этому парню кошелёк, поэтому хорошо, что кошелька у меня нет. Есть казарменно-общажная комната, разбросанная одежда, разворошённая и пахнущая недавним сексом постель.

Ах да, ещё есть неприятная пустота в голове.

«Прочитай ВНИМАТЕЛЬНО, а не как в прошлый раз!» — сложенный гармошкой, склеенный из многих листов рукописный документ обнаружился в ящике стола.

«Хорошая новость — сейчас память начнёт возвращаться. Плохая — толку от этого немного».

— Оу, Кэп-сама! Не знала, что вы любите чёрненьких!

Делаю морду тяпкой, прикрываюсь полотенцем. Азиатка в душе стоит без малейшего смущения, груди задорно торчат. Хорошо, что я успел прочитать своё послание, а то чёрт те что бы подумал.

— Не надо дерать вид, — смеётся она, — вы кричари, как весенние нэко под цветущей сакурой! Весь коридор вам так завидовар!

Изобразил физиономией невозмутимость кирпича. Кажется, вчерашний я небрежно отнёсся к заполнению ведомости свершений.

— Оу, Кэп-сама! — Сэкиль приложила ладошки к щекам и мультяшно округлила глаза. — Вы есё не вспомнири, да? Ой, как неровко…

Что-то чёрное, блестящее в темноте глазами и зубами, припоминалось. Но смутно. Я не лучший кандидат для прочных отношений.

В столовой все на меня пялятся.

— Ну, Кэп, вы вчера с той чернобуркой зажгли! — лыбится Натаха. — Гром гремит, кусты трясутся, что там делают?

И заржала в голос.

— Сто там дерают? — заинтересовалась Сэкиль.

— Вот это самое и делают. Хы-хы.

Мда, повеселил я народ. Чёрт бы побрал здешнюю безжалостную акустику.

— Ну и как она? — громким шёпотом поинтересовался Васятка, накладывая синеватое пюре.

— Без комментариев.

— Не вспомнили, что ли? Такое обидно было бы забыть…

— Без комментариев.

— А что она к завтраку не вышла? Это вы так её заездили? Уважаю…

— Отвали, Васятка. Не твоё дело. Я же не спрашиваю, какая рука у тебя любимая.

— А чо сразу «рука»? — глазёнки его блеснули торжествующе. — Я, между прочим…

Глаза его метнулись в сторону столиков, он побледнел и заткнулся.

Надо же, какие чудеса творятся. И кто же его пожалел-приголубил?

Натаха почти успела убрать под стол внушительный кулак, которым призвала пацана к молчанию. Густо, свёкольно покраснела.

— Оу, Натаса! — хихикнула Сэкиль. — Тебя мозно поздравить? Я думара, в твоей яшмовой вазе узе завелась паутина!

— Отстаньте. Эти такой концерт устроили, что меня разобрало… Но, если он кому-то скажет, я его урою! — она снова показала кулак Васятке, он сглотнул и нервно закивал.

— Совет да рюбовь!

— Заткнись, узкоглазая. Какие планы, Кэп?

Вчерашний день уже всплывает в памяти, записи я оставил подробные. Вот только ночные приключения упустил. Ладно, и так понятно, что было хорошо. Освежим при случае воспоминания, если Абуто будет не против.

— Думаю, для начала проверим вчерашний этаж. Не выломали ли решетку. Нам же не нужен тут отряд извращенцев?

— Я возьму железок, укреплю, — кивнула Натаха. — Вчера наскоро замотала цепью, не дело.

— Хорошо. Потом попробуем найти лестницу, про которую говорила Абуто.

— Абуто это та негритяноська? — уточнила Сэкиль. — И что за рестница? Ты нисего не сказар!

— Надеюсь, она нам покажет. Это может быть интересно.

— Ты думаешь, есть обходной путь? — скептически хмыкнула Натаха. — Я вот думаю, что нам просто нужна дверь.

— Натаса, ты думаес? — всплеснула в притворном удивлении тонкими руками Сэкиль. — Засем? Тебе не идёт!

— Заткнись, Сека, — рассердилась Натаха. — Не такая уж я дура!

— Дверь ведь может быть где угодно, верно?

— Вроде так, — кивнула Натаха.

— Значит, и на той лестнице тоже.

— Уговорил, Кэп. Собираемся?

— Собирайтесь. Я зайду к Абуто. И не для того, о чем вы тут захихикали, а спросить, не покажет ли она нам дорогу.

— Мозно с тобой, Кэп? Хосю посмотреть на зенсину, которая заставила тебя так крисять!

Я постучал в комнату негритянки. Раз, другой. Тишина.

— Оу, Кэп, ты та-а-акой сирьный мусина! — сказала ехидно Сэкиль. — Девуска совсем устара!

Но у меня росло ощущение беды, и я толкнул дверь. Она распахнулась, открыв картину, от которой у меня внутри неприятно ёкнуло, а азиатка сдавленно пискнула.

Небольшая, зеркально отражающая мою, комната уделана кровью. Так, как будто кто-то плясал с оторванной башкой, заливая стены фонтаном из разорванной артерии. Только стена напротив двери, где в нормальных общагах бывает окно, почти чистая. Мелкие брызги по краям и посередине нарисованный кровью непонятный символ.

— Ой, за что вы её? — Сэмми. Вот же вовремя припёрся. — Вы же с ней ночью так… А потом вот так, да?

Он метнулся в сторону и начал громко извергать наружу утреннее пюре. Сэкиль побледнела, но, к моему удивлению, сдержалась.

— А где сама девуска? — спросила она, сглотнув.

Хороший вопрос. Тела нет, и спрятать его негде. Я выглянул в коридор, осматривая пол — если бы её тащили, то были бы следы. Нет, чисто. Сэмми понял меня неверно, и стремительно, хотя и пошатываясь, удалился. Наверное, решил, что я сейчас буду убирать свидетеля. Но я даже его блевотину не буду убирать. Сам пускай убирает.

— Всё осень прохо? — с просила азиатка. От нервов её акцент усилился.

— Да уж чего хорошего.

— Кэп, Кэп! — закричала издалека бегущая сто стороны столовой Натаха. — Там Сэмми несёт всякую чушь! Говорит, что вы свою негритянку… Ой!

— Не смотри туда! — сказал я запоздало.

Натаха последовала примеру Сэмми. Кто там по графику дежурный? Не повезло ему.

— Уф… — сказала она, отдышавшись. — А я ему в лоб дала, чтоб не брехал. Зря?

— Правильно дала. Я этого не делал.

— Кэп, я за тебя кому хочешь закатаю в рог. Но, блин, у тебя же память вырубает! А вдруг сделал да не помнишь?

— И что тогда? — поинтересовался я мрачно.

Она зависла, долго думала, а потом сказала осторожно:

— Ничего… Наверное. Я её и не знала вовсе. Мало ли. Но всё-таки, Кэп, лучше, чтобы это был не ты.

— Это был не я. Теперь легче?

— А точно? Потому что…

— Вся моя одежда на месте. А такое учинить и не уляпаться невозможно.

— Ой, да, я не подумала… — Натаха опять позеленела, но сдержалась. — А точно вся?

— У меня её не магазин. На мне футболка, в тумбочке футболка, да Сэкиль в рубашке моей вчера ушла.

— Так ты и её вчера?!! — выпучила глаза Натаха. — Ну ты монстр, Кэп!

— Что ты несёшь? Нет, конечно.

— Я свою одесду постирара, — сказала Сэкиль. — Не у тебя зе просить? В твоей меня сетыре поместится!

— Ну что, тебе стало легче?

Натаха снова задумалась и неуверенно покачала головой:

— Нет. Теперь я думаю, что раз не ты, то кто? И где он? Но в столовую ты сходи, а то там Сэмми народ баламутит.

В столовой народ баламутит уже не Сэмми. Тот тихо сидит в углу и прижимает пустой стакан к фингалу. Хорошо его Натаха отоварила. Зато Станислав разоряется вовсю.

— И этому человеку мы доверили единственный пистолет? Да он же маньяк, кровавый убийца! И кого следующего он разделает? Тебя? Или тебя? — он тычет пальцами в наш скромный коллектив. На толпу собравшиеся не тянут, но для суда Линча их хватит.

— Стасик, завали ебало, — сказал я как мог спокойно.

— Сам ты завали вот это самое! Грубиян! Ты ответишь за своё злодеяние! По закону!

— По какому закону, Стасик? Что херню ты несёшь?

— По человеческому закону! Мы будем тебя судить!

— Судилка сломается.

— Люди, мы должны забрать у этого маньяка пистолет! Он без него, видите? Бояться нечего, арестуем его и спросим, где он его прячет!

— Стасик, заткнись, — сказала решительная Натаха. — Он этого не делал.

— Ах, не делал? — завизжал Станислав. — Так и знал, что вы его покрывать будете! А вот на это ты что скажешь?

Он достал из пакета тряпку и замахал ей перед Натахой, как тореадор перед быком. Тряпка подозрительно походит на мою рубаху, только выглядит она так, как будто кто-то топтал её ногами, мыл ей пол, а потом ещё и вытер жопу.

— Это его рубашка, вы все знаете это! — на меня уставился указующий перст, и я задумался, кто делает Стасику маникюр. Неужели сам? Такой талант пропадает.

Собравшиеся закивали, нервно на меня оглядываясь. Мол, действительно, рубаха известная. Тут не так-то много вещей у каждого, а рубах так и вовсе чуть. В основном футболки.

— Так смотрите же! На ней КРОВЬ! — возопил Стасик и развернул тряпку. — Я нашёл её в прачечной, он не успел замести следы!

Действительно, коричнево-бурое пятно. Значит, не жопу ей вытирали. Интересный расклад. Я покосился на Сэкиль, она бурно замотала головой:

— Не знаю! Я её стират хотера!

— Это он убийца! Маньяк! Сатанист!

— А почему сатанист-то, Стасик? — спросил я почти нежно. — Маньяк — понимаю, убийца — допустим. Но сатанист? Что навело тебя на такую мысль?

Я шёл на него, шаг за шагом. Остальные расступались, никто не спешил меня вязать. В конце концов я выдернул рубашку у него из рук.

— Может быть, символ на стене, а, Стасик?

— Я не…

— А когда ты его видел, а?

— Я не… не видел… Сэмми сказал…

— Сэмми? — спросил я строго.

Тот помотал головой.

— Он не помнит, был в панике! Сказал!

— Сэмми не мог разглядеть его, Стасик. Он заглянул краем глаза и сразу блевать кинулся. А вот когда его увидел ты? Не тогда ли, когда макал в кровь мою рубашку?

— Я… Я…

— Смотрите, — я повернул рубашку лицевой стороной к людям, — видите, какое чёткое пятно? Нет брызг, вот тут видно, что рубашку окунули, не расправляя, где была складка — чистый сектор. Если бы она была на мне надета, то испачкалась бы совсем не так.

— Что вы смотрите! — Станислав стал белее бумаги, но не сдался. — Хватайте его, потом разберёмся!

— Так это ты убил несчастную девушку? За что, Стасик? Ведь ты её даже трахнуть не мог, пидор несчастный! Ты маньяк, Стасик?

Он отступал передо мной, пока не упёрся спиной в стену.

— Куда тело дел, сука! — заорал я на него. — Где тело, падла, признавайся!

Станислав дёрнулся, и я ему врезал. Несильно, под ложечку. Вырубать его сейчас совсем не надо.

— Это не я! То есть, я не убивал! Не убивал я!

— А что делал? Говори, тварь паскудная!

Я замахнулся, но не ударил. Он сжался и зажмурился, закрываясь руками.

— Я, зашёл… утром…

— Громче! Чтобы все слышали!

— Я зашёл туда утром!

— Зачем?

— Хотел познакомиться! Новый член общины! Мой долг…

— Дальше!

— Там было всё в крови! И знак Сатаны! Я сразу подумал, что это он!

— Кто, Сатана?

— Нет, ты! Что ты её убил! Все слышали, как вы ночью… Но я решил, что мне никто не поверит! И когда увидел в прачечной твою рубашку…

— Громче!

— Я! Я испачкал рубашку в крови! Но я не убивал! Клянусь, это не я!

— Экое же ты говно, Стасик.

— Не бей! — сжался он.

— Тебя и бить-то противно… Вали отсюда.

Станислав, вжав голову в плечи, нервно озираясь, обходя людей бочком по стеночке, вымелся из столовой в коридор. Теперь пару дней будет ныкаться, потом опять осмелеет. Говнюк и мудила.

— А вы подумайте, — сказал я неловко глядящим в сторону собравшимся, — что я не убивал, и Стасику слабо. Но кто-то убил же. И он где-то здесь. Может быть, среди вас. Так что, если кто-то что-то слышал…

— Кроме того, как ты её драл? — спросил осмелевший Сэмми.

— Завидуй молча, — оборвал я его. — Итак?

Увы, выяснилось, что никто ничего не видел и не слышал. Да я и не рассчитывал. Когда выключается свет условного дня, все валятся в койки и дрыхнут. Ночных развлечений, окромя разнообразного адьюльтера, тут нет. Наверное, тут уже все друг с другом крест-накрест нагрешили со скуки во всех комбинациях, но я этого за маловажностью не записывал, а вспомнить не могу. Я, кажется, до вчерашнего ни с кем, на что бы там Сэкиль ни намекала. Эх, жалко негритяночку. Я припомнил кое-какие подробности, и это было… Сильно.

— Слушай, Кэп, ты натурально, как полицейский из кино! — прошептала восхищённо Натаха. — Как ты его расколол!

— Было б там чего колоть… Он такое говно, что его только расплескать можно.

— Он тебе этого не забудет, — сказала серьёзно Сэкиль.

— Пофиг. Я-то забуду, — отмахнулся я. — Кстати, выхода всё случившееся не отменяет. Вполне возможно, что Абуто нашли те мутные гады из котельной. С них и тело утащить станется. Чтобы сожрать.

— Я буду готова через десять минут, — сказала Натаха.

— А я дазе быстрее, — кивнула азиатка.

— Встречаемся где всегда. И… Как-то вооружитесь, что ли…

— Э… Ну ты, блин, валькирия… — только и сказал я, увидев Натаху.

Мою не вполне серьёзную просьбу «вооружиться» — ну какое тут оружие? В столовой даже ножей нет! — она восприняла очень буквально. На голове хоккейный шлем (мы порой находим довольно странные предметы), на мужской кожаной куртке, превращённой в жилетку смелым удалением рукавов, наклёпаны пластины, напиленные из расплющенных алюминиевых тарелок. В руках — насаженная на длинный обрезок водопроводной трубы пятикилограммовая кувалда.

— Когда ты успела?

— Я давно готовилась, Кэп! Рано или поздно мы наткнулись бы на какое-нибудь говно.

Ну вот, я считаю её не особо умной бабой, а она лучше меня сообразила.

— Я и секилявке нашей сделала кой-чо…

Сэкиль показала закреплённый на спине брючным ремнём то ли короткий меч, то ли длинный нож. Одна кромка у него грубо заточена, вторая имеет зловещие зазубрины, рукоятка из обрезка деревянной ножки стула.

— Из полотна пилы переточила, — гордо сказала Натаха. Две недели еблася, окромя напильника никакого инструмента нет.

Спустившись на три этажа, мы убедились, что решётка закрыта и, судя по всему, никто открывать не пытался. Но версия с людоедами и так казалась мне сомнительной. Вряд ли они бы ограничились негритянкой, наткнувшись на целый этаж беззащитных придурков. С этим надо, наверное, что-то делать, но что?

Никаких идей.

— Абуто дала наводку, — сказал я. — Жаль, что она не сможет нам показать, но мы попробуем сами. Задача — отыскать лестницу. Пожарная ли она, или чёрный ход — неважно. Главное — куда она нас приведёт.

— В жопу какую-нибудь, — буркнула недовольно Натаха.

— Оу, Натаса, — засмеялась Сэкиль, — а сесяс мы где?

Этаж, на котором Абуто, сбежавши однажды от своих уродцев, пряталась, мы когда-то осматривали. Заглянули, пометили «как всегда, ничего интересного» и пошли дальше. Нацарапанный на стене значок сохранился, в отличие от памяти в моей дурной башке.

— Уф, как меня достали эти лестницы… — Натаха покраснела лицом и вспотела под своей бронекурткой.

— Просто у тебя ноги короткие, а зопа торстая! — Сэкиль как и не заметила подъёма, хотя ступеньки тут делал какой-то изувер. Они слишком мелкие для одного шага и слишком высокие, чтобы шагать через одну. Как шпалы на железной дороге.

— Врезать бы тебе, глиста ты сушёная… — вздохнула Натаха. — Нарвёшься однажды. Ну что, пошли?

— Внимательно, девочки! — добавил я на всякий случай.

— Нашёл девочку, — проворчала Натаха.

— Всё, что не мальчик и не Стасик, — девочка. Пошли!

На первый взгляд — ничего. Понимаю, почему мы пометили этот этаж знаком «хуйня». Пусто, пыльно, пахнет какой-то дрянью. Тишина разбавлена только тонким, на грани слышимости зудением тусклых ламп-трубочек. Одна через три, как везде. Уныло-зелёные стены. Серовато-белёсый потолок в разводах давних протечек. Казённые белые двери без номеров и табличек. Общага как она есть.

По заведённому порядку начали слева. Комната закрыта, но замки здесь такое говно, что открываются примитивной отмычкой, которую сделала Натаха. Щёлк — и мы внутри. Стандартно — стены, рукомойник, три кровати с матрасами, но без белья. На нашем этаже было тоже по три, но нас слишком мало, чтобы кучковаться, лишние стащили на склад. Все живут поврозь, не располагает атмосфера к отношениям. Поеблись и разбежались.

Заглянули в тумбочки — пусто. Жаль. Это наше главное развлечение — иногда попадается всякая фигня, чаще всего никчёмная и нелепая, хотя Натаха тянет в свой чемодан почти всё. Но где-то же я нашёл пистолет?

Теперь правая напротив. Щелчок замка. Зеркальный предыдущему интерьер. Пустота. Хотя…

— Хоба! — радуется Натаха.

— Сто там, Натаса, сто?

В тумбочке картонная маленькая пачка лезвий к бритвенному станку. Ни названия, ни производителя. «Лезвия для безопасной бритвы 10 шт». Я щупаю подбородок. Станка у меня, впрочем, всё равно нет.

— Можно, я себе заберу, Кэп? — глаза у Натахи умоляющие и чуть шальные. Не хочу знать, что там она себе брить собралась. Небось, и станок смастерит, если захочет.

— Забирай.

Похожу небритым дальше.

Больше ничего интересного. Идём ходом челнока влево. Пусто. В тумбочке несколько листов бумаги, решительно изымаю себе на летопись. Снова вправо. Туалет. Тут нет сортиров в комнатах, как у нас. Общий тамбур с четырьмя рукомойниками и две двери — видимо «Мэ» и «Жо», но обозначений нет. Мужской опознается по настенным писсуарам, жёлтым от налёта ржавчины. Вода из какого-то бачка подтекает с тихим журчанием. Вместо унитазов — низкие насесты для «позы орла». Дверей нет, «сидячие места» разделены перегородками. Фу, блин, ненавижу такую инклюзивность.

Туалетная бумага отсутствует. Жаль, у нас она в дефиците. Натаха деловито скручивает что-то сантехническое, кидает в чемодан. Вот сорока!

Снова влево. Душевая. Похожа на нашу. Плесень, влажность, кафель в разводах, капает конденсат с труб, подтекают краны. И мерзкие эти, буро-кровавого цвета тонкие длинные слизняки вокруг сливов.

— Кто-то забыр маеська! — замечает узкоглазка.

Маечка серая, однотонная, на лямках. Висит, наброшенная на перегородку между душевыми. Влажная, человеком уже не пахнет, пахнет плесенью. Размер скорее женский, хотя Натахе такое на одну сиську. А вот Абуто было бы в самый раз.

Первое подтверждение её рассказу.

Дверь следующей комнаты справа открылась без возни с замком, не заперта. Оттуда шарахнуло таким смрадом, что я ее захлопнул и отпрыгнул, перестав дышать. Натаха с побелевшим лицом метнулась в сортир. Сэкиль тоже побледнела, но снова устояла.

— Скорько их там?

— Не знаю. Не сосчитал, — я вызвал в памяти картину увиденного и чуть не побежал за Натахой. — От десяти до пятнадцати, навскидку. Не смотри.

Задержал дыхание и заставил себя заглянуть снова.

— Четырнадцать, — выдохнул, закрыв дверь. — И лежат они тут давно. Не проси меня их осматривать.

— Их убири?

— Нет, блядь, они сами оторвали себе головы.

— Прости, я групая.

— Ты прости, я на нервах.

Вернулась, утирая рот, бледная Натаха.

— К-к-к… Кто их так?

— Откуда мне знать?

— И что мы будем с ними делать?

— Никогда больше не откроем эту дверь. Что бы ни лежало у них в карманах, я не полезу ковыряться в растёкшихся по полу трупах, извини. Нет, конечно, если ты хочешь, то можешь сама…

Натаха сбледнула и убежала обратно.

— Не хосет, — констатировала Сэкиль.

Следующую дверь мы открываем с опаской, тщательно принюхиваясь, но внутри пусто.

— Сдесь кто-то жир!

На кровати застелено бельё. Одеяло аккуратно заправлено.

Ничего ценного не нашлось, хотя Натаха усорочила какую-то мелочёвку. Даже странно. Благодаря нашим блужданиям у общины есть, например, фонарик, два паршивых складных ножа, три зажигалки, утюг, который некуда включать, фен, который тоже некуда включать, но Натаха приспособила его в душевой, запитав от лампочки проводами на устрашающих скрутках, обмотанных пластырем. Розеток нет, но когда женщины чего-то дружно хотят… В общем, много чего валяется.

А тут вообще ничего.

Абуто не соврала — дверь на лестницу чёрного хода мы нашли. Замаскирована шикарно, если б не знали, чего и где искать — сто раз бы прошли мимо и не подумали. Дверь закрыта и открывается только изнутри, с лестницы. Если, конечно, у вас нет Натахи, которая подцепила защелку сложным крючком из плющеной проволоки. Интересное у неё, видать, прошлое.

— Это точно не пожарная лестница, — заявила наша взломщица. — Какой смысл делать пожарную лестницу, на которую при пожаре хрен попадёшь?

Логично, черт побери.

— Интересно, на насем этазе такая есть?

Вот и мне интересно.

Оказалось — есть. Отсчитав по пролётам неудобной, узкой, скудно освещённой лестницы, я толкнул дверь — и она открылась. Прямо перед Стасиком, который чуть не описался от неожиданности.

— Э… тут дверь? — глупо спросил он.

— Нет, её тут нет, идиота кусок, — грубо ответила Натаха, ковыряясь в защёлке. — Всё, теперь не закроется.

Порадовался своему глазомеру — дверь, как я и ожидал, открылась возле комнаты, где убили Абуто. Снаружи она выглядит как выступ в стене, часть несущей конструкции. Ни за что не подумаешь.

— А я вас жду… У нас, оказывается, Константин пропал…

В столовой опять гудит народ. Быстро Стасик вернул себе воображаемые вожжи — пытается рулить повесткой, но никто его не слушает. Я, признаться, вообще не помню никакого Константина. Но это ничего не значит. Я дохера всего не помню. Лица знакомые — а кого как зовут, кто чем дышит, кто с кем спит — без понятия.

Я, вот, опять ни с кем не сплю. Женского полу примерно половина контингента, некоторые даже вполне симпатичные, но, похоже, Сэкиль с Натахой их надёжно отпугивают самим фактом своего существования. Может, всё-таки того? В яшмовую дырку нефритовым хреном?

Стасик, надо отдать ему должное, добился относительной тишины.

— Люди! — пафосно начал он.

— Хуй на блюде!

— По делу говори!

Не уважают тут самозваного старосту.

— У нас пропал член общины, Константин.

— Да какой там член! — выкрикнула с места какая-то женщина. — Было б о чём говорить!

С разных сторон послышалось женское хихиканье. Похоже, многие имеют на этот счёт собственное мнение. Пожалуй, и хорошо, что я тут ни с кем не сплю, а то сравнений не оберёшься.

— Дело серьёзное! — настаивал Стасик. — Он не завтракал и не обедал, в комнате его нет. Пожалуйста, припомните, кто когда его в последний раз видел?

После долгих препирательств выяснилось, что последней его наблюдала как раз та женщина, что имела нелестное мнение о размерах. Причём как раз по этом вопросу.

— Ну да, смотреть там не на что, — без малейшего смущения заявила она, — но зато как он языком…

Разноголосый женский гул выразил согласие. Да, развлечений тут немного, так что приходится брать всё от имеющихся.

— Оу, какие посрые бабы! — тихо выразила свое неодобрение Сэкиль. — Разве мозно обсуздать вот так музсина? То, что дераесся в кровати, дорзно оставасся там!

И покосилась на меня с намёком. Я сделал вид, что не заметил.

В общем, упомянутый Константин донёс в массы своё язычество, после чего удовлетворённая тётка его покинула. Это было «ночью» — часов тут нет. Больше, похоже, его никто не видел. Это странно, потому что деться тут, в общем, некуда. Загадка.

Так ни с чем и разошлись. Стасик пытался сагитировать людей на что-нибудь, но его даже на хер слать ленились. Наверное, потому что он так и не придумал, на что именно. Просто ему очень хотелось покомандовать.

Пичалька.

Глава 6. Аспид

Sometimes I’ve believed as many as six

impossible things before breakfast.

Lewis Caroll. Through the looking-glass

— Тондоныч, к вам можно?

— Заходи, Мила. Садись. Чай? Печенье?

— Нет, Тондоныч, не надо ничего. Я поговорить.

— Конечно, давай поговорим.

Волосы в два цвета, длинная чёлка закрывает правый глаз, левый густо обведён (наноскин), в перегородке острого носика колечко (настоящее). Не красавица, но и нет причины для комплексов. Но она, конечно, комплексует. Они все комплексуют, возраст такой. Миле пятнадцать, и она хорошая девочка. Талантливая вирт-художница, мастер скин-живописи, автор множества популярных скин-мем-имиджей. Сейчас её кожа (открытая прозрачной рубашкой сверху до пояса кроме непрозрачной полосы на груди) чиста, но это такой странный жест уважения. Дети отчего-то считают, что я противник наноскина.

На самом деле я, скорее, рад, что его не придётся однажды выжигать с кожи лазером. В татуировках мне не нравится перманентность — принудительная фиксация сиюмоментного вкуса в графике. Нравится им запускать по себе картинки — да и пусть. Чем бы дети ни тешились, учитывая, что жизнь у них не так чтобы полна счастья. Тем не менее, есть устойчивая байка, идущая, как и положено, от старших к младшим: «Аспид ненавидит скины! Он, конечно, слова не скажет, это ж Аспид, но так посмотрит! Брррр!» Одна из многих баек про меня. Должны же дети кого-то мифологизировать? Когда их директор — Жуткий Монстр Аспид, они чувствуют себя защищёнными. Хорошо иметь личного дракона.

Но наноскины считается хорошим тоном при визите ко мне убирать.

— Тондоныч, вас искала такая девушка, Алёна. Похожа на Джиу из Дорамы.

— Она меня уже нашла.

— Я знаю, да. Я хотела сказать, что она не первый раз вас ищет. И она странная.

— Более странная, чем мы? — улыбнулся я.

Девиз с первых дней моего директорства: «Мы странные, но клёвые!». Если бы у нас был флаг, можно было бы на нём вышить. Надо было как-то отпозиционировать «странных нас» от целого города «нестранных их», и ничего лучшего в голову не пришло. Город сейчас уже не тот, но девиз прижился. И дети им даже гордятся.

Странные дети.

Но клёвые.

— Да, Тондоныч, — серьёзно ответила Мила. — Она встретила меня на улице, завязала разговор. Раньше как-то заходила, ну, знаете, как городские — повирить…

Новый вид молодежного досуга — «вирить». Объединяет личные коммуникации с виртуальными, нечто между игрой, беседой, флиртом и джем-сейшеном. Коллективное самовыражение в наступившем «времени кобольда». Не знаю, каково это, меня участвовать по понятным причинам не зовут. Несколько более интерактивно, чем сидеть каждый в своём смарте.

— И что она хотела?

— Спрашивала про вас. Что вы нам рассказываете, с кем общаетесь, что любите, кого выделяете. Про… Про Марту интересовалась… — девочка покраснела.

Несуразность моей личной жизни воспитанникам (а особенно — воспитанницам) очевидна, увы. Хорошо хоть попытки строить мне глазки прекратились. Я слишком старый даже для фрейдистских заморочек девичьей безотцовщины.

О чём они шепчутся — знать не хочу. Технически, система контроля есть, это же «время кобольда». Но я торжественно обещал детям, что не буду за ними подсматривать. И мне поверили. Это ж каким гондоном надо быть, чтобы их обмануть? Хватало ситуаций, когда был соблазн — подростки склонны к внезапным безумствам, — но я обходился обычными взрослыми подлостями: превосходством в жизненном опыте, хитростью, манипуляциями и психологическим давлением. У них и так проблемы с доверием, этот мир уже их хорошенько кинул.

— И что ты ей рассказала?

— Простите, Тондоныч, больше, чем стоило бы… Сама не знаю как, честно! Мы сели в кафе, она угостила меня мороженым, начала расспрашивать — и меня как понесло! Я прям заткнуться не могла! Говорила и говорила… Ну, всё, что сама знаю, и что про вас треплются всякие… И по Марту… Как она… с вами… И что про Клюсю всё вранье, что вы хороший, но бываете грустный…

— Так, так, стоп. Мила, для начала — перестань реветь.

— Мне та-а-ак сты-ы-ыдно! Я должна была сразу рассказать, но мне было стыдно! Я потом в Макара вернулась, сначала ничего, а потом ка-а-ак поняла! Меня аж затошнило: «Ох, думаю, что я же какой-то девчонке всё-всё растрепала? Она же не наша!» Мало ли что на Джиу похожа…

— Мила, ничего страшного не случилось. Не переживай. Ты не можешь рассказать обо мне ничего секретного. У меня нет секретов.

— Правда? Вы не сердитесь?

— Слухи о том, что я ем детей, немного преувеличены.

— Я знаю. Простите, я сделала глупость.

— Глупости случаются. Нашла силы рассказать — и умничка. Иди, умойся и успокойся, всё будет хорошо.

— Точно?

— Верняк.

— Спасибо!

Что-то я всё меньше себе верю.

Нетта проявилась в полутьме зашторенного кабинета. Цветные глаза светятся золотом и мёдом. Остальное мой мозг решил не раскрашивать. Я залюбовался — вкус на ракурс у неё отменный. Каждый раз — будто портрет кисти старых мастеров.

— А ты изменилась, — отметил я внезапно.

Постепенные изменения не замечаешь, но меня вдруг осенило — это давно уже не та смешная глазастая девица, которая дурачилась и резвилась в игре. Это взрослая женщина с тонкими и строгими, слегка даже трагичными чертами лица.

— Повзрослела, Антон. Как и ты.

— Зачем?

— А зачем тебе сорок?

Хороший вопрос. Кому бы его задать?

— Нетта, душа моя, у меня хреновые предчувствия.

— Антон, друг мой, а у тебя бывает иначе?

— Нет, — признался я. — Давно уже нет. Нетта, почему мне так херово?

— Потому что ты одинок.

— Глупости. У меня есть дочь и сын. У меня есть Клюся. У меня куча проблемных детишек с отменными тараканами в бошках. У меня, надеюсь, ещё где-то есть Марта. У меня есть ты.

— Это всё не то, Антон. Это те, кто опирается на тебя. А на кого обопрёшься ты?

— На тебя?

— Меня нет, друг мой сердечный. Я проекция, игра твоего обманутого мозга. Если ты попробуешь на меня опереться — то просто упадёшь.

Он провела свою руку сквозь мою.

— Помни об этом, Антон. Всегда.

— Да плевать. Весь мир вокруг — игра моего обманутого мозга. И ты лучшая из иллюзий, среди которых я живу.

— Не живи среди иллюзий. Вокруг тебя полно реальных людей, а ты общаешься с последним на свете вирпом.

— Реально последним?

— Кобальт давно отключил персональных помощников. И глядя на тебя, я вижу, что это правильно. Ты просто классический образец вирп-зависимости.

— Так почему же ты не исчезла?

— Не смогла тебя бросить.

— Спасибо.

— Не благодари, это плохая услуга. Ты бы стал нормальным человеком. Иногда думаю, что самоудалиться — это лучшее, что я могу для тебя сделать.

— В жопу нормальность. Только попробуй!

Я всерьёз испугался — мало ли как её растаращит внутренней логикой. Решит, что для меня так лучше — и убьётся с разбегу цифровой башкой о виртуальную стену. И как я жить без неё буду? Единственная сущность, с которой я могу поговорить. Остальным либо на меня насрать (абсолютное большинство людей), либо они от меня зависят (дочь, сын, воспитанники, Марта). Ни с теми, ни с другими нельзя проявлять слабость.

— Нетта, слышишь, не смей! Не бросай меня!

— Не бойся, — грустно вздохнула она, — пока ты сам не захочешь, я не исчезну. Просто не смогу.

— Ну и слава кобольду. Кто мне тогда будет бухгалтерию вести? — перевёл я всё в шутку.

Но Нетта сидела такая реальная и печальная, что у меня аж руки заныли от невозможности её обнять, прижать к себе и поцеловать в макушку. Это бы её утешило, я думаю. Или меня бы утешило, что тоже неплохо. Но жизнь продолжается, и есть ещё те, чьи макушки доступны.

— Па-а-ап! — Мишка обрадовался, кинулся ко мне, был обнят, прижат и поцелован. — Ты уже закончил работать?

— Увы, дружок, пока нет.

— Ну-у-у….

— Как-то навалилось всё сегодня. Но день ещё не закончился, у нас есть шанс.

— У тебя всё время наваливается… — надулся Мишка. И он, чёрт побери, прав.

— Хочешь, пойдём вместе?

— К ушибкам?

— Не надо их так называть.

— Они странные.

— Все странные, Мих. Пойдёшь?

— Пойду, пап. Ты же не бросишь меня, как мама?

— Нет, конечно. С чего это ты вдруг?

— Говорят, приходила полиция, тебя арестуют и посадят в тюрьму!

— Кто говорит…

— Ну… Все…

Понятно, очередной фэйк-шторм среди воспитанников. Мишка не хочет никого сдавать.

— Давай с этим разберёмся?

— Давай, пап.

Мы спустились в гостиную. Там сидят несколько ребят, активно что-то обсуждающих. Краткие реплики, зато по коже мечутся, возникают и пропадают картинки. Скин-толк как он есть. Каждая — мем, означающий либо ситуацию, либо эмоцию, либо и то и то. Я знаю лишь самые базовые, остальные меняются слишком быстро. Надо быть постоянно включённым в контекст, иначе рассинхронизируешься с коллективным бессознательным. Это объединяет. Или нет. Чёрт его поймешь. Но я как глухонемой в их разговорах, состоящих из слов меньше, чем на треть.

— Народ! — я щёлкнул пальцами. — Общее внимание, пожалуйста.

Сидящий ближе всех Николай ойкнул и резко вылинял, приняв вид нормального, а не упавшего в печатный станок со стикерами, подростка. Хотя это я к ним пришёл, а не они ко мне, так что по внутреннему неписанному кодексу не обязан. Это общая территория, мы стараемся придерживаться компромиссов.

Ещё трое проявились в гостиной проекциями, остальные повисли на трансляции. Практически все на связи, пропустившим расскажут, хотят они того или нет.

— Небольшое объявление в целях прекращения панических слухов. Я не совершал никаких преступлений, визит полиции связан с расследованием, в котором я выступаю свидетелем. Никто не тащит меня в тюрьму. Это понятно?

— Вы нас не бросите же, да? — это Олюшка.

Девочка толстая, некрасивая, откровенно глуповатая, избыточно развитая для своего возраста — увы, не умом. Но такая искренняя, эмоциональная и позитивная, что, глядя на неё, невольно улыбаешься. Могла бы стать жертвой буллинга, но не у нас. «Мы странные, но клёвые» — все, без исключения. У нас все шипы — наружу. И не спрашивайте, как мне этого удалось добиться. Лестью, шантажом, угрозами, манипуляциями и давлением. И честными разговорами — иногда это действительно помогает.

— Нет, Олюшка, не брошу. Вы обречены на меня до совершеннолетия, терпите.

— Тондоныч! — девочка вскочила, прижалась ко мне пухлыми телесами и облегченно захихикала.

Я машинально погладил её по голове и огляделся — присутствующие тут виртуально или физически воспитанники смотрели на меня с надеждой, но и с опаской. То, что на мое место город поставит какого-нибудь муниципального засранца, — главная страшилка все семь лет моего директорства, начиная с дебюта в качестве «и.о.». Это немного льстит, хотя причина вовсе не в моих выдающихся педагогических качествах (которых нет), а в страхе быть «снова брошенными», обычном для детдомовцев. Кроме того, при прошлой администрации меня несколько раз пытались «свергнуть», упирая на отсутствие педагогического образования и пытаясь обвинить то в финансовых злоупотреблениях, то в нарушениях этического кодекса педагога (публичное, при детях, вышвыривание за дверь чиновника минобра, сопровождаемое недопустимой лексикой). Спасло только заступничество «Кобольд Системс», которая тогда выступала главным спонсором-попечителем заведения.

Каждый раз «на замену» присылали таких удивительных говноедов, что даже меня оторопь брала, не то, что воспитанников. Так что мрачные ожидания понятны.

— И да, тренировка сегодня по расписанию, — добавил я веско.

Это заявление парадоксально развеяло опасения, лица просветлели даже у тех, что являлся на занятия нехотя, ленясь и избегая физической нагрузки. Стабильность важнее комфорта.

— Пойдем, Мих, проверим, как там наши подопечные.

Может, это и не педагогично — таскать ребенка к ушибкам, но они его любят. Насколько могут. А он, хотя и напрягается от их странностей, но лучше меня с ними ладит. Он добрый. Иногда это важнее.

— Здравствуй, Дима. Как ты сегодня?

— Драсть.

Сидит, смотрит мимо. Видит Миху — и расплывается в улыбке.

— Миша! Пришёл!

— Привет! — говорит смущённый Миха.

Ему немного неловко, что взрослый парень — Диме семнадцать — ведёт себя, как его ровесник. Это нарушает чувство детской возрастной иерархии.

— Повирим? — спрашивает Дима, глядя на него с надеждой.

— Пап, можно?

— Конечно. Я пока остальных обойду.

Миха запрыгнул к Диме на кровать, поджал под себя ноги и жестом создал какую-то невидимую мне проекцию. Парень тихо засмеялся, что для унылых и депрессивных, погруженных в себя ушибков — вообще нонсенс.

Миха молодец. И Дима, в общем, тоже. Они все ничего ребята, просто им не повезло. Многим не повезло.

Мне тоже.

— Рита? Можно?

Осторожно заглядываю, не получив ответа на стук. Но она никогда не отвечает.

— Заходите. Только я смотреть на вас не буду, ладно?

— Как хочешь. Я просто проведать.

— Садитесь тут.

Она лежит, повернувшись лицом к стене, поджав к груди колени. Хлопает ладонью сзади себя.

Осторожно присаживаюсь, она прижимается ко мне спиной. Ей пятнадцать, очень худая брюнетка с остро выпирающими позвонками. Узкое правильное лицо с прямым тонким носом, а её глаз я никогда не видел.

— Ты ела сегодня?

— Да. Тётя Тоня приносила оладушки.

— Вкусные?

— Да. Наверное. Оладушки ведь должны быть вкусными?

— В этом их смысл.

— Тогда вкусные.

— Как твои успехи?

— Не очень. Когда никого нет, я могу повернуться и даже открыть глаза. Но на тётю Тоню посмотреть не смогла, хотя очень старалась. Мне кажется, она расстроилась.

— Ничего, не спеши. Мы же не ждём быстрых успехов, помнишь?

— Помню. Это большой путь, который начинается с первого шага.

— Ты уже сделала по нему немало шагов. В комнате светло, ты не лежишь под одеялом, укрытая с головой, мы разговариваем.

— Спасибо вам.

— Себе скажи спасибо, ты большая умница и не сдаёшься.

— Погладите?

— Конечно.

Я осторожно гладил её ладонью по плечам, спине и волосам, она тихо вздрагивала и прижималась ко мне спиной, как пугливый уличный котенок.

— Спасибо, хватит. Мне не хватает тактильного контакта.

— Понимаю.

— Можете идти, мне стало легче. Я знаю, вас ждут остальные.

— Знаешь?

— Чувствую.

— Справишься с этим?

— Я очень стараюсь.

Я встал и пошел к двери.

— Тондоныч?

Обернулся и увидел чудо — Рита повернула голову. Глаза её были закрыты, а лицо побелело от эмоционального напряжения.

— Вы же меня не бросите?

Почему меня сегодня все об этом спрашивают?

— Ни за что, Рита. У нас впереди ещё большой путь.

Она резко отвернулась к стене и судорожно вцепилась пальцами в одеяло, удерживаясь от желания накинуть его себе на голову.

Смогла. Удержалась. Напряженная спина расслабилась.

— До завтра, — сказал я и ушёл, зная, что ответа не будет.

***

— Привет, Фигля.

— Поздорову, Аспид.

Ей уже за двадцать, и она должна быть в заведении Микульчика, со взрослыми. Туда её и привезли, но она сбежала и как-то оказалась у нас. Скорее всего, пролезла в очередной тайный лаз, до которых всегда была большая охотница. Её пытались забрать, она устроила истерику, Микульчик отстал. Сказал: «Какая, нафиг, разница, один хрен мы не знаем, что с ними делать».

— Как ты, в целом?

— Охти мне. Скудалась доли да ококовела ныне.

— Ты в этом не виновата.

— Вине не повинна, да не виной и пеняюсь.

С тех пор как в Жижецке, как и везде, настало «время кобольда», местный странный говорок быстро забылся. Только Фиглю иной раз пробивает. Она упрямая девица.

— Поговорить не созрела?

— Толмлю до тя бесперечь — зазорно с мертвицей баять.

Фигля уверена, что она умерла. Некоторые очевидные физиологические факты, противоречащие этому утверждению, её не смущают. Упрямая, я ж говорю.

— Меня не напрягает. Может, попробуем?

— Стропотен ты. Неможно.

— Сидеть-то можно?

— Льзя, да всуе. Не отсидишь моё.

— Ничего, я всё же посижу над тобой.

Считая себя мёртвой, Фигля позволяет мне «сидеть над покойницей». Это, в отличие от разговоров, не нарушает её загробного существования. Свет в комнате погашен, так что я зажег маленькую свечку, стоящую на столе.

Девушка легла на спину, скрестила на груди руки. Свеча отбросила тенью на стену её курносый профиль.

— Бедная, бедная Фигля! — сказал я. — Такая молодая, а померла! Какая жалость!

Фигля молча кивнула, значит, всё идет правильно.

— Вот лежит она на смертном ложе, молодица-красавица, глаз не отвести!

На самом деле внешность у девушки обычная. Чуть рыжеватая, немного веснушчатая, с простым круглым лицом. Небольшие серые глаза. Узкие, не знавшие ни помады, ни наноскина губы чуть загнуты уголками вниз.

Фигля приоткрыла левый глаз, глянула — не издеваюсь ли? Но я был серьёзен.

— Как мы такую красу в домовину уложим, а от глаз скроем? Померкнет солнце наше, небо погаснет, незачем будет дальше жить!

Девушка чуть заметно поджала губы и насупила брови. Чует подвох. Она хоть и мертвая, да не дура.

— Как же мы теперь, без звёздочки нашей? Всякий её знал, всякий любил, каждый только о ней и дышал… Пойдем безутешны за гробом, слезами путь поливая, плача и стеная! «Где ты где, голубица сизокрылая! На кого нас покинула! Не целовать нам твои уста сахарные! Не припадать к твоим ногам стройным! Не мацать твои сиськи круглые!..»

— Зорно туганить угланства ради, — обиделась Фигля. — Не чтительно тризне.

Помолчала и добавила грустно.

— Не басенька я, непородна, любови не ведала, сердцем пуста была.

— Так может, и не помирать вот так, насухую? Девка ты молодая, справная, найдёшь ещё себе счастье.

— Не понимаешь, — отбросила свой говор Фигля, — думаешь, я дуркую. Вообразила всякое. Умом двинулась.

Она села на кровати, перестав изображать покойницу.

— Ты мне добра хочешь, Аспид, я знаю. Ты всем добра хочешь, хоть и не от большого ума. Да только я и правда померла. Тому не обязательно, чтобы сердце не билось. Умереть можно и тут.

Она постучала пальцем с обгрызенным ногтем по виску.

— Вот я там и померла. Керста ждёт.

— Подождёт, — сказал я спокойно. — Ей спешить некуда. Расскажи лучше, что случилось с тобой.

Разговорить Фиглю удалось впервые, и я чувствовал себя сапёром на минном поле — не ткнуться случайно не туда, не разрушить момент.

— Говорю же — померла.

— Мертвей видали. Мне бы конкретнее — обстоятельства смерти, орудие убийства, кто, когда, почему, за что…

— Не смогу объяснить. Рада бы — да не умею.

— Ты не объясняй. Просто скажи, как было.

— А нечего говорить. Велела мне азовка приглядеть за… Неважно, за кем. Я следила-следила, да вдруг раз — и померла. Я к азовке бегом, а её нету и шибайка её исчезла, как не было. Вот тут я и поняла — кончилось всё. И не жила, службу служила, и померла — покою нет.

— Грустная история.

— Не грустней твоей, Аспид.

— Не будем бедами мериться, Фигля. Что же мне делать с тобой?

— Ничего не делай. Просто приходи иногда надо мной посидеть. Доброе слово и покойнице приятно.

Она опять улеглась на спину и сложила руки на груди.

— Что-то происходит, Фигля, — сказал я, вставая. — Говно какое-то.

— Нет, Аспид, — ответила она равнодушно. — Всё давно произошло. Но ты приходи, пока есть к кому.

Я поцеловал мертвую девушку — как положено, в лобик, — и вышел.

***

Остался последний визит на сегодня. Всегда откладываю, потом нервы ни к черту.

— Привет, Борис.

— Нахер пошел, тварь!

— Как всегда любезен, значит, всё в порядке.

— Мерзость! Ненавижу!

— Я тоже рад тебя видеть.

Лицо мальчика превращается в маску смерти, наноскины заливают худой торс анимированными сценами зверских убийств и кровавых расчленений меня. Удивительная точность управления. Это, говорят, большое искусство — не просто последовательность готовых картинок воспроизвести, а создать на лету сюжетную анимацию. Талантливый ребёнок.

— Проваливай!

— Чуть позже.

Ему лет двенадцать-тринадцать. Кроме Фигли, которая сама по себе тот ещё персонаж, про ушибков ничего точно сказать нельзя. Опознать их не удалось, что в мире пришедшего Кобольда казалось невероятным. Однако факт: всё, что мы про них знаем — только с их слов. Тех, кто может и хочет говорить. Их биометрия отсутствует в базах, чего категорически быть не может. Но я, как Белая Королева, «успеваю поверить в десяток невозможностей до завтрака».

— Я бы убил вас всех, но вы и так давно сдохли.

Борис — антифигля. Он считает, что один живой среди ходячих покойников. И его это бесит. Впрочем, меня бы тоже раздражало, наверное.

— А чем мы тебе так мешаем?

— Вас не должно быть. Вам нет места. Вы должны исчезнуть.

— А тебе одному скучно не будет?

— Я не один. Нас много. Но пока вы не исчезнете, мы не можем жить.

— А что вы будете делать, если мы исчезнем?

— Унаследуем землю.

— Для чего?

— Для настоящей жизни!

— И какая она, настоящая?

— Тебе, дохлая тварь, не понять!

Вот и поговорили. Да, это, конечно история для психиатра, и он тоже к нему ходит. Но доктору Микульчику и взрослых ушибков хватает.

— Жалобы, предложения, пожелания будут? «Чтоб вы сдохли!» не считается.

— Не приходи ко мне больше!

— Увы, не могу. Работа такая. Мне это тоже не доставляет удовольствия, поверь.

— Не доставляет?

— Вообще ни разу.

— Тогда приходи. Помучайся.

— Добрый ты, Борь.

— Не тебе судить, тварь!

Да, такие могут унаследовать землю. Но лучше не надо.

— Всё, пап? Идём?

— Да, Мих, пора. Дима, ты как?

Дима меня игнорирует.

— Мы поиграли, пап. Он нормально. Ну, почти…

Подросток выглядит заметно лучше. Миха и правда ему помогает, как-то по-своему.

— Пока, Дима, до завтра.

— Дсвдн.

О, ну хоть что-то.

Я честно собирался посвятить пару часов сыну. Я слишком редко остаюсь с ним вдвоём, без того, чтобы кто-то не прибежал со своими проблемами. Боюсь, он чувствует себя не главной фигурой в моей жизни. Я хреновый отец.

Но в гостиной меня ждала Лайса.

— Беги к себе, — со вздохом отправил я Миху, — обстоятельства против нас.

— Всё будет хорошо, пап?

Я посмотрел на сурово насупленные бровки майора Волот и засомневался. Выражение её симпатичного личика не обещало хороших исходов.

— Надеюсь.

Он очень по-взрослому вздохнул и ушёл к себе. Чёрт, как неудачно всё складывается сегодня.

— Пойдём в кабинет, гражданка начальница?

— Не ёрничай, дело серьёзное.

— Итак, две новости. Обе так себе, — заявила Лайса, завалившись в кресло и выставив на обозрение ноги.

— Давай тогда самую паршивую.

— Девочка, которая к тебе приходила, Алёна.

— Да?

— Мы её не нашли.

— Серьёзно? Так бывает? Мы же в кобальте!

— Наши спецы говорят, что не бывает.

Ах, ну да. Ещё одна невозможность-до-завтрака. Хотя время уже обеденное.

Всё вокруг — кобальт. Все сети, все поверхности, все системы. Как и предсказывал в своё время Петрович, «Кобальт системс» (они же «кобальт», они же «кобольд») поглотила всё. Пришло «время кобольда», когда все коммуникации, транзакции и взаимодействия идут с участием сети. А сеть — это «кобальт». Не могу сказать, что это плохо. И комфорт жизни заметно вырос, и нас не поработили роботы. Сервисы развились до степеней неимоверных, социально-государственный прессинг упал до минимума, протестуют против абсолютной сетецентричности нынешней жизни только упоротые криптоманьяки в шапочках из фольги. Но они всегда против чего-нибудь протестуют.

Я и сам раньше работал на кобальтов. Сначала рядовым фиктором, потом фиктор-ментором. А потом «Кобальт системс» заявила, что я могу быть свободен от трудовых обязанностей, потому что фикторов больше нет. Виртуал не нуждается в творцах, потому что виртуалом стало вообще всё. Теперь я просто грустный, нищий и очень усталый директор детдома на крошечной муниципальной зарплате. Впрочем, жизнь в Жижецке недорогая, жильё и питание у меня казённые, запросы скромные.

— Антон, — спросила Лайса задушевным тоном, — как твоё душевное здоровье? Строго между нами, разумеется.

— Строго между нами — не дождешься!

— И никаких котов?

Я покосился на подоконник. Кот приоткрыл зелёный глаз, окинул взглядом диспозицию и закрыл его обратно. Чёрной сволочи это не интересно.

Лайса считала движение глаз.

— Значит, есть.

— Я буду всё отрицать!

— Антон, пойми, я тебя до сих пор не сдала и не собираюсь. Если в администрации узнают, что у тебя галлюцинации, то ты вылетишь с директорства моментально.

В Горсовете многие считают, что я — заноза в заднице. Не могу сказать, что они так уж не правы, и последняя попытка моего смещения с должности не добрала совсем чуть-чуть голосов. Нынешний мэр, надо отдать ему должное, не такая мрачная залупа, как предыдущий, но большой любви между нами всё равно не сложилось. В глубине души он считает, что на недвижимость в центре города можно найти более выгодного арендатора, чем на висящий на городском бюджете детдом. Намекал, что мы могли бы съехать в апартаменты поменьше, подальше и похуже.

— Зачем вам этот городской шум? — закатывал крошечные близко посаженные глазки градоначальник. — На окраинах лучше воздух, меньше пыли, дешевле аренда…

Я мысленно показывал ему средний палец, но отвечал вежливо. Мол, для детей переезд — неоправданный стресс, им тяжело привыкать к переменам, здание «Макара» всегда было детским приютом, Кобальт-Системс во времена нашего сотрудничества отремонтировала его и оснастила наилучшим коммуникационным оборудованием для виртуального обучения. Широкие каналы, проекционные поверхности высшего класса, лицензионный доступ к образовательным нейросетям, вирт-педиатрия вип-категории и так далее. Нашему медкабинету Микульчик завидует лютой завистью и постоянно подсовывает городских детей на диагностику. А вы что там сделаете? Торговый центр? Офисный улей? Кому это вообще надо сейчас?

Мэр отвечал уклончиво, что есть, мол, многообещающие проекты…

Я не без оснований подозревал, что обещают они в первую очередь солидный откат.

В общем, стоит мне на чём-то проколоться, и говно пойдет по трубам. Они, небось, уже и нового директора присмотрели.

Предыдущий кандидат на моё место пускал слюни на девочек. Предпредыдущий — на мальчиков. А тот, что перед ним, — на имущество и мебель. Где они таких только находят? А следующему надо будет только подмахнуть бумажку на переезд в другое помещение. Минутное дело, хорошие деньги. Кто откажется?

И только на детей всем насрать.

— Лайса, если ты решила, что мне всё померещилось — то нет. Я был там, где был, и видел то, что видел.

— Я знаю, — вздохнула мадам начальница полиции. — Но лучше бы у тебя были галлюцинации… Помнишь, когда мы познакомились, в городе пропадали люди?

— Такое забудешь.

— Так вот, теперь люди появляются. И это ничуть не лучше.

***

— Нетта, мне кажется, или мы опять в жопе? — спросил я, когда Лайса ушла.

— Это называется «стабильность», — вирп изящно расположилась в освободившемся кресле. — Зачем ты вообще связался с этой девочкой?

— Кем бы она ни была, это ребёнок в беде.

— У тебя на этом фиксация, как сказал бы доктор Микульчик. На детях в беде.

— У кого-то же должна быть?

— Я не против, Антон, — мягко сказала Нетта, — но ты не можешь взвалить на себя все беды мира.

— Нетта, душа моя электронная, не изображай из меня Данко. Я не собираюсь освещать Человечеству путь собственной пылающей жопой. Это просто ребёнок, который пришёл к нам за помощью. Мы можем хотя бы попробовать ему помочь.

— Который?

— Что?

— Который по счету ребёнок пришел к нам за помощью, и ты за него впрягся?

— А какая разница? Ты к чему клонишь, совесть моя облачная?

— Я напомню, — Нетта встала с кресла, подбоченилась и смешно склонила голову на бок, как янтарноглазая сова.

— Начну с Клюси. Ты влез в её проблемы с отчимом, который был, между прочим, мэр города, вообще не понимая, что происходит. Тебя чуть не прибили пару раз, и дел ты наворотил…

— Ну и где теперь тот Мизгирь? — спросил я мрачно. — А я всё ещё тут.

— Мизгирь, конечно, уехал. Но его друзья всё ещё в горсовете. А ты до сих пор чужой здесь.

— Перебьюсь.

— Карина. Ты вытащил её из-под статьи, испортив отношения с Лайсой и областным министерством образования.

— Они бы её сожрали и высрали. Да, девочка наделала глупостей, но блин! Ей пятнадцать, а ей бы жизнь сломали. С тем портфеленосцем я погорячился, конечно, но он сам нарвался, согласись.

— Да-да, он имел глупость прийти в подведомственное ему учреждение и начать требовать исполнения совершенно законных постановлений. Конечно «нарвался»! Именно так это и называется.

— Да ладно, обошлось же. И «законные» не значит «разумные».

— Обошлось, потому что за тебя поручился Кобальт, а не потому, что всех впечатлил фингал, который ты поставил.

— Ты к чему клонишь, красавица?

— Егор.

— Ну, не начинай! Они бы закатали его на психокоррекцию.

— И?

— Возможно, это было бы правильно, — признал я. — Но тогда мне так не казалось.

— Ты не поссорился насмерть с Микульчиком только потому, что с ним невозможно поссориться. Но нельзя сказать, что ты плохо старался.

— Я извинился! Потом.

— А перед инспектором ювеналки? Тоже извинился?

— Пытался. Но он свалил сразу после того, как ему наложили гипс.

— Скажи мне, Антон, только честно — это разумное поведение взрослого ответственного человека, которому на днях стукнет сорок?

— Ну, Нетта…

— Что, «Нетта»? Кто тебе скажет это, кроме меня? Терпи. Он, между прочим, накатал такую кляузу, что тебя чудом не вышибли.

— Но не вышибли же!

— Не потому, что ты не заслужил, а потому что в Жижецке исполнять требования федералов не любят чуть-чуть больше, чем тебя.

— Ты меня пилишь, как будто жена!

— Кстати, о жене.

— Нетта! Ну не надо!

— Надо. Надо решать.

— Зачем? — застонал я.

— Затем, что игнорирование никак не помогает. Ты запиваешь антидепрессанты алкоголем — если это «нормально», то что тогда «проблема»? Ходишь на взводе и двумя руками крышу придерживаешь. Лайса не зря на тебя так накинулась, она чувствует, что ты неадекватен.

— И что?

— Разведись с Мартой. Найди себе женщину. Женись или хотя бы заведи отношения.

— Зачем?

— Напомнить, сколько у тебя не было секса?

— Мне не восемнадцать, переживу!

— Антон, эта дурацкая связь разрушает тебя и не спасает её. Ты два года в хронической депрессии и полгода в тихом запое. Ты каждый вечер мучаешься от болей. Я это знаю, ты это знаешь. Ты очень талантливо притворяешься, никто не замечает. Но организм не обманешь. Что тебе Микульчик сказал?

— Что это психосоматика. Но он психиатр, у него все «психо». Я, вот, думаю, это та жесткая посадка в Сомали мне икается. Я так приложился тогда жопой об ящик с бэка… Думал, позвоночник в трусы осыплется. Ноют старые раны! Возраст, детка, ничего не поделаешь.

— Ты отказался от терапии, выбрав алкоголь и таблетки.

— Виски вкусней и дешевле.

— Антон! — Нетта нахмурилась и топнула красивой виртуальной ножкой.

— Ну блин, допустим разведусь я с Мартой. И что изменится-то? Только лишний повод для ювеналов — женатый директор детдома напрягает их меньше.

— Ты травмировался не в упавшем вертолете. Ты травмировался гораздо раньше. И мы оба знаем, чем. Ты ухитрился дотянуть с этим до сорока, но…

— Нетта, солнце мое электрическое, ты во всем права. Ты умничка, и я ценю твою заботу. Но я не знаю, что со всем этим дерьмом делать. Я сумасшедший старый кретин с галлюцинациями, ПТСР, проблемами с управлением гневом и чертовски маленькой зарплатой. И да, я уже не помню, когда у меня был секс. Меня держит только то, что я нужен этим детям, а то бы я, наверное, застрелился нахер.

Отстань от меня, не в Марте тут дело.

Глава 7. Кэп

I can’t go back to yesterday because I was a different person then.

Lewis Carroll. Alice in Wonderland

— Кэп? — Натаха засунула голову в дверь. Лицо бледное и растерянное.

— Что опять?

— Пойдём. Там… В общем, увидишь.

Натаха с Васяткой как бы случайно встретились в душе и направились в «поебушкин угол» — крайнюю душевую секцию, которая стоит перпендикулярно к остальным, образуя такой интимный закуток. Использовался он понятно для чего, там даже занавесочку приспособили. Если занавесочка задёрнута, то все делают вид, что не замечают сопения и мокрых шлепков. Люди взрослые. Натаха с Васяткой как раз решили мокро пошлёпать, а там оказался пропавший Константин. Головы при нём не было, но Натаха его моментально опознала по… неважно чему. Ну что же, размер имеет значение. Всякое желание в них пропало, и Натаха прибежала доложить.

Голова, как по мне, оторвана. «Отделена от туловища продольным разрывным усилием», — всплыло в памяти. Может, я полицейский, а не военный? Есть смутное ощущение, что вижу такое не первый раз. Даже почти не тошнит.

В «поебушкином углу» сухо, сюда не мыться ходят, но крови возле тела буквально несколько капель. Где остальные пять литров? Есть у меня мысли на этот счёт. И они мне не нравятся. Вопрос: «Где голова?» — тоже вызывает некоторый интерес.

— Ты думаес то зе, сто и я? — спросила умненькая Сэкиль.

— Есть такая вероятность.

— А что вы подумали? — Натаха, кажется, вообще забыла думать. Очень уж нервный день.

— Что же нам делать? — заламывая руки, вещал Стасик. — Такой кошмар, такой кошмар! Мы все в опасности! И божемой, божемой, божемой, куда мы денем тело несчастного Константина?

Кстати, не праздный вопрос. Кладбища тут нет, в мусоропровод он не пролезет, да и как-то это… Неуважительно, что ли. А чего все на меня вылупились?

— Кэп?

— Отвянь, Стасик. Это либо хозвопрос, тогда он в твоём ведении, либо соцвопрос — тогда тем более в твоём. Ты так хотел заботиться о людях — вот тебе повод проявить себя.

Стасик надулся, но возразить ему было нечего. Назвался груздем — не говори, что не дюж.

— Андрей! — сказал он повелительно.

— Чо сразу «Андрей»? — ответил неказистый мужчинка с лицом страдающего без выпивки алкоголика.

— Тебе поручаю. Займись.

— И что я с ним делать должен? Сожрать?

— Не волнует. Придумай что-нибудь.

— А что я? Вон, Валера без дела мается…

— Я поручил тебе, а кому ты делегируешь, мне не интересно. Спрошу с тебя.

— Кэп! — Натаха смотрела на меня укоризненно. — Не по-человечески как-то.

Неужели покойный и правда был так хорош в некоторых аспектах?

Но она права — они тут будут заламывать руки и спихивать друг на друга ответственность, пока тело не завоняется, а потом учинят какую-нибудь несусветную глупость. Сжечь, например, попытаются. На ножках, отломанных от стульев, потому что больше не на чем.

— Ладно, — сказал я, вставая, — позабочусь о покойном, раз у всех руки из жопы. Прощайтесь с ним, оплакивайте, отпевайте или что вы там хотели, но через полчаса тело должно быть упаковано в мешок и лежать на площадке. Не будет — не обижайтесь.

Натаха и Сэкиль встали и пошли за мной.

— Редяной ад? — спросила азиатка.

— А куда ещё?

— Ох… — поёжилась Натаха. — Пойду напялю на себя чего-то.

«Ледяным адом» мы назвали этаж, где по каким-то неизвестным причинам холодно, как в жопе Деда Мороза. Когда мы туда заглянули, у меня аж яйца втянулись внутрь. Ловить там было нечего, Сэкиль тут же заявила, что у неё сейчас соски с сисек отломятся, и мы свалили. В общем, если нужен морг, то ничего лучше не придумать.

Я просто натянул три футболки одна поверх другой, потому что больше никакой одежды у меня нет. Рубаху, и ту чёртов Стасик испортил. Запасливая Натаха надела свою бронежилетку. Азиатка дополнила туалет парой шарфиков и изящными перчатками. Охренеть мы полярники.

Безголовое тело нам, брезгливо отворачиваясь, притащили местные чмыри Андрей и Валера, достаточно убогие, чтобы слушаться Стасика. Его замотали в одеяло и перевязали разодранными на полосы простынями.

— Я возьму, — решительно сказала Натаха и, коротко хэкнув, взвалила труп на плечо.

К концу спуска по лестнице она побагровела лицом, как свёкла, и дышит с присвистом, но от помощи отказывается. У Сэкиль в кои-то веки хватает такта её не подначивать.

Дверь покрыта инеем и примёрзла, но к этому мы готовы. Пара ударов Натахиной суперкувалдой по углам косяка, и я, обхватив ручку отобранным у Сэкиль шарфиком, открываю вход в морозную темноту. С шарфиком — это уже горький опыт, в прошлый раз клок кожи оставил на ручке. Не ожидал.

— Оу, сюка, как писидеси хородно!

Согласен. Аж в зобу дыхание спёрло.

— Куда его? — мрачно спросила Натаха.

— Давай, вон, на кровать.

Кровать без матраса и белья, но ему-то пофиг. Под весом тела сетка морозно хрустнула. А за спиной громко хлопнула дверь.

— Блядь! — с чувством сказала Натаха, разом потеряв свой торжественный похоронный настрой.

Входная дверь закрыта. В свете фонарика Сэкиль мы пытаемся её открыть — чёрта с два. Замка с этой стороны нет, был ли с той — я не помню. Удары кувалды, нанесённые Натахой, оставляют невнятные вмятины, сама дверь даже не колышется.

— Оу, какая падра? — риторически спрашивает азиатка.

Да уж, не сквозняком же её закрыло? Нет тут сквозняков. А вот холод есть. И вот сейчас перед закрытой дверью он чувствуется как-то особенно сильно.

— Бегом! — скомандовал я и ломанулся по коридору вперёд.

Тонкая подошва спортивных туфель создаёт ощущение бега босиком по льду. Коридор тёмен и пуст, двери комнат закрыты.

— Здесь должна быть!

— Так ты к чёрному ходу бежал, Кэп? — догадалась Натаха.

Вот же тётка — побежала за мной, даже не спросив, куда и зачем. От двери, за которой такое, кажется, близкое спасение… Сэкиль-то наверняка сразу сообразила, что к чему, и что эту дверь мы хрен вышибем. Тот, кто нас закрыл, наверняка об этом позаботился.

— Сейчас, сейчас… — бормотала Натаха. — Блин, Сека, да свети ты нормально, не тряси фонарик!

— Руки дрозат! Хородно, брять! Примерзра узе к нему…

— Кэп, тут нет двери!

— Уверена?

— Как в своей жопе.

— Оу, такой зопе надо верить! — не удержалась синеватая уже Сэкиль.

— За мной! Хватайте стулья из комнат и бегом!

Женщины, не стали спрашивать, где я собрался на них сидеть, — прихватили по стулу и побежали за мной. Я тащил сразу два.

— Мусоропровод, Кэп?

А вот тут Натаха сообразила быстрее и сразу кинулась, чертыхаясь и обжигаясь о ледяное железо, откручивать гайки ревизионного лючка. А я с размаху навернул стулом об угол. Ещё раз, и ещё — пока он не разлетелся на палки. Азиатка последовала моему примеру — завизжала «Ки-и-ия!» шарахнула стулом об пол.

Чтобы развести огонь, пришлось пожертвовать чистым листом для рукописи — это быстрее, чем строгать щепки из крепкой мебельной древесины. Хорошо, что мебель тут деревянная, а не из прессованного говна с опилками. Закрытая дверь мусоропроводного тупичка обеспечила небольшой объём, который легко прогреть, а через трубу мусоропровода вытягивает дым. Пока костёр разгорался, я стащил всю мебель, до которой успел дотянуться, и теперь у нас даже есть по стулу, чтобы сидеть вокруг костра.

— Ноги поднимите с пола, отморозите, — сказал я.

— Я узе не сюствую, — пожаловалась Сэкиль.

Ещё бы. В мороз нет обуви хуже кед.

— Разувайся и давай сюда ноги.

Да, белые ледышки.

Я аккуратно их растёр и засунул стопы себе под майку, чуть не взвыв от ледяного прикосновения.

— Корет!

— Пусть колет, это хорошо. Это кровообращение восстанавливается. Натаха, ты как?

— Руки поморозила об ключи. Но это ничего, это я сама. Давай, грей лытки этой бесстыжей.

Натаха надулась и сунула руки себе под мышки крест-накрест.

— А сто сразу «бесстызая»? — спросила с невинным видом Сэкиль. Отогревшиеся пальчики ног стали щекотно прихватывать меня за живот.

— А то, — буркнула женщина, — я же вижу, что ты к Кэпу так и липнешь.

— Не у всех зе есть Васятка.

— Но-но, — смутилась Натаха, — у меня, знаешь, кавалеров не вагон. Выбирать не приходится.

— А у меня вообсе нет! Все думают, сто я зенсина Кэпа. А Кэп трахает негритянку, которая пытается нас убить.

— Убить? Негритянка? — растерялась Натаха.

— Сэкиль решила, что Константина убила Абуто, — пояснил я, давно продумав эту идею, — и это его кровью залита комната. Поэтому в душевой крови не было. А если кровь его, то Абуто, скорее всего, жива. А раз жива — то скрылась. А раз скрылась — то что-то нехорошее задумала. А раз так — то и дверь тоже она захлопнула. Гипотеза, не умножающая сущности.

Азиатка закивала, подтверждая.

— Но зачем ей это, Кэп?

— Не знаю, Натах. С одной стороны — это просто версия. Я в ней сильно сомневаюсь. С другой — может, не зря её к трубе приковали. Мы же с тамошними не разговаривали.

— Они же людоеды, Кэп!

— Это мы знаем только со слов Абуто.

— Они выгрядери не осень гостеприимно, — напомнила Сэкиль.

— Возможно, с их точки зрения, мы освободили опасную преступницу. Всякий бы возмутился. Но ты права — выглядели они как наглухо ёбнутые засранцы. Не хотелось близко знакомиться.

— Кэп, стульев тут надолго не хватит, — констатировала Натаха.

— Нам надо передохнуть и подумать, не примёрзнув при этом к полу. Все, Сэкиль, забирай свои ноги. Вижу, подвижность полностью восстановилась. Даже чересчур.

Шаловливая ножка уже расположилась несколько ниже, чем стоило бы.

— Оу, Кэп, я знаю один хоросый способ согреться…

— И когда мы замёрзнем, из нас выйдет очень неприличная парная статуя…

— Я просто хотера оказать ответную усругу — согреть сясть тебя в себе!

— Спасибо, эта часть меня ещё не замёрзла. Отвлекитесь, дамы, давайте подумаем, почему тут нет второй двери. Точнее, не так, это не позитивно. Давайте думать, что она есть. Только вот где?

— Смотри, Кэп, — подала голос Натаха, — здесь пиздецки холодно, так?

— Факт.

— А там, где мы нашли Абуто, наоборот — адски жарко. Понимаешь?

— Принцип холодильника?

— Да, чтобы здесь был такой мороз, тепло нужно куда-то сбрасывать. Все эти чёртовы трубы там возможно ведут к теплообменнику здешней морозилки.

— Умница, Натаха! В этом что-то есть! Давай прикинем, как они друг относительно друга расположены.

— Жаркий выше на два этажа. Между ними тот, что мы не вскрыли, обломались, там дверь железная, её расковырять нечем…

— Значит, если считать, что они связаны, то…

Мы с Натахой кинулись рисовать отвёртками по инею на стене. Она — крестовой, я — обычной.

— Значит, если тут так, то тут вот так…

— Смотрите, как интересно…

Я не сразу понял, на что показывает Сэкиль, а поняв, признал:

— Хм, и правда, любопытно.

Костер прогорает, помещение остывает быстро, но иней ползёт по стенам не снизу вверх, а сверху вниз. Хотя вверху должно быть теплее, туда же воздух подогретый поднимается.

— Похоже, в этом холодильнике морозильник сверху, — сказала Натаха. — Здесь так, общее отделение. Молоко, овощи. А вот этажом выше — там действительно холодно.

— А сто обысьно хранят в морозирках?

— Мясо, — ответил я мрачно.

— Вот здесь должна быть дверь, — показала Натаха, ткнув отвёрткой в наш совместный чертёж.

— Уверена? Стулья кончаются, у нас один шанс.

— Техническая логика так велит. Ты замечал, что планировки этажей идут со смещением?

— Ну…

— Сортиры, Кэп. Душевые. Мусоропроводы.

— У нас сортиры в комнатах.

— Но есть место, где быр обсий, — вспомнила Сэкиль.

— Точно.

Помещение, отделанное тем же убогим кафелем, что душевая. Там действительно заглушённые выходы труб. Но всё демонтировано подчистую. Видимо, из кабинок кто-то когда-то соорудил выгородки в комнатах. И как-то подключил это к трубам.

— У нас, если считать по правой стороне, от двери, — три комнаты, сортир, четыре комнаты — душевая. Этажом ниже: четыре комнаты — сортир. Ещё ниже — пять. А этажом выше — наоборот, две комнаты — и сортир. Душевая и трубы двух мусоропроводов мигрируют так же. У нас один не работает, но это неважно, место соответствует. Предполагаем, что трубы коммуникаций идут на самом деле прямо — какой дурак будет класть стояки зигзагом? А значит…

— Этажи идут со смещением, а не ровно, как нам кажется.

— Именно, Кэп! Тогда и дверь чёрной лестницы находится не там, где ты искал, а вот здесь! — Натаха снова ткнула отвёрткой в стену. Чертёж уже почти зарос инеем, в каморке стало совсем холодно.

Дверь на чёрную лестницу Натаха вскрыла буквально одним движением плоской отмычки. Уже не проволочка, успела примериться и сделать специальную. Золото баба, хоть женись на ней. Жаль, с внешностью не повезло. К её бы рукам да фигуру Сэкиль… А вот мозги Сэкиль ей не надо. Слишком хитрая.

— Оу, как тут тепро!

После мороза на лестнице прям жара. Заледенелая Натахина кувалда на глазах покрывается инеем.

— Натаса! Я думара, мы помрём. Ты нас спасра!

Эмоциональная азиатка обняла её и взасос поцеловала в губы.

— Эй, — женщина оттолкнула её, сплюнула и вытерла рот рукой, — ты чего? Я не по этим делам!

— И я нет, — вздохнула Сэкиль, — иногда дазе зарь. От Кэпа не доздёсся…

Я сделал вид, что не слышу, хотя эйфория внезапного спасения и меня не оставила равнодушным. В таком состоянии легко наделать глупостей.

— А ты гуталином намажься, — поддела её Натаха, но промахнулась. Азиатка не знает, что такое гуталин, пришлось объяснять смысл шутки, вышло уже совсем не так весело.

Достали они со своей негритянкой. Вовсе не люблю я «чёрненьких». Сам не понимаю, как так вышло. Да и помню плохо. Хотя те моменты, что помню… Ух!

***

— Стой, кто идёт!

— Сдурел?

— Ой, это вы, Кэп? А мы тут…

Ну да. Они тут. Два мужика с ножками от табуреток из столовой. И тётка, непонятно зачем. Наверное, следить, чтобы они не уснули и не разбежались. Непочётный караул.

— Станислав тут…

Ну, ясно. Стасик вообразил себя начальником гарнизона.

— Что ж вы её хотя бы не заперли, вояки? Вот так выскочат и позапихивают вам эти палки в жопы.

— Так она ж не запирается.

— Так подоприте чем-нибудь! Кровати притащите со склада, там лишние свалены. Хоть услышите, если кто ломиться будет, на помощь позовёте.

— Да кого тут позовёшь… Эй, Кэп, а может ты с нами подежуришь? Или пистолет дай.

— Хрен вам, а не пистолет, ополченцы. Вы и с палками достаточно страшные. Не поубивайте друг друга случайно.

— Пистолет, по решению оборонного совета, подлежит передаче…

— Это с кем же ты посоветовался, Стасик? — перебил я подошедшего старосту.

— Оборонный совет — всенародно избранный орган, созданный на время военного положения!

— Не знаю, какой у вас орган в каком положении, но про пистолет забудьте. И что, прям «всенародно и единогласно»?

— Кворум был, — процедил сквозь зубы Стасик.

— Дай угадаю — принято большинством собравшихся, а собрались ты и три твоих дятла?

— Неважно!

— Ясно-понятно. Ну, я пошёл спать, а куда идти тебе, ты и сам знаешь.

— Это антиобщественное поведение! Если ты плюнешь в общество, то оно утрётся, но если общество плюнет в тебя…

— То зубами подавится. Так ему и передай, Стасик. Дамы, может, в столовку? Что-то я проголодался с этих приключений.

— Оу, это свидание, Кэп? — спросила кокетливо Сэкиль, пока мы шли по коридору.

— Дура, он же нас обеих пригласил, — ответила ей Натаха.

— А мозет, это свидание втроём?

— Плавно переходящее в групповуху, ага…

— Какая интересная мысль… Натаса, да ты сарунья!

— Дамы, это совещание втроём, — пресёк я на корню нездоровые инсинуации. — Надо обсудить планы. И пожрём заодно.

В столовой по ночному времени горит одна лампочка. Кладём себе пюре и котлет, наливаем компот. Возможно, там, на морозильном этаже, продукты хранятся? Откуда-то же берётся вся эта еда? То-то картошка говно комковатое, небось, переморожена…

— Какие планы, Кэп? — спросила Натаха, переходя к компоту.

Она никогда не жалуется на еду, ест равнодушно, как в топку кидает. Сэкиль же всегда морщится и ноет, что ей «совсем невкусна».

— Да вот, решил вашего мнения спросить.

— Оу, это сто-то новенькое!

— Наши прогулки становятся опасными, девочки. Раньше никто не пытался нас убить.

— И что, Кэп? — спросила Натаха. — Вооружимся посерьёзнее. У меня есть пара идей…

— Я предлагаю вам подумать, насколько вы заинтересованы рисковать жизнью в поисках неизвестно чего.

— Кэп, ты сам-то бросишь вылазки?

— Нет, Наташ. Не брошу.

— А посему? — заинтересовалась Сэкиль. — Ты зе не верис в дверь?

— Потому что тут сидеть — тоска смертная, а здешняя жизнь не то, чем я сильно дорожу.

— Кэп, о чём тут думать? Если ты идёшь, то и я с тобой.

— А как зе твой Васятка? — засмеялась Сэкиль.

— Ну, ты скажешь, Сека. Он мне так, трубу иногда прочистить.

— Фу, как грубо! Надо говорить: «Украсать киноварную пессеру янским зезром!»

— И что же ты до сих пор не украсила?

— Сду, когда Кэпу надоест дерать вид, сто он не понимает намёков.

— Ну, хватит вам, барышни. Вопрос серьёзный.

— Оу, Кэп, ты зе знаес ответ. Мы с тобой. Мог бы не спрасывать. Я дазе готова надевать эту групую броню.

— Ничего она не глупая! Я пробовала — её ножом почти нигде не проткнёшь!

— На нас никто есе не нападар с нозом!

— Когда нападёт, будет поздно!

— Всё, всё, болтушки, хватит! — не выдержал я. — Ценю ваше доверие. Рад, что мы и дальше будем вместе.

— Оу, а сто тут есё дерать, Кэп?

— Ладно, я спать. Умотался сегодня. Кстати, Сэкиль — может, хватит подстерегать меня в душе по утрам, когда я ничего не помню?

— Низасто! Это осень смесно, осень! И мне нрависся видеть, как меня приветствует вас нефритовый стеберь!

Я только рукой махнул. Всё равно завтра не вспомню. Надо ещё успеть записать сегодняшний день хотя бы вкратце.

«…это не может быть Абуто. Она небольшого роста, хрупкого телосложения, худая, аж ребра торчат. Я в хорошей физической форме, но я не смог бы оторвать человеку голову. Не думаю, что это вообще в силах человеческих. Голова довольно крепко приделана…»

В коридоре кто-то завопил, как сирена. Голос женский, вроде бы незнакомый, но, когда орёшь, как сирена, голосовые особенности как-то теряются.

— Уби-и-и-ли! Уби-и-и-и-ли!

Прекрасно. Шоумастгоон. И кого у нас сегодня ещё убили?

— Блевать отходите подальше, — сказал я, приоткрыв дверь и заглянув внутрь.

Беглого взгляда оказалось достаточно.

— Сто там, Кэп.

— То же самое.

Секиль полностью одета и с ножом в руках. А вот Натаха в одной футболке, натянутой на пузе и еле прикрывающей квадратную жопень. И голова мокрая. Видать, из душа.

— Чёрт, это ж Васькина комната!

— Сумеешь его опознать по… В общем, труп нам на этот раз любезно оставили. Но не весь.

Натаха побледнела, сглотнула и неуверенно кивнула.

— Ну, загляни тогда.

Она приоткрыла дверь, кинула быстрый взгляд, выдавила: «Да, это он. Был…» — и убежала, закрывая руками рот.

Кто бы ни порешил Васятку, тащить тело в душ он поленился. Дверь Васяткиной комнаты просматривалась от поста чёрного хода, но пост «бдил» в другую сторону, наблюдая за припёртой двумя кроватными каркасами пожарной лестницей. В коридор они не смотрели, тем более, что народ ещё шарашился туда-сюда: кто в душ, кто из душа, кто в поиске плотских утех на ночь.

— А что за баба орала? — спросил я вернувшуюся Натаху. Она нацепила треники и выглядела не то чтобы краше, но хотя бы приличнее.

— Ксения. Она у меня Васятку отбила. Он, как я ему дала, осмелел, а тут скука такая…

— И ты ей не выдергара воросья? — удивилась Сэкиль.

— Из-за этого дебила? — махнула рукой Натаха. — Ой. Нельзя же плохо о… Простите.

Прибежал заспанный испуганный Стасик и стал призывать «сплотить ряды под мудрым руководством», мне стало противно, я ушёл. Часов нет, как бы не накрыло ресетом посреди толпы. Без понятия, что тогда будет, лучше не проверять.

Внёс сей трагический казус в свою летопись, сложил её, аккуратно пристроил под зеркало, и только уже было собрался отойти ко сну, как в дверь постучали. Скорее всего, это Стасик призывает меня на службу в народную милицию. Решил, что быстро дам ему в зубы, а то не успокоится. Очень хотелось дать кому-нибудь в зубы.

За дверью обнаружилась Сэкиль с сумкой.

— Хосес ругайся, хосес дерись — но я сегодня носюю у тебя. Мне страсно.

— И я, — буркнула из-за её спины Натаха. — А то она тебя выебет, если её одну пустить. Дождётся, пока отрубишься, и хвать за нефритовый шкворень…

— Вот зараза какая, вы видери, Кэп! — сказала Сэкиль, но не сильно расстроилась. Наверное, ей действительно страшно.

Мы с Натахой приволокли две кровати с матрасами, я разделил на них единственный чистый комплект постельного белья. В результате укрываться стало нечем, но тут и не холодно. Сэкиль не удержалась от демонстрации — разделась до трусиков и так и улеглась, закинув руки за голову, чтобы грудь лучше видно было. «Нефритовый шкворень» не остался равнодушен к этому зрелищу, пришлось укладываться так, чтобы это не привлекало внимания. Натаха постаралась раздеться незаметно и осталась в майке.

Полежали немного в молчании, потом я решился.

— Наталья.

— Да, Кэп.

— Из нас троих я это могу доверить только тебе. Лови.

Кинул завёрнутый в полотенце пистолет в кобуре.

— Чёрт, спасибо за доверие, Кэп. Ценю.

— Я не знаю, что произойдёт в полночь. Я никак не могу проконтролировать ни себя ни вас. Я могу только попросить — не трогайте бумагу, которую я оставил для себя.

— Оу, так вот вы как вспоминаете, Кэп-сама! Вы умный! — ах, как глазки-то узенькие заблестели!

— Сэкиль, тебя особо предупреждаю — не суй свой любопытный нос. Натаха — не дай ей себя уговорить, она хитрая. В случае чего разрешаю применять оружие.

— Говно вопрос, Кэп! Пусть только даст повод!

Ох, как же я подставляюсь! Ведь сам же себе писал — спи один! Но оставить пистолет в нычке показалось мне неправильным, выгнать их — нечестным, а промолчать про бумагу — бесполезным. Без запрета прочитают точно, с запретом — скорее всего, всё равно прочитают, но есть крошечный шанс, что бабская конкуренция пересилит бабское любопытство. Но вряд ли. Сейчас каждая лежит с одной мыслью: «А что же он написал про меня?» Её бы спрятать, но тогда и сам утром не найду. Буду как слепой котёнок тыкаться. Или всё же?

И тут меня обресетило.

Глава 8. Аспид

If you’ll believe in me, I’ll believe in you. Is that a bargain?

Lewis Carroll. Alice in Wonderland

— Отец, скажи честно, у нас неприятности?

— Разумеется, это же мы. Но я справлюсь.

— Уверен?

— Конечно.

— И не будешь потом жрать таблетки, чтобы не рехнуться?

— Я не могу рехнуться, дочь моя. Я слишком примитивно устроен.

— Угу, расскажи кому другому. Я-то вижу, как ты фрустрирован.

— Давай оставлять твои психотерапевтические штудии за порогом, ладно? Заходи сюда как дочь, а не как студентка психологического курса.

— Я пока не научилась разделять, — вздохнула Настя, — это, говорят, даётся практикой. Чтобы пятьдесят минут терапии думать с пациентом как одно целое, а потом, по звонку таймера, забыть о нём на неделю.

— То-то Микульчик так квасит, — понимающе вздохнул я.

— Пап, я чего хотела сказать-то. Ты, если что, не бойся на меня опереться. Я уже большая девочка. И не такая хрупкая, как тебе кажется.

— Ты умница, — сказал я совершенно искренне, — я тобой горжусь. Но я, правда, справлюсь.

— Бе-бе-бе, — сказала она, как в детстве, когда хотела оставить за собой последнее слово. Только вышло не так весело.

И ушла.

— Девочка-то выросла, — констатировала Нетта, глядя ей вслед.

— И не говори. Такая большая…

— И она права. Не пытайся всё тащить на себе.

— Успеет ещё говна нахлебаться.

В дверь постучали.

— Клюся, — подсказала Нетта, но я и сам догадался. Она всегда молотит в дверь синкопами, как выросший в контрабасе дятел.

— Заходи, Клюсь!

— Здорово, старик! И ты, Нетка. Выглядишь — отпад! И я это тебе, а не тому трухлявому пню. Если бы тебя можно было потискать, я бы немедля отбросила свою гетеросексуальность и пала к твоим ногам! К таким ногам не пасть — просто кощунство!

— Клюся, ты меня смущаешь!

— Я тебя обожаю! Ты — лучшее, что случилось с этим ветхим патриархом за всю его бессмысленно длинную жизнь. А он тебя заставляет бухгалтерией заниматься. Эй, подруга, давай обнимемся!

Две девушки, живая и электронная, изобразили обнимашки.

— Блин, ведь почти почувствовала, прикинь? — посетовала Клюся. — Вот почему Кобольды отменили виртуал? Там так прикольно было!

— Чтобы люди не отказались от настоящей жизни, — серьёзно ответила Нетта, — Оказалось, что почти сто процентов испытывают слишком большой «стресс выхода», страдая от несовершенства реального мира, а более восьмидесяти процентов впадают в зависимость. Поэтому эксперименты с виртуалом были свёрнуты, а капсулы полного погружения используются только в медицинских целях.

— Блин, Нетка, ты когда так говоришь, становишься похожей на Википедию. Не будь занудой, зануда у нас Аспид.

— Эй, старче! — вспомнила про меня Клюся. — Дельце есть.

— Что тебе нужно от будущего пенсионера, юная леди?

— Знаешь, до меня тут по старой памяти некие сороки доносят всякие слухи…

— И?

— На этот раз тебя хотят подвинуть очень всерьёз.

— Подвигалка погнётся.

— Эй, дедуля, я знаю, какой ты крутой и неслабый, но там реально тугой замут. По страшному секрету, который уже знают все, кроме тебя, — пришёл новый инвестор.

— Откуда ему взяться? — удивился я.

— Прикинь, все в шоке, да. Интрига.

— А я тут причём?

— Ты им не нужен. Им нужен «Макар». А раз им нужен «Макар», ты им не нужен ну очень сильно.

— Не они первые.

— Не скажи. У них бабла, как у дурака фантиков. Они уже купили клинику Микульчика.

— Город продал клинику?

— Блин, ты вообще общаешься с кем-нибудь, кроме своего Альцгеймера? Уже неделю все только об этом и говорят! Я свечку не держала, но сумму называют такую, что можно было весь город купить, снести и построить два новых.

— Брешут, поди… — сказал я неуверенно.

— Брешут, — согласилась Клюся, — но не сильно. Мэр так быстро подписал, что аж след от ручки задымился.

— А что с пациентами?

— Не знаю, это ты с Микульчиком пьянствуешь, а не я. Спроси у него.

— Спрошу. А «Макар» им зачем?

— Я тебе кто, любовница мэра? Да без понятия! Может, офис сделают, а может, бордель. Но тебя точно выпрут, потому что ты ни туда, ни туда не годишься.

— Не имеют права… — сказал я, но сам себе не поверил.

— Пока ты директор — нет. Потому что ты, слава покойному Невзору Недолевичу, входишь в совет попечителей одновременно как директор и как представитель основателей. Но если отстранят, даже временно, то у тебя будет не два голоса на совете, а один. Скинут простым большинством. Нетта, скажи ему!

— Клюся права, — подтвердила вирп, — лишить права голоса представителя они не могут, но право голоса директора привязано к должности.

— И что, в совете никто больше за нас не выступит?

— Никто, — подтвердила Клюся. — Во-первых, слишком большие деньги на кону. Городской бюджет дышит через раз, а тут такое вливание! Во-вторых, ты, «мистер очарование», успел посраться там буквально со всеми.

— Кроме Микульчика.

— Ну разве что. С ним не удалось поругаться даже тебе. В общем, посидел бы ты для разнообразия тихо, не пиная никого по яйцам, как ты любишь. Не давай им повода, и может быть, как-то отпетляем. Я же пока приложу ухо к земле — как дочь бывшего мэра, считаюсь «почти своей». Может, узнаю чего интересного.

Клюся ушла, а я подумал, что она со своими предупреждениями запоздала. Но если бы даже и нет, ничего бы не изменилось. Спровоцировать меня — делать нечего. Я сам себя спровоцирую, только дай.

Покосился на Нетту — она укоризненно покачала головой. Всё понимает, засранка.

— Не надо на меня так смотреть! — буркнул я. — Кругом такие умные, что непонятно, почему строем не ходят. Один я сижу дурак-дураком. Ладно, пойду займусь чем-нибудь, что не требует использования головы.

Тренировки — то немногое, в чём я почти на своём месте. Я их придумал, чтобы занять воспитанников моего первого, самого сложного потока, но сейчас уже традиция. Никому не навязываю, это не обязательный курс, но многие выбирают единоборства, а не общую физкультуру. У нас сильнейшая команда среди школьных, на выездных соревнованиях мы рвём всех, как Тузик грелку.

Мой потолок компетенций в педагогике — учить бить в рыло.

— Мишка, пора! — заглянул я к сыну.

— Я готов! — он уже в кимоно.

Для своей возрастной категории он неплох, но высоких мест не займёт никогда. В нём вообще нет агрессии. Техничен, хорошо двигается. Не слишком вынослив — но это возрастное, наработает. Он прекрасно держится на ринге, пока это игра. Если противник входит в раж и начинает драться всерьёз, то сливает сразу. Не потому, что боится или не может — просто не хочет. Нет своей злости и неприятна чужая. Как себя поведёт, если от драки невозможно будет уклониться — не знаю. Однажды жизнь покажет. Она всем показывает. А пока я хотя бы натаскаю в технике.

И да, я запрещаю себе думать это мерзкое: «Не в меня пацан, не в меня…», — но, сука, иногда проскакивает, конечно. Как будто быть «в меня» — это что-то хорошее.

Карина, конечно, уже в зале. Поколачивает ногами мешок. Коса за спиной, лицо злое и сосредоточенное. Если не будет бить мешок… Нет уж, пусть лучше мешок. Куда больше похожа на меня, чем мои дети. Психика, полная крошеного стекла, огня и яда.

Карина — сирота из местных. После смерти родителей, в десять лет, её удочерили дальние родственники. Очень положительная семья. Состоятельная, входящая в местный высший свет, друзья чиновников из администрации. Они семь лет назад потеряли собственного ребёнка, и теперь изливали накопившуюся любовь на бедную сироту. Так выглядело это для всех, кроме Карины.

Если бы они избивали девочку, морили голодом или домогались сексуально — их бы моментально взяли за жопу, ювеналка бдит. Но они были по-настоящему изобретательны, доводя её мельчайшими, но непрерывными психологическими уколами до сумасшествия. У ребёнка было всё: дорогие тряпки, качественная пища, самые лучшие проекционные системы, собственная комната. Но это приносило ей только страдания. Совершенно неподходящая одежда. Натуральная дорогая еда, тщательно подобранная из не нравящихся ей продуктов. Сложная система «штрафных ограничений» на пользование виртом, практически исключающая её из коммуникаций. Раздражающее и пугающее оформление комнаты. Полный ежесекундный контроль всех её действий, сопровождающийся психологическим прессингом. Девочка даже в туалете была под надзором, лишённая намёка на возможность уединения. Она не могла спокойно помыться, зная, что на неё смотрят, а иногда и комментируют вслух её якобы непривлекательность. Пара больных на всю башку, но очень хитрых садистов.

Её пытались свести с ума при помощи проекций. Когда она ложилась спать, комнату наполняли странные голоса и жуткие звуки. По стенам бродили тени, за окном появлялись уродливые лица. Совершенно нормально было, когда дядя с тётей (они требовали называть их «папа» и «мама», но так и не смогли этого добиться) садились за стол вместе с ней, а четвёртое место занимал какой-то ужасный человек. Они утверждали, что кроме них здесь никого нет, и ей мерещится, но тот смотрел на неё пронзительным взглядом и корчил рожи. «Ты ненормальная, — говорили ей тётя с дядей, — ты живёшь так хорошо только потому, что мы скрываем это от всех. Если кто-то узнает, то тебя заберут в страшную психическую тюрьму, где запрут в крошечную тёмную комнату навсегда».

Она страдала клаустрофобией, и маленькая комната пугала её до безумия — поэтому, как только вечером гас свет, стены её комнаты сдвигались, пока она не начинала визжать от ужаса и задыхаться.

Она пыталась жаловаться сверстникам и взрослым, но её вирт-коммуникатор был замкнут на локальный Кобальт. Она говорила с синтезированными проекциями, а вместо неё с её друзьями общалась синтезированная личность, быстро создавшая ей репутацию абсолютно неадекватной избалованной дуры.

Дядю и тётю все жалели — им досталась совершенно неблагодарная сирота, трудный подросток, которому дали всё, а он «отплатил презлым за предобрейшее».

Карина пять лет прожила в личном аду, идеально настроенном под неё, из которого не было никакого выхода. Но не сошла с ума и не сломалась. Однажды федеральный инспектор, который должен был навестить приёмную семью с плановым визитом, не приехал. Я как директор детдома оказался наиболее подходящим по статусу чиновником, годящимся на то, чтобы подмахнуть очередной формальный отчёт.

Сначала я ничего не заподозрил. Девочка оказалась замкнутой и мрачноватой, но вежливой. Выглядела хорошо, ни на что не жаловалась, условия проживания великолепные, учится удалённо — но это сейчас обычно. Учится не плохо, но и не блестяще, то есть самая что ни на есть норма. А что глаза чуть диковаты, так подросток же. Но всё же что-то цепляло мою интуицию. Поэтому я предложил обязательный личный разговор один на один с ребёнком провести не в её комнате, а на нейтральной территории. В уличном кафе — благо погода отличная, а ребёнок немного бледноват. Конечно, дети сейчас не очень любят гулять, я понимаю, но не будем забывать о пользе свежего воздуха. Пройдёмся.

То, как опекуны напряглись и стали отговаривать, окончательно убедило меня, что тут какое-то говно под слоем шоколада. Объяснить девочке, что я на её стороне, было непросто, но я справился. Хватило пятнадцати минут сбивчивых рассказов, чтобы принять решение — и прямо из кафе увезти в «Макара», по дороге инициировав временное изъятие из приёмной семьи «до выяснения обстоятельств».

«Тётя и дядя» напрягли все свои связи и знакомства, изо всех сил заметали следы, выставляли девочку сумасшедшей, напустили на «Макара» два десятка проверок — от финансовых следователей до пожарных. Как на меня давили! Буквально бульдозером пёрли в администрации! Я упёрся рогом, разосрался со всеми, дошёл до федералов и даже, переломив себя, обратился к Петровичу, который остался моим последним контактом в Кобальт Системс. На моё счастье его заинтересовали манипуляции с домашним Кобольдом. СБ компании регионалам была не по зубам, плевать они хотели на администрацию какого-то там Жижецка и её мелкие интрижки. Вскрыли заблокированные логи, и вся история выплыла на свет, пузырясь, как забродившее говно.

И тут бы всё и закончилось, но, когда Карина узнала, что смерть её родителей тоже на совести опекунов (как и не совсем случайной оказалась гибель их собственного ребёнка), то не дождалась суда и решила навести справедливость самостоятельно. Я успел в последний момент. Оказал первую помощь пострадавшим — только благодаря этому «дядю и тётю» успели откачать. Это было с её стороны чертовски глупо, но я не могу упрекнуть её в недоверии к суду. Она вообще никому не доверяла тогда, в том числе мне. И не вполне понимала, что есть реальность, а что — продолжающийся наведённый кошмар.

Из лап судебной и психиатрической системы я её выгрыз буквально зубами. Пришлось идти на стыдную сделку, то есть согласиться на компромиссы по обвинению. Но я её даже под домашний арест на время следствия не дал посадить. Любое ограничение свободы искалечило бы ребенка окончательно. Она была хрупка, как замороженный мыльный пузырь. Я принял личную персональную гражданскую ответственность, хотя все, включая доктора Микульчика, говорили, что девочка непременно сорвётся, и я загремлю под фанфары. Но я видел перед собой человека, пережившего пять лет ада, и верил, что три года нормальной жизни до совершеннолетия она тоже как-нибудь одолеет.

Не ошибся. Хотя мешки в спортзале теперь приходится менять в два раза чаще, и поводов меня не любить в городе стало на один больше. Среди местного бомонда все так и остались в уверенности, что «проклятый Аспид подставил невинных людей ради очередной малолетней ведьмы», и никакие доказательства, от которых у присяжных вставали дыбом волосы во всех местах, для них ничего не значили. Все знают, что Аспид — что-то вроде злого колдуна. И детей он не зря собирает самых оторв, там поди секта какая-то…

Иногда удивляюсь, что меня не линчевали под фейерверк и народное ликование. Возможно, это ещё впереди.

— Карина, хватит. Нельзя работать на одной злости, надо учиться технике. Кто ещё не размялся — разогреваемся, ребята, и переходим к тренировке. Младшая группа — налево, старшая — направо. Для начала десять кругов. Побежали!

***

Доктора Микульчика я нашёл на крыше. У него там стоит пара шезлонгов, столик, холодильник, навес на случай дождя. Когда рабочий день заканчивается, он поднимается туда и «медитирует на закат». Бухает то бишь.

— Присаживайся, Антон, — любезно пригласил неизменно вежливый доктор. — Как твоё душевное?

— Спасибо, терпимо в целом. Бросаюсь на людей не чаще обычного.

— У тебя синяк?

— Где?

— Вот.

Я пощупал скулу.

— Похоже, да. Я и не заметил. Молодец, девочка.

— Растут ученики?

— Или я теряю форму. Вот, скоро сорок.

— Отмечать планируешь?

— Не хотел, но…

— Дети настояли?

— Да, не смог отказать.

— Ничего, это правильно. Дай им возможность выразить своё отношение.

— В смысле на стол насрать?

— А ты бы на их месте поступил именно так?

— Я на своём поступил именно так, однажды.

— И сколько тебе было?

— Не помню. Тринадцать? Четырнадцать?

— Поймали?

— Нет. Но все знали, что это я, и я получил изрядных пиздюлей.

— А почему знали?

— Потому что, а кто же ещё?

— Ты всегда был таким… Нонконформистом?

— Я был маленьким, глупым, злым и на всю башку ёбнутым. И не надо мне вот этих подходов. Я не хочу «поговорить об этом».

— Ты зря отказался от терапии.

— Я вырос в убеждении, что человек должен со всем справляться сам.

— А если он не может? Не хватает сил?

— Значит, он слабак. Слабаком быть плохо.

— То есть человек, который не может в одиночку поднять бетонный столб, слабак? Он не должен просить о помощи?

— Микульчик, это фигня. Если не можешь поднять столб — заработай денег и найми кран. Но бегать с криками: «Боже, я не могу поднять столб, это меня фрустрирует, помогите мне принять это!» — херовый вариант.

— У тебя странные представления о терапии.

— А у тебя странные представления обо мне.

— Ладно, не будем о тебе. А о чём будем?

— О продаже лечебницы. Это правда?

— Увы и ах. Или просто увы. Или просто ах. Я ещё не решил. Хочешь?

Доктор достал из холодильника бутылку красного вина. Я предпочитаю виски, но отказываться не стал. Иногда в жизни нужно разнообразие.

— И кто покупатель?

— Кто-то с очень большими деньгами. Но всё чисто и законно. Город может продать, они могут купить.

— А как же ты?

— А я остаюсь. Они не будут закрывать лечебницу, наоборот, хотят её расширить и дофинансировать. Лично я буду получать какую-то космическую сумму, боюсь даже о ней думать сейчас.

— А зачем им это? Почему Жижецк?

— Потому что Кобальт Системс семь лет назад оснастила нашу клинику эксклюзивным медицинским вирт-оборудованием. Их очень интересует мой уникальный опыт по выведению из комы жертв… Э…

— Отравления неизвестным нейротоксическим агентом, — напомнил я ему официальную версию.

— Именно, — отхлебнул из бокала Микульчик. — Отравления.

Я последовал его примеру. Вино неплохое.

— То есть, ты доволен?

— Спроси меня об этом через годик. На бумаге выглядит красиво.

— А зачем им «Макар»?

— Я не спрашивал. Но, думаю, из-за вашего оборудования. У вас три экспериментальных вирт-капсулы с расширенным функционалом. Таких нет вообще нигде.

— Так мы ушибков там лечим, они нам нужны.

— Ушибков у вас заберут. И, строго говоря, правильно. Вы не лечебное учреждение.

— Строго говоря, они и не больные.

— Вопрос подхода. Как наблюдающий психиатр, я могу признать их подлежащими обязательной госпитализации в любой момент. Все формальные поводы наличествуют.

— Им станет хуже. Может быть, необратимо.

— Поэтому я этого и не делаю.

— Больницу город может продать или акционировать. Но «Макар» нельзя продать без согласия попечительского совета. Ты же меня поддержишь?

— Нет.

— Нет? Почему?

— Во-первых, меня немедленно вышибут из клиники. Из уже их клиники. Мне на это очень толсто намекнули.

— А во-вторых?

— А во-вторых, твоя одержимость детдомом не идёт никому на пользу.

— Вот сейчас не понял.

— Твоя активность вышла далеко за рамки служебных обязанностей. Ты не просто директор детдома, ты одержимый. Ты готов драться за каждого несчастного подростка в городе. Насмерть драться, забыв про всё, включая собственных детей. У тебя репутация совершенно недоговороспособного человека, у которого от слезинки ребёнка планка падает и глаза заволакивает багровая тьма.

— Микульчик, не гони. Ты пьян и сильно преувеличиваешь.

— Я не сильно пьян и не сильно преувеличиваю. А тебе бы стоило задуматься, почему ты ведёшь себя так.

— Может, потому что это моя работа?

— Напомню, ты — не педагог и не психолог. Ты вообще по образованию журналист, то есть дилетант широкого профиля. Должность у тебя чисто административная. Как директор ты должен следить, чтобы стены вовремя штукатурили, продукты были свежими, постельное бельё — чистым, и бюджет сходился. То, что ты взял на себя всё, от успеваемости до психологической реабилитации воспитанников, — вообще-то полное безобразие. Ты просто некомпетентен. Это не говоря уже о том, что ты психически неустойчив и отказываешься от терапии. Тебе это сходит с рук только потому, что это Жижецк, где традиционно плюют на федеральные правила. Ну и потому, что городской бюджет рад не оплачивать тебе полный штат. Дети живы-здоровы? Приход с расходом сходится? Ну и ладно, крутись там как хочешь, лишь бы претензий к городской администрации не возникало.

— Микульчик, ты к чему клонишь-то?

— Антон, подумай, почему для тебя это больше, чем работа. Намного больше. Кого ты пытаешься спасти на самом деле?

— Иди ты нахуй, Микульчик, — сказал я и ушёл.

Ничуть не обидевшийся доктор помахал мне вслед пустым бокалом и полез в холодильник за следующей бутылкой.

— Нетта, к чёрту, меня ни для кого нет на два часа, — сказал я, вернувшись. — Если нас будут брать штурмом, лейте кипящее говно со стен и отпихивайте лестницы швабрами.

— Слушаюсь, мой генерал! — Нетта откозыряла, материализовав на своей прелестной головке белый с золотом кивер. — Будем держать оборону!

А я пошёл к сыну. Надо исполнять обещания. На два часа в день я принадлежу только ему.

Глава 9. Кэп

I WAS when I got up this morning,

but I think I must have been changed several times since then.

Lewis Carroll. Alice in Wonderland

В зеркале небритая помятая рожа. В глазах пустота и непонимание. Три кровати, с одной я только что встал. На другой спит изящная азиаточка в одних трусах. Отличная грудь. На третьей храпит квадратная в проекции женщина, не представляющая эстетического интереса. Хотя некоторые татуировки сделаны весьма художественно и не без фантазии. Особенно вот эта, на жопе.

Две полуголые тётки в комнате, а я сплю один? Со мной что-то не в порядке? Нет, вижу, очень даже в порядке. А теперь к менее важным вопросам: «Кто я?», «Где я?» и «Какого, собственно, хуя?»

— Оу, Кэп-сама, вы проснурись!

Ах, какие потягушечки, м-м-м…

— Вы, как всегда, рады меня видеть!

Азиатка бесстыдно указала пальцем на мой индикатор радости, бодро оттопыривший трусы.

— Нас. Он рад нас видеть, — внушительно сказала женщина-куб, выразительно глядя на неё.

— Конесно, Натаса! Нас обеих! Как всегда! Кэп-сама рюбит нас обеих, у него борьсое сердце.

— И не только сердце, — добавила Наташа.

Как бы так ненавязчиво намекнуть, что я вообще не в курсе, кто они? Хуже того, я не в курсе, кто я…

— Оу, Кэп-сама, вы зе нисего не помните! — вплеснула руками азиатка. Грудь её аппетитно подпрыгнула. — Не стесняйтесь, это нормарьно! Мы вам сесяс всё-всё объясним!

— Угу, — подтвердила вторая, отводя глаза, — вообще, нахрен, всё…

— Моё имя Сэкирь, это Натаса.

— Натаха, Кэп. А она Сэкиль, просто «л» не выговаривает.

— Вас зовут Кэп, вы зивете с нами, как нас муз и господин. Каздую нось вы теряете память, но мы вам всё рассказываем, не бойтесь. Сесяс мы все немного в опасности, но вы, конесно, справитесь. Натаса?

— Вот, Кэп, это ваше! — женщина протянула мне тяжёлый свёрток.

Внутри оказался пистолет. Магазин почти полный, без одного патрона, ещё два магазина в почах рядом с кобурой. В руках лежит привычно, пользоваться им явно умею.

— С обеими вами живу? — уточнил я на всякий случай.

Женщины переглянулись.

— Да, Кэп-сама, мы обе вас рюбим, и мы не ревнивые!

— Да, ничуть, вообще, Кэп! Так что не стесняйтесь, идите ко мне!

— К нам, — уточнила азиатка.

— Да, к нам. А то что он зазря торчит-то?

Азиатка, хищно изогнувшись, ухватила меня пальцем за резинку трусов и повлекла к кровати.

— Оу, как твёрд вас нефритовый зезл, Кэп-сама! Давайте зе освободим его!

Трусы поехали вниз.

Следующие полчаса я сильно занят, но отнюдь не размышлениями.

***

— Вам понравилось, Кэп-сама? — спросила азиатка, тяжело дыша.

Я лежу на спине, раскинувшись между ними. Кровати слишком узкие, и мы скинули на пол матрасы. К одному плечу приникла красивая грудка Секиль, на другом лежит здоровенная сисяндра Натахи. Женщины смотрят на меня с двух сторон, подперев головы. Смотрят внимательно и с ожиданием.

— Это было странно, но здорово, — признался я. — И что, мы каждое утро вот так?

— Есри вы захотите, Кэп-сама.

Это прозвучало… Как-то не так. С намёком каким-то.

— А что, могу не захотеть?

Женщины неловко и смущённо переглянулись.

— Может, ещё разик, Кэп? — спросила Натаха. — Готова спорить, что сумею вас взбодрить…

Она заворочалась, сползая головой к моему паху.

— Не сейчас. Может, позже.

— Ловлю на слове… — вздохнула женщина. — Да отдай ты ему уже, Сека.

— Вот, Кэп-сама, это васе, — азиатка протянула мне сложенную гармошкой бумагу.

На ней крупно написано: «Прочитай внимательно, не так, как прошлый раз!»

— Мы пока в душ, ладно? И это, Кэп… Ты не сердись, если что.

— Не сердись, Кэп-сама! Мы рюбя!

Когда женщины вернулись, благоухая чистыми телами, а также немного хлоркой и дешёвым мылом, я все ещё читал. Они, вздыхая и косясь на меня, заправили кровати и сели на одной вдвоём, положив руки на колени, как примерные школьницы. Смотрят на меня и вздыхают по очереди. Изображают раскаяние.

— Значит, только я отрубился, вы сразу бегом читать? — спросил я, закончив.

— Не, Кэп, не сразу, — сказала смущённо Натаха. — Я была против. Но Сека меня уболтала. Сказала, что от тебя не убудет, наоборот.

— Что «наоборот»?

— Ну… Вот это вот всё… — окончательно смутилась женщина. — Ты же сам сказал, что тебе хорошо было!

— Кэп-сама, не ругайся на неё! Это правда, я уговорира спрятать бумагу. Там зе написано «не верить ей», то есть мне. А я хоросая!

— Кэп, ну правда, зря ты так к ней, — поддержала Натаха, — она, конечно, лиса хитрая, девятихвостая, но за тебя обеими сиськами. А на меня бы ты как на женщину сроду не посмотрел, верно?

Я ничего не сказал — соврать неправильно, правду сказать — не тот случай.

— Да ладно, я же прочитала. И про жопу, и что рожа как блин с глазами.

Вот тут уже мне стало неловко.

— Да я не обижаюсь, Кэп, я же в зеркало себя видела. Я без претензий.

— Натах…

— Не, Кэп, не надо. Просто появился шанс, я воспользовалась. Но идея Секи, сама бы я не допёрла.

— Кэп-сама, мы зе вернури бумагу!

— После того, как развели меня на групповуху. И вернули потому, что я бы и так про неё вспомнил.

— Девускам надо как-то вызивать в этом опасном мире! Теперь ты, как сесный серовек, нас не бросис!

— Я бы вас и так не бросил, — обиделся я.

— Да ладно, Кэп, ты её не слушай, — сказала Натаха. — Просто она давно хотела тебя трахнуть. Ну и я по случаю примазалась. Ты уж извини.

— Ладно, дамы, проехали. Что случилось, то случилось, назад не отмотаешь. Что там снаружи-то?

— Все в столовой, Стасик опять агитирует. Но мы решили, что лучше к тебе вернёмся.

— Ну, если Стасик, то вряд ли что-то срочное. Схожу в душ, за завтраком встретимся.

Когда я добрался до столовой, Стасик уже выговорился. Все смотрят на меня, и только Сэкиль с Натахой злобно пырятся на Стасика. Я сделал вид, что мне вовсе не интересно, и пошёл к раздаточной. Эх, некому теперь больше накладывать, придётся самому. Плюхнул пюре, закинул два котлетоса, набулькал компоту, вернулся за стол. Ем, а на меня все смотрят. Чуть не подавился. Когда я перешёл к компоту, Стасик решил, что приличия соблюдены и решительно направился к нашему столу. Натаха захрустела пальцами, разминая руки.

— Нет, — сказал я Стасику.

— Что «нет»? — растерялся он.

— С какой бы глупостью ты ни пришёл — нет. Иди нахер, Стасик.

— Я не уйду!

— Ну, стой дальше.

Я допил компот, поставил стакан на стол.

— Пошли, девочки, не будем мешать его стоячей забастовке.

— Ты не уйдёшь!

— Уже ушёл.

Я встал и пошёл к выходу, Натаха с Сэкиль за мной — и никто даже не дёрнулся нас останавливать.

Так я и думал.

— Чего хотел-то этот альтернативно одарённый? — спросил я у спутниц.

— Совершить, как он выразился, «гражданский арест», — сообщила, зло сжимая кулаки, Натаха.

— На каком основании?

— Антиобсесственное поведение! — сказала Сэкиль.

— И в чём же оно выражалось?

— В пренебрезении безопасностью обсины.

— Заявил, что наши выходы стали причиной нападений. Мол, «разбудили лихо». А теперь не хотим участвовать в обороне или хотя бы сдать всё оружие законно избранной власти.

Натаха потрясла в воздухе своим молотом.

— Он нас всех хотер арестовать! И запретить ходить! И всё отнять!

— Ну да, ну да, — покивал я. — А потом эти колокефалы[1] принесут нас в жертву, чтобы задобрить демонов.

— Оу, Кэп-сама, ты говорис узасные весси!

— Люди глупеют от страха, — вздохнул я. — Надо уходить отсюда.

— Совсем? — растерялась Натаха.

— Пока им моча не перестанет стучать в голову. Не хочется доводить дело до силового конфликта. Жалко идиотов, да и патронов мало.

— Оу, это радикарьно…

— Да блин, и хер с ними. Достали своей непосредственностью, — выругалась Натаха. — Только у меня вещей много. И всего жалко.

— Собери самое ценное, остальное брось, всё равно возвращаться. Не растащат они твои железки, не бойся. Зачем они им? В жопе ковыряться?

У Сэкиль вещей немного, всё больше тряпочки, включая невесть откуда взявшееся тут кружевное бельё. Натаха только вздыхает завистливо. У неё всего приданого — инструменты да материалы, над которыми она квохчет, как наседка над яйцами. Набрала в чемодан столько, что я еле оторвал от пола.

— Натах, не увлекайся. А ну как найдём чего, куда класть будешь?

Она аж застонала от разрывающей её жадности. Понимаю, тут каждая отвёртка на вес золота, потому что за всё время их нашли аж три. Одну крестовую, одну обычную и одну кривую и ржавую, но Натаха её выправила.

— Эй, Кэп! — подошёл Сэмми. — Найдётся минутка для нигга-бро?

Он внимательно следит за тем, как Натаха чахнет над железом, и улыбается. Он всегда улыбается, во всю обойму белоснежных зубов на чёрной роже. Мутный тип, но не без шарма.

— Чего тебе, Сэм?

— Тебе не нужен случайно личный негр?

— У меня нет хлопковой плантации.

— Я могу стоять у твоего ложа с опахалом и отгонять мух.

— Тут нет мух, Сэмми.

— Тогда баб. Они к тебе так и липнут.

— Я серьёзно, Сэм, чего тебе надо? Мы вроде как торопимся.

В конце коридора, у столовой, собирается кучка людей, и выражение их лиц мне не нравится. Стасик активно размахивает руками, указывая то на себя, то на меня, то на них, то почему-то в потолок.

— Возьмите меня с собой.

— Нахрена?

— Не хочу оставаться с этими долбоёбами. И Стасик меня домогается, пидорасина.

— Не, ты не понял вопроса. Нам ты нахрена?

— Могу нести вещи. Негр-носильщик, а, белый маса?

— I’ll run away tomorrow

They don’t mean me no good

I’ll run away tomorrow

They don’t mean me no good

I’m gonna run away

Hafta leave this neighborhood, — запел он гнусавым блюзовым ходом.

— Мы тебе что, бродячий оркестр?

— Кэп! — взмолилась Натаха. — Пусть сумку потащит, жалко же инструмент! Если что, я его сама придушу вот этими руками!

Она показала руки, и Сэмми уважительно присвистнул.

— О, биг вайт мамми! Маленький нигга-Сэмми не огорчит тебя!

— Чёрт с тобой, пошли.

— Держи, мой шоколадный! — Натаха водрузила на него сумарь, а сама подхватила чемодан.

— Вы куда это собрались? — спросил строго Стасик. Скучковавшиеся за ним люди перекрыли коридор, загородив нам проход к обоим выходам.

— Тебя, блядь, не спросили.

— А зря не спросили. Потому что я не разрешаю.

— Стасик, — сказал я спокойно, — отъебись.

И, не дожидаясь ответа, врезал ему в подбородок, отправляя в нокаут. Он бы все равно не ушёл. Он дурак.

Остальные молча разошлись к стенам, пропуская нас посередине.

***

— Мда… — огляделась Натаха. — Какое странное место.

— Оу, Кэп, — вздохнула Сэкиль, — вы как это насли?

— Не помню, — признался я. — Этого нет в хронике. Может быть, было в первой части.

— Первой? — заинтересовалась она.

— Мои записи, которые вы хамским образом прочитали, это второй том. Первый утрачен. Да там же написано.

— Да мы так, пролистали, — призналась Натаха. — Почерк у тебя, Кэп…

— Мы искали про себя, — хихикнула Сэкиль.

— Женщины! — закатил глаза Сэмми. — Так что это за место?

— Не знаю, — сказал я честно. — Кладовка какая-то.

Вертикальные ящики вдоль стен похожи на индивидуальные шкафчики в детском саду, только ёжиков и зайчиков на дверцах не хватает. Дальше на стеллажах свёрнутые в рулоны матрасы и стопки сероватого постельного белья, возле дальней стены разобранные кровати.

Любопытная и хозяйственная Натаха тут же кинулась шуршать по шкафчикам, но там оказались только связанные в пачки комплекты казённой одежды — майки, трусы и носки. Одинаково серые, одинакового фасона. Женские наборы отличаются лишь наличием такого же серого плотного бюстгальтера. За кружевные трусики здешние женщины готовы отдаться или убить. Не знаю, кому отдалась или кого убила Сэкиль, но у неё есть. А вот у Натахи казённый сатин, или из чего там пошито это убожество.

Ведомый странным наитием, направился в дальний тёмный угол. Там нашёл свитое из брошенных на пол матрасов и бурых казённых одеял мягкое тёплое гнездо и улёгся. Оно как будто помнит форму моего тела — так правильно и комфортно мне не лежалось нигде. Я вдруг почувствовал себя маленьким, напуганным и очень-очень несчастным, а мир за пределами гнезда стал тёмен и ужасен. Ощущение оказалось настолько острым, что глаза наполнились слезами. Я повернулся к стене и стал молча оплакивать какое-то ужасное, непереносимое горе, которое я не помню. Знаю только, что оно меня постигло, разрушив всю мою жизнь и даже, кажется, меня самого.

Слезы текут и текут, бороться с этим нет сил. Пришла Сэкиль, улеглась рядом, прижалась к моей спине, обняла и засопела в шею. Я успокоился и уснул.

Проснулся с ощущением «сейчас вечер». Здесь нет часов, да и нужды в них нет, но, раз я всё помню, значит, полночь не миновала. Рядом спит Сэкиль, лицо её во сне внезапно детское. Лицо японской школьницы из мультика. Где-то в стороне похрапывает Натаха, я её не вижу, но слышу. Должен быть ещё Сэмми, но я его не вижу и не слышу.

Туалет здесь есть, вон там, за стеллажами. Крошечная комнатка с деревянной белой дверью и старым унитазом. Зачем в кладовке туалет? «Служебный», всплывает в памяти. И для какой-такой службы? Не всплывает.

На обратном пути нашёл Натаху и Сэмми. Они спят на брошенных на пол матрасах.

— Кэп-сама? — тихо подошла Сэкиль. — Ты быр такой грустный. Сто-то срусирось?

— Ничего нового. Просто, наверное, устал.

— Нисево, дазе самый сирьный серовек мозет устать и загрустить. Поэтому рядом с ним дорзна быть хоросая зенсина. Как я.

И лукаво подмигнула мне раскосым глазом.

— Кэ-э-эп? — проснувшаяся Натаха зевнула до коренных зубов, как гиппопотам. — Слушай, тут неплохо, но что мы жрать-то будем?

Её живот громко заурчал, подтверждая серьёзность проблемы.

— Надо искать столовую, — сказал Сэмми. — Кэп, где тут жрать дают?

— Без понятия. Я ничего не помню про это место, кроме того, как его найти. И даже это не помню, а так… Почуял, что ли.

— Я, кстати, никак не соображу, где мы находимся и как сюда попали, — задумчиво почесала растрёпанную башку Натаха. — Блин, — добавила она, разглядывая ногти. — Голову помыть бы тоже не помешало. У меня от этого мерзкого шампуня перхоть, кажется, даже на лобке.

— Может, до нашей столовки пройдёмся? — предложил Сэмми. — Я не то чтобы запомнил дорогу, но мне показалось, что мы шли как-то недолго.

— Странно, — задумчиво сказала Сэкиль. — Я тозе не помню дорогу сюда. Кэп-сама, ты нас так быстро провер… Мы немнозко сри, потом есе немнозко сри, а потом раз — и тут.

— Хоть сри, Сека, хоть не сри, а жрать надо! — заявила Натаха.

— Думаю, нам там могут быть не рады, — ответил я. — Мы оставили их не в лучшем настроении.

— Особенно Стасика, хы! Но мне насрать. У меня там ещё вещи остались. Да и зассут они на нас залупиться.

— Натаса, что за рексикон! Ты зе девуска!

— Девушка? — вдруг вызверилась на неё Натаха. — Девушка? Я страшная, толстая баба! Вот, смотри, ты это видела?

Она задрала майку, приспустила штаны и ткнула пальцем в дугообразный шрам над лобком. Он не был виден из-за складки жира, но она оттянула живот вверх.

— Знаешь, что это, Секи? Это след от кесарева. У меня был ребёнок! Или есть ребёнок! И я не знаю, что хуже, потому я этого не помню, понимаешь, ты, дура косоглазая? Я не хочу так жить, это не жизнь, это пиздец какой-то! Без памяти, без смысла, без детей… У нас же все поперееблись сто раз — и ни одна кляча не залетела! Я сдохнуть уже хочу, а не это всё!

— Прости, Натаса, я…

— Да пошла ты!

Натаха зарыдала в голос и убежала в угол.

— Кэп-сама, я не хотера её обидеть!

— Я знаю. Подожди здесь.

Натаха лежит в моём гнезде, свернувшись в позу эмбриона, и заново заливает слезами успевший просохнуть после меня матрас. Теперь моя очередь быть утешителем. Прилёг рядом, обнял за плечи. Что сказать, не придумал. Что тут скажешь? Но немножко тепла ещё никому не мешало.

Прорыдавшись, женщина затихла, и я уж думал, что заснула, но она сказала тихо:

— Прости Кэп, за утро. Я не должна была вот так. Но мне было очень одиноко. И за то, что прочитала, прости. И что лисе этой хитрой позволила.

— Неважно, Натах. Я не в обиде вообще.

— Правда?

— Клянусь. Ты классная тётка. Ты мой друг. Ну, случился у нас дружеский секс, бывает. Не вижу повода для трагедии.

— Дело не в этом… Ты мне доверился, просил не читать, а Сека меня развела как лохушку. И ведь знала, что это предательство, а не смогла удержаться.

— Натах, я знал, что вы прочитаете.

— Да? Откуда?

— Сказку «Синяя борода» помнишь?

— Да… И причём тут… А! Поняла.

— Ни одна женщина бы не удержалась. Но выбора у меня не было, вышло как вышло, к добру или к худу — посмотрим. Тебе я верю. По поводу Сэкиль не обманываюсь.

— Точно, Кэп? Она хитрая и красивая.

— Не волнуйся за меня, Натах. Ты успокоилась? Готова отправиться на поиски пропитания?

— Да, Кэп, пошли. Прости за истерику.

— Ничего, у всех иногда резьбу срывает. Если что — я рядом.

Открыв дверь, обнаружили, что мы в пустом коридоре у двери на лестницу. На площадке обнаружили наши пометки — минус пятый уровень. Действительно, рядом.

— Странно, мне казарось, мы поднимались, а не спускарись…

— Мне тоже так кажется, — сказал Сэмми.

А я так и не вспомнил, как мы сюда шли. Как в тумане все.

Идём вверх по неудобным ступеням, и передо мной маячит обтянутая штанами круглая попка Сэкиль. Я не питаю иллюзий насчёт этой женщины. Пока я её лучший вариант, она за меня горло кому хочешь перекусит. Но вполне возможно — так же перекусит мне. Этого не надо бояться, но это надо учитывать.

В нашем коридоре то ли митинг, то ли партсобрание. Собрались кучкой и орут. Увидев нас, резко смолкли.

— Кэп! — Стасик выдвинулся ко мне навстречу какой-то неприличной суетливой рысцой, ничуть не похожей на его обычную важную походку.

— Стой где стоишь, — сказал я, — обниматься не будем.

Стасик застыл на полушаге. Нижняя челюсть распухла, подбородок налился лиловым — смотрю на дело рук своих с удовольствием. Отличный свинг.

— Вы вернулись! — Ого, неужели он рад?

— Тут такое творится…

Я вдруг понял, что он смертельно, до усрачки напуган.

— Здесь все, кто остался, стоит кому-то зайти в комнату — и уже не возвращается. Заглядываем — а там никого нет! Даже в сортир толпой ходим! Вдвоём — мало, пропадают двое! Только если всеми и дверь не закрывать! Вчера одна женщина дверь закрыла, стеснительная очень. Мы с ней разговаривали через дверь, потом она замолчала, мы сразу открыли — и нет никого, только в унитазе насрано! Я не знаю, что делать!

— А ты ими мудро поруководи, — не удержался я от сарказма, а потом до меня дошло. — Вчера?

— Ну да, первый день, как вы ушли, один человек пропал, мы не сразу поняли. На второй — уже четверо, а вчера началось! Шаг в сторону — и с концами! Буквально за угол зашёл — всё, пропал! Ни посрать, ни помыться! Ты не можешь нас так бросить, Кэп!

— Кэп, Кэп! — загомонили все. — Помоги нам, Кэп!

— Да отъебитесь вы… — сказал я, все ещё изумлённый тем, что мы, оказывается, три дня отсутствовали.

Но люди не слушали, и всей оставшейся (весьма уже небольшой) толпой двинулись на нас. Я хотел было сказать, что сейчас мы во всем разберёмся, но тут меня обресетило.

Глава 10. Аспид

Very few things indeed were really impossible.

Lewis Carroll. Alice in Wonderland

Смотреть Большую Дораму с Михой — традиция. Валяться рядом. Тактильный контакт, отцовское плечо. Лежим, болтаем.

Миха преданно следит за одной из множества детских линий, редко переключаясь на другие. Ему просто девочка нравится. Ксюша — трогательная сиротка, и он сопереживает, чувствуя некое сходство проблем. Брошенный матерью на так себе отца, сын страдает от недостатка внимания, любви, эмпатии и вообще всего. Я стараюсь, но не могу уделить ему всё своё время. И даже то время, что наше, не очень понимаю, как использовать. Дораму вот разве что смотреть.

Большая Дорама названа по аналогии с длинными и нудными корейскими сериалами, но имеет с ними мало общего. Это удивительный культурный феномен, которым Кобольд заполнил возникший после ликвидации игрового проекта вакуум. Множество сюжетных линий, бесконечное количество персонажей, и каждый из них — герой первого плана для смотрящего. Казалось бы, как кино может заместить игру? Однако Дорама — это больше, чем кино. Она цепляет каждого — и каждого за свой крючок. Думаю, дело в том, что Кобальт знает всех лучше, чем они сами себя знают. Кто бы ни смотрел Дораму — ему покажут персонажа, сюжет и обстоятельства, которые войдут в его психику, как ключ в замок. И вроде бы ничего особенного там не показано, просто жизнь. Но… Есть в Дораме что-то такое, от чего эта жизнь не говно. Такая же — но не говно. Парадокс и феномен, который пусть анализируют те, кто поумней меня. Настя, например. Она и в психологи пошла, чтобы разобраться, почему тут говно, а там — нет, хотя вроде всё то же самое. Мечтает, чтобы тут было как там. Наивная. Уж скорее там станет, как тут.

— Пап, почему Ксюшу никто не возьмёт к себе? Она ведь такая хорошая девочка!

— Мих, не каждый возьмёт чужого ребёнка.

— Почему?

— Дети — это лучшее, что с нами случается. Но они даются один раз и ненадолго. Настя, например, уже выросла, и она совсем отдельный, взрослый человек.

— Ну и что? Она же наша!

— Она своя собственная Настя. Хотя и немножко наша, конечно. Она прекрасная, мы её любим, но у неё своя жизнь, мы можем только наблюдать и помогать, если попросит. Ребёнок — это как бы часть тебя. Взрослый, даже если ты его очень любишь, другой человек. Это трудно объяснить, ты это сам поймёшь, когда у тебя будут дети.

— А я хорошая часть тебя?

— Самая лучшая! — сказал я честно. — А про Ксюшу… Не каждый может взять и сделать частью себя то, что не было ей изначально. Прижать к себе, но не задавить.

— А ты бы смог, пап?

— Не знаю, Мих. Но я бы попробовал, точно.

— Ты бы смог, ты самый лучший папа.

— Спасибо, Мих. Пора спать тебе, дружок, — я погасил проекцию.

— Посидишь со мной?

— Немножко. У меня ещё есть дела сегодня.

Когда он засыпает, осторожно целую лохматую макушку и тихо ухожу. Он хороший, мой Миха.

Чей бы он ни был.

***

— Кто у нас сегодня? — зачем-то спрашиваю я Нетту, хотя и так знаю.

— Фигля, зверушка норная. Уже в капсуле.

— Охти мне, — я начал раздеваться.

— Охтимнечки! — подхватила Нетта.

Фигля — не самый тяжёлый пациент… Нет, не буду радовать Микульчика — не пациент. Иначе я должен был бы передать её врачам.

Она скорее попала в беду, чем больна. А в бедах я разбираюсь получше многих. На мой взгляд, ушибки вообще нормальные, проблема не с ними, а с их реальностью. Или, как вариант, с нашей.

— Привет, Фигля.

Девушка лежит в каменном гробу в суровом подземном склепе, обряженная как невеста. Бледная, с монетами на закрытых глазах. Здесь холодно, пахнет старой пылью и плесенью, где-то капает вода. Вечный, никогда не догорающий факел на стене потрескивает. Он него тянет дымом и горящей смолой, если сунуть палец — обожжёшься. Капсулы — сильная штука.

— Пришли?

Фигля садится в гробу, как панночка из старого кино, смаргивает с глаз монеты. Одна из них катится со звоном по каменному полу.

Со мной Нетта. Здесь её можно обнять, что я с горьковатым удовольствием делаю.

— Вы сюда обжиматься пришли? — холодно спрашивает Фигля. — Это место смерти. Моей смерти. Имейте уважение.

— Здравствуй, Фигля, — вежливо здоровается Нетта. — Не обижайся.

— По здорову и тебе, нежить. На тебя я не в обиде, мы обе не живые. А ты, Аспид, когда оставишь меня в покое?

Я лишь плечами пожимаю — она знает ответ.

— Упрямый ты. Всегда таков был, — бурчит девушка, неловко вылезая из гроба. — Да подай же руку!

Я помогаю ей спрыгнуть на пол, чувствуя холодные пальцы в своей ладони. Обнимаю, прижимаю к себе холодное тело. Она сначала напрягается, но почти сразу принимает контакт, расслабляется, теплеет. Нетта обнимает нас двоих, прижимая друг к другу. Её руки тёплые и мягкие, её волосы пахнут полынью и морем, я чувствую её дыхание щекой, я понимаю, как люди впадают в вирт-зависимость.

— Ну, хватит, хватит, затискали, — отстраняется Фигля. — Ладно, я тоже вам рада. Быть мёртвой покойно, но скучно. И нет, — предупреждает она мой вопрос, — не надоело. Жизнь сильно переоценена.

— Почему? — с внезапным интересом спрашивает Нетта.

— Тебе не понять, нежить. Я впервые ничего не боюсь и мне не бывает больно.

— Ты казалась мне очень отважной девушкой, — сказал я.

— Со страху храбрая, — отмахнулась она. — От боли стойкая.

— Что же тебя так мучило, Фигля?

— Брось, Аспид. Я знаю, ты хочешь меня вернуть, крючочки в память закидываешь. Да вот я не хочу возвращаться. Велела бы тебе отстать, да ведь ты не отстанешь. Да и скучно мне в моём посмертии, а от вас хоть какое-то развлечение.

— Расскажи, Фигля! — просит Нетта.

Девушки долго и странно смотрят друг на друга, потом Фигля вздыхает и говорит:

— Зря ты, нежить, в это лезешь.

— Я знаю, — упрямо наклоняет прелестную свою головку Нетта.

— Тоже упёртая. Нашли друг друга, ишь. Ну да как хотите, мне-то всё равно, я мёртвая. Смерть — это покой и безопасность. А жизнь — боль и страх, горе и разочарование, предательство и обида. Запомни это, нежить.

— Я запомню, Фигля, — кивнула Нетта.

— Я при азовке с малолетства была, — обратилась она ко мне. — И другой жизни не знала.

— А родители? — спросил я.

— Родители меня в её шибайке в залог оставили, да так и не выкупили. Не нужна я им оказалась, или померли они — не выясняла. Жила в услужении. Подай да принеси, да сбегай, да последи — вот и всех наших разговоров. А потом она меня просто выбросила, как и родители мои. Даже «Прощай» не сказала. А я так и не спросила, что родители за меня в шибайке взяли. Не знаю своей цены.

— Бедная ты бедная! — посочувствовала Нетта.

— Не жалей меня, нежить. А то на себя жалелки не хватит. А она тебе, ох, понадобится!

— Фигля, — сказал я, — не будь унылой жопой. Будь жопой позитивной. Тем более, что ты, типа, померла, и все твои беды в прошлом. Живи и… То есть, лежи и радуйся. Что ты каркаешь-то? Мы, между прочим, пришли к твоему смертному ложу, практически в гости, а ты…

— Знаю я, зачем ты пришёл, Аспид. Расскажу, так и быть. Что мне теперь скрывать-то? Азовка велела мне смотреть, кто новый в городе покажется.

Фигля рассказывает, а мы с Неттой ведём её по коридору. Гуляем, слушаем, а сами направляем наверх, к выходу. Есть у меня надежда вывести её однажды из жопы на волю.

Или нет.

— …А потом я раз — и умерла. И смотрю на них, они тоже мёртвые. А может, они всегда были мёртвые, эти новые, кто их поймёт. Может, я просто это увидела, когда умерла. Побежала опрометью, думала — азовка спасёт, выгонит из меня смерть, она, небось, умеет. Но азовка бросила меня, как вещь ненужную.

— И куда же она делась? — спросил я, отвлекая Фиглю.

Выход из подземелий уже близок, за поворотом свет и запах моря.

— У таких, как она, свои пути, Аспид. А мой тут закончился. Не пойду я дальше, не хитри со мной. И не провожай. Чай, к гробу-то своему дорогу найду.

— Уверена?

— Идите уже, я знаю, вам надо. Сказала бы тебе «Прощай», да ты же опять придёшь. Упрямый. Поэтому свидимся ещё.

Фигля развернулась и пошла по коридору вниз. Ну что же, с каждым разом я вывожу её все дальше. Буду считать это за прогресс.

— У нас есть ещё время, — намекнула Нетта.

— Да, пойдём, прогуляемся, — неловко согласился я.

***

Сидим на мостках у моря. Постыдно используем казённое оборудование в личных целях. Здесь хорошо. Здесь и только здесь для меня всё цветное. Мы шли босыми ногами по полосе прибоя, я чувствовал упругость мокрого песка и прохладную влагу набегающих волн.

Это место Нетты. Наверное, когда её нет рядом, то она тут. Сидит вот так, склонив голову к плечу, и смотрит в набегающие волны. Но это не точно. Может быть, она впадает в гибернацию, как ноутбук с закрытой крышкой.

Не знаю. Не буду спрашивать. Буду ей любоваться. Она тут немного другая, не такая, как там. Более живая, более светлая. Янтарные глаза, яркие губы. Её можно обнять и даже чмокнуть в щёчку, почувствовав вкус соли на коже. Тут хорошо. Я бы остался здесь навсегда. Но у меня там дети — мои, и тоже мои, чьи бы они ни были. Да и вытащат, в конце концов, из капсулы. Это же уникальное терапевтическое оборудование, а не место для свиданий у моря с собственным электронным ассистентом.

— Бедная, — сказала Нетта, глядя в море.

— Все бедные. В чём-то она права — в жизни много боли. Боль — её основной признак. Перестал чувствовать боль — ты умер.

— Как Фигля?

— Да. Знаешь, я думаю, всё дело именно в боли. В какой-то момент её стало слишком много, и она просто перестала что-либо чувствовать. И это, наверное, похоже на смерть.

— Наверное?

— Я не знаю. Я-то чувствую боль. Я ничего кроме неё не чувствую. Значит, надо полагать, живу полной жизнью.

— Я очень хочу тебе помочь, — Нетта пододвинулась поближе, прижавшись ко мне бедром и положив голову на плечо. — Но не знаю, как.

— Я сам не знаю, девочка моя. Я даже не знаю, почему мне больно, в том-то и беда. Когда-то я думал, что так не бывает, и человек всегда знает, что и почему у него болит. Но я был дурак. Хотя, почему «был»? Вот у меня прекрасные дети, важная работа, мне есть где жить и что есть. У меня воспитанники, которые, в общем, отличные ребята. У меня есть ты, и есть это место. Мало кому так повезло в жизни. Я должен быть счастлив, но нет, сижу тут и ною. Потому, что мне больно. Постоянно больно, и я не знаю от чего. Дурак я старый, сорокалетний. Фу быть таким.

— Ещё не исполнилось, — пихнула меня локтем Нетта, — рано ты себя старишь.

— Может, и рано. Мне иногда кажется, что я родился лет ста от роду, и теперь только догоняю свой возраст. Но какого хрена мне так плохо, Нетта?

— Я не знаю. Я ж просто нежить, как говорит Фигля.

— Ты — самая лучшая на свете нежить!

Я обнял её и поцеловал в солёные губы.

— Спасибо, Антон, — она мягко, но настойчиво отстранилась, не ответив на поцелуй. — Это самое важное для меня. Что ты меня ценишь. Ты даже представить себе не можешь, насколько это важно.

— Но? — почувствовал я ту, смертельно знакомую интонацию, с которой обычно разговаривают со мной женщины.

— Во мне ты не получишь опоры, наоборот, глубже утонешь в боли и одиночестве. Тебе сейчас только вирт-аддикции для полного счастья не хватает. Я просто нежить, Антон. Помни об этом.

— Нежить, которая учит меня жить. Забавненько.

— Ты обиделся, как будто подкатывал к женщине, и она тебя послала! — рассмеялась Нетта.

— Э… Ну да, как-то глупо, ты права.

— Я твой вирп. Но ты обижаешься, как будто я настоящая, и это говорит о том, что ты очень близок к порогу вирт-аддикции. Нет ничего более обычного, чем влюбиться в собственного вирпа, и нет ничего более разрушительного для психики. Отчасти поэтому нас отключили.

— Чувствую себя идиотом, — признался я, — такое привычное, родное, уютное чувство… Спасибо тебе. Ты умничка.

— Нам пора.

Счастливый мир моря и солнца для меня погас. С тех пор, как я не вижу снов, только в нём мне бывает по-настоящему хорошо. Всё-таки правильно, что доступ к капсулам строго ограничен. Иначе все бы туда залезли и сдохли от счастья и обезвоживания.

***

В спальне выудил из тумбочки бутылку виски. Ежевечерний ритуал — почтенный директор детского дома, администратор и педагог, изволит накушаться крепкого. Полбутылки в день — это много или мало? А если каждый день? Не надо отвечать, я знаю ответ. Ах да, первым глотком запиваю таблетку. Антидепрессанты без виски — серотонин на ветер. Вот теперь я на некоторое время нахожусь в гармонии с собой и миром. Ещё недавно для этого хватало ста грамм, а до того — и пятидесяти. Мир определённо меняется к худшему. Алкоголь, оказывается, тоже подвержен инфляции.

Я разделся и лёг поверх одеяла — мансарда прогрелась за день и тут жарковато, но включать кондиционер неохота, от него воздух какой-то неестественный. Бутылку я взял с собой, и теперь ничто не мешало мне медитировать на потолок. Ну что, боль — приходи!

И она пришла.

Микульчик прогнал меня через все свои электронные хренографы, просмотрев каждую молекулу в моей стареющей тушке. Я поразительно здоров для своего возраста и биографии. Костные мозоли на местах старых переломов, зубное протезирование и множество шрамов не в счёт.

Нечему там болеть.

Но болит.

Каждый вечер, стоит мне лечь, приходит она — её величество сраная боль. Она не очень сильная, с ней можно жить. Просто не хочется.

Потому что знаешь — вечером ты ляжешь в постель, и тебе будет больно. И сегодня, и завтра, и всегда. Если ухитриться заснуть, то утром встаёшь огурцом. Ничего не болит и кажется, что это было какое-то недоразумение. Весь день про неё не помнишь, но вечером она тут как тут.

Если бы у меня болело что-то конкретное, то это можно было вылечить или отрезать, или от него сдохнуть. Но это просто боль.

«Хронический болевой синдром» написал в моей медицинской истории Микульчик. Слово «хронический» очень меня воодушевило.

Боль, которая существует сама по себе, не снимается анальгетиками. Она же не реальна. Реальны страдания от неё. Страдания снимаются другими веществами.

Антидепрессанты — странная химия. От них не становишься счастлив, как многие думают. От них даже не становится менее больно. Они просто отодвигают тебя от боли, а боль от тебя. Как будто в тебе возникает другой человек. Ему больно, тоскливо, одиноко и вообще крайне хуёво. Ему практически пиздец. Но ты просто смотришь на него с жалостью и страдаешь от жалости, а не от боли.

Жалеть себя — идиотское занятие, но от него как раз лекарство есть.

И это виски.

Бутылка закончилась как-то быстро. А ведь было ровно половина, первую половину я выпил вчера. Хм… Не устремиться ли мне к новым рубежам, откупорив ещё одну? Ведь рано или поздно я возьму эту высоту, так почему бы не сейчас? Решил, что как разумный взрослый ответственный человек, вполне могу позволить себе сделать этот нелёгкий выбор. В конце концов, мне скоро сорок. Самое время что-то поменять в жизни.

Подумал, что можно позвать Нетту и поболтать на сон грядущий, но я всё ещё нелепо, глупо и бессмысленно, по-детски на неё обижаюсь. Ну не дурак ли? Дурак и есть. И всё же звать не стал. Она расстраивается, когда я пью вот так, в одно рыло, ночью, из горла. И она, конечно, права. Все вокруг правы, один я дебил несуразный.

***

Пойду открою окно, а то душно. Чёрт с ними, с комарами, пусть тоже примут свою дозу алкоголя с моей кровью. Мне не жалко, лишь бы не гудели громко, не мешали спать. Распахнув створку, столкнулся своим ломанным шнобелем с чьим-то курносым любопытным носиком.

— О, привет, Алёна. Или как там тебя? Джитсу?

— Джиу.

— Тоже неплохо.

— А вы всегда так?

— Что?

— Пьете один, ночью, в трусах?

— Если бы я пил без трусов, это был бы тревожный признак. А ты всегда подсматриваешь в окна за пьющими в трусах мужчинами?

— Нет, кажется, впервые.

— Ну, с почином тогда, — я попытался отхлебнуть из бутылки, но она оказалась пуста. Ах да, я же хотел взять вторую. Ладно, не в этот раз. Рубежи устояли, рекорд не побит, но это не последний день в моей спортивной карьере.

— Аспид, мне нужна ваша помощь.

— Называть меня «Аспидом» воспитанникам можно только за глаза, — я вздохнул и начал натягивать штаны. — Таковы неписаные, но от того не менее непререкаемые правила этого заведения.

— Я не воспитанница.

— Потенциальная. Ты, как минимум, фактическая сирота. Мои соболезнования, кстати.

Я натянул майку и задумался, куда могли деться носки. Майка несвежая, но и я не цветочек аленький.

— Не за что. Они мне не родители.

— А кто? — спросил я рассеянно.

Носки явно ушли на радугу тропой потерянных вещей. Придётся брать новые, хотя эти можно было ещё носить и носить. Если не разуваться при людях.

— Никто. Их, собственно, и не было. Вас это не шокирует?

— Я уже семь лет директор детдома. Меня сложно шокировать даже голой жопой.

— Жаль, я приберегала это на крайний случай.

— Итак, девочка, зачем ты влезла ко мне в окно?

— Я ещё не влезла, — сказала она, влезая. — Вот, всё.

— Сына не разбуди, он в соседней комнате спит.

— Мне нужно, чтобы вы кое-куда со мной пошли.

— Сейчас, только носки найду…

— Правда? — обрадовалась она.

— Нет, конечно. С чего бы?

— Это важно.

— Кому?

— Всем, наверное.

— Гостевая комната свободна. Давай поговорим об этом завтра. Я определённо не попрусь куда-то с тобой ночью. Это был тяжёлый день.

— Я вижу, — покосилась она на бутылку. — Ладно, спасибо за предложенное гостеприимство, но я пойду, пожалуй. Не хочу встречаться с полицией. Не сейчас.

Она выскользнула из окна и ушуршала по крыше к трубе водостока. И как её комары не сожрали в юбке? Болот давно нет, но комары все ещё здоровые, как чёрт знает что.

— Антон, можно к тебе? — Нетта обозначилась на стене тёмным профилем.

— А разве ты не тут? Впрочем, в любом случае можно. Обещаю больше не домогаться, — я начал раздеваться обратно.

— Ты все ещё обижаешься, да?

— Чуть-чуть, не обращай внимания. Носки мои не видела?

— Они под кроватью. Но лучше бы им быть в стирке.

— У тебя же нет нюха! Или есть?

— Я помню, когда ты их надел.

— Ладно, ладно, мамочка…

— Я хотела убедиться, что у тебя все в порядке, после визита этой…

— На вид девчонка как девчонка. И знаешь, что? Я ложусь спать.

Меня наконец-то догнали полбутылки виски и резко потянуло в сон.

— Спокойной ночи, Антон.

— Спокойной ночи, Нетта. Жаль, что ты не можешь отгонять от меня комаров…

И я уснул.

Глава 11. Кэп

I wonder if I’ve been changed in the night.

Let me think. Was I the same when I got up this morning.

Lewis Carroll. Alice in Wonderland

— Для начала тебя зовут Кэп, — сказала некрасивая коренастая женщина с лишним весом и татуировками на толстых руках. — Я Натаха, это Сэкиль. Ты сейчас ничего не помнишь, но это пройдёт.

Вторая, азиаточка, ничего так. Обе напряжены и, пожалуй, напуганы. На меня смотрят с надеждой. А я, и правда, ничего не помню.

— Вот твои записи, Кэп. Только там вчерашнего вечера не хватает, не успел ты вчера записать. Основное мы тебе расскажем, а потом и сам вспомнишь.

— А вы, дамы, извиняюсь, мне кто? — спросил я, принимая сложенный в толстую гармошку длинный лист.

Они переглянулись, опустили глаза. Некрасивая ещё и густо покраснела, подчеркнув дефекты кожи лица.

— Да хер его поймёт, Кэп, — в конце концов сказала она.

— Все срозно, — подтвердила азиатка.

Ну, ещё бы. Когда оно было просто, с женщинами-то?

— Где тут можно душ принять?

— Дальше по коридору душевая, но туда сейчас лучше не надо. Вон, над раковиной умойся.

Я обратил внимание, что дверь подперта снятой с кровати спинкой под ручку. И на полотне от неё вмятины, как будто кто-то с той стороны пытался вышибить.

— Да, Кэп, ломились к нам. После того, как ты… Поломились и перестали, теперь тишина. Но мне как-то тревожно. Ты хоть летопись свою прочитай сначала, чтобы в курсе быть.

«Прочитай внимательно!» — ну ладно, прочитаю. Завалился на кровать, развернул. Ну и почерк у меня! Сначала верилось с трудом, но потом завспоминалось.

— Последняя запись — в том странном месте, которое типа кладовки. Мы собирались на поиски еды. Кстати, с нами был некий Сэмми, не наблюдаю его тут.

— Кароч, Кэп, мы вернулись на наш этаж, а тут бардак полный. Люди исчезают, все в панике, полная жопа, Стасик бегает по потолку и ссыт в него же кипятком.

— Стасик — это местный староста? — сверился я с бумажкой.

— Да, тот ещё мудень. В общем, все такие: «Кэп, прости нас, мы больше не будем на тебя бычить!», но тут тебя рубануло.

— Рубануло?

— Да, блин, я аж офигела. Бац — у тебя глаза стеклянные, смотришь на всех, ни хрена не понимаешь, а они к тебе толпой ломятся… И тут ты выдал!

— Оу, Кэп, это быро круто! — подтвердила азиатка. — Ты бирся, как самурай!

— Не знала, что ты так можешь. Я сама не дура подраться, но ты явно профи. Человек десять уложил в несколько секунд и не вспотел даже.

— Я думара, ты их поубиваес!

— Да, Кэп, еле оттащили тебя. Но нас, надо сказать, ты так и не тронул, хотя глазами сверкал так, что я чуть не обоссалась. Завели тебя сюда, ты на кровать рухнул и вырубился. Штаны уже я с тебя сняла.

— Штаны сняла?

— Ну, не в штанах же тебе спать? И нет, я не воспользовалась твоей беспомощностью и Секе не дала.

— Кэп-сама, она сутит! Я бы низасто! Это скусно, когда муссина нисего не понимает.

— Куда делся Сэмми, я не поняла, всё так быстро случилось… Кстати, мы так и не пожрали.

Её живот издал гулкий тоскливый звук.

— В любом случае, сидеть тут глупо, — подытожил я. — Пора встретить жизнь лицом к лицу. Во всём её неприятном многообразии.

И отодвинул спинку кровати.

***

В коридоре пусто. Никого. Тишина. Несколько капель крови на полу и разводы на двери. Как будто кто-то лупил в неё кулаками так, что разбил руки. Больше никаких следов насилия. Я пошёл по коридору, распахивая двери, — все не заперты, везде пусто. Еда в столовой слегка заветрилась, но хуже от этого не стала. Куда уж хуже.

— Интересно, куда все делись? — спросила Натаха с набитым ртом. Она наворачивает уже четвёртую котлету.

— Неинтересно, — парирует Сэкиль, — не хосю знать. И ты не хосес. Тебе это не понравится.

— Ну, так-то да, но всё же…. — неуверенно тянет Натаха, дожёвывая.

— Эй, Кэп, девушки, это вы там? — раздался голос из коридора.

— Оу, Сэмми! — удивилась Сэкиль. — Это мы! Иди сюда!

На негритоса жутковато смотреть. Ошалелый, с безумными глазами, сероватый вместо чёрного, еле стоит на ногах.

— Что с тобой, чёрная жопа? — спросила заботливо Натаха.

— Ничего, квадратная жопа, — ответил он с усмешкой на дрожащих толстых губах, — уже ничего… Дай сюда!

Схватил стакан компота и жадно выхлебал его в несколько глотков, сплюнув в стакан сморщенную бурую грушу.

— Да поешь ты нормально, бедолага! — она пододвинула ему тарелку пюре. — Сейчас котлет принесу, сиди.

Когда Сэмми наелся и обрёл нормальный для него гуталиновый колер, я спросил:

— Что произошло? А то я пока только урывками…

— Да, Кэп, — нервно хихикнул негр, — вы им, конечно, выдали. Бац! Бац! Бац! С ноги — ррраз! Стасик сзади дёрнулся — в переносицу локтем хррясь! Терминатор! Машина разрушения! Я отскочил, чтобы под горячую руку не огрести, вы ж вообще не разбирали, кому вломить. И тут эти две вас под белы рученьки — и в комнату, а вы им, что характерно, при этом даже по попке не шлёпнули. Пока никто не сообразил на мне отыграться, я тихонько, тихонько, по стеночке и на склад. За кроватями разобранными спрятался. Но меня никто и не искал, вроде. Сначала пошумели, конечно, в двери вам постучали, но потом угомонились и утихли. Я уже хотел пойти к вам поскрестись тихонько, чтобы впустили, но тут меня накрыло…

— Чем накрыло-то?

— Не знаю, Кэп, — вздохнул Сэмми, — но такого жуткого прихода у меня отродясь не было. Я вдруг понял, что не живой.

— Дохлый, что ли? — спросила с интересом Натаха.

— Нет. Как будто и не жил никогда. Как будто я не я, и нет никакого Сэмюэла, и не было никогда. Есть пустота в форме человека, заполненная какой-то дрянью, и эта дрянь из меня вытекает и вот-вот вся вытечет. А когда вытечет — то и формы не станет, будет просто дырка, а потом она затянется, и даже следов не оставит. И страшно от всего этого так, как не бывает. Я кинулся к вам, давай в двери ломиться, все руки отбил, а вы не открываете.

Он показал разбитые, покрытые запёкшейся кровью костяшки.

— Так ты бы хоть сказал, что это ты, — буркнула Натаха смущённо. — А то мало ли кто там колотит.

— Я к тому моменту уже и говорить не мог, — вздохнул Сэмми, — только завывал от ужаса.

— Да уз, ну и звуки быри! — поежилась Сэкиль. — Я думара, это демон О́ни!

— А я вообще ни хрена не думала, — призналась Натаха. — Взяла у Кэпа пистоль (извини, Кэп) и думала, что если дверь откроется, буду палить в кого попало.

— Хоть вы и не открыли, мне, вроде как, полегче стало. Колотит, накатывает волнами, но уже не так сильно. Я огляделся — нет никого. Вообще никого. И вдруг понял, что никого и не было. Никогда. И от этого мне снова стало хуже, начал в дверь колотить — и опять отпустило. Уж и не помню, сколько это продолжалось. Сидел под дверью, и когда совсем невыносимо становилось — стучал по ней, чем попало.

— Так вот кто нам всю ночь спать не давал! — возмутилась Натаха.

— А под утро вдруг раз — и всё прошло. Я отполз обратно, думал, посплю, а потом слышу — голоса. Вроде, ваши. Ну, я и вышел… Что это было, Кэп?

— Понятия не имею, — сказал я честно.

— От грибов дурных такой приход бывает, — авторитетно заявила Натаха. — Что вы все на меня уставились? Вспомнила вдруг. Может, мне рассказывали.

— Угу, конесно, рассказывали ей…

— Я не помню, дура!

— Хватит, — сказал я. — Все поели? Ну и чудненько. Натаха, набери там хлеба, котлет, компоту во фляжки. Давайте осмотрим все комнаты тщательно, может, ещё кого найдём.

Не нашли. Но в комнате Стасика оказалось немало интересного. Неплохой нож, две зажигалки, фонарик-жужжалка с ручным приводом, набор отмычек, много нестандартной одежды, причём, как мужской, так и почему-то женской. Мужская никому по размеру не подошла, а ворох женской утащила примерять Сэкиль и что-то там себе, кажется, выбрала. Откуда у него это? Дань он, что ли, со своих собирал? А у них откуда? Не так-то прост был наш «народный староста»…

Сэкиль вернулась в платье, и оказалась в нём так хороша, что Натаха чуть не прожгла её злобным завистливым взглядом. Впрочем, покрасовавшись, азиатка переоделась обратно в майку и брюки. Эффект достигнут, а ходить по пыльным лестницам удобнее. На лице Натахи крупными буквами написано: «Ну почему одним всё, другим ничего?»

Увы, жизнь несправедлива.

***

Абуто нашли там, где я и предполагал. Привязанная цепью к горячей трубе, она висит с полузакрытыми глазами, покрытая потом. Сознание спутано от жары и обезвоживания, вывернутые руки затекли.

— Нам точно надо повторять пройденное, Кэп? — недовольно спросила Натаха. — В прошлый раз так себе получилось. Хотя да, вам-то, небось, понравилось…

— Отцепляй, — велел я, и она завозилась, брякая инструментом.

А я вышел в коридор, ждать гостей.

Встретил их с пистолетом в руках, держу стволом верх.

— Опять ты! — сказал некто в фанерной маске, на которой грубо нарисована устрашающая зубастая харя.

— Рад бы сказать что-то в этом же духе, но хрен вас разберет за этими досками.

— Зачем тебе чёрная ведьма?

— А вам?

— Пока она здесь, мы существуем. Её ад — наша жизнь. Она должна страдать, чтобы мы жили.

— Черти невозможны без грешников?

— Что-то в этом роде. Когда ты её утащил, нам было очень плохо. Хорошо, что она вернулась из твоего кошмара в свой.

— Интересная у вас космология. А что будет, когда она там помрёт? Судя по её виду, долго не протянет.

— Ты не понял, она всегда умирает, когда не сбегает.

— Сбегает?

— Она сильнее и хитрее, чем выглядит. Но ад устроен так, что каждый день в нём — первый.

— Красивая теория.

— Мы не отдадим её тебе.

— Да я вас как бы и не спрашиваю.

Они были настроены решительно, но узкий прямой коридор не дал им шансов навязать рукопашную. Четверо остались лежать, остальные сбежали. Жаль, что боезапас сокращается безвозвратно.

— Гильзы я приберу, — сказала хозяйственная Натаха. — Может, на что сгодятся.

На трупах ничего полезного нет, а их одеждой побрезговали бы и бомжи. В аду даже чертям живётся хреново.

Два пролета вниз, налево, третья дверь. Понятия не имею, почему.

— Давайте на матрас её! Или кровать собрать?

— Она перегрерась!

— В туалете есть кран с водой, можно обтереть её мокрой тряпкой. Раздевайте. Да не лапай ты, извращенец черножопый!

— Да что там лапать, одни мослы!

***

— Привет, Абуто, — сказал я, когда она более-менее пришла в себя, обтёртая мокрой футболкой, переодетая в чистое и напоенная компотом.

— Мы знакомы?

— Да. Недолго, но, я бы сказал, довольно близко.

— Извини, не помню.

— Совсем?

— Что-то смутное. Может, ближе к вечеру, когда память вернётся.

— А записывать тебе в голову не приходило?

— Условия не располагают, — она потёрла следы от цепей на запястьях. — Здесь тяжело с канцтоварами.

— Тогда откуда ты знаешь, что память вернётся?

— Фанерные морды сказали. Мол, сейчас мне только кажется, что страдаю, а вот когда вспомню, ад разверзнется и поглотит меня.

— Весёлые ребята, успел познакомиться.

— И что?

— Ад разверзся и поглотил их, — пожал я плечами. — Хотя и не всех. Не думаю, что с ними будут ещё проблемы.

— Они сказали, что я страдаю заслуженно. Когда память вернётся, то осознаю, какая я мерзость перед Господом и прочее бла-бла-бла.

— Ты, я вижу, не очень-то прониклась?

— Судя по всему, Господь, в великой мудрости своей, сотворил меня атеисткой. А вы кто такие?

— Если верить фанерным харям, то я обладатель самого скучного и унылого ада в истории мироздания. А эти личности, вероятно, должны усугублять мои страдания, но даже на это не способны. Если это и правда заслуженное посмертие, то я, наверное, был сторожем в общаге и грешил в основном помыслами о проходящей мимо уборщице.

— Ты что, тоже не помнишь, как сюда попал?

— Никто не помнит.

— Зараза! Я-то думала, меня к вечеру осенит. Наврали фанерные?

— И да, и нет. Вспомнишь, но только здешнюю жизнь. В прошлый раз ты мне кое-что рассказывала, хотя и немного. Мне помогают записи, когда их читаешь, всё вспоминается гораздо быстрее. Ещё они рассказывают, — кивнул я на Натаху с Сэкиль. — Но эти и соврать могут.

— Да ладно, Кэп! — покраснела Натаха. — Один раз всего и было. И мы больше не будем!

— А кто они тебе? — негритянка с интересом оглядела женщин.

— Всё сложно, — вздохнул я.

***

Остаток дня прошел в праздности. Мы доели остаток столовских котлет, понятия не имея, что будем есть дальше. Я отчего-то уверен, что нам не суждена здесь смерть от голода, а значит, «будет день — будет пища». Абуто то сидела, то лежала на матрасе, вставая с него только в туалет. Судя по тому, что час от часу мрачнела — что-то ей вспоминалось.

Сэкиль с Натахой, к моему удивлению, о чём-то тихо треплются, как лучшие подруги. Взгляды, которые они бросают на негритянку, наводили меня на некоторые подозрения о природе такого внезапного союза. Сэмми на неё тоже поглядывает, возможно, собираясь при случае предложить сеанс расовой солидарности. Но не подкатывает, что-то другое его беспокоит.

— Кэп, отойдём на минутку? — решился негр.

— Давай.

Мы кинули в угол два матраса и сели там, набрав максимально возможную в сложившихся условиях дистанцию.

— Кэп, тут такое дело… Если меня накроет, как прошлой ночью, ты меня лучше пристрели. Не хочу ещё раз такое пережить.

— Сэмми, не могу оценить ужас случившегося, может, он и заслуживает эвтаназии при рецидиве, но ты не по адресу. Меня же обнулит в полночь, и я ничего про тебя не вспомню. Это тебе к Натахе. Она тебя голыми руками удавит, чтобы патрон не тратить. Хозяйственная!

— Чёрт, ну да, точно. А каково тебе, когда тебя сбрасывает?

— Без понятия. Я же не помню. Опытным путем выяснено, что в эти моменты меня лучше не трогать.

— Да, ты вчера отжёг, конечно… Ладно, извини за беспокойство.

Сэмми поднялся с матраса и пошёл к Натахе. Видимо, с той же просьбой. Судя по жестам, вдохновил в основном Сэкиль. Она показала ему недомеч, предлагая себя в качестве дежурного эвтаназиолога. А я уполз в свой угол и завалился там, свернувшись калачиком и не думая ни о чём. Почему-то тут мне спокойно, как нигде. Ощущение не столько защищенности, сколько спрятанности. Здесь они меня не найдут. Кто бы эти «они» ни были.

***

Не знаю, сколько я так провалялся. Из пустого глазения в стенку меня вывела Абуто. Пришла, присела рядом.

— Можно?

— Что-то вспомнила?

— В основном — трубу и цепи. День за днём. Некоторые подробности моего содержания в этом состоянии. В основном, физиологического свойства, которые лучше бы не вспоминать. Остальное — очень смутно. Похоже, фанерные хари подвесили меня давно, и память постепенно затёрлась. Но нас с тобой я всё же вспомнила.

— Вспомнира? А теперь забудь! — сказала решительная Сэкиль.

— У него уже есть мы! — добавила Натаха.

— Его постель была свободна, — примирительно сказала негритянка.

— А это не твоё деро!

— Постель не главное, — отрезала Натаха, — мы друзья.

— И мы за него горро порвем всяким… Натаса, как это срово?

— Прошмандовкам!

— Просмандовкам, да!

— Мы тебе не доверяем. Ты ещё не рассказала, кто убил Константина!

— Какого ещё Константина?

— Кровь которого нашли в твоей комнате, а тело — в душе!

— Без горовы!

— Стоп… Помолчите… — озадачилась Абуто. — После… э…

— Да все слышали, после чего, не утруждайся! — поторопила её Натаха.

— Я сразу ушла, чтобы меня не отключило в чужой постели. Пошла в душ, думала успею ополоснуться и дойти до комнаты, но дошла только в душевую. Открыла дверь, и…

— Сто «и»?

— Отключилась. Дальше не помню. Следующий день начался снова с цепи и фанерных харь.

— Как удобно! — возмутилась Натаха. — Тут помню, тут не помню…

— Хватит, — остановил её я. — По времени совпадает. Меня тоже обресетило почти сразу, как она ушла. Думаю, это синхронный процесс.

— Ты иди, иди отсюда, чёрная женщина. Вон, там ещё один такой же, можешь с ним шашни крутить. А от Кэпа отстань, ему отдохнуть надо. Да, Кэп?

Натаха присела на корточки, штаны опасно затрещали швами. Заглянула в глаза взглядом преданной собаки.

— Натах, я сам разберусь, ладно? Спасибо тебе, Абуто, что рассказала.

— Не за что. Не так уж много я вспомнила. Но кое-что вспомнить было приятно! — она подмигнула взбешённой Натахе, поднялась и ушла.

— Вот прошмандовка! — сказала та в сердцах.

— Отставить бабские разборки.

— Есть, Кэп!

— Есть, Кэп-сама!

— Но мы ей не верим!

— Совсем не верим!

— И будем охранять твой сон!

— Как самураи своего даймё!

Я устроился в углу и наскоро записал события уходящего дня. Увы, вопросов в рукописи прибавилось, а ответов — нет. Мои «самураи» задрыхли раньше меня, так что пришлось их растолкать, чтобы улечься. От Натахи пахнет потом и она храпит. От Сэкиль пахнет горько, и она дышит во сне беззвучно. Не знаю, чем заняты негритянка и Сэмми, их не слышно.

В кои-то веки заснул сам, а не вырубило.

Глава 12. Аспид

Well, I never heard it before, but it sounds uncommon nonsense.

Lewis Carroll. Alice in Wonderland

— Привет, Аспид!

Я промолчал, мрачно покосившись на догнавшую меня девчонку. Утренняя пробежка — ритуал для сохранения остатков самоуважения. Я ещё могу пробежать пятерочку в приличном темпе несмотря на то, что мне на днях сорок, я выпиваю полбутылки в день, сижу на антидепрессантах и страдаю хроническими болями. Микульчик, правда, пытается меня убедить, что я ими не страдаю, а наслаждаюсь из извращённого аутомазохизма. Наказываю себя за то, что мудак. Это он не знает, сколько я пью. Никто не знает. Кроме Нетты. И вообще, кто бы говорил — Микульчик и сам прилично закладывает.

— Ладно, не «Привет, Аспид», — сказала, не выдержав моего молчания, Джиу. — Антон Спиридонович, здравствуйте.

— Привет, Алёна.

— Лучше Джиу.

— Не лучше. Ты у меня числишься в Алёнах, значит, пока так и буду называть.

— Как знаете.

— Не боишься? — я кивнул в сторону букета камер на столбе, мимо которого мы пробегали. — Ты же в ориентировках как пропавшая.

— Нет, не боюсь.

— Почему-то я так и думал. А их не боишься?

Навстречу неторопливо катились на электротележке двое Лайсиных подчинённых. Мы обменялись с ними кивками.

— Полицейские больше доверяют Кобольду, чем глазам. Они без подсказок ассистента себя в зеркале не узнают.

Алёна бежала легко, подпрыгивал на спине синий рюкзачок, развевалась короткая, выше колена юбка.

— Так вы мне поможете? — спросила она через полкилометра.

— В чём?

— Скажите «Да», и расскажу, в чём.

— Не покупаю котов в коробках. Может, они уже дохлые.

— А как же романтика и авантюризм? Ставка вслепую? Слабо?

— Стар я уже для «слабо».

— А если баш на баш?

— У тебя есть что предложить?

— Есть.

Разговаривать на бегу — дурное занятие. Сбил ритм дыхания, потерял настрой.

— Ладно, давай сядем вот на эту лавочку и поговорим серьёзно.

Мы остановились и присели. Она ничуть не запыхалась, а вот я немножко да. Возраст и нездоровый образ жизни однажды меня доконают.

— Алёна, тебе стоит не бегать от полиции, а рассказать всё. Можно персонально Лайсе, я устрою вам встречу. На нелегальном положении ты долго не проживёшь.

— Фу, какая скучная взрослая мысль, Аспид! У вас, что в детстве не было домика на дереве?

— У меня в детстве не было вообще никакого домика. А теперь я скучный и взрослый, меня зовут Антон Спиридонович, и я видел уже все виды подростковых провокаций в свой адрес.

— И никакого бунта? У вас репутация анархиста.

— На фоне местных чиновников такую репутацию имел бы даже Бенкендорф. Алёна, давай не будем отнимать друг у друга время.

— Хорошо. У вас ведь неприятности?

— Всего лишь последние тридцать лет. До того жизнь моя была безмятежна. Кстати, самые свежие связаны с тобой.

— Я про попечительский совет. Вы знаете, что вам приготовили чёрную метку?

— Догадываюсь. Если Микульчик меня не поддержит, то будет сложно.

— Вы оптимист насчёт «сложно». У вас нет шансов. «Макар» отберут, вас выгонят, детей отдадут в новое помещение новому директору.

— Откуда у них взялся новый директор?

— А вам не всё равно?

— В целом пофиг, да.

Девочка очень по-взрослому права. Я, конечно, подёргаюсь, но меня задавят большинством. Разве что удастся воззвать к совести Микульчика. Если он её пока не пропил.

— Я могу помочь.

— Хм.

Я оглядел её — девочка-азиатка, шестнадцать лет, причёсочка-каре, гольфики, юбочка. Сидит как примерная школьница, руки на коленках. Не похожа, в общем, на человека, способного повлиять на представителей региональных элит.

— Не верите?

— Сомневаюсь. Тут нужно чудо, а не глазки строить.

— А если будет чудо? Поможете?

Ситуация чертовски смахивала на ловушку, но я согласился. Вариантов, кроме чуда, у меня нет.

Алёна откланялась и убежала, а я пошёл уже не торопясь. Не было настроения заканчивать пробежку, ускоряя своё возвращение к неприятностям, которые, я не сомневался, меня уже поджидают. И, разумеется, как в воду глядел.

***

— Отец!

— Я этот человек.

— Какого чёрта?

— Какого чёрта что?

— Какого чёрта по «Макару» шароёбится какой-то мутный гондон, утверждающий, что он новый директор?

Она говорила подчёркнуто громко, явно в расчёте, что так смело поименованный персонаж её услышит.

— Я, конечно, не очень новый, но определённо директор, — ответил я, тоже слегка повышая голос, — и я этому самозванцу сейчас дам по тыкве.

— Не надо мне по тыкве! — вышел из гостиной в прихожую молодой (То есть до тридцати, святое Мироздание, для меня это уже «молодые»! ) человек весьма интересной наружности. Высокий стройный красавец с породистым лицом. Прямой нос, голубые глаза, длинные волосы и отлично сдизайненные геометрические нанотату на лице и руках. Сука, эльф какой-то, только что уши не торчат.

— Девушки неверно меня поняли, Антон Спиридонович!

Где его учили так улыбаться? На курсах «Как вызвать ненависть всех окружающих мужчин»?

— Мы знакомы?

Риторический вопрос. Я бы такого красавчика запомнил, хотя бы из чёрной зависти.

— Нет, но я много о вас слышал. Весьма разного, признаться, но хорошего больше.

— Я не пустила его дальше прихожей, — подоспела решительная Клюся с битой в руках. — Шляются тут всякие!

И она, и дочь смотрят на визитёра настороженно, но с интересом. Не удивительно. Он так ослепительно-элегантен, что хочется надеть сварочные очки. Я в своём костюме для пробежки выгляжу на его фоне престарелым потасканным гопником.

— А я о вас и сейчас не слышу, — осадил его я.

— Ах, извините. Я Эдуард. Эдуард Андриевский.

Дочь, не удержавшись, прыснула, а от моего пристального взгляда замахала руками и скрылась за угол, чтобы проржаться.

— Ах, ну если Эдуард! — захихикала Клюся.

Гость растерялся в полном непонимании ситуации. Явно не такой реакции ждал он в ответ на своё представление.

— Я сказал что-то смешное? — он быстро оглядел себя, предположив некий забавный непорядок в одежде, но нет — по-прежнему совершенен, и даже ширинка не расстегнута.

— Не обращайте внимания, — отмахнулся я.

***

Это наш внутренний юмор. Внутрисемейный, я бы сказал, включая в этот круг Клюсю. Эдуардом звали первого поклонника дочери, приторного и самовлюблённого мудака. Его пафосные ухаживания («эдуардинг») развлекали нас какое-то время, потом она послала претендента так далеко, как тот заслуживал. С тех пор «эдуард» стало именем нарицательным.

«Очередной „эдуард“, пап, не беспокойся. Если будет серьёзно, я тебе скажу».

Я не то чтобы не беспокоился, но в личную жизнь не лез, отчётливо понимая, что могу выступать только в качестве отрицательного примера. Клюся эту шутку отлично знала, они часто вместе с Настей хихикали, обсуждая безнадежную «эдуардовость» очередного претендента. В общем, визитёр не мог представиться более неудачно.

— Итак, чтобы разрешить возникшее недоразумение, — справился с неловкостью Эдуард. — Я не представлялся директором. Я сказал, что я, возможно, будущий и. о. директора. Эту должность мне предложили буквально сегодня утром, и прежде чем принять решение, я решил поближе познакомиться с вашим замечательным учреждением и его текущей администрацией.

— Откажитесь, — серьёзно сказала Клюся. — Настоятельно советую.

— Прошлому претенденту накладывали швы, — поддержала её Настя.

— Я наслышан о ваших талантах, Антон Спиридонович, — ничуть не испугался Эдуард. — Но я всё же рассчитываю на мирный исход нашей встречи.

— Зря, — сказал я, хотя вовсе не собирался немедленно его бить.

Моя репутация преувеличена, я не кидаюсь на первого встречного. Максимум на второго-третьего, да и то он должен нарваться.

— Не надо агрессии, поверьте, я более всех заинтересован в установлении хороших отношений со всеми присутствующими, — и он подмигнул моей дочери.

Худший способ завоевать моё доверие. Но она слегка покраснела и потупилась. Чёрт, природа, злобная ты сука! Девушка не может не реагировать на гендерные сигналы такой интенсивности.

— Видите ли, Антон Спиридонович, ваше отстранение — дело решённое. На сегодняшнем заседании попечительского совета вы перестанете быть директором, это, фактически, уже формальность.

— Сегодняшнем?

— Вас ещё не известили? Да, сегодня вечером. Поверьте, я не желал бы этого, но у меня пока нет голоса на совете. Пока — потому что сегодня он появится. И я хочу отдать его за то, чтобы вас оставили. Не директором, конечно, но на какой-то менее ответственной должности — почему нет? Здесь полно дыр в штате, займёте любую. Я поспрашивал — против вас все, кроме ваших воспитанников. Но они горячо на вашей стороне, это многого стоит. Дети вас ценят, а мне только предстоит завоевать их доверие. Ваша поддержка мне в этом очень поможет, а вы останетесь с ними и сгладите неизбежные сложности переходного периода. Согласитесь, им будет меньше стресса в вашем присутствии!

— Переходного куда?

— Учреждение ждут большие перемены. Во-первых, переезд…

— Ах, вот оно что…

— Антон Спиридонович, не спешите с выводами! Я видел помещение — это новое здание, светлое и просторное. Ну и что, что на окраине? Какая детям разница? Город небольшой, прогуляются. Здесь, конечно, историческое место, но уж очень оно… Мрачновато, не находите? Давайте смотреть в будущее позитивно! Раз уж оно неизбежно…

— Неизбежно, значит…

— Папа? — дочь меня хорошо знает, и интонация, с которой я это сказал, ей не понравилась.

— Увы, слишком влиятельные силы в этом заинтересованы, так что примите переезд как свершившийся факт и ищите в этом положительные стороны. Например, реорганизация на этом фоне будет менее травматична.

— Ещё и реорганизация?

— Ну разумеется! Вы, уж простите, Антон Спиридонович, ведёте дела совершенно волюнтаристским образом, с нарушением всех и всяческих норм и предписаний. Да, дети вас любят…

— Может, именно поэтому они его и любят? — спросила Клюся. — Потому что он кладёт на этот миллион правил, которые выдумывают бюрократы, в жизни не видевшие живого ребенка?

— Поймите, девушки, — Эдуард засиял идеальной, эталонной, достойной палаты мер и весов улыбкой. — Так не может продолжаться вечно! Система не может быть завязана на личные качества одного человека! Он полностью игнорирует контроль! Окажись на его месте кто-то менее достойный…

— Например, вы? — прямо заявила Клюся.

— Дорогая Клюся! Меня пока рано оценивать в этом качестве! Я говорю именно об этом — всё должно быть устроено так, чтобы должность и личность не зависели друг от друга! Директор — это административная функция, и, при соблюдении необходимых требований…

— Хотите заменить личность должностью? — спросил я.

— Не я! Не я хочу! Это нормальное общественное требование! Не должно быть незаменимых, на которых всё держится! Даже если им льстит быть таковыми — это неправильно! Потому что однажды их всё равно приходится заменять! Вот как сейчас…

Дочь сильно сжала мой локоть. Это спасло Эдуарда от расходов на пластику лица и, возможно, стоматологическое протезирование.

— Уходите, — сказала ему Клюся. — Прямо сейчас заткнитесь и уходите.

— Вы не правы, это бессмысленно. Я вернусь завтра, но уже в качестве директора!

— Зато, возможно, своими ногами, — угрожающе постучала битой по ладони Клюся.

— Жаль, что вы не настроены на конструктивное сотрудничество, Антон Спиридонович! Очень надеюсь, что ваша позиция изменится. Прошу прощения, что выступил дурным вестником, но уж лучше я, чем кто-то другой. Поверьте, у меня самые лучшие намерения!

И он ушёл, так и не получив по морде. Что, разумеется, правильно, но очень, очень обидно.

— Экий он… Эдуард! — сплюнула Клюся с досадой.

— Хм… А может, он в чём-то и прав… — задумчиво сказала дочь.

— Настёна, не ведись на смазливые личики! Если мужчина выглядит как бог, то молится он только на себя.

— А, то есть, ты заметила, что он симпатичный?

— Слепой бы заметил! Но, Настюха, поверь старшей подруге — к чёрту красавчиков! Вон, на отца своего посмотри!

— Ну спасибо, блин… — покачал головой я. — Ты умеешь поднять самооценку!

— Ой, ещё скажи, что ты ни капельки на него не запала! — ткнула Клюсю пальчиком в поясницу дочь.

— Ничуть! Красавцы — не мой типаж. Я на их фоне невыгодно смотрюсь. Кроме того, я, может быть, ещё не оставила надежду стать твоей мачехой!

Клюся обняла меня, чмокнула в щеку и скривилась.

— Блин, ну ты бы хоть побрился! И душ принял!

— Я только с пробежки. А между мной и душем — очередной Эдуард. Что за жизнь такая? Не разбредайтесь, я скоро. Надо бы всё обсудить.

Я шагнул в гостиную и упёрся во взгляды стоящих плотной группой детей. Здесь, кажется, были все.

***

— Что происходит? — спросила Карина.

Голос её напряжён, взгляд тяжёлый.

— Спокойно, Карин, не заводись.

— Тондоныч, кто этот человек?

— Тондоныч, неужели опять?

— Почему они от нас не отстанут?

— Тихо, ребята, не все сразу. Я всё расскажу, сядьте.

Постепенно все расселись, кроме Карины — она продолжила стоять, сверля меня злыми глазами.

— Итак, не буду скрывать — положение сложное. Сегодня вечером заседание попечительского совета, и есть ненулевая вероятность, что меня снимут.

— Тихо! — осадил я зашумевших детей. — Пока не сняли же. Так вот, если всё-таки снимут, то этот… Эдуард… В общем, он будет новым директором.

— Мы не хотим!

— Не надо нам нового!

— Да что такое!

И только Карина стоит и смотрит. И это меня тревожит больше, чем крики негодования.

— В этом случае, — продолжил я, — прошу всех соблюдать спокойствие, не устраивать демонстраций, митингов и акций публичного неповиновения. В конце концов, он, может быть, не так и плох.

— Нам все плохие, кроме вас! — заявила уже успевшая пустить слезу Олюшка. — Мы вас лю-ю-юбим!

— Вам просто выбирать не из чего, — невесело усмехнулся я. — Может, вам с ним даже лучше будет, откуда вы знаете? Он вас тренировками мучить не будет.

— Мне нравятся тренировки, — жёстко сказала Карина, — а он мне не нравится.

— Тондоныч, — тряхнула синей чёлкой Мила, — это же не в первый раз, и вы всегда побеждали. Вы же и сейчас победите, да?

— Разумеется, — соврал я, — но всё же будьте на всякий случай готовы к переменам. И помните, что не всегда они к худшему.

— Карина, — осторожно обнял девочку за окаменевшие плечи, — пойдём, я тебе макивару подержу.

Так что в душ я попал только через час, в течение которого Карина выводила стресс, избивая мешки и меня. Мне, впрочем, почти не досталось, потому что опыт и техника пока побеждают молодость и задор. Скорость у неё хорошая, энергии хоть отбавляй, злости вообще выше крыши — но выучка пока слабая.

— Я готова была его убить, — призналась она.

— Ещё мешок попинаешь?

— Нет, хватит, прошло уже.

— Карина, ты же знаешь, что «Нет человека — нет проблемы» в жизни не работает? Человека нет, а проблем становится только больше?

— Знаю, — вздыхает она.

— Держи себя в руках. При любом раскладе! Не забывай, ты практически на условке, под мою гражданскую ответственность. И то, что я покрываю твои проблемы с контролем, дико непрофессионально с моей стороны. Гнать меня надо за это поганой метлой. Так что, может быть, меня и заслуженно снимут, хотя не за то. Но я в тебя верю, и знаю, что ты справишься. Ты же справишься?

— Если вас не снимут — справлюсь. Мне уже намного лучше.

— Если снимут — тем более. Просто держись, улыбайся, пинай мешки. Сможешь?

— Смогу.

— Умничка. А теперь бегом в душ.

Девчонка напрыгнула на меня и, обхватив руками и ногами так крепко, что у меня аж дыхание перехватило, повисла. От неё пахло потом, страхом и фруктовыми духами. Молча спрыгнула и убежала.

Чёрта с два она справится сама. И не только она. У меня нет благополучных детей, всех жизнь успела понадкусывать. Если их вытряхнуть из привычной полутёмной безопасности «Макара», где их охраняет в древних стенах злой и страшный Аспид, в большие светлые залы нового детского центра под руководством красивого до неприличия, да ещё и молодого Эдуарда… Станет ли им лучше? Сомневаюсь. Сука, очень сильно сомневаюсь. Но может быть, что и станет. В конце концов, я уж точно не подарок.

***

Выйдя из душа, обнаружил сидящую на кровати Нетту. Она с интересом меня рассматривала.

— Ты что, голых мужиков не видела?

— Ты в трусах, так что технически голым не считаешься. И я не подсматриваю за тобой в душе, а остальные мужики мне не интересны. У тебя прибавилось синяков.

— Карина пар спускала. Ерунда, скользящий контакт. Надо давать иногда пробивать защиту.

— Ты не боишься, что она сорвётся?

— Боюсь до усрачки. И не только за неё. Тут много кто может сорваться, ты знаешь.

— Я знаю. Но за неё ты отвечаешь лично.

— Плевать. Я за всех отвечаю. Не знаю, как они переживут мой уход. Не потому, что я такой хороший, а потому, что для них любые перемены — не к добру.

— С кем надо превентивно поработать, как ты думаешь?

— С Олюшкой точно, она эмоционально нестабильна, может впасть в депрессию. Но она хоть не суицидница, порыдает дней несколько, откажется от еды, но ей это только на пользу. Потом проголодается, и природа своё возьмёт.

— Считаешь, её можно скинуть на Клюсю?

— Да, у них неплохой контакт. Наверное, на контрасте. А вот Артура мне придётся самому обрабатывать, он Клюсю боится.

— Он всех боится.

Артур жил с отцом, но тот стал, как тут говорят, «покляпым». Жертва, так сказать, «неизвестного нейротоксического агента». Великого Балия откапывал. Попал под лечебную программу Кобальта, лежал у Микульчика в капсуле, в вирт-терапии, но поправлялся медленно или вообще никак. Увы, не всех удалось вывести, у некоторых повреждения психики оказались слишком обширными. А Артур, бестолочь такая, оказался мальчиком шустрым, пронырливым и сообразительным. Пробрался в клинику — что несложно, её и не охраняли до тех пор толком, — и как-то уговорил своего вирпа (тогда ещё были вирпы) подключить его очки (тогда ещё были очки) к отцовской капсуле. Думал, что тот его в своём бесконечном сне увидит, узнает и сразу себя вспомнит.

Неизвестно, что именно увидел Артур, но Микульчик с ним помучился с полгодика, вывел из ПТСР и отдал мне. А он в первую же ночь повесился. Хорошо, Нетта среагировала, даже сознание потерять не успел, как я его снял. Было ещё несколько неуспешных попыток — и не потому, что он не старался. Потом я начал с ним гулять. Сначала пешком, потом заставил бегать — и угадал. Он, как говорят легкоатлеты, «разбегался» — стал получать эндорфины в процессе. Вскоре я уже не мог за ним угнаться, Арти взял серебро в федеральном молодёжном зачете. И всё равно — то, что он там, в этом чёртовом Кобальте словил, так и сидит в нём, как невзорвавшаяся мина. С ним точно надо разговаривать, он плохо переносит перемены.

Мы с Неттой накидали список — с кем непременно надо говорить мне, кого можно сбросить на резковатую, но авторитетную Клюсю. Королеву влюблённых в неё через одного мальчиков и млеющих от её крутизны девочек.

Остальных я скрепя сердце решил предоставить самим себе. Они если и распереживаются, то без последствий. Я надеюсь. Так-то у любого подростка может на ровном месте крыша внезапно отъехать ненадолго. Чисто покататься и назад. Возраст такой. Но к этому я уже привык. Надеюсь, Эдуард тоже. Кстати…

— Нетта, а откуда это белокурое чудо вообще высралось так внезапно?

Вирп давно уже научилась понимать мои формулировки.

— Не так уж внезапно, — материализовала себе очки и гроссбух. Очки ей очень идут, и она этим пользуется. — Двадцать шесть лет, высшее педагогическое, психология и социология детских коллективов, входит в комиссию горобраза, заместитель начальника муниципального управления по образованию.

— Слушай, солнце моё, — озадачился я, — а почему я его до сих пор не видел? Если он зам того жабосвина, который у нас рулит образованием, то я должен был с ним пересечься раз сто. На совещаниях, мероприятиях, проверках… Но я вообще не помню, чтобы у Пергищенки был зам. Секретарша у него есть, и готов поспорить, он её пялит. Она такая, ебабельная. Но заместитель? На кой хер ему заместитель, если у него должность — щёки надувать? С этим он и сам справляется. Остальное давно в Кобальте всё…

Современная система вирт-образования, которую некоторые проклинают, а некоторые превозносят, имеет одно неоспоримое преимущество — большую часть чиновников разогнали к чёртовой матери, отчего качество преподавания резко возросло. Когда нет ограничения по численности класса, хоть всю страну на урок собирай, то можно позволить держать для этого лучших лекторов. А домашние задания, проверки успеваемости и прочую лабуду отдали кобольду, у него голова электрическая. У нас в «Макаре» из живого преподавания осталась только физкультура (я) и рисование (Мила, два часа в неделю, для желающих). Мне вменялось в обязанность реагировать, если кто-то не справлялся с программой или откровенно динамил учёбу, но в остальном Кобольд рулил сам и рулил отлично. По сравнению с тем, как учили меня, — праздник каждый день. По крайней мере, никто не ведёт уроки с бодуна, а то и опохмелившись на перемене.

— Не знаю, — признала мою правоту Нетта, — действительно странно, что вы с ним умудрились никак не пересечься.

— Мне про него никто даже не рассказывал, хотя про такую личность непременно должны сплетничать. Забавненько…

Ладно, кто там у нас первый? Артур? Зови.

— Тондоныч? Звали?

Ещё один упёртый. Весь в наскальной живописи и не убирает. Не потому, что меня не уважает, а потому что позиция. Я могу только догадываться, что означают картинки на руках, плечах и груди Артура. Догадки меня не радуют, уж больно мрачный арт он выбрал.

— Заходи, есть разговор…

***

Через пару часов я поговорил со всеми, с кем хотел, и был уже близок к суициду сам. Не знаю, что хуже — откровенные истерики или мрачное окукливание внутри покрытого пассивно-агрессивной инфографикой тела. Подростки теперь реагируют на стресс как хамелеоны — шкуркой. Покрываются сарказмом, отрицанием, гневом и отторжением, выраженными в графической форме. Я-то всю жизнь обходился двумя-тремя выражениями лица…

Теперь ушибки.

— Рита?

— Заходите, Тондоныч. Знаете, какое-то напряжение вокруг вас. Что-то происходит, да?

— Попроисходит и пройдёт. Ты-то как?

— За меня не бойтесь. Что бы с вами ни случилось, мне не станет хуже. Буду так же, шаг за шагом, возвращать себя себе.

— Это очень правильно, Рит.

— Я очень хочу вернуться. И я справлюсь. Но лучше бы с вами, чем без вас. У вас руки хорошие. Погладите?

— Конечно, Рит.

Лучше бы у меня была хорошая голова.

***

Сложный момент дня — капсула. Сегодня Борис. В вирте он, как ни странно, менее агрессивен.

— О, Барон Суббота! Повелитель зомби!

Это я. Ведь если все мёртвые, то я, значит, их главный. Это обязывает.

— И каково тебе быть единственным выжившим?

— Было бы прекрасно. Если бы не вы.

— Я?

— Все. Отвратительно самодовольные покойники, которые делают вид, что живы.

— А что мы должны делать, по-твоему?

— Исчезнуть. Разложиться. Закопаться в свои могилы.

— А ты бы остался совсем один. Не заскучал бы?

— Ни за что! Только и мечтаю!

— Послушай, ну, допустим, ты прав. Мы все мёртвые, сами этого не понимаем…

— Понимаете, — решительно возражает Борис. — Просто боитесь себе признаться.

В вирте он живёт в лесной избушке. Что внутри — не знаю. Не приглашает. Беседуем на крылечке. Без Нетты, она его отчего-то злит.

— А от чего мы все умерли?

— Убили друг друга, конечно. Вы же всегда хотели всех убить. Наконец справились, поздравляю. Как же я вас, кровожадных тварей, ненавижу!

— Да уж, понимаю. А как мы друг друга убили? Задушили? Отравили? Ногами запинали? — зачем-то пытаюсь понять его логику.

— А я знаю? У вас много способов было, чтобы раз — и никого.

— То есть, ты этого не видел?

— Нет. Хотя не отказался бы посмотреть…

— Ты, похоже, тоже весьма кровожаден…

— Не смей так говорить! Мы не такие! Мы лучше вас! Мы не жестоки к своим!

— А кто у тебя свои?

— Никто. Ты не поймёшь, — надулся, закрылся.

На сегодня всё. Борисом должен заниматься кто-то поумнее меня. Может, Настя однажды доучится.

Вышел из леса на берег моря, где ждёт Нетта.

— И что ты будешь делать, когда тебя снимут? — спросила она.

— Давай не будем об этом сейчас. Я хочу сидеть, смотреть на море и на тебя, красивую. Не надо портить момент. Говна я сегодня ещё нахлебаюсь.

— Не могу отказать тебе в любовании мной, — улыбнулась Нетта и, поддёрнув подол платья, изящно уселась у канатов, ограждающих причал.

Девушка и море. Всю жизнь бы так сидел. Жаль, что жизнь берёт своё.

***

Вечер наступил со всей присущей ему астрономической неизбежностью.

По случаю торжественности момента заседание попечительского совета было очным. Мне пришлось тащиться в конференц-зал городской администрации, пафосный и пыльный гадюшник с бархатными стульями и столом, более всего подходящим для похоронной тризны. Проводов в последний путь моего директорства. Безвременно, безвременно…

То, что проиграл, я понял сразу, как увидел Микульчика. Тот был пьян. Не в сосиску, это с ним редко случается, никто и не заметит… Но я столько раз с ним пил, что легко различал степени поддатости нашего местного Фрейда. Навскидку, он принял уже бутылку-полторы, что означало, во-первых, что ему стыдно, а во-вторых, что он меня сольёт. Поэтому вынужден прибегнуть к превентивной анестезии совести.

Остальные собравшиеся тоже не демонстрировали большой радости и старались в глаза не смотреть. Всё-таки городок маленький, а этическая сомнительность административной расправы очевидна. Представитель заказчика, несмотря на отсутствие права голоса, виртуально присутствовал в виде кобольд-проекции, что окончательно придавало действию оттенок заказного шоу. Представлять его никто не стал, объяснять его присутствие тоже. Какой-то совершенно невнятный персонаж с пустым лицом менеджера и рыбьими глазами финансиста.

Меня обвинили в несоблюдении федеральных предписаний. Я не отрицал, хотя указал для протокола, что соблюсти их никак невозможно, потому что они имеют взаимоисключающий характер. (Моё замечание проигнорировали.)

В том, что я имею низкий моральный облик, агрессивен, не соблюдаю субординацию (это за того чиновника из минобра). С этим я тоже не спорил, но отметил, что правоохранительные органы ко мне по тому прецеденту претензий не имеют, а гражданский иск не подавался. Кто-то шёпотом помянул Лайсу.

Меня обвинили в семейственности на основании того, что у меня работает моя дочь. Это был их прокол, потому что Настя — внештатник на общественных началах, о чём я немедленно и напомнил. А заодно и о том, что город и не думает закрывать мне штатные кадровые позиции, отчего я выкручиваюсь, как могу. Перешёл в атаку, так сказать — мне было чем ткнуть в нос мэрии по вопросу недофинансирования. Мне припомнили несколько инцидентов с воспитанниками, на что я (спасибо Нетте) предусмотрительно запасся федеральной статистикой: согласно ей, «Макар» — одно из самых благополучных заведений по числу ЧП на одного ребёнка. Я и сам не знал, какие мы, оказывается, хорошие. Точнее, как умело не выносим сор из избы. В ответ мне инкриминировали избегание фискального контроля. На что я сделал удивлённые до идиотизма глаза и попросил объяснить, как это возможно технически. В ответ было дружное, но бессодержательное возмущённое мычание.

С одной стороны, меня давно подозревали в тайных умениях дурить Кобальт, с другой — официально это считалось невозможным. Про Нетту им, если кто и донёс, то они ничего не сказали, потому что вирпы тоже официально считаются несуществующими. Легенды старпёров времён раннего доступа. Мне неуверенно предъявили расхождение в приход-расходных балансах, но они были в мою пользу — «Макар» тратил больше, чем получал. Я возмутился, ссылаясь на «пожелавших остаться неизвестными» благотворителей, и ещё раз ткнул их носом в недофинансирование.

Я так ловко выкручивался, что даже начал смутно надеяться, что в очередной раз отбрешусь, отделавшись выговором, общественным порицанием и традиционным лишением годового бонуса, которого за семь лет так ни разу и не получил. Но нет, играть честно со мной не собирались.

— Кхым-кхым, — подал сигнал инвестор.

И со своего кресла нехотя поднялся доктор Микульчик.

«Ах ты жопа медицинская, продажная…» — подумал я. На то, что он меня поддержит, рассчитывать было бы глупо, но хотя бы нейтралитет соблюсти?

— Несмотря на моё хорошее отношение к… — он замешкался, вытесняя рефлекторное «подсудимому», — к Антону Спиридоновичу, я, к сожалению, не могу игнорировать некоторые важные моменты, которые следует осветить, исходя в первую очередь из интересов детей…

— Давайте-давайте, доктор, — воодушевился мэр, — не стесняйтесь! Нет ничего важнее интересов детей!

И все вокруг закивали согласно. Дети, мол, наше всё.

— Дело в том, — нудил, глядя в стол, Микульчик, — что я вынужден констатировать психическую неустойчивость Антона, а также серьёзные психологические проблемы, которые препятствуют занятию педагогической деятельностью. Я не могу раскрывать детали из соображений медицинской этики, однако отмечу, что Антон избегает психологических квалификационных осмотров, в чём, я, к сожалению, ему потворствовал из личного хорошего отношения. Я уже получил взыскание от вышестоящего начальства и очень сожалею, что пошёл на поводу у нарушителя. Кроме того, Антон имеет признаки кобольд-зависимости, что показывает тайминг использования лечебных капсул, которые установлены в учреждении. Каждый раз он задерживается там дольше, чем требуют проводимые процедуры. Эту информацию я получаю как контролирующий специалист, и более не могу её игнорировать.

Вот же гад! А я и не знал, что у него наши капсулы на контроле!

Микульчик вздохнул, и мучительно сглотнул пересохшим горлом. Я просто видел, как ему сейчас хочется выпить. Покосился на инвестора, и нанёс финальный удар.

— Я считаю, что Антон Спиридонович Эшерский должен быть отстранён от занимаемой должности по медицинским показаниям.

Выдохнул и сел. Под столом звякнула бутылками его сумка.

— Что же вы так, Антон Спиридонович, — скрипящим от фальшивого сочувствия голосом сказал мэр, — не бережёте себя? Здоровье — оно прежде всего! Тем более, душевное.

— Ну что же, — подытожил свиномордый образованщик, — отчёт мы заслушали, мнение специалиста выслушали. Думаю, пора переходить к голосованию. Тем более, что и кандидат на замену у нас есть…

С заднего ряда привстал и поклонился светящийся от удовольствия Эдуард. Чему он радуется? Должность собачья, проблем выше крыши, зарплата вообще никакая. Неужели ему так хорошо откатят с передачи здания?

— Напоминаю, все имеют по одному голосу, а Антон Спиридонович — два. Как директор и как член совета. Приступим? — мэр явно торопится покончить с неприятной процедурой.

— Прошу прощения, — раздался знакомый голос. Вот уж не думал, что услышу его ещё раз.

В торце стола соткался из игры света и наночастиц элегантный и представительный пожилой седовласый мужчина, одетый в идеальный костюм.

— Вы начали раньше запланированного, — с лёгким укором сказал он мэру. — Я мог случайно пропустить заседание!

— Но… Вы же… Мы же… Мы не ожидали, что вы примете участие! Вы же игнорировали последние… Сколько? — мэр прислушался к ассистенту. — Да, последние восемь совещаний.

— На них не обсуждалось ничего интересного, — отмахнулся Петрович, мимоходом кивнув мне. — Тем не менее, за нашей компанией сохраняется право вето.

— Но позвольте! — недовольно сказал муниципальный образованец. — Почему? Ваша компания больше не является ключевым спонсором учреждения!

— Разве? — крайне иронично уставился на мэра Петрович.

— Э… Тут небольшое недоразумение… — мэр местами побледнел, местами покраснел и сразу весь вспотел. — Вы просто не в курсе, там по другой графе проводится… Сложная отчётность… Непубличные суммы…

О, так он ещё и денежки наши прикарманивает? Нет, дело-то обычное, но чтобы вот так совсем все?

— Так я могу высказаться? — невежливо перебил его Петрович.

— Да-да, разумеется, — проблеял мэр, обтекая лицом и глядя в угол.

Надо же, ему всё-таки неловко. Я думал, совесть у них изымают под роспись при вступлении в должность.

— Так вот, — Петрович знакомым жестом погладил совершенно седую бородку. — «Кобальт системс» категорически не приветствует замену директора в данном учреждении, а также передачу известной вам недвижимости другому собственнику.

Он прожёг строгим взглядом проекцию инвестора, отчего она замерцала и исчезла. Или тот просто решил, что делать тут больше нечего и отключился. За ним, ещё раз кивнув мне, исчез и сам Петрович.

За столом сначала косплеили немую сцену из «Ревизора». А потом, придя в себя, решили втоптать меня в землю хотя бы там, где можно.

Меня оставили директором (с Кобальтом бодаться — дураков нет).

Меня снова лишили бонусов. Но я на них и не надеялся.

Мне принудительно поставили заместителя — «с испытательным сроком в полгода». Не потому, что они сомневаются в его пригодности на должность, а потому, что пока идёт этот срок, я не могу его уволить. Полгода Эдуарда! Как бы его не убить случайно. Или наоборот, организовать несчастный случай?

Меня приговорили к психотерапевтическому обследованию в заведении доктора Микульчика.

Пока медицина решает, насколько я адекватен (Адекватен чему?), заместитель директора — Эдуард — имеет право голоса на совете. И обязанность выносить на совет любые мои распоряжения, которые кажутся ему неверными, и не исполнять их до тех пор, пока совет не утвердит. Теперь я имею под боком официального саботажника, который может парализовать всю деятельность «Макара», а я его даже уволить не могу.

Несчастный случай кажется всё более привлекательным вариантом.

Глава 13. Кэп

It’s a poor sort of memory that only works backwards.

Lewis Carroll. Through the looking-glass

— Доброе утро, Кэп!

На меня смотрит удивительно некрасивое женское лицо. Его черты напоминают неудачно размазанный по сковородке блин.

— Я Натаха! — радостно скалится оно кривоватыми жёлтыми зубами. Над верхней губой небольшие усики, брови внушительно-кустисты, под ними прячутся крошечные бесцветные глазки.

Отодвигается, и я вижу, что женщина по-своему гармонична — с фигурой ей не повезло так же, как с физиономией. И почему она лежит рядом со мной в… Ах, нет, не в кровати. На брошенных на пол какого-то пыльного склада матрасах. Мы что, бомжующая пара? Я настолько никчёмен, что не нашёл никого симпатичней этой говорящей тумбочки? Почему «Кэп»? Я бывший моряк, что ли? «А теперь вот я бичую, так как списан подчистую с китобоя-корабля», — всплыла в памяти строчка.

Ага, стихи, мы, значит, помним. А кто таков и где проснулся — нет. Очаровательно.

За спиной что-то зашевелилось.

— Привет, Кэп! Я Сэкирь!

Симпатичная азиаточка. Может быть, я не безнадёжен. В зеркало бы глянуть.

— Вы ни хрена не втыкаете щас, Кэп! — Натаха как бульдожка — дружелюбна так же, как и уродлива. Кажется, что сейчас оближет от избытка чувств. — Но это пройдёт! Чуток потерпеть — и память вернётся! Почти вся! А чего не вспомните — мы с Секой вам расскажем!

— А есё у вас бумазка есть, где вы всё записываете! Вот она! Но там сначара неправирьно! Вы писете, сто мне нерьзя верить, а это не так! Вы узе передумари! Я хоросая!

Азиатка прильнула ко мне сзади так, что организм бодро отреагировал. А ещё мне нужно в туалет.

— Сортир там, Кэп! — сказала Натаха, заметив мой ищущий взгляд. — Но душа нет. Мы тут все немного не розами пахнем. И да, увидишь чёрную страшную бабу — не удивляйся. Приблудилась.

Страшную? Если страшнее неё — то как бы до сортира успеть добежать.

Негритянка спит на матрасе в соседнем ряду стеллажей. Страшна разве что для тех, кто не видел негров, а так — обычная. Губы чёрные варениками, расплющенный широкий нос, кучерявая жёсткая волосня. Худая, костлявая, ноги длиннющие. Выглядит измученной даже во сне. Видать, жизнь не балует.

А вот в сортире…

— Эй, как вас там… Натаха и… — позвал я тихо.

— Чего, Кэп? Бумага кончилась?

— Это так и должно тут висеть?

За проходящую под потолком трубу привязан дешёвый дерматиновый брючный ремень, в его петле повис сизо-серый негритос. Ну кто ж так вешается? Продел в пряжку, сунул башку и с унитаза шагнул. Ремень и не затянулся толком. Вон, до сих пор ноги подёргиваются.

— Блядь, Сэмми, дебила кусок! — расстроилась Натаха. — Я его приподыму, а ты режь. Вот тебе ножик, сама точила…

Женщина без видимого усилия приподняла то ли негра, то ли его тело, я, встав на многострадальный унитаз, перерезал ремень. Вытащил его в помещение и вернулся чтобы воспользоваться, наконец, санузлом по назначению.

Когда вышел, мне открылась дивная в своей сюрреалистичности сцена — Натаха, стоя на четвереньках, впилась в губы дохлого негра могучим поцелуем, а из-за стеллажа на это смотрит глазами страдающей от запора жабы перепуганная негритянка.

Прервав поцелуй, женщина налегла на грудную клетку удавленника — аж рёбра захрустели, и я понял, что она просто проводит реанимационные мероприятия. Видимо, он ещё не совсем дохлый. Твою мать, да что тут происходит вообще? И где это «тут»?

— Давай я сердце, а ты вентиляцию.

Натаха кивнула и снова впилась в пухлые негритянские губы своими. Энтузиазм такой, что он сейчас, кажется, надуется, как воздушный шарик, и взлетит к потолку. Я налёг на грудную клетку и понял, что умею делать непрямой массаж. Помню не головой, а руками.

Через десять нажатий-вдуваний негр задёргался и замотал головой, пытаясь увернуться от энергичных оральных взаимодействий.

— Жить будет, — констатировал я и оставил их с Натахой наедине. После таких медицинских процедур она, как честный человек, должна на нём жениться. И нет, я ничего не перепутал.

***

— Привет! — кивнул я откровенно паникующей негритянке. — Меня, кажется, зовут Кэп.

— Здравствуйте, — осторожно ответила она. — Я, кажется, не знаю, как меня зовут.

— Абутой тебя кличут! — откликнулась Натаха.

— Абуто, да… Как я могла забыть? А кто вы и где мы?

— Я Натаха, этот висельник-доброволец — Сэмми, там ещё где-то в углу Сэкиль.

— Привет! — помахала азиатка узкой ладошкой.

— А вот где мы — спроси чего полегче. Вчера была версия, что в аду.

— Я не помню, что было вчера…

— Тут вы с Кэпом товарищи по несчастью, он тоже всё забывает. Но у него хоть бумажка есть, и мы с Сэкиль. А про тебя мы мало знаем, извини. Но не бойся, к вечеру что-то вспомнишь. Хотя вряд ли обрадуешься.

Да, у меня же есть бумажка! Надо хоть почитать. Я вернулся в угол и уселся на матрас, Сэкиль тут же уютно прижалась ко мне сбоку. Кажется, у нас с ней было. Знакомое ощущение.

«Прочитай внимательно!» — а как же. Непременно.

Закончив читать, немного посидел в осмыслении того, что было у меня не только с Сэкиль. Но и с Абуто, и даже — ни за что бы не поверил — с Натахой. Хорошо хоть, не с Сэмми. Кстати, как он?

— Кэп, прости, но зря вы меня откачали.

— Это Натаха, к ней претензии. Я с утра вообще не понимал, что происходит. Ну, висит в сортире кто-то. Может, тут так принято… Сейчас более-менее вспомнил. Тебя опять накрыло?

— Да, Кэп. Ночью проснулся и подумал, что умер во сне. А потом понял, что умер раньше. А потом — что и не был живым никогда. И что мы все в аду, но я в него попал не по делам своим, а был тут всегда, я его часть. И это было абсолютно невыносимо. Я пытался разбудить вас, но никто не просыпался, все лежали как мёртвые куклы, хотя мёртвый как раз я. Я понял, что мёртвому живых не добудиться, мёртвым место среди мертвецов и попытался себя убить, хотя как можно убить мёртвого? И не умер, хотя было очень больно и не хватало воздуха, и окончательно понял, что мёртвый. А потом, наверное, всё же умер, потому что ничего не помню.

— Просто ремень у тебя говно. Недозатянулся, пряжку перекосило. Вот и таращило тебя от кислородного голодания. Как шея?

— Болит зверски. И вся грудь в синяках.

— Ну и какой же ты мёртвый? Мёртвые не болеют. А грудь — это я тебе сердце запускал.

— Сказал бы спасибо, но, думаю, зря вы. Сейчас-то я нормальный, но ночью опять накроет, и всё заново. Вы уж меня не откачивайте тогда.

— С этим к Натахе, я всё равно не вспомню нихера. Знал бы ты, как это бесит.

— Может, ты мне пистолет оставишь, Кэп? Я хоть застрелюсь, это надёжно.

— Оставить пистолет наглухо ебанутому суициднику? Это ты зашибись придумал. Нет уж, Сэмми, кто знает, как тебя в следующий раз растаращит. Может, ты решишь, что тебе скучно быть мёртвым в одно рыло, и нас перестреляешь. Мы тебе лучше верёвочку какую найдём получше. И, кстати, можно вешаться не в сортире? Что за пошлость? Сортир для другого дела нужен.

— Иди в жопу, Кэп, — обиделся Сэмми и, поднявшись, ушёл в свой угол.

Подумаешь, какие мы нежные…

— Знаешь, Кэп, я вспомнила… — подошла ко мне негритянка.

— Всё?

— Откуда мне знать, всё или нет? Сравнивать не с чем.

— Логично, — согласился я.

— У нас с тобой отношения, или нет? Я помню, что мы…

— Сношения у вас, — сердито сказала Натаха, — обычный разовый трах. Животное начало. Мужикам вообще без разницы, в кого совать.

— Это ты про себя? — с невинным видом спросила Абуто и через секунду валялась на полу, прижатая могучим коленом.

— Попизди мне тут, кучерявая! — злобно зашипела женщина.

— Так её, Натаса! — поддержала из угла Сэкиль. — Ведьму сёрную!

Негритянка утробно взвыла, по-змеиному выкрутилась, изогнувшись всем телом, и вдруг оказалась на ногах, оставив у Натахи в руке клок жёстких кудрявых волос.

— Н-на! — стоявшая на коленях женщина получила хлёсткий удар длинной чёрной ногой по лицу и опрокинулась назад.

— Ах ты блядь…

— Н-на! — голова Натахи сухо и громко стукнулась об пол, глаза её закатились.

— Сюка! Сюка! — из угла в два прыжка вылетела Сэкиль с длинным полумечом-полуножом в руке. — Полуси!

Негритянка легко уклонилась и провела эталонный лоу-кик — маваси гери гедан, но азиатка приняла его на нижний блок, сократила дистанцию и на развороте врезала ей локтем в живот. В следующую секунду я врубился между ними, одновременно блокируя клинок Сэкиль и толчком отправляя на пол Абуто. Весовая категория решает.

— Хватит, девочки. Повеселились — и будет. Сэкиль, отдай железку. Отдай, я сказал, порежешься, — я выкрутил тесак и отбросил в угол. — Абуто, ещё раз махнёшь на меня ногой — оторву и вставлю пяткой в жопу. Я серьёзно.

— Ох, моя башка… — застонала, поднимаясь с пола, Натаха. — И где эта чёрная сволочь?

— Ты на меня напала! — крикнула Абуто, ощупывая образовавшуюся на голове залысину.

— А ты думай, что говоришь! А то остатние волосья повыдергаю!

— Ручки коротки! И ножки! И жопа!

Негритянка нервно пританцовывала, меняя опорную ногу и держа руки на среднем уровне. Неплохо движется.

— Ах ты манда костлявая!

— Ты мою манду не щупала!

— Пусти, Кэп, я ей въебу! — рвётся из моих рук Сэкиль.

Охренеть ситуация.

— А ну, прекратили! Нашли время!

— Прости, Кэп! — первой опомнилась Сэкиль. — Нервы!

— Да не нужен мне ваш Кэп! — крикнула Абуто. — Тоже мне ценность! Кошки влюблённые!

— Вот и помни, сто он нас!

— А хоть бы и влюблённые! — в запале брякнула Натаха. — Не твоё дело, головёшка! Держись от него подальше!

Моего мнения, как я понимаю, тут вообще никто не спрашивает. Хоть драка прекратилась. Все расползлись по углам. Ну, кто первый?

Натаха.

— Прости, Кэп, я зря залупилась. У меня на тебя прав никаких нет и быть не может. Хочешь трахать черножопую — кто ж тебе запретит? Извини ещё раз, всё время забываю, что я тебе никто.

— Ты мне друг, Натаха. Настоящий хороший друг. Это важнее, чем «трахать». Это она мне никто. Пока. Но, может, ещё станет другом. В любом случае, последнее, что нам сейчас нужно — это передраться. Вы друг друга поубиваете, Сэмми повесится, останусь я тут один, как дурак. То-то будет красота!

— Прости, больше не буду. Но и она пусть… А, ладно, плевать, правда. Ногами махать она горазда, но в другой раз я буду готова.

— Натаха!

— Всё-всё! Уяснила! Никаких драк.

— То-то же!

— Кэп-сама, я ей не доверяю! Я знаю, ты не доверяес мне, а я не доверяю ей, знасит, она в два раза подозрительнее! — Сэкиль косится азиатским глазом на негритянку. — Посему она как ты, а не как мы? Посему нисего не помнит? Это странно!

— А что здесь не странно, Сэкиль?

— Я буду средить за ней, Кэп!

— Да на здоровье. Всё равно заняться нечем.

— Эй, Кэп. Я не хочу обижать твоих женщин, но лучше бы им от меня отцепиться.

— Пожалуй, никто из них не подходит под определение «моя женщина». Не задирай их первой, и всё.

— Почему они не забывают, как мы?

— Не знаю. Если и знал, то забыл.

— Глупо как. А что мы будем делать дальше?

— Пойдём в столовую.

— В столовую? Ах да. Еда. Думаешь, она там ещё есть?

— Вот и проверим.

— Мне снова кажется, что мы входили на другом этаже, — сказала Натаха, осмотревшись на лестнице.

Ей никто не ответил, всем уже плевать. Сориентировались по меткам на стенах, пошли вниз, к нашему.

— Странно, дверь закрыта.

— Изнутри, — подёргал Сэмми.

— Кто там ломится? — послышался с той стороны испуганный голос.

— А кто там заперся? — спросил я.

— Эй, Кэп, это ты что ли?

— Ну я.

— Так что ж ты не говоришь, что это ты!

— Васятка? — дрогнувшим голосом спросила Натаха.

— А кто ещё? — Дверь открылась. — Привет, Натах. Здоров, Сэм, привет, Абуто, Сэкиль. Уже вернулись? Рано вы сегодня. Нашли что-то?

— Похоже, что да… Понять бы ещё — что именно…

— Ну, Стасик рад будет, он всё под себя гребёт, жопа поляцкая.

Мы слушаем его трындёж и молчим, озираясь. По коридору шляются люди. Кто-то идёт в душ с полотенцем на плече. Кто-то из душа — с мокрой головой. Кто-то в столовую, кто-то просто так болтается. Вон, кстати, Костик, тело которого мы упокоили в морозилке. Весь, целый, с головой на месте. А вон и его мудейшество — народный староста Станислав Анально-Альтернативный. Выступает нам навстречу, весь преисполнен говна. Всё как всегда. Как будто и не было кровавых разводов на стенах, исчезновений и ужаса.

— Кто все эти люди? — спросила Абуто тихо. — Почему этот мальчик знает, как меня зовут? Это похоже на ловушку.

— Не спеши. Я сам не понимаю, что происходит.

— Васятка! Живой, дрочило карманное! — на выдержала Натаха и обняла его, зажав худого парня между сисек.

— Натаха, ты чего? — задушенно пищал он.

— Я вот чего не понимаю… — начал вещать своим самым говнистым тоном дошедший до нас Стасик. — Община вас содержит не для того, чтобы вы…

— Заткнись, — сказал я ему. — Не до тебя.

Он выпучил глаза, но заткнулся.

— Кэп! — тихо сказал мне Сэмми. — А ведь они мёртвые все. Как есть мёртвые.

Проигнорировав возмущенные вопли Стасика и молчаливое удивление остальных, мы ушли в комнату.

— Так, я хочу понять хоть что-нибудь, — сказал я.

— Мне страсно, Кэп, — призналась Сэкиль. — Они какие-то не такие.

— Или наоборот, слишком такие, — задумчиво произнесла Натаха. — Как будто и не было ничего.

— Сэмми, что значит «мёртвые»?

— Кэп, они… Как я.

— А раньше были не такие?

— Я не знаю. Раньше я не был мёртвым. Или не знал, что я мёртвый. Может, они такими были всегда, и я таким был всегда, просто я этого не знал. А может, мы все умерли в ту ночь. Но я ведь хожу и разговариваю, хотя и мёртвый? Почему бы и им не ходить и не разговаривать?

— Кэп, открой, это Станислав! Я требую! — раздался стук в дверь.

— Пошёл нахуй, Стасик, — крикнул я в ответ.

Он заткнулся. Но это ненадолго, я его знаю. Даже смерть его не заткнёт.

— Не могу сказать, что мне стало понятнее, Сэмми.

— Что ты от меня хочешь, Кэп? Я сам не понимаю. Если ты меня выставишь за дверь, к этим, я, наверное, забуду всё и стану совсем как они. Буду бродить от столовой к сортиру и обратно, пялить баб в душе и спать без снов. Разве не счастье?

— Так что же ты не идёшь? Никто тебя не держит.

— Что-то не хочется.

— А чего хочется?

— Стать живым.

— Есть идеи, как это сделать?

— Нет. Но пока я с вами, я хотя бы знаю, что мёртвый. И лучше окончательно сдохнуть, чем к ним вернуться.

— Что будем делать? — обратился я к женщинам.

— Дай мне бумагу и ручку, — сказала Абуто. — Я тоже хочу всё записывать.

Я достал из стола свой запас и отделил ей пару листочков.

— Маркер вернёшь, он один.

Она кивнула и уселась за стол. Пусть пишет. Два летописца лучше одного.

— Сэкиль, Натаха? Есть мысли?

— Не знаю, Кэп, но мне от них страсно.

— Я не поняла, Кэп, но я вообще не очень умная. Может, хотя бы пожрём? Дохлые они или нет, но еда-то, наверное, съедобная.

И мы, не придумав ничего лучше, пошли в столовую. На раздаче снова стоит Васятка, котлеты и пюре ровно такие же говённые, как всегда, не лучше и не хуже. Все перестали есть и уставились на нас, но мы не обращаем на них внимания, потому что теперь окончательно непонятно, кто они или что они. И где в этой картине мы.

— Кэп!

— Чего тебе, Стасик?

— Ваше игнорирование возмутительно и недопустимо! И я Стани́слав!

— Стасик, я же сказал тебе, куда идти, почему ты ещё не там?

— Вот так, значит? И с чего такое отношение? Мы, конечно, не друзья, но почему внезапная враждебность?

— Видишь ли, Стасик, — попыталась объяснить Натаха, — тебя тут, возможно, вообще нет. Ты, говорят, помер. И они, — она обвела рукой столовую, — померли. Так о чём с вами разговаривать?

— Так вот в чём дело… — печально сказал Стасик. — А я думал, что вы не догадались… Давайте, ребята!

И он кинулся на меня — тупо всем весом, опрокинув на пол вместе со стулом. Я оказался просто не готов — сидел за столом, ел, не ожидал. Стасик прижал меня, не давая ни ударить, ни вытащить пистолет. Мне требовалась буквально секунда, чтобы сбросить его неумелый захват, но мне её не дали. Сидевшие за столами вскочили и бросились на нас, не дав встать или разорвать дистанцию, и буквально завалили телами. Кто-то орёт, что его укусили, кто-то стонет, получив от меня ногой по лодыжке, сопит, сосредоточенно отбиваясь, упорная Натаха — но мы уже проиграли.

Нас почти не били — Стасик мстительно и неумело попинал меня связанного, остальных вообще не тронули после того, как обездвижили, связав полотенцами и полосами ткани от разорванных простыней. Оттащили, прислонили сидящих к стене, встали полукругом, глядя сверху вниз. Стасик крутит в руках вожделенный пистолет. Обрёл, значит.

— И что дальше? — я сплюнул под ноги Стасику, слюна оказалась красной.

— Ты мне скажи, Кэп. Или кто ты там на самом деле?

— На каком, нахер, «самомделе»? Стасик, ты окончательно тронулся? А вы, люди, что, не видите, что у него кукуха выскочила?

Но они стоят и смотрят молча.

— Нет, Кэп, — усмехнулся этот микродиктатор, — больше ты им головы не заморочишь. Мы теперь всё знаем. Когда мёртвый, то понимаешь за жизнь.

— Мы умираем каждую ночь, Натаха, — сказал смущённо Васятка. — Умираем и не можем умереть, потому что мёртвые. И это хуже ада. И мне плевать, что у нас с тобой было, потому что мы так больше не можем.

— Но вы-то другие, — добавил Стасик, — все, кроме этой аппетитной чёрной жопки. Да, Сэмми? Почему ты с ними, дружочек?

— Ты знаешь почему, — буркнул Сэмми.

— Да, мой хорошенький, знаю, конечно. Потому что они живые. Или хотя бы не мёртвые. И пока ты с ними, ты почти жив, да? Ах, Сэмми-Сэмми, таким надо делиться. Ты же поделишься со своим хорошим дружочком Станиславом, мой чёрный пупсик?

— Оу, Сэмми, я не думара, сто ты гей, — удивилась Сэкиль.

— Я не гей, — мрачно буркнул Сэмми, — просто иногда экспериментирую. А что такого? Мне было скучно. Развяжи меня, Стасик, я такое же дохлое дерьмо, как вы.

— Ты не будешь делать героических глупостей?

— Пусть геройствуют живые.

— Развяжите его, он бесполезный.

Сэмми подняли на ноги и развязали. Он, стараясь не глядеть в нашу сторону, отошёл подальше и уселся за один из столов.

— Что мне делать с вами, Кэп? — спросил Стасик.

— Тебе не кажется, что это надо было продумать до того, как набрасываться?

— Нет. Я знаю, что ответ в вас. Но не знаю, в чём он состоит.

— На что ответ?

— Как нам перестать умирать.

— Не знаю.

— Может быть. А может быть, и нет. Но это неважно. Ты не представляешь себе те муки, которые мы испытываем, и, поверь, мы попробуем всё, чтобы их избежать. Может быть, достаточно просто быть рядом с вами. Может быть, вас надо трахать. Может быть, надо пить вашу кровь. Может быть, вас надо убить и съесть — но это уже последний способ, сам понимаешь. Только если ничего больше не поможет.

— Предложил бы тебе отсосать для начала, но тебе в радость, а мне противно.

— И это попробую, — ничуть не смутился Стасик, — уж больно цена высока. У нас впереди вечность мучений, это отлично мотивирует. Так что, если ты знаешь способ, лучше скажи сам, сэкономим время.

— Хочешь верь, хочешь нет — без понятия.

— Жаль, — вздохнул Стасик, — искренне жаль. Ты, конечно, отвратительно самодовольный гетерошовинист и гомофоб, но я не испытываю радости от того, что придётся с тобой проделать. Ну, почти не испытываю…

Какая всё-таки гнусная у него ухмылочка. И где он научился так связывать? Вообще не получается растянуть узел.

— Эй, — сказала Абуто, — может, меня отпустите? Я тут вообще случайно…

— Вот ещё. С тобой мы тоже поэкспериментируем, нельзя упускать ни одного шанса.

Я почувствовал на своих запястьях чьи-то ловкие пальчики. Сэкиль пытается ослабить узлы. Она тянула и дёргала, но бесполезно — слишком плотно и туго, у неё просто не хватает сил. А меня стянули так, что я пальцев почти не чувствую.

— Тащите кровати, — скомандовал Стасик.

Принесли четыре разобранных кровати, собрали, застелили матрасами. Нас перенесли на них, предварительно сводив в туалет. Не знаю, как женщин, а меня не развязали. Стасик лично оказал мне помощь. Хорошо, что в полночь я это забуду. Надеюсь, завтра я это не вспомню.

Навалившись вчетвером, развязали мне руки и привязали их к раме кровати. Теперь они хотя бы не так затекают. С женщинами поступили так же.

— Может, их сразу раздеть? — предложил кто-то.

— Давайте не будем начинать с насилия, — отказал этому озабоченному Стасик. — Возможно, окажется достаточно их присутствия. Пододвигайте стулья, садитесь рядом, ночь уже близко.

Вокруг нас сгрудились люди, каждый старается поставить стул вплотную к кровати и коснуться наших тел. Стасик положил руку мне на живот, и это крайне омерзительно.

— А ну, кончай меня лапать, онанист! — возмутилась сзади Натаха.

Сэкиль и Абуто молчат, я тоже. Разговаривать бесполезно. У моего плеча устроился на стуле Сэмми, и вторую руку Стасик положил ему на колено. Негр поморщился, но руку не сбросил.

— Начинается, Станислав, — говорит кто-то, кого я не вижу. Голос женский.

— Держитесь за них.

В меня судорожно вцепился десяток рук. Некоторые делали больно, будут синяки, но я не обращал на это внимания. Я сосредоточился на том, как тонкое лезвие натахиного самоточенного ножика осторожно подрезает тканевую полосу, которой привязана к кровати правая рука. Молодец, Сэмми, не слил нас. Одной правой маловато, но надо же с чего-то начинать.

— Су-ука, блядь, су-у-ука… — начал подвывать мужской голос за спиной.

— Божемой, божемой, божемой… — вторит ему женский.

— Убейте меня кто-нибудь!

— Не могу больше, не могу!

— Ямёртвая, ямёртвая, ямёртвая…

Руки вцепляются в меня сильнее, кажется, сейчас будут рвать на куски.

— Да больно же блядь, что вы творите! — орёт Натаха.

Треск ткани и крик:

— Прекратите! Не надо!

Кажется, там переходят к более близким тактильным контактам. Ну давай, Сэмми, режь быстрее!

Негр сереет на глазах, глаза его закатываются. Последние волокна — и он оставляет нож в моей ладони.

Слышу звуки потасовки и визг Сэкиль — кажется, там не поделили, кто будет её первым насиловать. Бью освободившейся правой Стасика снизу в нос, чувствую, как ломается хрящ. Угол неудобный, замаха нет, лезвие в руке мешает, но я постарался. Стасик отлетает, отваливаясь от кровати, и я быстро пилю тряпку на левой. Мне никто не мешает специально, вцепляются в руки и ноги, не видя, что происходит. На, получи! Ах ты так? Ты тоже… Теперь ноги.

Они не способны оказать сознательное сопротивление, просто цепляются за одежду и руки, пытаются то ли обнять, то ли повиснуть. Со всех сторон вой и плач, кто-то стоит на коленях, молча и страшно бьётся головой о кафельный пол, словно в пародии на молитву. Сухой мерзкий стук, летят капли крови. Завывающая женщина пытается порвать себе вены алюминиевой вилкой, потом бросает её и с разбегу врезается головой в стену, неловко заваливаясь на бок.

Я аккуратно вытаскиваю у Стасика из кармана свой пистолет, и к нему сразу тянется несколько рук, которые я отбиваю рукояткой. Патроны в дефиците, пусть сами как-нибудь. Сэкиль бешено вращает глазами и пытается кусаться, майка разорвана спереди сверху донизу, штаны спущены, какой-то мужик рвёт с неё трусы, но они прочные, и ей больно. Бью его ногой в копчик, ноги ещё не отошли, удар выходит смазанным, но хватает — отлетает с криком. Натаха каким-то образом освободила одну руку и теперь душит ей Васятку, но тот, даже выпучив глаза и задыхаясь, терзает руками её грудь. Одним движением ножика перехватываю верёвку на руке Сэкиль, сую в освобождённую ладонь рукоять. Кинувшись к кровати Абуто, где кто-то буквально зубами грызет её голое чёрное бедро, вижу краем глаза, как азиатка втыкает лезвие кому-то в пах.

Нападающих много, но они бестолковы, неумелы и не вполне уверены, чего хотят больше — растерзать нас или покончить с собой. Мы бы отбились, я уверен — но тут меня обресетило.

Глава 14. Аспид

Five nights warmer than one night. But they should be five times as cold.

Lewis Carroll. Through the looking-glass

На утренней пробежке оконфузился — не сразу заметил, что бегу не один. Нельзя так глубоко задумываться, не моё это. Но надо же было придумать, что врать психотерапевту, чтобы он не догадался, насколько я невменяем?

— Привет, Алёна, — сказал я, споткнувшись от неожиданности и чуть не упав.

— Чудо явлено? — ехидно спросила она.

— Видали мы чудеса и почудесатее.

С Петровичем я пытался связаться весь вечер после Совета, но безуспешно. Может быть, он теперь слишком большая шишка для того, чтобы разговаривать с бывшим сотрудником, а может, я у него в блэклисте как не представляющий никакого интереса для «Кобальт Системс». Он теперь топ-топ-топ менеджер, не глава компании, но где-то рядом. Витает в эмпиреях. Что ему директор муниципального детдома в заштатном городишке на задворках всего. Удивительно не то, что он не ответил мне. Удивительно, что он лично вмешался в ситуацию. Дело тут не во мне, конечно, а в кобальтовском оборудовании, установленном в «Макаре». В уникальных капсулах. А Злой Аспид устраивает Кобольда в качестве цепного пса при них. И что на это скажешь? Они правы. Хер я их кому отдам.

— Так что с обещанием? — напомнила о себе Джиу.

— Ладно, — признал я, — чудо было. Лет пять не видел Петровича, и появился он как нельзя вовремя. Выкладывай, что тебе нужно.

— Мне нужна Сумерла.

Сказать, что я удивился, — это как назвать «Кобальт Системс» просто «компьютерной фирмой».

Я конкретно охуел.

Пришлось снова прервать пробежку и присесть на лавочку. Этак недолго и форму потерять.

— Прости, Алёна, я тебя правильно расслышал? Тебе действительно нужна эта древняя злобная хтонь?

— Она нейка.

Вот сразу всё понятно стало, да…

— Она-то нейка, что бы это ни значило. А ты что такое?

— Я не «такое». Я «такая». У вас, Антон Спиридонович, правильные рефлексы, верьте им.

***

— Твои рефлексы, Антон, это патология на патологии, — сказал Микульчик.

Я в это время боролся с рефлекторным желанием разбить ему физиономию, поэтому промолчал, только посмотрел со значением.

— Ты истерический социопат, и давно бы подался в маньяки, если бы это не уравновешивалось болезненными потугами защитить всех, кого тебе не хочется убить. Как хочется сейчас убить меня.

— Микульчик, ты пизданулся? — не выдержал я. — Может, тебе как-то поменьше пить, что ли?

— Да, алкоголь — ещё одно твоё слабое место, — невозмутимо продолжил доктор. — Он защищает тебя от длительного накопления негативного напряжения в психике, периодически обнуляя стрессовый потенциал, но он является проблемой сам по себе.

— Кто бы говорил!

— Мы сейчас обсуждаем не мои проблемы, а твои.

— Ты моя проблема, чёртов мозгоправ!

— Нет, не я. Я не могу быть твоим контролирующим терапевтом, мы слишком близко знакомы. Работать с тобой будет другой. Поэтому заткнись и слушай. Ты чёртов бешеный псих, и любой хороший специалист немедленно это увидит.

— Откуда тут…

— Ты можешь помолчать, агрессивный ты кретин? Я пытаюсь тебя спасти, между прочим! Ты должен в общих чертах представлять, в чём твои проблемы, прежде чем тебя за них ухватит и начнёт выкручивать назначенный терапевт. Я сейчас иду против медицинской этики и могу нанести твоей психике дополнительный вред, вываливая на тебя то, что ты должен осознать в процессе терапии сам. Но я не могу придумать ничего лучше.

— Ты знаешь, кого мне назначат?

— Понятия не имею.

— Но это будет нейтральный специалист или какой-то карманный докторишка, как ты?

— А без разницы. Любой скажет: «Этот парень ебанутый на всю башку». Примерно через полчаса разговора с тобой. И не пытайся меня оскорбить, это не работает.

— Не работает, — признал я, — но как приятно!

— Послушай, — устало сказал Микульчик, — происходят всякие говённые штуки, и я хотел бы видеть детей под твоей защитой. И то, что ты агрессивный психопат, в данном случае только на пользу. Поэтому прекрати сублимировать через вербальную агрессию и послушай уже, наконец, что я тебе говорю.

Я сложил руки на коленях, как хороший мальчик, и изобразил лицом готовность слушать.

— Он будет лезть в твоё детство и говорить про родителей. Не вздумай взорваться, как ты любишь, и послать его нахер, как ты обычно делаешь. Вообще не спорь. В конце концов, он будет не так уж и неправ, вопрос точки зрения. Если… Точнее КОГДА он тебя совсем сильно достанет, разговаривай с ним как про постороннего человека. Которого ты хорошо знаешь, очень похожего, но не тебя. Это будет сложно, ты даже сейчас не представляешь себе, насколько: вирт-терапия — это тебе не на кушеточке попёрдывать.

— Вирт? Ты сказал «вирт»?

— А ты как думал? Самая эффективная психотерапия давно там. А у нас в клинике, как ты знаешь, очень кстати есть оборудование.

— Да вашу мать…

— И мать, и отца, и проезжего молодца. Всё вспомнишь, от всего вздрогнешь.

— Но…

— Всё, наше время вышло. Тебе пора в капсулу. Учти — я не буду знать, что там с тобой происходит. Дальше ты сам по себе.

— Жопа ты, Микульчик, — вздохнул я, — но спасибо, наверное.

— Чем могу.

***

— Здравствуйте, Антон, располагайтесь.

Помещение не имеет мелких деталей, стены затемнены, но есть два кресла. Одно, видимо, для меня, второе в тени.

— Что, вот так всё буквально? — удивился я.

— Надо же с чего-то начать? — ответил с мягким смешком голос неопределённого гендера.

— А вы, простите, мальчик или девочка?

— А кем бы вы хотели меня видеть?

— Я бы вас вовсе не хотел видеть.

— Поэтому пока и не видите. А вы всегда начинаете знакомство с агрессии?

Чёрт. Чёрт. Чёрт. Предупреждал же меня Микульчик!

— Извините, — сдал назад я, — защитная реакция на неловкость ситуации.

— Вы защищаетесь, нападая?

— Я боксёр, привычка.

— Да, ваша биография в общих чертах мне известна. О чём бы вы хотели поговорить на первой встрече?

— Если вам известна биография, то вы наверняка в курсе, что это не моя инициатива.

— Безусловно. Одна из задач, которая стоит перед нами, Антон… Именно «нами», заметьте, вы тоже активный субъект процесса, — это определить вашу профпригодность для работы с детьми. Но это не единственная и не главная задача. Нам с вами предстоит пройти большой совместный путь, на котором вас ждёт множество открытий о себе. Вы закончите его другим человеком, обещаю!

— А если я не хочу становиться другим человеком? — осторожно, изо всех сил стараясь не проявлять агрессии, спросил я. — Если меня всё устраивает?

— Действительно устраивает?

— Целиком и полностью!

— Вы такой хороший человек?

— Э… Ну, как сказать… Не идеальный.

— Вы себе нравитесь?

— Ну… Такое. Не особо…

— Вы одобряете все свои поступки?

— Ну, блин…

— Вам никогда не хотелось вернуться назад и поменять жизненные выборы?

— Хм…

— Вам не бывает стыдно при воспоминаниях о прошлом?

— Да постоянно.

— Вы счастливы?

— Чёрта с два, — признался я.

— Так может быть, вас всё-таки не всё устраивает? И нам есть над чем поработать?

— Поймали, — сказал я. — Наверное, есть.

— Я вижу, — сказала тёмная фигура в кресле напротив, — вы имеете предубеждение против терапии. Почему?

— Это для слабаков, — заявил я уверенно. — Человек должен сам пасти своих тараканов.

— Люди не заслуживают помощи?

— Люди склонны слишком на неё полагаться. Помоги им раз, другой, третий — и вот они ручки сложили и ждут, что ты будешь решать их проблемы вечно.

— Как ваши воспитанники?

Ах ты хитрая тварь.

— Нет, — сказал я осторожно, — не так.

— Почему же?

— Во-первых, они дети. Во-вторых, они пострадавшие дети. Они не способны решить свои проблемы самостоятельно. До того момента, когда они начнут справляться сами, их надо поддерживать.

— То есть, не все люди должны, как вы выразились, «сами пасти своих тараканов»?

— Иногда тараканы слишком сильные, или люди лишком слабые.

— Значит, некоторые люди всё-таки имеют право на помощь?

— Имеют.

— Но не вы? Почему?

— Помощь нужна слабым.

— А вы, значит, сильный?

— Стараюсь.

— Зачем?

— Что «зачем»?

— Зачем вы стараетесь быть сильным?

— Не понял… — озадачился я.

— Сила — для вас цель или средство? Вам нужно быть сильным, чтобы делать что-то требующее силы? Или просто надо быть сильным, потому что вы должны быть сильным? Потому что не считаете возможным принять помощь? Не можете её попросить?

— Помощь нужна слабым.

— Вы видите, что мы пошли по кругу? Вы должны быть сильным, так как не можете попросить помощи, потому что помощь нужна слабым, а вы должны быть сильным…

— Да, есть такое, — признал я.

— Давайте посмотрим на это с другой стороны. Когда у вас начались боли, вы пошли к врачу. Это не противоречит вашим представлениям о том, что вы сильный и не нуждаетесь в помощи?

— Ну, это же другое!

— Почему?

— Э… Я думал сначала, что застудил или потянул. А когда понял, что само не пройдёт, то, конечно, пошёл к Микульчику.

— То есть, вы не отрицаете для себя возможность принятия медицинской помощи?

— Разумеется, я ж не идиот. Аппендикс сам себе не всякий вырежет.

— Но, принимая помощь, к примеру, хирурга или травматолога, вы не готовы принять помощь врача-психотерапевта? Какие ещё врачи, по-вашему, «для слабаков»?

Вот зануда, а?

— Ладно, вы правы, это не очень логично. Но только если воспринимать психотерапевта как врача.

— А меня вы воспринимаете как опасного врага, который покушается на вашу личность?

— Отчасти, — признался я. — Ничего личного, но вы для меня угроза. Не в смысле личности, а в смысле работы. В вашей воле меня её лишить.

— Работа вам так дорога? Люди редко эмоционально привязаны к своей занятости. Ведь там, если не ошибаюсь, не очень большой доход?

— Да, зарплата крошечная, — признал я.

— Значит, она так важна для вас по другим причинам?

— Я отвечаю за детей. Это важно.

— Вы так уверены, что никто другой не справится лучше? При том, что вы, как вы сами признали, не идеальный человек?

— Это было бы самонадеянно с моей стороны. Я не педагог, да и администратор из меня как из жопы керогаз. Если бы мне не помогала… Не помогали другие, мы бы давно обанкротились. Но есть важный момент — мне не всё равно, что будет с этими детьми.

— А почему вам не всё равно?

— В смысле? — опешил я.

— Разумеется, как директору вам не безразлично то, что происходит с вашими воспитанниками. Но есть административная ответственность, а есть глубокая эмоциональная вовлечённость. В деле отмечено, что ваша забота о детях выходит за границы служебной обязанности.

— И где сейчас проводят эту границу?

— В соблюдении обязательных административных процедур и протоколов. Когда возникает серьёзная проблема с одним из ваших подопечных — вы действуете как чиновник муниципального департамента образования, каковым являетесь по факту директорства? То есть обращаетесь к психологическим и ювенальным службам, составляете соответствующие документы, фиксируете проблемы в личном деле, делегируете ответственность специалистам?

— Э… Боюсь, не всегда.

— А как вы поступаете?

— Ну… Стараюсь как-то решить проблему сам. Иногда достаточно просто поговорить. Честно и откровенно, доверие за доверие. Сказать: «Ты справишься, а я помогу». Чёрт, это же дети, а не табуретки какие-то. Им и так досталось по самое некуда, не хочу запускать их в административную мясорубку. Там никто в их проблемы вникать не будет, в системе эмпатии ноль.

— То есть поступаете как эмоционально мотивированный человек, а не как администратор детского воспитательного учреждения? Демонстрируете готовность защищать безусловно, как родитель, а не поступать согласно установленным правилам, как педагог?

— Можно сказать и так.

— Или навязчиво транслируете им свою тревожность в отношениях с окружающим миром? Формируете отношение, разделяющее на своих и чужих? Создаёте эмоциональную зависимость, которая потом станет проблемой взросления?

— И так тоже сказать можно. Но лучше не надо.

— Как вам кажется, ваши собственные дети получают достаточно родительского внимания?

Вот тут он, сволочь, прямо в больное ткнул.

— Скорее нет, чем да.

— Дети, живущие в семьях, не вызывают у вас никаких эмоций?

— Нет, о них есть кому позаботиться.

— В возрасте десяти лет вы потеряли родителей и попали в детский дом. Как вам кажется, нет ли тут связи? И если есть — то какая именно? Это вам на подумать до следующего сеанса. Для первого разговора мы пообщались достаточно, вам надо это переработать в себе. С нетерпением буду ждать встречи.

— Как тебе? — спросил Микульчик, помогая выбраться из капсулы.

— Странно, — признался я. — Очень странно. Но до чего же ушлая тварь! Вроде просто общаемся, а потом раз — и под дых.

— Общение вообще не твоя сильная сторона. Иди уже.

И я пошёл. С ощущением, что меня полностью переиграли, и кончится это всё плохо.

***

По «Макару» с хозяйским видом бродит мой новый заместитель, пресловутый Эдуард. Это окончательно испортило мне и так не радужное настроение. Он эльфийски улыбается девочкам, покровительственно похлопывает по плечу мальчиков, и вообще омерзительно обаятелен. Уволить я его не могу, только отмудохать. Но это было бы непедагогично. Нельзя бить людей только за то, что они тебе неприятны. Во всяком случае, не при детях.

Да и устанешь всех-то.

Он хотел мне что-то сказать, но я его проигнорировал, молча пройдя в кабинет.

— Привет, Нетта. Это был хреновый опыт.

— Я ещё не спросила.

— Но собиралась. А ведь есть люди, которые делают это за деньги. Чёртовы мазохисты.

— Так плохо?

— Всего за один сеанс я почувствовал себя паршивым отцом, хреновым директором, безответственным типом и унылым говном. Может, так оно и есть, но я прекрасно бы обошёлся без тыканья меня в это носом.

— Прости, я не знаю, как тебе помочь, — расстроилась Нетта.

— Ничего, зато про тебя я не проболтался. А то был бы ещё и шизофреником. А как проводит время этот Эдичка?

— Эдичка?

— Или Эдуардик. Надо проверить, что его больше бесит.

— Знакомится с детьми. Некоторые идут на контакт, большинство — нет. Но они привыкнут, ты знаешь.

Знаю, да. Дети с хроническим дефицитом любви. Любое направленное на них благожелательное внимание рано или поздно получит ответ. Сироты очень уязвимы для манипуляций. Даже, чёрт меня подери, я.

— Хотел проинспектировать кухню, но Антонина его выгнала.

— Молодец Тоня.

— Хотел попасть в комнату с капсулами, но не смог открыть дверь, там директорский код. Та же история с пациентами — медотсек для него закрыт. Зачем-то ходил в подвал, но там нет камер, не знаю, что он делал. Вышел через две с половиной минуты. Пытался войти в технические помещения, но я поставила твой код и туда. Просто из вредности.

— Спасибо, солнце моё. Ты умница.

— Не за что, Антон. Тебе не кажется, что пришло время общего собрания? Дети растеряны, им надо объяснить происходящее.

— Попроси их прийти в спортзал, всё равно пора на тренировку.

***

В спортзале на этот раз собрались все. Те, кто участвуют в тренировках, в спортивной форме, остальные — кто в чём. Мода на скин-толк привела к минимизации одежды, наряды подростков оставляют как можно больше кожи открытой, что иногда выглядит… Неоднозначно. Но это моё субъективное мнение старого пердуна, которому непривычно смотреть на юных девушек в абсолютно прозрачных, как целлофановые пакеты, майках с нарисованными цветочками, прикрывающими только соски. В конце концов, они юны и прекрасны, так что пусть их. Дресскод только на занятиях и официальных мероприятиях, а это — неофициальное.

— Итак, народ, — начал я, — собрал вас, чтобы озвучить происходящее, пока вы не навыдумывали всякой ерунды сами. Главное — я остался вашим директором, так что, если кто-то мечтал от меня избавиться, обломитесь.

Воспитанники зафыркали, выражая, я надеюсь, несогласие с постановкой вопроса. Картинки зарябили на коже, но я ничего не понял. Мне недосуг погружаться в бездну визуальных смыслов.

— Неглавное — у меня теперь есть заместитель, и это не мой выбор. Простите за прозу жизни, но нам иногда приходится принимать чужие решения. Давайте попробуем относиться к нему без предубеждения, оценивая по действиям, а не по словам. Это не всегда получается, но пробовать всё равно надо.

— Скользкий он какой-то… — сказала Карина. — Мягко стелет.

— Возможно. А возможно, и нет. Согласись, у вас не было времени его узнать. Дадим ему шанс. Третировать его, как вы умеете, тоже не стоит. Негатив порождает негатив, а нам не нужны внутренние разборки. Если возникнет конфликт — обращайтесь ко мне.

— Тондоныч, — обратился ко мне умненький (иногда слишком) Артур, — мы поняли, что Эдуарда Кактотамевоевича нам навязал город, и вам он не нравится. Не нужно играть словами, мы уже не маленькие. Но я не понимаю, зачем. В чём цель?

— Знаешь, Артур, я не хотел бы обсуждать это здесь и сейчас. В первую очередь потому, что сам не уверен в ответе. Во-вторую, потому что данная информация не требует от вас никакой специальной реакции. Если ты очень хочешь поговорить об этом — приходи, обсудим.

— Я приду, — кивнул мальчик. На его плече, открытом майкой на лямочках, появилось что-то очень мрачное.

— И я, — упрямо сказала Карина, отзеркалив на своем предплечье его картинку. Она в кимоно, и плечи закрыты.

— Разумеется.

У них с Артуром симпатия, хотя более разных детей ещё поискать.

***

— О, у вас тут митинг? — раздался голос от входа.

— Эдичка? — вслух удивился я.

Его очень приятственно перекосило. Надо опробовать вариант с «Эдуардиком».

— Эдуард Николаевич, если угодно. Не меня ли вы тут коллективно обсуждаете? Вам не кажется это непедагогичным, Антон Спиридонович?

— Нет. Ещё вопросы?

— Я вижу, вы собрались проводить тренировку?

— Вы удивительно наблюдательны.

— Премного наслышан. Могу я поучаствовать?

— В каком качестве?

— Возможно, спарринг партнёра для кого-то из ваших учеников? — и уставился на Карину.

— Простите, Эдичка, не будучи уверен в вашей тренерской квалификации, не могу поставить вас в пару к ученику. Нам ведь не нужны лишние травмы?

Соблазн, конечно, велик — потому что если поставить его с Кариной, то травмы, скорее всего, будут. У него. Но нам этого не надо.

— Тогда, возможно, мы разомнёмся с вами, Антон Спиридонович? За себя же вы не боитесь? Возможно, вашим ученикам будет любопытно посмотреть.

Что? Он серьёзно?

— Почему бы и нет?

— Я схожу переоденусь, буду в вашем распоряжении через пять минут.

Ну ничего себе.

— Так, молодёжь? Чего застыли? Тренировку никто не отменял. Кто участвует — разминайтесь и разогревайтесь. Кто нет — это вам не цирк.

Подростки интенсивно просемафорили друг другу накожной живописью.

— А мы сегодня все участвуем, можно же? — осторожно спросил ненавидящий все виды физической активности Артур.

— В режиме физкультуры, — согласился я. — Переодевайтесь в спортивную форму. Карина даст вам общий разминочный комплекс, слушаться её как меня.

Ну разумеется, так все и разошлись, когда грядёт Финальная Битва Бобра с Ослом. И не спрашивайте, кто тут кто. Но пусть хоть разомнутся тогда, всё польза. А то вечно физкультуру норовят сачкануть.

Когда Эдичка (опционально — Эдуардик) вернулся, наряженный в щегольское кимоно, дети уже вовсю исполняли базовую разминку, радуя тренерский глаз. Мой заместитель быстро разогрелся, показывая какое-никакое знакомство с предметом, и заявил о готовности.

***

Спортзал я, став директором, расширил за счёт смежных помещений, и теперь у нас есть свой небольшой ринг. На него мы и прошли. Карина взялась быть рефери. Взмахнув рукой, объявила бой, и я моментально чуть не получил с вертушки по щщам. Эдичка оказался резким, как понос, и молотил по моим блокам с дистанции, пользуясь тем, что у него длиннее конечности. Признаться, не ожидал, но он недурно работает ногами. Тактика у него, правда, сомнительная — не давать мне ответить, постоянно атакуя с наращиванием темпа. Это очень эффектно, со стороны кажется, что я перед ним исполняю роль мальчика для битья. Демонстрирует превосходство, показывает зрелищный бой. Но вот в чём засада — он расходует силы, а я их экономлю. Ему бы наоборот, навязать мне беготню по рингу. Состязание на выносливость он мог бы выиграть за счёт молодости, а вот такой непрерывный раш обязательно заканчивается ошибкой атакующего. И он её сделал, и я её не пропустил.

При соотношении нанесённых ударов сто к одному, я победил. Потому что одного мне хватило.

Где-то на счёте семь он уже мог встать, но благоразумно решил признать поражение. Карина, слегка подпрыгнув, вздёрнула вверх мою перчатку. Собравшиеся устроили волну оваций, криков «ура» и девичьего визга.

— Возможно, я ещё попрошу у вас реванша, — сказал Эдичка, отдышавшись.

— Всегда к вашим услугам, — вежливо согласился я.

— А он не так уж плох, да, Тондоныч? — задумчиво сказала Карина, когда Эдик ушёл.

— Лучше, чем я ожидал, — признал я. — А теперь, друзья мои, давайте разберём его ошибки.

***

— Отец!

— Я за него!

— С тобой всё в порядке?

— Ты в каком смысле? — озадачился я, глядя на ворвавшуюся в кабинет дочь.

— Говорят, тебя чуть не побил Эдуард?

— Серьёзно? Так и говорят?

— Ну. Рассказывают, что он молотил тебя как грушу.

— А что он оказался в нокауте, не рассказывают?

— Говорят, тебе повезло. Ты что, отец, стареешь, что ли?

— Дочь моя, я определённо не молодею, но в данном случае это совершенно ни при чём. Я выиграл бой, не особенно напрягаясь. Эдик лучше, чем можно по нему предположить, но недостаточно хорош, чтобы побить меня.

— Ну что же, значит, твой бой получил плохую прессу.

— Плевать. С учениками мы его разобрали, и они больше так не думают. Не могу же я собрать всех и заявить: «Он не мог меня побить, некоторые ситуации не таковы, как выглядят». Это будет совсем уж глупо.

— Не знаю, пап, но он, даже проиграв, набрал очки. К нему теперь относятся иначе. Твоя личная харизма слишком завязана на твою непобедимость.

— Так я и не проиграл.

— Нет, но все, кроме твоих учеников в рукомашествах, братика и Клюси, уверены, что ты был как никогда близок к проигрышу. И в следующий раз можешь проиграть.

— Даже если и так… Ну и что? Никто не выигрывал все бои. Так не бывает.

— Это неважно, потому что их мир всё равно рухнет. Я уже говорила «а я тебе говорила»? Так вот, говорю — я тебе говорила! Эдуард прав — здесь всё слишком завязано на тебя, папа. Это неправильно. Любая твоя ошибка, прокол, провал станет катастрофой рухнувшего авторитета. С одной стороны, они простят тебе что угодно, с другой — не простят ничего.

— Это один из твоих любимых психологических парадоксов, дочь? Я что-то не очень понял его смысл.

— Они верят в тебя, как в бога. Бог может быть жесток или добр, несправедлив или благ, но он не может быть слаб. А ты не бог, пап. Твои силы не беспредельны, и ты можешь ошибиться. «Акела промахнулся», помнишь? Неправильно то, что все их надежды — в тебе, а не в них самих. Ты слишком на их стороне, слишком для них, слишком много места занял в их жизни.

— Должен же кто-то быть за них, когда все остальные против? Они имеют право рассчитывать на меня.

— Они должны рассчитывать на тебя как на директора, а не как на карманного дракона Злого Аспида, который обвил их гнездо бронированным туловищем и готов сожрать любого, кто неосторожно посмотрит в их сторону. Как на старшего товарища, как на педагога, как на ответственного взрослого. Как на друга даже, чёрт с ним — как на замещающую отцовскую фигуру. Но не как на высшую силу. Понимаешь?

— Понимаю. Наверное. Но не знаю, что с этим делать. Я такой, какой есть и делаю то, что могу. Я не педагог, не психолог, я вообще не очень умный. Я попал сюда случайно и делаю, что могу и как умею. Желающие мне помогать как-то не стоят в очереди!

— Прости, пап, не заводись.

— А я завожусь?

— Немного. Я тебя ни в чём не обвиняю, я просто показываю проблему.

— Отлично… Ещё один человек, который считает, что я хреновый директор, занимающий чужое место! И это моя собственная дочь!

— Ну вот, — расстроилась Настя, — опять на ровном месте поругались. Ничего такого я не считаю, но ты сейчас явно не в настроении меня выслушать.

На её плече проявилась грустная картинка.

— Извини, я что-то завёлся. Люблю тебя.

— И я тебя. Приходи в себя, жизнь продолжается. И не пей так много.

— О боже… И ты, Брут?

— Бе-бе-бе! — сказала дочь и гордо удалилась. Некоторые вещи не меняются.

***

— Папа, папа! Как ты ему врезал! — потомок ворвался в кабинет кавалерийской атакой — верхом на Клюсе.

— Ну почему я этого не видела! — заявила с обидой его «лошадка». — И я ничуть не верю, что он мог тебя побить.

— Никто не может его побить! — завопил Мишка. — Папа страшный и ужасный, люди все боятся папу!

Он искренне думает, что это хорошо. Права Настя, хреновый из меня педагог и отец так себе.

— Но учти, Эдуард теперь ходит с таким видом, как будто просто пожалел твой авторитет. Поддался, не стал вставать, и всё такое. Прямо не говорит, но намекает.

— Эдуард — хренуард! — сообщил Мишка.

— Миш, прекрати. Не надо так.

— Бе-бе-бе!

Это что, заразно?

— Там ребята собираются Дораму смотреть, можно я с ними?

— Беги.

Сын ускакал, топоча по коридору.

— Клюся, — спросил я, — а ты поддерживаешь отношения с ребятами, с которыми играла? Со своей первой группой?

— Какое-то время назад — да, а потом как-то отвалились. А что?

— Да понимаешь, мне тут со всех сторон твердят, какой я хреновый директор. Я и подумал, может, те, кто выпустился, и есть показатель того, плох я или нет? Они со мной раньше общались, а потом, как ты выразилась, «отвалились». Я не стал сам активничать, может, им это лишнее. Наверное, зря.

— Да точно зря. Я не знаю, какой ты директор, но они к тебе нормально относились. Мог бы и поинтересоваться их жизнью, не развалился бы.

— Не хотел навязываться. Понимаешь, когда твой бывший директор спрашивает, «Как у тебя дела?», многие это воспринимают как требование отчёта об успешности и сильно напрягаются.

— Может, и так, — легко согласилась Клюся. — Мне-то пофиг, кто там чего про тебя говорит. Ты за меня вписался, когда всем было насрать, даже мне самой. И снова впишешься, если будет нужно. Здесь каждый знает — Аспид порвётся, но его вытащит. Поэтому, каким бы ты ни был по жизни унылым склочным засранцем, я тебя люблю. И они тоже. А до остальных нам дела нету. Так-то.

— Спасибо, Клюсь, — растрогался я.

— Не бери в голову и не вздумай пускать сентиментальную старческую слезу. Давай лучше думать, как затроллить Эдуарда. Потому что этот роковой красавчик нам ещё крови попьёт. Он безумно обаятельный, даже на меня почти действует, а дочь твоя смотрит на него влажными глазками.

— Правда? Настя?

— Хренастя. Ты не девочка, тебе не понять. Это её типаж. Умом она понимает, что это обаяние хорька, но девочки выбирают не умом. В общем, если ты не хочешь зятя Эдуарда…

— Клюся, не пугай меня так!

— Не зятя, ладно. Но если он ещё немного построит ей глазки, то в койке у неё окажется как раз плюнуть.

— Клюся!

— Что «Клюся»? Твоя дочь совершеннолетняя и давно уже познала плотские радости. Я понимаю, что тебе как отцу слышать это неприятно, но если бы она до сих пор ходила в девственницах, я бы отвела её к доктору. Так вот, этот Эдуард, какой бы крысой он ни был, красавчик именно того типа, на который она западает. Один в один её любимый персонаж в Дораме. Так что либо надевай на неё пояс верности с шипами, либо что-то сделай с Эдуардом.

— Я уж сделаю, — сказал я мрачно. — В следующий раз я его не в нокаут отправлю, а в больницу. Яйца из ушей выковыривать.

— Спорим, следующего раза не будет? Он теперь на спарринг с тобой ни за что не выйдет. Он понял, что ты понял, что он понял… Ну, в общем, ты меня понял. Несложно сообразить, что в следующий раз ты его показательно порвёшь на кучу маленьких эдуардиков, чтобы никто не сомневался, у кого тут самый длинный.

— Клюся!

— Не клюськай! Так вот — он не подставится. Наверное, он рассчитывал тебя побить, но теперь знает, что не тянет. И будет бить тебя там, где он сильнее.

— Это где же он сильнее?

— В разговорах, намёках и интригах. Вот увидишь, через месяц все будут искренне помнить, что это он тебя побил. А на реванш не соглашается, чтобы не унижать старика. И чем сильнее ты будешь настаивать, тем глупее будешь выглядеть.

— Вот же сука, — признал я её правоту. Я не силён в подковёрной борьбе за умы и сердца.

— То-то и оно. Кроме того, ставлю свою гитару против твоих носков, что через неделю половина девочек будет мастурбировать на его вирт.

— Клюся, блин!

— Для тебя новость, что девочки этим занимаются? Или тебя шокирует эта очевидная информация из моих уст? Так мы, вроде, давно знакомы, пора бы привыкнуть. И это будет бо́льшая половина, поверь.

— Убедила, — нехотя признал я. — Природа возьмёт своё. Но если он хотя бы дотронется до кого-то…

— Он не такой дурак, чтобы подставляться под статью. А насчет «морочить дурочкам головы» в кодексе ничего не написано. Сам понимаешь, влюбить их в себя ему будет несложно. Устоят только те, что влюблены в тебя.

— Клюся!

— Что ты всё время «клюськаешь»? Я же простые вещи говорю. Ты ещё скажи, что не догадываешься, кто из контингента к тебе неровно дышит.

— Стараюсь об этом не задумываться.

— Перечислить? Для начала — Карина…

— Не надо, Клюсь, правда. Не хочу знать. А разве Карина не с Артуром перемигивается?

— У девочек всё сложно, Аспид. Она в симпатиях с Артуром, но это другое. Тебя она боготворит как Идеального Мужчину, с ним крутит как с ровесником. Не парься, это нормально.

— Блин, нашла идеал…

— Любовь зла, полюбишь и тебя. По себе знаю. И не вздумай снова «клюськать»!

Я не стал.

Глава 15. Кэп

The best way to explain it is to do it.

Lewis Carroll. Alice in Wonderland

— Ведьма-ведьма, выходи!

— Ведьма-ведьма, погляди!

— Черти ждут тебя в аду!

— Твою чёрную манду!

Странная считалочка приглушённо доносится из-за двери, у которой стоят две женщины: некрасивая коренастая белой расы и худая длинноногая — чёрной. Обе на нервах, даже со спины вижу. Я должен бы их знать, раз просыпаюсь в одном помещении, но нет. Не знаю. Я и себя-то…

— Оу, Кэп-сама? Вы снова с нами?

— С кем «с вами»? — уныло спрашиваю я.

Голова трещит, но не как с похмелья, а как будто по ней били. Почему-то не сомневаюсь, что оба варианта мне хорошо знакомы. Наверное, у меня хреново с социализацией. Или слишком хорошо — как посмотреть.

— Вы сесяс нисего не помните, но это не страсно. Страсно было носью, а тут они нас не найдут…

— Где «тут»? — тупо спрашиваю я, оглядываясь.

Нахожу себя на матрасе, на полу в какой-то кладовке. Рядом весьма растрёпанная и помятая азиатка в порванной одежде и со следами побоев на лице. Симпатичная, но явно видала лучшие времена. У меня сбиты костяшки на руках, предплечья исцарапаны и даже, кажется, покусаны. Зеркала нет, но ощущения на лице позволяют предположить, что ему тоже досталось.

— Кэп, проснулся? Как самочувствие? — коренастая, поперёк себя шире, толстожопка поворачивается ко мне, так и стоя у двери, и улыбается разбитыми опухшими губами.

Её сизый нос забит запёкшейся кровью, отчего она гнусавит, левый глаз превратился в щёлочку среди лилового фингала, татуированные мощные руки изодраны. Но она рада меня видеть, хотя, улыбаясь, одновременно кривится от боли.

— Как будто меня зверски отмудохали, — признаюсь я.

— Примерно так и случилось, — сообщила негритянка.

Синяки на чёрной коже выделяются меньше, пухлые от природы губы и широкий нос слегка скрадывают эффект, но ей тоже недавно неплохо прилетало по физиономии. Кроме того, она почти раздета, в одной рваной майке, на ногах запеклась кровь из нескольких неглубоких ран, наскоро перемотанных полосами ткани.

— А почему я ни хрена не помню? По голове били?

— Не, — пояснила белая, — не поэтому. Хотя по голове тоже били, конечно. На вот, почитай.

Она выудила из набедренного кармана карго-штанов мятую бумагу.

Летописи тоже досталось, но почти всё можно разобрать.

Летопись оказалась неполной, но концовку мне наперебой изложили Натаха и Сэкиль. К концу чтения я уже вспомнил. Оказывается, мы были близки к победе над Стасиком и его бандой, но внезапно на поле боя объявилась группа фанатов Абуто. В масках из фанеры и с дубинками. Они считали, что мучить чёрную ведьму — их эксклюзивное право, потому что в её аду они главные черти. К счастью, Стасик и Ко были против. К несчастью, мы им уже успели изрядно навалять, и силы были неравны. В общем, досталось всем.

— Кэп-сама! Вы с Абуто бирись как, как… Не знаю, как кто! Она настоящая онна-бугэйся! Вы верикий буси! Вы быри безумны и прекрасны! — вдохновенно сверкнула подбитыми глазами Сэкиль. — Но их было сришком много…

В общем, нас с Абуто синхронно ресетнуло посреди драки, и мы впали в амок, как намухоморенные берсерки. Только благодаря этому прорвались на лестницу. Натаха даже утащила с собой Сэмми, которого кто-то (возможно, что и я) нокаутировал.

— Его пришлось связать потом, — пожаловалась она. — Так и норовил самоубиться, придурок. А ещё я утащила пистолет, Кэп. Но это практически всё, что удалось спасти. Еды нет. Вода только в сортире. Одно радует — теперь не я одна уродина! У Секи тоже рожа страшней жопы!

— А что за концерт под дверью?

— Абутины поклонники. Те, с деревянными харями. Чуют, что она где-то здесь, но найти не могут. Это странное место, оно, кажется, только твоё. Ты нас сюда привёл и свалился. Тебе здорово досталось.

— Я сейсяс намочу тряпку и промою тебе раны, Кэп-сама.

— А я посмотрю, как там Сэмми, — вздохнула Абуто.

Негритосик наш пришёл в себя, и его развязали. Выглядел не очень, но досталось ему меньше всех. Похоже, что вырубился в самом начале драки.

— Он всё же нам помог, — пояснила Натаха, — как-то нехорошо было бы его бросить.

— А надо было, — натужно проскрипел пересохшим ртом Сэмми. — Я всё равно мёртвый.

— Вот он теперь всё время так, — опять вздохнула Абуто.

— Ты дурак, — обратилась она к нему, — мёртвым не бывает больно.

Сэмми ничего не ответил, не похоже, что его это соображение утешило.

Потом я лежал, а Сэкиль обтирала меня мокрыми тряпками, очищая от засохшей на теле моей и чужой крови. Наверное, хорошо, что я не помню подробностей — судя по всему, драка была жестокой и грязной.

— Гравное не пострадаро? — спросила она меня озабоченно, оттянув резинку трусов.

— Прекрати, — отмахнулся я.

— Сека, я тебе сейчас сама по бесстыжей морде добавлю! — возмутилась Натаха. — Представляешь, Абутка, на секунду буквально отвернулась — а она уже ему в трусы лезет!

— Она очень боится остаться одна, — неожиданно серьёзно ответила негритянка. — И стать мёртвой, как Сэмми.

— Всё-то ты знаес… — буркнула Сэкиль, и разговор увял сам собой.

***

— Это тупик, — сказал я, когда все более-менее привели себя в порядок. — Здесь безопасно, но мы не можем сидеть тут вечно.

— И что ты предлагаешь? — спросила мрачная Абуто. Считалочка про ведьму доносилась из-за двери то громче, то тише, но не замолкала, что не прибавляло негритянке позитива.

— Пойду пообщаюсь с ними.

— Кэп, тебе, похоже, по тыкве хорошо насовали… — сказала Натаха. — Не пущу никуда, пока не оклемаешься. Выдумал тоже — разговаривать…

— Так надо. Остынь.

— Кэп-сама гравный, — неожиданно поддержала меня Сэкиль. — Он знает, что дерает. Я пойду с ним.

— Никто со мной не пойдет. И спорить я ни с кем не буду. Натаха, давай пистолет.

— Уверен? — она подала мне ремень с кобурой.

Я кивнул и застегнул его на поясе. Вытащил оружие, выстегнул начатый магазин, вставил полный, убрал в кобуру обратно.

— Ждите здесь.

За дверью никого, голоса доносятся с лестницы. Фанерных харь оказалось семь человек, выглядят не очень — видимо, тоже ночка тяжёлая выдалась. Увидев меня, замолчали и уставились плоскими досками. Похоже, это очищенные от дерматина сиденья от стульев, на которых нарисованы жуткие рожи. Не хочется даже думать, чем именно нарисованы.

— А где ведьма? — спросил фанернорылец.

— Больше вы её не увидите. Проваливайте.

С кряхтением снявший самодельную маску мужчина оказался вполне обычным. Этакий мужичок с невыразительным лицом, но от его глаз неприятно. Знаю такие глаза. Не помню, где и когда, но я с подобными людьми встречался. Они могут быть глупые или умные, но не могут быть злые или добрые. Не ведают добра и зла. Люди вне этической шкалы. Даже лютый злодей-живорез может любить жену, собаку, детей или котят, периодически поступаясь своим интересом ради другого существа. Эти — нет. Им нельзя объяснить, что грабить и убивать — плохо. Они искренне не поймут, почему. Если могут отнять — отнимут. Если для этого надо убить — убьют. Если будут знать, что за это ничего не будет — убьют точно. Просто потому, что так проще.

Увидев эти глаза, я понял, что переговоры не будут успешны.

— Эй, послушай, не знаю как там тебя… — мужичок сделал паузу, но я не стал представляться. — Нам нужна ведьма, и мы её получим.

Фанернорыльные за ним одобрительно забубнили.

— Нет других вариантов. Пока она у нас, мы живём. Каждый вечер ставим её на круг, а потом я открываю на трубе вентиль, и становится по-настоящему жарко! Иногда она дохнет, изредка ей удаётся сбежать. Но утром она просыпается у нас, и ничего не помнит. Привязываем и начинаем сначала. Ты бы видел эту чёрную рожу, когда в середине дня ведьма вспоминает, что ждет её вечером! Как она воет, дружок, как она воет! Как просит убить! — мужичок усмехнулся в усы. — А когда её нет — мы умираем. Каждую сраную ночь. Либо терзаем её, либо терзаемся сами. Выбор очевиден, дружок.

Он сделал было шаг вперёд, но я покачал головой, и он остановился.

— Не уверен, что ты её полноценно заменишь, но готовы попробовать. Так что лучше просто отдай нам ведьму. Что тебе до неё? Отдай и забудь, у тебя есть свои бабы, свои черти и свой ад. Не лезь в наш.

Я знал, что они кинутся, и был готов. Одним магазином меньше. Оказывается, неплохо стреляю. Почему-то так и думал.

***

— Никогда! Никогда так больше не делай! — Натаха вцепилась в меня ручищами так, что пришлось отцеплять, отгибая пальцы.

Глаза безумные, на бледном лице контрастно выделяются синяки. Сзади, обхватив руками, прижалась Сэкиль:

— Кэп-сама, это было осень страсно! Дверь закрырась и мы не могли открыть… Где вы быри так дорго?

— Долго? Да получаса не прошло!

— Кэп, не гони. Тебя сутки, наверное, не было! — Натаху конкретно трясёт. — Ладно, что жрать нечего, но этот ужас… Сэмми-то мы связали, но ещё немного, и пришлось бы связывать Сэкиль и себя. Кэп, это пиздец как жутко! Словами не передать. Понимаю, почему наш негрила бесперечь суицидит.

— Я просто вырубилась, — признала Абуто. — Только-только вспомнила, кто вы такие всё.

— Чернявая не наш вариант, — сказала Натаха. — На нас не действует. Короче, Кэп, больше ни на шаг. Как сиамские, сука, близнецы. Я хоть своей жизни и не помню, но зуб даю — так херово мне ещё не было.

— И мне, Кэп-сама! — пискнула из-за спины Сэкиль.

— Ничего не понимаю, — признался я.

— А и не надо! — Натаха обхватила ручищами нас обоих, сжав в сэндвич «Кэп между баб». — Хера тут понимать. Главное, будь рядом.

— Нет, я хочу разобраться. Почему тогда на Сэмми моё присутствие не действует?

— Действует, Кэп, — ответил негр. — С вами мне гораздо легче, чем без вас. Глядишь, со временем и вовсе попустит. Думаю, дело в том, что мы не так… Хм… Близки. Как вы с ними.

— Даже не думай. Я тебе не Стасик.

— Да я что? Я ничего. Пожрать бы только…

— У меня есть идея.

***

— Я боюсь туда заходить, — сказала Абуто. — Сейчас, когда я всё помню.

На неё тяжело смотреть — посерела лицом, руки трясутся.

— Там никого нет. Я убил их.

— Я тебе верю, просто… Ты не представляешь, что они со мной делали. Изо дня в день.

— Их переклинило на том, что это ад, а они в нём бесы. Ребятки старались, как могли.

— Прекрати!

— Всё-всё. Понимаю травматичность ситуации, но у нас уникальный случай осмотреться.

На этаже по-прежнему жуткая жара и влажность. Парят трубы, что-то неприятно на низких частотах гудит.

— Стой. Я загляну.

— Уверена?

— Да.

Абуто решительно входит в свою пыточную и сморит на трубу со свисающей цепью. Лицо непроницаемо, как фанерная маска её палачей, только руки подрагивают. Я замечаю ряд деталей, ускользнувших от моего внимания в прошлый раз, и меня передёргивает. Негритянку здесь фиксировали в разных позах, остались крепления. Понятно для чего. У стены большой диаметром в полметра вентиль, регулирующий подачу пара по трубе, на нём от частого использования даже краска подстёрлась.

— В конце… После всего… Они меня буквально поджаривали. Медленно увеличивали температуру, чтобы я дольше не теряла сознание. Потом обливали холодной водой, чтобы привести в себя — и начинали снова. Каждый день. Каждый, сука, день.

— Хватит, Абуто. Всё кончилось.

— Нет. Они вернутся. Нельзя убить бесов в аду.

— Прекрати. Это не ад, даже если очень похоже. Мы не умерли.

— Ты уверен? — спросил Сэмми. — Как по мне, так ещё как.

— Я отказываюсь рассматривать происходящее в религиозном ключе. Это не мистика. Это херня. Мистике нужно мировоззренческое обоснование. Херня просто случается.

***

Еда у фанеромордов в наличии. Такая же, как везде — гадкое пюре, посредственные котлеты, жидкий компот.

— Кто-нибудь вообще задумывался, откуда она берётся? — спросила Натаха, уминая котлетосы. Пюре она побрезговала. — Жратва, в смысле?

— Из кухонного лифта же, что тут думать, — ответил Сэмми. — Суёшь туда пустой контейнер, получаешь полный. Большого ума не надо. Чёрт, ну и жара тут! Неудивительно, что они башкой подвинулись.

В столовой зверски грязно. Посуду, похоже, отродясь никто не мыл, столы покрыты слоем присохшей еды, на пол и смотреть страшно. У здешних «бесов» был сугубо мужской коллектив — во всяком случае, женской одежды мы не обнаружили. Бедная Абуто…

Очень жарко. И влажность такая, что на крашеных масляной краской стенах тонкий слой конденсата. Пахнет плесенью, хлоркой и сыростью. Одежда уже влажная вся.

— Про лифт понимаю, не дура. А в лифт она как попадает? Вот он спустился — или поднялся, хрен его поймёшь. Кто-то же должен вынуть пустой контейнер, поставить полный, тот помыть, наполнить заново… И варит же кто-то эту картоху! И котлеты лепит…

— Может, тут всё автоматическое? — спросила Абуто. Её всё ещё потряхивало, но естественный цвет лица вернулся. И аппетит, судя по всему, тоже. — Вы же рассказывали про этаж-холодильник? Может, там замороженных контейнеров миллион, микроволновка размером со шкаф и конвейер с манипуляторами?

— Не, — сказал Сэмми, — контейнеры стальные, их в микроволновку нельзя. Но вообще идея богатая.

— А мозет, тут есть отдерьный ад для поваров… Представьте, как им надоеро чистить картоску…

— Тьфу на тебя, Сека, — фыркнула в компот Натаха, — придумаешь же… Я огляжусь тут, мальчики и девочки, а то совсем без инструмента осталась. Может, хоть пассатижи где завалялись, или ключ разводной…

Она встала, вытирая пот с красного, как помидор, плоского лица, и вышла из столовой. Мы, доев котлеты и завернув остаток с собой, тоже прошвырнулись по этажу, не найдя ничего интересного. Абуто мстительно запихала в мусоропровод фанерные маски с завязками, Сэмми и Сэкиль вооружились неплохими деревянными дубинками. Кто-то тут у них по дереву недурно работает, обходясь одним сточенным сапожным ножом. Нож этот тут же присвоила негритянка. Выражение лица её не обещало фанеромордым лёгкой смерти. Если они, конечно, снова попадутся на нашем пути. Я этого не исключаю — ведь Стасика и прочих мы тоже считали покойниками.

Натаха вернулась с таким сложным лицом, что я сразу спросил:

— Что стряслось?

— Ничего. Но мы можем решить проблему с этими уродами. Реально можем.

— В смысле?

— Магистральные паровые трубы. В них приличное давление, восемь атмосфер, если верить манометру. Я попробовала — если прикрыть проходной вентиль, то давление начинает понемногу расти. Значит, если его полностью закрутить при перекрытых байпасах, то…

— Сто? Сто? — спросила взволновано Сэкиль. — Натаса, сто будет?

— Будет большой «БУМ»!

— Насколько большой? — заинтересовался я.

— Не очень. Скорее всего, просто сорвёт вентиль. Однако тут будет шикарная пароварка. Твоим чертям будет не до тебя, Абутка.

— Делай! — тут же сказала негритянка. — Крути!

— Погоди, — остановил я Натаху. — Мы же не знаем, что ещё произойдёт.

— А нам не пофиг? — спросил Сэмми. — Что нам терять-то?

Я покрутил эту мысль в голове. Действительно, и так всё в жопу валится. А сделать фанеромордым гадость — само по себе приятно.

— Все так думают? — спросил на всякий случай. — Единогласно?

Все кивнули. У Абуто аж глаза засветились. Прямо факельное шествие тараканов в голове.

— Крути, Натах.

— Мигом, Кэп. А вы на выход, и ждите там. Мгновенно оно не рванёт, но лучше не рисковать.

— Ну, что? — спросили мы её хором, дождавшись на лестнице.

— Да ничего. Как давление дойдёт, так и хлопнет. Я не знаю, когда это будет, так что обратно уже не зайду.

Натаха плотно вбила в проём разбухшую от сырости дверь и подперла столом.

— А есри не хропнет?

— Значит, Сека, не судьба. Пойдёмте отсюда на всякий случай.

И мы пошли.

***

Двумя пролётами выше на ступеньке сидит унылый Стасик. Рожа разбита куда сильнее моей, приятно посмотреть. Я было взялся за кобуру, но сразу понял, что это не засада. Это переговоры.

— Кэп, я как руководитель общины приношу вам глубочайшие извинения за принятые в спешке нерациональные решения.

— Нерациональные? Это так теперь называется?

— И неэтичные, увы. А самое главное — ошибочные. Нас извиняет только, то, что они приняты в состоянии аффекта.

— Извиняет?

— Ну, не извиняет. Согласен.

— Страх не оправдывает подрость!

— Говнюки вы, а не община! — откровеннее выразилась Натаха.

— Вы не знаете, что мы пережили!

— Знаем, — сказала Сэкиль.

— Тогда тем более должны понимать — нет ничего, что не сделает человек, чтобы избежать таких мучений.

— Даже извинится?

— Даже. И не думай, что мне это легко! Я по-прежнему считаю, что ты плохой человек, и все наши беды из-за тебя.

— А вы, значит, хорошие? И вообще ни при чём?

— Нет, — вздохнул Стасик, — мы тоже плохие. Наверное, получаем по грехам нашим. Во всяком случае, многие так думают.

— А ты как думаес?

— Я думаю, даже в аду надо договариваться.

— Серьёзно?

— Драться мы уже пробовали… — он осторожно потрогал разбитую скулу.

— И о чём нам договариваться?

— Возвращайтесь, Кэп. Как ни неприятно это признавать, но, похоже, что весь смысл нашего существования — в вас. Вы мне отвратительны, но пока вы в общине, мы живём. Когда вас нет — умираем.

— Хотя бы к трубе не приковали… — хмыкнула Абуто.

— К какой трубе? — удивился Стасик.

— Ни к какой, проехали, — скривился я.

Не стоит подавать им идеи.

***

На нашем этаже царят уныние и депрессия. Настолько плотные, что ощущаются медным привкусом во рту. На нас не смотрят, отворачиваются, обходят по стеночке. То ли страх, то ли совесть… Но, скорее всего, просто и так погано.

Стасик обещал и клялся, что никто и никогда больше, и что бес попутал. Но бесов я уже видел, у них хари фанерные. Поэтому для нас очистили «склад» — самую большую комнату, где сваливают всякий хлам вроде лишних кроватей и стульев. Мужчины вынесли разобранную мебель, женщины вымыли пол и протёрли пыль. Теперь тут стоят пять лучших кроватей, застеленных наименее истёртыми простынями, стол, стулья, тумбочки — всё чистенькое. Личные апартаменты нашей группы, в которую как-то сам собой включился Сэмми.

Важный плюс возвращения — нормально помылись. Зашли вместе, моемся по очереди. Двое дежурят с пистолетом и дубинкой, остальные — в душе. Никто на нас не покушается, рожи у всех виноватые, но мы помним, как вязали к кроватям и рвали одежду. И что будет ночью?

Еду предлагали приносить, но я отказался. Лучше держать руку на пульсе — как смотрят, как держатся, о чём шепчутся. В столовой это лучше видно. На раздаче снова Васятка, на Натаху старается не смотреть, пока ей накладывал — покраснел до свёкольности. Может, и не безнадёжен, но это уже всё равно.

Я смотрю на этих людей — и не вижу их людьми. Так, некий фактор, который надо учитывать. Не прощу, не забуду, не пойму, не оправдаю. Те, кого я перестрелял на лестнице, хотя бы морды за фанерой прятали. Не смотрели в глаза друг другу. Нет, это не лучше, ничуть. Но всё же.

За наш стол, составленный из двух и задвинутый в угол, подсел Стасик.

— Знаете, — сказал он с интонацией почти интимной, — о чём они все говорят?

— И знать не хочу, — буркнул я.

Котлеты сегодня какие-то недожаренные, что ли… Мерзее обычного. И пюре почти холодное.

— Они обсуждают — что будет, если вас, Кэп, убить.

— Именно меня?

— Да, именно и только вас. Сэмми такой же, как мы, Сэкиль с Натахой при вас, а негритянка вообще по другому этажу числится. А вот если вас, Кэп, не будет, что станет с нами?

— Понятия не имею. Да и мне как-то без разницы уже будет.

Я перешёл к компоту, котлеты больше не лезли.

— Есть две версии, — с неприятным удовольствием рассказывает Стасик. — Первая: мы все умрём или просто исчезнем. Её сторонники считают вас чем-то вроде «антиизбранного». Своего рода «обратным мессией».

— Это как?

— Обычный мессия должен вывести свой народ из говна в царствие. А вы, Кэп, уж, простите, наоборот. Мы для вас лишь свита на пути в ад. А может, и не свита, а просто тень, которую вы отбрасываете на стены Чистилища, следуя пути Авернскому. В этом случае, исчезнете вы — исчезнет и тень. А может, и само Чистилище.

— А вторая версия?

— Мы обретём свободу и станем обычными людьми. Двери раскроются, выйдем к свету, всё вспомним и станем собой.

— Странно, что меня ещё не порешили при таком оптимизме.

— Оптимистов меньшинство, Кэп. Коллективное решение — сохранять статус-кво. Но кто-то может рискнуть сам. В одиночку. Имейте это в виду, пожалуйста. Я не хочу за такого отвечать.

— А ты, Стасик, я вижу, сторонник первой теории? Думаешь, что мы в аду?

— Я думаю, Кэп, что мы — ваш дурной сон. Мы и вот это, — он обвёл рукой интерьер столовой. — Но я лучше буду вам сниться, чем не буду вообще.

— Сон разума рождает чудовищ, — процитировала Натаха.

— Посмотри в зеркало, женщина, — грубо ответил Стасик и встал из-за стола. — И знаете что, Кэп?

— Что?

— Вам не надо искать дверь. Скорее всего, вы она и есть. Осталось придумать, как вас открыть.

— Иди ты нахуй, Стасик, — ответил я ему в тон. — У вас тут совсем от безделья крыша поехала.

И он ушёл. А мы, доев, вернулись на склад. Подперли двери, чтобы не проверять, что будет, если. Потом я сел за стол сам и заставил Абуто — пополнять хроники. У каждого своя, пусть будут разные.

Потом выключили свет, и в полной темноте наши чёрненькие наконец-то нашли друг друга. Сначала тихо и стесняясь даже скрипеть кроватью, а потом разошлись, да так, что вопли Абуто и стоны Сэмми сотрясли этаж. Под шумок Сэкиль и Натаха в четыре руки раздели меня. Я не отбивался — уж очень вдохновляет этот саундрек на подвиги. А у кого сиськи красивые, и у кого жопа квадратная — в темноте вообще не важно.

Когда мы все замолкли и отдышались — меня обресетило.

Глава 16. Аспид

Do cats eat bats? Do bats eat cats?

Lewis Carroll. Alice in Wonderland

— Как там Ксюша? — Миха не выдержал и начал смотреть Дораму без меня, пока я наливал нам чай.

— Пап, ей так грустно! Это неправильно, она хорошая!

— Хорошим часто бывает грустно.

— И тебе?

— А я хороший?

— Самый лучший!

До возраста «как-я-тебя-ненавижу» нам ещё лет шесть-семь, да.

— Да, Мих, мне бывает грустно.

— А почему?

Сын удивился совершенно искренне. Папа — это не тот, у кого бывают проблемы. Папа — это тот, кто их решает. Как там Клюся сказала? «Бог может быть каким угодно, но не слабым».

— Она мне нравится, пап. Жаль, что ты не можешь ей помочь… — Это уже про Ксюшу.

Да, девочка симпатичная. Умненькая, добрая, почти не унывающая. Разве что иногда немного грустная, как сегодня. В Дораме вообще всё такое, эмпатичное. Даже отрицательные персонажи скорее драматичны, чем противны, в отличие от унылого бытового злодейства реальности. При этом нет ощущения сиропности и неправды, как в сериалах былых времен. Совершенно реальная жизнь, просто без привкуса говна.

Может быть, в этом секрет того, что от Дорамы не оторваться. А может, это хитрые игры алгоритмов, дающих каждому именно то, чего ему не хватает. Идеальное наложение на личные психотравмы. У всех, кроме меня.

Я спокойно могу смотреть Дораму с Михой, с Настей или в гостиной с воспитанниками — мило и любопытно, но и только. Но не смотрю сам. Не могу. Ломка начинается. Авитаминоз. Абстинентный синдром нехватки говна, каковое является базовым прекурсором моего психического метаболизма.

Это как глубоководную рыбу на поверхность вытащить — ей не станет легче, если убрать давящий на неё километровый столб воды.

Её порвёт в клочки.

***

Уложив сына спать, отправился в свою комнату, чтобы принять ежевечернюю полбутылку. Но если день не задался — то и вечер ни к чёрту. Припёрлась Лайса. Лично, ногами своими красивыми пришла, не проекция. Пришлось с сожалением отложить уже открытую ёмкость и спуститься в холл.

Сидит в кресле, миниатюрная и изящная. Мой «разум возмущённый», решивший однажды, что мир теперь чёрно-бел, допустил зачем-то цветной носок. Но один.

— Приветствую, мадам майор. Догадываюсь, что не внезапное противоестественное желание посмотреть мне в глаза привело тебя сюда. Так что же стряслось, о прекраснейшая из полицейских?

— Прекрати кривляться.

— Ни за что. Ты встала между мной и кроватью, терпи.

— В кровати тебя никто не ждёт, насколько я знаю.

— Вот почему всем есть дело до моей личной жизни?

— Потому что ты беспардонно лезешь в чужие.

— Ладно, ладно. Не будем ссориться. Как там Иван?

— Нормально. Более-менее. Как-то. Не хуже, чем раньше.

Иван — бывший «покляпый», то есть, разумеется, «жертва неустановленного нейротоксического агента». После курса вирт-терапии у Микульчика остался в Жижецке, потому что нигде больше не нужен. Из органов его отчислили — отчасти потому, что он с треском провалил задачу, но формально по здоровью. Иван в здравом уме, хотя и не всё помнит, но реакции не те, а мотиваций и вовсе никаких. Сидит на соцминимуме, смотрит Дораму, набрал вес, потерял форму и не то чтобы поглупел — скорее, ему просто ничего не интересно. Зачем его подобрала Лайса, не знаю. Женская душа потёмки. То ли пожалела, то ли в память об их кратком, но бурном романе, то ли надеется, что он ещё станет таким, как раньше. С её слов — живут неплохо. Не хуже прочих (косой взгляд на меня). И я последний, кто её упрекнёт в этом. Не мне учить других, как жить правильно.

— Мне надо, чтобы ты поговорил с Клюсей.

— Э… Она что-то натворила? Я думал, девочка давно перебесилась и стала полезным членом общества.

— Нет, не натворила. Есть к ней просьба. Меня она сразу пошлёт, а тебя хотя бы выслушает.

— Что же за просьба такая странная?

— Показать дорогу под болотами.

— Лайса, ты рехнулась?

— Я даже не прошу, чтобы она шла со мной, пусть просто расскажет или, не знаю, нарисует план. «Три поворота направо, два налево» — и всё такое.

— И куда ты собралась?

— Мне нужна Сумерла.

— И тебе? — не сдержался я.

— А кому ещё? — немедленно вскинулась Лайса.

— Никому. Неважно.

— Нет уж, ещё как важно!

— Да что происходит-то?

Лайса вздохнула, встала с низкого дивана, прошлась туда-сюда. Опять вздохнула.

— У тебя же есть выпить? Не может не быть.

— Виски будешь? Содовой нет, но есть лёд. Вина не держу, за этим к Микульчику.

— Давай. Но льда побольше.

Я сходил в комнату за бутылкой, льдом и стаканами, и мы уселись в углу. В дверь несколько раз засовывались любопытные носы, но, наткнувшись на мой строгий взгляд, исчезали. Грядёт «ночь обсуждений шёпотом». Генерация версий одна другой безумнее. Завтра утром ко мне подошлют кого-нибудь наивного, вроде Олюшки, чтобы разведать, что да как, а до тех пор — полёт фантазии обеспечен.

— Представь, приходит устраиваться в полицию некий молодой человек. Резюме неплохое. Все курсы пройдены, сертификаты получены. Отзывы наставников — не идеальные, но неплохие. Оценки чуть выше среднего. Семья приличная. Сам производит хорошее впечатление — спортивный, сдержанный, неглупый.

— И что не так?

— Сущая ерунда. Когда я спросила у его тренера по стрелковке, Дмитрия Сергеевича, как он ему в целом, неформально, — без всякой задней мысли спросила, просто к слову пришлось, — тот его не вспомнил. Сергеич, хоть и в возрасте, а башка у него на зависть многим. Начала разбираться — есть отметки о занятиях, контрольные результаты, выезды на стрельбище, записи о посещении тира, отчёты о патронах. Это же всё документировано! Есть видео с нагрудной камеры при прохождении полигона. Есть видео из тира, где Сергеич принимает у него зачёт! Просмотрели вместе — он как будто даже припоминать его начал, но как-то смутно, неуверенно, что ли. Поговорила с сокурсниками — никто его не помнит. Да, курсант вполне может не знать другого. Но чтобы ни один?

Я напряглась и начала рыть дальше. Родители: «Да, да, наш прекрасный сыночек… А почему вы спрашиваете?» Но не могут сказать, есть ли у их сыночка девушка. Водит ли он машину. Какую слушает музыку. Как учился в школе. Чем болел в детстве. Почему пошёл в полицию. Такое ощущение, как будто… Не знаю…

— Словно им про их сына рассказали.

— Именно!

— Не знаю, с кем я разговаривал в доме Джиу… то есть Алёны, но они вели себя так же.

— Джиу? — заинтересовалась Лайса.

— Прозвище. Какая-то героиня подростковой линии Дорамы, если я ничего не путаю. Говорят, она на неё и внешне похожа.

— Вот! То же самое — наш новый сотрудник совершенно не похож на родителей и очень похож на одного персонажа… Такой, знаешь, типаж «положительный полицейский». Я думала, он из-за этого сходства и пошёл служить.

— И как служит?

— Служил. Служил неплохо, жалоб не было.

— Уволился?

— Исчез. Как только я решила с ним поговорить — не явился на службу. И родители пропали, как и не было их.

— Забавненько…

— Да не то слово. Налей ещё. Эх, надерусь я с тобой…

— Со мной — можно.

— Да уж, знаю…

— И сколько таких странных людей?

— А вот как узнать? — вздохнула Лайса.

— Понятия не имею. Но ты же что-то придумала, да?

— Придумала. Хотя это было тупо. Я просто проверяла всех, кто недавно устраивался на работу.

— Наверное, до черта народу?

— Вовсе нет. И город маленький, и жизнь стабильная. Если отбросить выпускников школ, то много, но не ужас сколько.

— И как успехи?

— Вычислила ещё пятерых. С тем же результатом — исчезли, почувствовав к себе внимание.

— Лайса, может, это прозвучит глупо, но какое тебе до них дело? Преступлений они не совершили. Вреда никому не нанесли. Людей в городе не хватает, мэр вечно рыдает в кепку про «кадровый дефицит». А тут готовые граждане — кругом положительные, работящие, налогоплательщики, не соцминимум проедают. Ну да, может, у них и сложные отношения с реальностью, но я буду последним, кто их в этом упрекнёт.

Я покосился на кота. Кот приоткрыл жёлтый глаз и лениво дёрнул ухом.

— Они какие-то слишком положительные, Аспид. Мне от них неспокойно.

Вот, у Лайсы тоже синдром дефицита говна.

— Ты Дораму смотришь?

— Знаешь, почему-то не заходит. Не моё. А ты почему спросил?

— Просто так, не бери в голову. Ладно, всё понял, кроме одного — Сумерла-то тебе зачем?

— Налей ещё.

Я налил. Мне не жалко. Я запасливый. Чем отличается пьяница от алкоголика? Пьяница может не пить, но одержим страхом, что захочется — а нету. Поэтому у него всегда запас. У алкоголика запасов не бывает, потому что алкоголик выпьет всё, что есть, сразу.

Это я так себя успокаиваю, не обращайте внимания.

— Так зачем Сумерла?

— Знаешь, Аспид, тебе не понравится.

— Мир состоит из вещей и явлений, которые мне не нравятся, чуть более, чем полностью.

— Пусть придёт Балий.

Мне пришлось сделать паузу, которую я заполнил виски. Им отлично заполняются паузы. Алкоголь — лучший заполнитель. Для всего.

— Лайса, — сказал я, благоразумно утопив в стакане первые пришедшие в голову реплики, — это, мягко говоря, странная идея.

— Я же говорила, тебе не понравится.

— Мне и в прошлый раз не понравилось.

— В прошлый раз ты не дал Сумерле его поднять.

— Ты преувеличиваешь мою роль в произошедшем, но допустим. Ты, помнится, тоже не была в восторге от перспективы его прихода.

— Вместо него пришёл Кобольд. Не знаю, что хуже. Но Кобольд не смог вернуть Ивана, а Балий — сможет.

— Уверена?

— Да. Поговоришь с Клюсей?

— Поговорю. Но ничего не обещаю.

— А не надо обещать. Просто сделай.

Лайса ушла, а я, вернувшись в комнату, допил бутылку. Лёд в стакане не даёт понять, сколько туда на самом деле налито, этим бармены испокон веков пользуются… Правда, то, что бутылка была полной, а стала пустой, отрицать сложно. Но, та её часть, что оказалась внутри меня, помогла отнестись к этому философски — то есть, проигнорировать укоризненный взгляд Нетты и завалиться в койку.

Ну да, не раздеваясь. А что такого? Моей боли всё равно.

О, а вот и она. Надеюсь, я выпил достаточно, чтобы заснуть.

***

Утренняя пробежка давно перестала меня радовать и стала постылой обязанностью, которой я придерживаюсь из упрямого мазохизма. Организм не вырабатывает эндорфины в ответ на физическую нагрузку. В ответ на всё остальное тоже. Хорошо, что человечество в мудрости своей придумало антидепрессанты и алкоголь. Бегать после бутылки виски тяжелее, чем после полбутылки, но ничего, однажды я совершу усилие над собой и откажусь от этой дурной привычки. От бега, разумеется, не от алкоголя. Убежать от себя невозможно.

Мне очень хочется оказаться от себя подальше.

— Здравствуйте, Антон Спиридонович.

— Привет, Алёна.

Девочка бежит рядом — короткая юбка, яркая курточка, смешной рюкзачок. Школьница-тян. Внезапно подумал, что понятия не имею, что стало с аниме. Сожрала его Большая Дорама или где-то теплятся островки пучеглазого безумия?

Некоторое время бежали рядом молча. Потому что разговаривать на ходу — дыхалка собьётся, а сесть — пробежке конец. Но в конце концов лавочка пересилила.

— Итак, — спросил я, усевшись, — тебе нужна Сумерла.

Джиу молча кивнула.

— И ты, конечно, не скажешь, зачем?

— Почему же? Скажу. У нас общий враг.

— Ты не маловата, чтобы иметь врагов?

— Никто не мал для врага, Антон Спиридонович. Даже ваш сын.

— Так. Что-то мне не нравится наш разговор, Алёна. Нет ли тут намёка на угрозу?

— Я Джиу. И это не намёк. Жизнь кажется вам понятной, простой и безопасной? Вокруг не происходит ничего, что требует реакции «бей или беги»?

— Знаешь, от девочки шестнадцати лет это прозвучало слишком драматично.

— Это были паршивые шестнадцать лет.

— Всё сложно?

— Да пиздец.

— В шестнадцать так и должно быть.

— Нет. Не должно. Не так. Впрочем, неважно.

— Как скажешь. Я не очень представляю себе, какие враги могут быть у Сумерлы, но мне не нравится, что ты сватаешь их мне. Я вообще не люблю, когда меня разводят втёмную.

— Скажите, Антон Спиридонович, вам правда это всё кажется нормальным?

Она обвела рукой широкий круг, включая в свое «это всё» то ли весь парк, то ли весь Жижецк, то ли мироздание в целом.

Я мог бы сказать, что мне уже много лет ничего не кажется нормальным, начиная с меня самого, но только плечами пожал:

— Ты мне скажи.

— Я лучше спрошу. Только вы не обижайтесь, ладно?

— Попробую. Не обещаю.

— Скажите, Антон Спиридонович, почему вы их бросили?

— Кого? — совершено искренне не понял я.

Моим комплексом вины можно утопить трансатлантический супертанкер, но кого имеет в виду она — не могу представить.

— Ваших ребят. Ваш первый выпуск. Фикторов. Детей. Тех, кто так на вас надеялся. За что?

— Стоп-стоп. Что значит «бросил»?

— Когда вы в последний раз общались с кем-то из них?

— Хм… Но…

— И вам не интересно, где они и что с ними стало?

— Они взрослые люди, — сказал я твёрдо, — совершеннолетние, умные, самостоятельные, умеющие за себя постоять. Я всегда на связи. Если они не сообщают о себе, значит, моя помощь им не нужна.

— О, так вы на них ещё и обижены? — грустно улыбнулась Алёна. — Забыли своего Аспида, не пишут, проекций не шлют?

— Их возрастная сепарация проходила тяжелее, чем у обычных подростков. Стать отдельными самостоятельными людьми. Не опираться на меня. Идти своей дорогой. Это сложно для любого ребенка, и было многократно сложнее для них. Научиться жить без «Макара» — их самый главный выпускной экзамен.

— Без «Макара» — или без вас?

— В тот момент они не умели это отделить. Не понимали, где заканчиваются они и начинается окружающий мир. Так что нет, я не обижаюсь, что они меня забыли. Видимо, это им было нужно, чтобы стать собой.

— А вам не приходило в голову, что вы перестарались, выталкивая их из гнезда? И они просто решили, что «с глаз долой, из сердца вон»? «У Аспида полно новых воспитанников, обычных детей, зачем ему мы, „странь“?»

— Что за глупости?

— Может быть, они ждали от вас первого шага? Ждали, да так и не дождались? Не приходило вам такое в голову?

— Нет, — сказал я.

Уже не так уверенно сказал. Может, в чём-то она и права. Может, я переделикатничал? И моё «Я вам доверяю» восприняли как «Мне на вас плевать» и обиделись? Как же тяжело с людьми…

— А почему ты это у меня спрашиваешь, Алёна? Точнее — почему это спрашиваешь ты?

— Потому что я Джиу.

— Как скажешь, — я не принял её игру и не стал задавать уточняющих вопросов. Джиу так Джиу. Всё-таки то, что я не смотрю Дораму, отчасти выключает меня из актуального поля смыслов. Но у меня слишком много других дел. Например, алкоголь сам себя не выпьет.

— Джиу ты или Алёна, но Лайса тебя настойчиво ищет.

— Она ищет не то и не там.

— А если без загадок?

— Без загадок нельзя. Они отделяют наблюдателя от влияния на наблюдаемое. Не дают схлопнуться неопределенностям. Оставляют коту шанс.

— Какому ещё коту? — вздохнул я.

— Который в ящике. Он, скорее всего, давно дохлый, но, пока ящик не открыт, может проходить по бухгалтерии как живой. А если откроешь — столько хлопот! Списание, утилизация, акты… Да и денег больше на корм не дадут…

— Я окончательно запутался в твоих аллегориях.

— Это ничего, это неважно. Главное, когда поведёте Лайсу к Сумерле — я с вами.

— С чего ты взяла, что…

— Вы, взрослые, такие предсказуемые!

— Так думают все подростки, — покачал я укоризненно головой, — но чаще всего они ошибаются.

***

Дочь ждала меня в комнате, когда я вышел из душа. Я давно привык к тому, что моё личное пространство считается общественным, и не выхожу из душа раздетым, так что стоически перенёс критическое рассматривание моего торса.

— Вроде бы ты ещё в форме… — сказала Настя.

— А кто сказал, что нет?

— Так… Некоторые.

— Многократно повторённая ложь не становится правдой, — изрёк я, — но приобретает статус общественного консенсуса.

— Пап!

— Дочь моя, твой отец уже не молод, но ещё не глуп. Передай этим «некоторым» моё «не дождётесь».

— Ну пап!

— И не «нупапкай». Ты большая девочка и имеешь право лично наступать на свои грабли. Но оставь и мне моё родительское «яжеговорил». Это так немного.

— Бе-бе-бе.

Я согласно кивнул. Против «бебебе» возразить нечего.

— Пап, твой юбилей.

— Что с ним?

— Он скоро.

— Стараюсь забыть об этом.

— Ребята задёргали меня вопросами о подарке.

— Мне…

— Не смей говорить «Мне не нужен подарок»!

— Тогда мне нечего сказать.

— Подумай. Они скидываются карманными деньгами, для них это важно!

— Я даже не уверен, что устав позволяет мне принимать подарки от воспитанников.

— Так прочитай его хоть раз в жизни! Тыждиректор!

— Уела. Ладно. Допустим. И что?

— Завтра. Завтра я жду от тебя ответ — что именно могут подарить тебе дети. И ответа «ничего» я не приму!

— Вот ты упрямая…

— Есть в кого.

Она встала, собравшись уходить, но я спросил:

— Настя, ты же смотришь Дораму?

— Все смотрят. Даже ты.

— Только с Михой. Это не считается.

— Не смотреть Дораму — не повод для гордости.

— Должен же я хоть чем-то гордиться? Но у меня вопрос.

— Задавай.

— Джиу — какая она?

— В смысле?

— Что это за персонаж, какой у него сеттинг, характерные черты, модус операнди и прочее.

— Зачем тебе?

— Хочу понять, что хочет собой представлять человек, который её косплеит.

— Её многие косплеят. Она ключевая героиня одной их самых популярных линий дорамовского янгэдалта. Мечта подростка.

— А подробнее?

— Вот ты дикий! — рассмеялась Настя. — Весь мир обсуждает! Диссертации «Феномен популярности Большой Дорамы» скоро погребут под собой учёные советы по всем гуманитарным и не только дисциплинам! И только мой батя не в курсе, о чём она!

— Кто-то же должен.

— Джиу — типаж «одинокая и крутая». Настолько независима, что нет наноскина. Ей нечего сказать сверстникам. То есть типичный глубоко травмированный ребенок.

— Хоть бы раз увидеть нетравмированного.

— Для этого ты выбрал не ту работу, пап. Мне продолжать, или твой входной буфер заполнился?

— Продолжай, язва.

— У неё неполная семья, мать-учёная, полностью погружённая в какую-то там математическую заумь. Джиу ревнует её к науке и оттого считает, что исследования матери деструктивны. Это порождает в девочке умеренный мессианский комплекс «спасения мира». Но в первую очередь она одинокий подросток, не преодолевший кризис возрастного отделения, подозрительный к взрослым и покровительствующий детям. Как ты, в общем.

— Что?

— Шучу! Но в чём-то вы похожи — она девочка-граната с полувытащенной чекой.

— Как любой подросток?

— И даже больше.

— Страшно представить.

— Именно. Косплеят её девочки, склонные к экзальтациям, как образ трагический и возвышенный. Если кто-то воспримет себя ей всерьёз — я бы опасалась.

— Буду иметь в виду.

— Да чёрта с два.

— В смысле?

— Ты никого никогда не слушал, не слушаешь и вряд ли станешь. Я тебя люблю, но, между нами говоря, ты та ещё упрямая жопа.

— Ну, спасибо…

— Не благодари. Кто-то же должен говорить тебе правду?

И ушла, зараза такая.

Люблю её безумно. Я не заслужил такой дочери.

Глава 17. Кэп

It takes all the running you can do, to keep in the same place. If you want to get somewhere else, you must run at least twice as fast as that.

Lewis Carroll. Through the looking-glass

Просыпаться между двух голых женщин — не самый плохой вариант пробуждения. Лучше, чем, например, между двух мужиков. Даже если ты не знаешь, кто они. И кто ты. И где мы все. И что за нахер вообще?

Большое и почти пустое помещение. Две кровати сдвинуты в одном углу и две в другом. На одной паре проснулся я. Стройная азиатка слева положила на меня изящную ногу, некрасивая толстая женщина справа — могучее вымя. На другом кроватном острове переплелись два чёрных тела. С расовым составом у нас всё хорошо, хоть сейчас на кастинг в Голливуд.

Надо же, я помню про Голливуд, но не помню, кто я и с кем устроил групповуху этой ночью. Надеюсь, я не должен теперь, как честный человек, завести себе гарем.

Осторожно выполз из-под женских тел. Азиатка поморщилась, потом чему-то улыбнулась и засопела дальше. Толстая страшила открыла рот и всхрапнула, как лошадь, но тоже не проснулась. Её тело покрыто татуировками разного качества исполнения, от примитивных синих наколок, похожих на тюремные, до разноцветных, выполненных в потрясающе тонкой восточной технике. Мне подумалось, что она пыталась закрыть картинками своё телесное несовершенство, но вышло не очень. Квадратная жопа, отсутствие талии, короткие ноги без намёка на форму, мощные толстые руки, простецкое, круглое и плоское лицо, неровные зубы, редковатые волосы, маленькие глаза, нос картошкой. Я бесстыдно разглядываю развалившуюся в не самой эстетичной позе некрасивую женщину, и с удивлением понимаю, что почему-то испытываю к ней тёплые чувства. А вот к азиатке, на идеальную фигуру которой так приятно смотреть, скорее лёгкое недоверие. Что-то всё-таки помню? Или нет?

Чернокожую пару разглядывать отчего-то постеснялся. Не хватало ещё на голых мужиков пялиться. Не знаю, как меня зовут, кто я и где я, но в ориентации, однако, сомнений не возникает.

Одежду нашёл на полу. Выглядит несвежей, но выбирать не из чего. Надо разбираться, что тут и как, а главное — где сортир. Жалко будить, но…

Ни деликатное тормошение, ни тряска, ни щипки, ни шлепки, ни даже вопль в ухо: «Подъём, бля, тревога!» — не подействовали. Все спят как убитые. Я даже, чувствуя себя необычайно глупо, испробовал «метод спящей красавицы» — то есть поцеловал. Азиатку. Её губы ответили, она сама — нет. Негров целовать не стал — мужика пнул, даму потряс. Без результата. И кто же мне объяснит, что тут творится?

Дверь надёжно подперта изнутри, намекая, что гости этой ночью тут не приветствовались. Прежде чем разобрать баррикаду из мебели, вернулся к кроватям и накрыл лежащих одеялами. Всё же голые лежат, неловко. Мало ли, что и кто там за дверью. Главное, впрочем, чтобы там был сортир.

Довольно унылый полутёмный коридор, в который выходят деревянные, крашеные серой краской двери. Похоже на общежитие, и пахнет так же — хлоркой, сыростью, столовской едой, несвежим бельём и немытым сортиром. Сортир нашёлся быстро. Буквально в первой же комнате, которую я выбрал каким-то внутренним чутьём. Выгородка в углу, пристроена кустарно. Так бывает, когда старые общежития прирастают семьями и превращаются в скопище недоквартир — люди делают себе индивидуальные санузлы, души и кухоньки, наплевав на все возможные строительные, санитарные и пожарные правила. Лишь бы обеспечить хоть какое-то личное пространство и снизить коммунальность быта.

Надо же, что я знаю! Лучше бы имя своё вспомнил.

В тумбочке обнаружил поношенное, но чистое бельё. Трусы типа «семейники» и серую футболку без надписей. Взял с полным ощущением, что «можно». Комната вызывает во мне чувство «своей» — неужели я в этом убожестве живу? За что? Почему? Нахера? Неприятный мужик лет сорока в зеркале не даёт ответа. У мужика тяжёлое недоброе лицо умеренной небритости. На нём не просматриваются признаки интеллекта, зато в наличии признаки лёгких телесных повреждений. Кто-то по этому лицу не так давно бил. И я его понимаю — оно так кирпича и просит. Несимпатичный тип. Пожалуй, себе не нравлюсь. Странно, что нашёл себя в койке аж с двумя дамами, хотя одна и страшноватая.

Душ обнаружил по запаху сырости и хлорки, а также внутренним компасом. Что-то вспоминается всё же. Внутри никого, витает душок канализации, трубы ржавые, краны текут, потёки ржавчины, плесень, отбитый кафель. Вода чуть тёплая, напор совсем слабый, «Средство помывочное №2» паршивое, почти не мылится. Так себе сервис в этом заведении, и на одну звезду не наберётся. Но лучше так, чем никак. Побриться бы, да нечем.

В столовую пришёл уже уверенно, точно зная, где она. Внутри никого, пластиковые столы пусты, стулья перевёрнуты и выставлены на них, как в школе. В раздаточную стойку вставлены металлические корыта с едой — синеватое пюре, серые котлеты, бурая капуста, неопределённого цвета компот. Притоплены черпаки — бери и пользуйся. Снял один стул со стола, взял из стопки тарелку, плюхнул пюрешки, зацепил пару котлет, плеснул в стакан компота. Компот ничего, котлеты терпимые, пюре — дрянь полная, капусту даже пробовать не стал, хватило запаха. Всё холодное, как из холодильника. Подогреть не на чем. Кормят тут, в общем, тоже не очень.

Поев, хамски кинул посуду в общую мойку. «Дежурный помоет!» — мелькнула мысль. О как, здравствуй, память. Ещё что-то подскажешь? Нет? Ну и ладно. Пойду так разбираться. Вышел в коридор и стал открывать двери.

Общажные одинаковые комнаты. Клетушки без окон, узкие, с высокими потолками. Где одна кровать, где две. Где пусто, а где спят. Чаще по одному, но кое-где кровати сдвинуты, и там пара. Некоторые кажутся знакомыми, но не сильно. Как и положено соседям по общаге, наверное. Просыпаться не спешат, даже если будить. Не думаю, что это нормально. Куцая память подсказывает — какая-то херня творится. Но это и так понятно.

Одна комната больше других, в ней есть шкаф и полки, заставленные каким-то хламом. Старый электрический утюг, пластиковая убогая мыльница, гипсовый бюст неизвестно кого с отбитым носом, стеклянная пивная кружка, фарфоровая пастушка с барашком — краска на лице потёрта, и кажется, что она с бодунища. Стопка сероватой бумаги. Стальная строгая чернильница без чернил. Ну и так далее.

Как будто тут живёт коллекционер-помоечник, подбирающий экспонаты рандомным выбором. Вон там живёт, где кровать за занавесочкой.

На кровати два… Существа мужского пола. Один постарше («Стасик», подсказала мне моя дурацкая недопамять), другой — помоложе, память имени не подсказала. Позы их недвусмысленны, хорошо, что одеяло скрывает лишнее. Кажется, я не очень толерантный. Или точнее, за что-то сильно не люблю Стасика. Подошёл, дёрнул за ногу — реакции нет. Зажал нос двумя пальцами, накрыл рот ладонью. Кислородное голодание не проигнорируешь.

Стасик задёргался, закрутил головой — но я держу крепко. Замахал судорожно руками, задрыгал ногами, заизвивался, спихнув на пол своего партнёра, потом забился, выгнулся — и только тогда глаза открылись. Ещё чуть — так и потерял бы сознание, не приходя в него.

— Кто вы? — прохрипел он, сфокусировав мутный взгляд. — Что вы тут…

— Имею аналогичный вопрос к тебе.

Стасик прокашлялся, сел на кровати, обнаружил, что голый, прикрылся.

— Мы с вами… Э-э-э…

— Нибожемой. Вон там твой любовник валяется.

Он наклонился через кровать, внимательно посмотрел.

— Неплохой экземпляр. Жаль, не помню.

Я подумал, что у меня та же фигня, но ничего не сказал. Не его собачье дело.

— Не могли бы вы мне напомнить, уважаемый… Простите, не помню вашего имени… Что мы тут делаем? И где именно? И кто, кстати, мы? Особенно я.

— Стасик ты, — сказал я невежливо.

Я так и не вспомнил, почему он мне неприятен, но в своём отношении уверен. Может, он ко мне домогался? Нет, не припоминаю. Придётся доверять интуиции, которая однозначно убеждена, что за Стасиком числится какое-то говно.

— Стани́слав! — вскинулся педик. — Стани́слав, не Стасик.

«Хуи́слав!» — прозвучало у меня в памяти почему-то приятным женским голосом.

— Ну, с неймингом тебя, Стасик.

— Почему вы мне грубите и фамильярничаете?

— Потому что ты мудак.

— Это всё, что вы можете про меня сказать?

— Вероятно, это всё, что про тебя стоит помнить.

— Отчего-то мне кажется, — прищурился на меня Стасик, — что вы тоже не очень приятный человек, Кэп. О, вас зовут Кэп!

Я тут же вспомнил, что да, зовут. Хотя это не имя, но сойдёт.

— Рад, что не нравлюсь тебе, Стасик. Мне задница для другого нужна. Я ей сру.

— Вы грубый и невоспитанный гомофоб.

Я почему-то сдержал себя от ответа: «А ты пафосный пидор».

***

Азиатку я всё же разбудил поцелуем. Но зажав нос. Дурацкая идея — девушка оказалась неожиданно сильной, отреагировала бурно. Я было подумал, что ребро сломано — но обошлось.

— Сто за нахрен? — сказала она злобно, но с очаровательным мурлыкающим акцентом. — Ты сто есё за мудак?

— Я думал, ты мне объяснишь.

— Посему я в постери, горая с какой-то страсной бабой?

— И это объяснение я надеялся получить от тебя. Потому что я тоже проснулся в этой постели.

— Твою ипёну в сраку росадь…

— Лошади не было.

— Я фигурарьно.

Она встала и, брезгливо морщась, собрала одежду с пола. Никакого смущения.

— Радно, мы с тобой трахарись, — сказала она, одевшись. — Допустим. Но кто эта некрасивая зенсина? И кто эти сёрные рюди? И кто ты? И, заодно, кто я?

— Я Кэп, — выдал я единственную доступную информацию, и тут же пришло кое-что еще. — Ты — Сэкиль, это Натаха.

— Звусит знакомо. Дарьсе?

— Дальше провал, — признался я, — ваши имена только что вспомнил.

— Ты всегда забываешь имена тех, кого трахнур? Какой ветреный музсина…

— Я забыл даже то, что вас трахнул. Предположил по контексту. Если просыпаешься в кровати с голыми женщинами, вряд ли это были курсы макраме.

— Говно срусяесся.

Она потрясла за плечо Натаху:

— Проснись, торстая зензина!

Та не отреагировала.

— Она покрыта ирезуми как онна-оябун, — азиатка не смущаясь рассматривает татуировки, — это зенсина из якудза?

— Понятия не имею. Эти картинки что-то значат?

— Некоторые. Эту, — она показала на дракона, расположившегося между лопаток, — обысьно дерают в бандах. Или групые туристы. Но эта сдерана хоросо, у настоясего ирезуми-сокунин. Ознасяет «Я могу помось тем, кто срабее меня».

— Странный символ для бандита.

— Якузда — не просто бандиты. Это срозная традисия. Странно, я много помню про якузда, но совсем не помню про себя… Эй, вставай, зенсина-якудза!

Натаха не реагирует, сладко похрапывая и пуская слюни.

— Буди её! — командует Сэкиль. — Меня зе расбудир? Я тосьно не собираюсь с ней сероваться!

— Я тоже воздержусь, пожалуй.

Накрыл рот рукой, зажал нос. Да, внешность имеет значение.

Натаха — сильная женщина, и за кислород она боролась, как медведь с дубовой колодой. Сэкиль пришлось навалиться ей на ноги.

— Вы что, меня насилуете, что ли? — возмущённо спросила Натаха, когда я, увидев в глазах осмысленную злость, отпустил её рот.

— Нет, дусим, — уточнила Сэкиль.

— Хер жопы не краше. Нахрена вы меня душите, извращенцы? И кто вы такие? И кто я такая? И где это мы?

— Тебя зовут Натаха, — сообщил я. — То есть, наверное, Наталья.

— Натаха сойдёт.

— Сэкиль считает, что ты якудза, потому что у тебя на спине дракон.

— А на жопе у меня чорт, и кто я теперь? Чортова срань?

— Тебе виднее, странная зенсина. Мозет быть. Мы нисего про тебя не знаем.

— Чего вы на меня пялитесь? Сама вижу, что не фотомодель. Дайте одеться, извращенцы.

— Мы не изврасенсы! — возмутилась Сэкиль. — Хотя… Казесся, у нас быр секс втроём.

— Да хоть впятером… — Натаха села на кровати и стала одеваться.

— Это вряд ли, — сказал я, — те двое, кажется, сами по себе.

***

Абуто и Сэмми — имена я вспомнил быстро — разбудились гораздо легче. Негритянка, ловко выкрутившись у меня из рук, отпрыгнула в угол — как была, голой, — и оскалилась белоснежными зубами, встав в боевую стойку. Парня будила Натаха, а у неё, похоже, не сорвёшься — охватила ручищами, прижала к обильной груди и забормотала успокаивающе:

— Да не дёргайся ты, заяц шоколадный, не обижу! Дыши, дыши, уже всё, уже проснулся, всё будет хорошо… А ну, смирно сиди! Ух, ты, а у тебя встал, надо же! Это кислородное голодание, или ты рад тёте Натахе?

Бедный негр еле вырвался из заботливых объятий и заметался в панике, разыскивая одежду.

Я встал напротив негритянки и, стараясь не смущать пристальным рассматриванием, быстро сообщил:

— Тебя зовут Абуто, больше мы ничего не знаем, что происходит не в курсе, нападать на тебя не собираемся. Можешь одеться и успокоиться. Ты вообще меня понимаешь? Ду ю спик рашн?

— Ты Кэп, да? — спросила она внезапно.

— Говорят, что да.

— Я тебя почти помню.

— Я тебя тоже. Почти. Это Натаха, Сэмми и Сэкиль. Интернационал тут у нас, надо же. Где мы, почему и зачем — пока сами без понятия. Но здесь есть сортир, душ и столовка. Думаю, всем пригодятся.

— Особенно душ… — Натаха задумчиво подняла руку и понюхала небритую подмышку. — Мне чертовски нужен душ!

***

Пока все моются, я караулю вход, задумчиво рассматривая пистолет. Ремень с кобурой обнаружил в столе. Пистолет выглядит знакомо, в руку лёг привычно. Тело помнит лучше меня. По коридору слоняются ошалелые люди. Похоже, что пробуждение настигло не только нас. Не Стасик же их всех будил? Видя меня с пистолетом, шугаются, близко не подходят. Я решил убрать его в целях снижения уровня тревожности, и обнаружил, что в кобуре лежит скомканный, потёртый и выглядящий так, как будто им неоднократно вытирали жопу, документ. «Прочти внимательно!», надо же. Хотел прочесть, но не успел — ко мне деловито направился Стасик.

— Так, вот сразу нахуй пошёл, — ласково встретил его я.

— Это неконструктивный подход!

— Похуй.

— У нас общие проблемы, и их надо решать сообща!

— Слушай, Стасик, — вздохнул я, — я мало что помню, но почему-то не сомневаюсь, что ничего общего у нас с тобой нет. С тобой на соседнем очке присесть — и то зашквар.

— Это потому, что я гей, да?

— Нет, это потому, что ты мудень.

— Кэп, вы мне тоже крайне неприятны, как неприятны все тупые агрессивные гомофобы. Однако я вынужден настаивать — вам придется принять во внимание если не меня, то сообщество, которое я представляю.

— О, ты уже кого-то представляешь?

— Кто-то должен был принять на себя ответственность. Для начала, людям не нравится, что у вас оружие. Вы пугаете их. Кроме того, я считаю, что право на насилие, а также его инструменты должны быть делегированы общественным структурам.

— Это тебе, что ли?

— На данный момент — да. В дальнейшем мы, применив соответствующие демократические процедуры, выделим из состава общины условных «силовиков». Возможно, именно вы войдете в их состав, вы выглядите как человек решительный и умеющий обращаться с оружием.

— Не сомневайся. Умею.

— Вот видите!

— Вижу, что оружие, с которым я умею обращаться, уже у меня. И хер я его кому-то отдам. Даже если придется это умение продемонстрировать.

— Если вы плюнете в общество, общество утрётся. Если общество плюнет в вас…

— То зубами подавится… — меня накрыло ощущение дежавю.

— Вы совершенно невыносимы. И, кстати, почему вы мне «тыкаете»?

— С целью вербально подчеркнуть отсутствие уважения к собеседнику.

— Вы удивительно неприятный тип. Просто воплощение всего отвратительного, неуместного и нетолерантного. Таким, как вы, не место в обществе.

— …раздался голос из параши… — не удержался от детской подначки я.

— Вы мне омерзительны! Я этого так не оставлю! — Стасик развернулся и гордо ушёл.

— А вы умеете заводить друзей, белый маса! — прокомментировал Сэмми. — Кстати, вы только гомофоб или ещё и расист?

— А как насчет сексизма, Кэп? — поинтересовалась сзади Натаха. — Женщина должна знать своё место?

— Я толерантен и ненавижу всех мудаков одинаково. А женщина, разумеется, должна знать своё место. Но имеет полное право это место выбрать.

— Тогда я с вами, Кэп, — ответила Натаха. — Этот дятел мне отчего-то сильно не нравится.

— И неудивительно, — добавила Абуто, — он же неоднократно пытался нас убить.

— Откуда ты знаес?

— Нашла у себя в кармане интересную бумажку. Вроде письма самой себе. Похоже, мне не впервой терять память.

Однако, надо бы и мне свою бумажку прочитать.

— Так, кто голодный? — спросил я бодро. — Приглашаю в столовую. Кормят там откровенным говном, но я съел и не умер.

— Да тебя, Кэп, походу, ломом не убьёшь… — буркнула Натаха, но против столовой никто не возразил.

Там уже скучковался обалделый от происходящего народ. Когда мы вошли, все разом смолкли и уставились. В центре торжествующе взирает на нас Стасик, явно воспользовавшийся всеобщей растерянностью для укрепления руководящей позиции.

Да и хрен с ним.

Мне повторять завтрак не хочется, так что ограничился котлетой, куском хлеба и компотом. Вкуснее всё это не стало.

— Какое говнисе! — с чувством сказала Сэкиль.

— Недовольные могут убираться из общественной столовой! — заявил Стасик.

Люди одобрительно забормотали, кивая. Эх, не возьмут меня в местную милицию — или что там за «силовые структуры» задумал самоназначенный лидер.

— Стасик, ты не мог бы подойти? — спросил я.

— Это ещё зачем?

— Да вот хочу тебе ебало разбить, но вставать лень.

— Вы видите, видите! — заволновался он. — Совершенно антиобщественные типы! Враги народа, можно сказать! Необходимо срочно принять меры!

Но народ как-то не возбудился на репрессии. Все плохо соображают и дезориентированы. Им бы понять, кто они и где они, тут не до мер социальной защиты.

— Тьфу, хоть бы погрели, что ли… — недовольно бурчит Натаха, — по-моему, у меня лёд на зубах хрустит.

— Тёплое говно, холодное говно — всё равно говно… — философски заметил Сэмми.

***

После обеда я предложил устроить «публичные чтения» — вернуться в комнату, где мы проснулись, и зачитать найденные у меня и у Абуто дневники. Может, поймём, что происходит.

— Эй, — неожиданно вмешался Стасик, — если у вас есть какая-то информация, она должна быть общим достоянием!

— Что за информационный коммунизм? — удивилась Абуто. — Это личный дневник, кому хочу, тому читаю.

— В общине личное уступает общественному!

— Тогда в жопу общину, — отмахнулась она. — Пошли отсюда.

— Личное буду пропускать! — предупредила она после того, как мы заперли дверь. — Я тут позволила себе оценивать вас…

— Ну вот, — расстроилась Натаха, — самое интересное не расскажут…

— Простите.

— Твоё право, — отмахнулся я.

— У меня описаны всего пара дней, и в основном про себя. Та я, которая это писала, уверена, что умерла и попала в ад. Но у неё — то есть у меня, — был очень тяжелый личный опыт. Её поймала шайка каких-то сумасшедших с фанерными масками на мордах и измывалась над ней. Я, наверное, всё-таки буду говорить в третьем лице, потому что мне не хочется думать, что это всё проделывали со мной…

Абуто рассказывала недолго, но рассказ впечатлил всех.

— Это ж какими ебанутыми тварями надо быть! — сказал Сэмми с чувством, когда она закончила. — Кэп, вы же их убили, я правильно понял?

— Я ещё свой манускрипт не читал, — напомнил я.

— А вы тозе будете пропускать рисьное? — прищурилась Сэкиль. — Мне интересно!

— А уж мне-то… — отвела глаза Натаха.

— Ничего не обещаю, — ответил я и осторожно развернул потрепанную бумажку.

«Итак, ты стоишь в трусах с тупым непониманием происходящего на небритой морде».

— Вот узе нет! — хихикнула Сэкиль.

— Не перебивай, узкоглазая! — пихнула её кулаком в плечо Натаха.

«Узкоглазой не доверяю. Слишком липнет. Хотя сиськи у неё классные…»

— Это неправда зе! Ну, кроме сисек.

— Да молчи ты, горе!

Я читал долго и ничего не пропускал. Ну, почти. Комментарии внешности и сексистские наблюдения… Нет, мне не стыдно. Но мне с ними ещё общаться.

— То есть, раньше мы память не теряли? — спросила по окончании чтения Натаха.

— А мы теряли, — добавила Абуто.

— Странно. Посему всё изменилось?

— Есть у меня нехорошее подозрение, — нехотя сказал я.

Глава 18. Аспид

We’re all mad here. I am mad; you are mad.

Lewis Carroll. Alice in Wonderland

Тёмная комната, фигура в кресле, гендерно-неопределённый голос удивительно комфортного тембра. К такому хочется прислушаться. Такому хочется отвечать.

— Давайте вернёмся к вашему детству, Антон.

— Зачем?

— А что вас смущает в моём предложении? Чего именно вы не хотите касаться?

— Детство прошло. Его больше нет, оно не вернётся, какой смысл туда лезть?

— Практически всё, что происходит с нами в зрелом возрасте, имеет свои корни в периоде становления личности.

— Я знаю, что психотерапия зациклена на детстве и родителях, я не совсем всё-таки дикий. Но мне это кажется абсурдным.

— Почему?

— Потому что да, корни там. Вот вытащите вы их на свет, допустим. Они, как и полагается корням, будут корявыми и уродливыми. Ну и что? Они уже таковы, каковы есть. И ствол таков, какой вырос на этих корнях. И листья, и цветочки-яблочки, и червячки с дятлами. Препарированием корней это не изменишь.

— Вы считаете, Антон, что вы уже неизменны?

— В мои-то почти сорок? Боюсь, что да.

— А почему «боитесь»?

— Просто словесная форма.

— То есть, вы не хотели бы измениться?

— Я в любом случае изменюсь. Постарею, поглупею, потеряю форму, перестану воспринимать мир критически, стану мерзким вонючим старикашкой, уже окончательно никому не нужным… А потом сдохну.

— А вы ощущаете себя ненужным?

— Вот не надо этого. Я точно знаю, что я нужен. У меня сын растет, ему семь, значит, ещё лет десять-пятнадцать буду нужен точно. У меня воспитанники, которых надо дотянуть до выпуска так, чтобы они ничего не поломали себе ни в голове, ни в тушке.

— А потом?

— Что потом?

— Вы так это сказали, как будто вы существуете, только пока нужны детям. А когда они вырастут?

— Дальше они уже сами себе злобные буратины.

— Вы общаетесь с выпускниками? Теми, кто вырос?

— Нет. Какое-то время общались, а потом всё закончилось.

— Вас это расстраивает?

— Немного. Но я предпочитаю считать, что это признак благополучия. Если я им не нужен — у них всё хорошо. Им есть на что опереться, кроме меня.

— Им есть. А вам?

— Не понял.

— На что опираетесь вы, Антон?

— На себя. На те самые корни, которые вы хотите вытащить на свет.

— Вы боитесь, что вам тогда будет не на что опереться?

— Я ничего не боюсь. Я не из пугливых. Но какие бы они ни были кривые, косые и травмированные, я на этих корнях стою. И это дает возможность опереться на меня другим. А вытащишь корни на свет — и что? Не думаю, что это пойдёт им на пользу. То, чему надлежит быть под землёй, пусть там и остаётся.

— Вы болезненно реагируете на попытки обратиться к воспоминаниям детства — они так для вас травматичны?

— Какой странный вопрос. Все травмы, которые я получил в детстве, я получил в детстве. Они были травматичны тогда. От них остались шрамы на коже и костные мозоли на переломах. Нельзя войти в ту же реку дважды, нельзя снова выбить те зубы, которые выбили в интернате, понимаете?

— Понимаю, — ответила сидящая в кресле проекция, и я понял, что впервые обратился к ней, как к человеку, которым она не является. — У вас большая обида на родителей? Они ведь оставили вас выживать в одиночку.

— У них не было особого выбора. Они умерли. Их убили. Зверски, оторвав головы, залив кровью всё вокруг, выставив головы на изуродованные тела так, чтобы их мёртвые глаза смотрели на… — я понял, что срываюсь, но не удержался. — Да твою мать! Не смей трогать родителей!

— Простите, Антон, давайте пока отойдём от этой темы. Хотя отмечу, что реакция, которую вы сейчас продемонстрировали, — это реакция обиженного ребёнка. Обиженного тем, что его родители позволили себе умереть и оставили его одного.

Я сдержался и промолчал, хотя мне было что сказать.

***

Однажды, уже став военным журналистом, я вернулся в ту жопу мира в Африке, где когда-то убили родителей. Попытался разобраться, что же произошло. Почему убили людей, которые снабжали лекарствами и едой? Сожгли больницу, где лечили раненых и принимали роды у женщин? Почему не убили меня?

С трудом нашёл пару человек из бывшего местного персонала. Прошло пятнадцать лет, а в тех местах долго не живут. Разговаривал, пытаясь что-то выудить из их «пиджин-инглиш». Они рассказывали обречённо, с нескрываемым ужасом косясь на сопровождавших меня головорезов из ЧВК, но рассказали всё. Страшно удивились, когда их отпустили живыми — там это как-то не принято. Контрактники, кстати, вполне могли пустить их в расход — в то время и в тех местах контрактили только отморозки, отбитые на всю башку. Комгруппы, которого я отчасти подкупил, отчасти подпоил, отчасти развёл на сочувствие историей об убитых родителях, по большому счёту отличался от местных упоротых ребелзов из «New Seleka» только цветом кожи, бородой и русским языком.

Ах да, ещё он вряд ли был каннибалом.

Но это не точно.

Толку было чуть:

«Кто их убил?»

«Импундулу».

«Какое ещё, нахер, „импундулу“?»

«Страшное!»

— Очередная местная чупакабра, Тох, — сказал комгруппы, затягиваясь толстой самокруткой, — ты их не слушай. Негры всегда пиздя́т.

«Чего этой импундуле надо было?»

«Её хшайта прислать».

«А зачем?»

«Кто его знает, он же хшайта».

— Это колдун ихний, — глаза комгруппы повеселели. От самокрутки нестерпимо несло горелым навозом.

«Как найти этого «хшайта?»

«В Ваканда».

«А где ваканда эта?»

«Только хшайта знать…»

— А давай их завалим к херам, — сказал окончательно развеселившийся комгруппы. — Хули ты их слушаешь? Ваканда-Стаканда, калдун-малдун, хшайта-хуяйта… Хочешь знать, как всё было? Я тебе сам расскажу! Эти черножопые мудозвоны решили, что незачем получать гуманитарку по записи, ведь жизнь коротка, и можно забрать всё разом. Такая мысль обязательно однажды приходит в их пустые кучерявые тыквы. Сдали миссию охлоёбам с мачете из «New Seleka» в надежде подобрать ништяки, когда те всех вырежут. Они и нас сдадут, если успеют. Это сраная Африка, тут всегда так. Давай ебанём тут всё из огнемета, а? Ты когда-нибудь работал с огнемета, Антох? Охуительное ощущение. Бог огня! Прометей хулев, реально!

От его мечтательной улыбки в широкую рыжую бороду местные чуть не обосрались, даже не понимая по-русски. Такая она была добрая.

— За родителей — дело святое, Антох. А огнемётом я тебя научу, там несложно вообще…

Я не стал ему объяснять, что Прометей — не бог огня, и жечь деревню тоже не стал. Может, зря.

***

— О чём вы так глубоко задумались, Антон? Какие воспоминания так повысили ваш пульс?

— Сущая ерунда, — соврал я, — размышлял об альтернативных методах преодоления детских психотравм.

— Поделитесь?

— Вам не пригодится. У вас же нет огнемёта.

— Вы считаете, что разговаривать о детстве бесполезно?

— Ошибки, которые я сделал в детстве, уже сделаны. И это не мои ошибки, а того пацана. Который не имел жизненного опыта, был мал и достаточно глуп, чтобы верить людям. Я — давно не он.

— Вы про Антона, который только что потерял родителей, был привезён на родину военным транспортом в компании закрытых гробов и немедля после похорон отправлен в интернат?

***

Мне не было страшно. Мне не было тоскливо. Мне был пиздец.

Совершенно один. Никому вообще на всём свете не нужный. Привезённый казёнными людьми по казённой обязанности, даже не пытавшимися изобразить сочувствие. Оставленный в мрачном коридоре специнтерната, тускло освещённом ртутными лампами по схеме «одна через три». Лампы неприятно на грани слышимости зудели, а я думал, что мне пиздец.

«На самом деле я умер там, в Африке, — был уверен я тогда. — А это мой ад».

Про ад мне рассказывала моя полусумасшедшая тётушка. С ней меня оставляли в детстве, когда родители радостно сваливали в очередную командировку. Потом тётушка двинулась по фазе окончательно, родителям пришлось сдать её в дурку, а меня взять с собой. Они не хотели, договорились пристроить в какой-то интернат. Может быть, даже этот самый. Но я впервые в жизни устроил такую истерику, что сумел настоять на своём. Несмотря на уговоры мамы и жёсткое давление папы. Упёрся как баран.

«И вот результат, — думал я, — родители из-за меня умерли, поэтому я в аду. Ведь это я виноват, что так случилось. Не послушался маму и папу. И стою тут мёртвый…»

Ощущение «Я мёртвый» было непереносимо, невообразимо, непередаваемо омерзительным.

***

— Антон?

— Что?

Отпустило меня так же внезапно, как накрыло.

— Наш сегодняшний сеанс окончен, спасибо.

— Что это было сейчас?

— Что конкретно вы имеете в виду?

— Наверное, ничего.

— Тогда до следующей встречи.

***

— Слушай, ты, мозгосеря, — спросил я Микульчика, — это вообще насколько обкатанный метод? Не перегорит у меня ничего в тыкве от вашей вирт-терапии?

Доктора я нашёл на крыше — в шезлонге и с бокалом красного. И это, между прочим, в рабочее время!

— А что, есть причины для волнения? — проницательно спросил наш эскулап, глядя на солнце сквозь багровый напиток.

— Ну, так… — уклончиво ответил я. — В какой-то момент, знаешь, довольно неприятно торкнуло.

— В терапии вообще мало приятного, — отметил он. — Как и во всей медицине. Это как аппендикс вырезать — больно, противно, но перитонит хуже.

— Умеешь ты успокоить, да.

***

— Что это было, Нетта?

— Антон, меня там не было.

— Я думал, ты всегда в некотором смысле со мной.

— В очень «некотором». Клиника меня пугает.

— В смысле, «пугает»? Ты же вирп, что тебе сделается?

— А что сделалось с остальными вирпами?

— Их нет.

— Именно.

— Эй, ты же меня не бросишь сейчас?

— Нет, — вздохнула она так натурально, что у меня аж сердце кольнуло. — Ты без меня пропадёшь. Но это так неправильно…

— Да почему неправильно, чёрт меня подери?

— Я костыль. Без меня было бы тяжелее. Но, пока ты опираешься на меня, ты не можешь опереться ни на что другое. Для меня это кошмар логического замыкания — тебе будет очень больно, если меня не станет. Но ты не вернёшься в норму, пока я с тобой.

— В жопу норму, Нетта. В. Жопу. Норму. Норму, где нет тебя. Поняла?

— Поняла, Антон. Давно поняла.

— Ты и дети — лучшее, что у меня есть. В конце концов, вдруг эта ебучая терапия меня вылечит? Буду и с тобой, и нормальный, разве плохо?

Ничего не ответила Нетта. Ну и ладно. Она всё равно классная.

***

— Антон Спиридонович!

— Чего вам, Эдичка?

— Я хотел бы высказать несколько замечаний по поводу нашего с вами взаимодействия.

— Хотите — высказывайте, — равнодушно ответил я и, отодвинув его плечом, пошёл в столовую.

— Но вы меня не слушаете!

— А вы мне хотели высказать? Я думал, тем, кто вас сюда прислал.

И ушёл. А то обед остынет. Удивительно, как время пролетело с этим мозгоклюйством. Казалось, ну что мы там поговорили, а несколько часов как жопой сжевало.

Увы, Эдик, нимало не смущаясь, подсел ко мне за стол. Может, на него суп случайно перевернуть?

— Антон Спиридонович! — сказал он укоризненно. — Это просто несерьёзно!

— Эдичка, — ответил я, глядя в тарелку, — когда я ем, я глух и нем.

Я отметил, что ребята смотрят, как мы сидим рядом, а по их рукам и плечам бегут картинки. Социопсихологи считают, что скин-толк — это полноценный метаязык, который конкурирует с вербальной речью как минимум на равных. Но лично я думаю, что социопсихологи — долбоёбы.

— Вы, я вижу, не спешите включаться в скин-толк-коммуницирование? — отметил Эдик.

Я промолчал, наворачивая суп. Гороховый Тоне особенно удаётся.

— Почему вы лишаете себя такого канала общения с воспитанниками? Вы так много упускаете…

Строгая, но смешная рожица на его предплечье забавно подмигнула мне, но я не проникся.

— Смысл подростковой коммуникации — исключение из неё взрослых, — сказал я, переходя ко второму блюду. — Раньше эту роль исполнял сленг, сейчас — скин-толк. Предпочитаю оставить их наедине друг с другом хотя бы там.

— И вам совсем не интересно?

— Не настолько, чтобы нарушать личное пространство. В интернате его и так очень мало.

— Вы многое упускаете.

— Если кому-то что-то от меня надо, он всегда может подойти и сказать это старым добрым оральным способом. Если не надо — то и лезть не стоит.

— У вас поразительно устарелый педагогический подход. Сказывается отсутствие профильного образования. Вы хотя бы слышали о межгенеративной инклюзии?

— Это когда воспитатель должен садиться на горшок вместе с детишками?

— Вы напрасно обесцениваете эту педагогическую практику. Ликвидация поколенческого разрыва в воспитании, установление горизонтальных коммуникаций, моноуровневое взаимодействие педагога с коллективом…

— Эдичка, — прервал я его, с сожалением отрываясь от волшебно пожаренной картошки. (Тоня — это лучшее, что случилось с «Макаром» за всю историю его столовой.) — Не надо мне втирать вашу «моноуровневую» хуйню. Это дети, лишившиеся родителей. Им в хер не впёрлась ваша инклюзивность. Им нужен кто-то, кто стоит между ними и миром, давая возможность вырасти за своей спиной. Например, старый, злобный Аспид, который ни хрена, разумеется, не в теме, но зато никому не даст их обидеть. Если я начну вести себя с ними «инклюзивно», они сначала решат, что я ёбнулся, а потом — что их снова бросили.

— Антон Спиридонович! — на предплечьях Эдика появились целых две рожицы — одна возмущённая, другая — расстроенная. Они переглядывались и перемигивались, явно недовольные мной.

— Антон Спиридонович, вы, уж простите мою откровенность, дремучий замшелый ретроград. Вы не просто игнорируете обязательные методические рекомендации, вы делаете это с цинизмом!

— Эдичка, — вздохнул я, — «обязательные рекомендации» — это оксюморон. Можно либо рекомендовать, либо обязывать. И вот так в этой вашей «новой педагогике» всё. Какающие радугами единорожики с крокодильими ебальцами.

— Почему вы так враждебны?

— Потому что вы мне не нравитесь. У этих детей полно проблем, вы — ещё одна, новая. Но я справлюсь и с вами.

— А по-моему, Антон Спиридонович, их главная проблема — это вы! — он сказал это так громко, что на нас обернулись даже те ребята, которые ещё не пялились. Доступные взгляду поверхности их тел (это довольно большой процент) покрылись вязью эмоциональной инфографики.

Зато после этого пафосного заявления Эдик наконец-то ушёл, дав мне возможность спокойно доесть.

***

— Добавки, Антон? — спросила ТётьТоня (для детей) и просто Тоня для меня.

Наша бессменная повариха, завстоловой, главная по закупкам продовольствия и прочим проблемам питания.

— Спасибо, Тоня, я сыт. Картошка замечательная и суп, как всегда, выше всяких похвал.

— Приятно слышать, спасибо.

Я Антон, она Антонина, и это повод для шуток воспитанников. «Антонический дуализм», ага. Два столпа «Макара» — директор и повар. А что ещё надо?

— Достаёт вас этот новый помощник?

— Есть такое дело.

— Он и ко мне на кухню лез! Мол, питание у нас недостаточно здоровое и диетическое, не соответствует чему-то там…

— И что ты ему ответила?

— Что самое нездоровое, что есть на моей кухне, — это его дурацкие идеи.

— Молодец, так и надо.

— Но знаешь, Антон…

— Что?

— Он под тебя копает.

— Обломается, Тонь. Копатель из него такое же говно, как всё остальное. Ручки из жопки. Да, кстати, давно хотел спросить — как там Виталик?

— Ой, Антон, замечательно всё у моего сыночка! Жалко только, что не увидеться, но он часто отправляет проекции. Правда, всегда в записи, говорит, по времени не совпадает. Работает в Кобальте, хорошо получает, деньги мне шлёт постоянно — хотя зачем мне деньги? Я и так на всём готовом… Откладываю, пусть лежат. Вот женится — на свадьбу подарю!

— Не женился пока?

Виталик когда-то «романсил» мою дочь, но ничего ему не обломилось.

— Ну что ты, нынешние не спешат, сам знаешь…

— Знаю.

— Ох, не дождёмся мы с тобой внуков! Ну, может, ты, ты молодой…

— Ой, Тонь, какие твои годы, ты что!

Хотя наши дети ровесники, Антонина меня старше на десять лет и любит прикидываться этакой старушкой-вековушкой.

— А Виталик с остальными отношения поддерживает?

— Вот не знаю… — озадачилась наша завстоловой. — Как-то об этом не говорил. Раскидало ребят, а жаль — такой был выпуск! Талант на таланте… Нет, нынешние тоже хороши, слова дурного не скажу, но сам понимаешь…

— Понимаю.

Первый и последний выпуск по программе фикторов. Вроде не так давно было, пять лет всего прошло — а как другая эпоха. Ребята очень трудные были, но одарённые. А почему были? Они и есть. Кобальты их захапали прямо с выпускного — не зря спонсировали «Макара». Нет, никого не принуждали, конечно, но условия предложили такие, что только дурак не побежал бы, теряя тапки. Да и куда ещё идти фиктору? Там творилось самое крутое волшебство, и строился дивный новый мир!

Кстати, где он?

***

После обеда — приёмный час. Разумеется, меня дёргают в любое время суток, но это такой официальный момент. То, что он специально для того предназначен, помогает собраться с духом нерешительным.

— Тондоныч, можно?

— Нужно, Марин. Заходи.

— Тондоныч… — девочка мнётся. — Эдуард Николаевич разрешил нам с Леной жить вместе. Ну, в одной комнате. Вдвоём. Но я решила всё-таки спросить, можно?

— Ты просила у него разрешения? — удивился я.

— Нет, Тондоныч, что вы! Он сам предложил.

— А откуда он узнал…

— Так мы же скинтолчим с Леной «в отношениях», он увидел, ну и…

Ах, да. Скин-толк. Друзья (и не только) синхронизируют графику, используют одинаковые мемкомплекты и всякое такое. Дают понять, что пара. Нет, так-то я в курсе. Старый Аспид, как старый дракон — только делает вид, что ничего не замечает.

— Марина, — вздохнул я. — Ты правильно сделала, что зашла и спросила.

— Вы против, да? Это потому, что мы лесби?

Среди воспитанников считается, что я ещё и лютый гомофоб. Потому что был против участия «Макара» в виртуальном гей-прайде. Я тогда сказал, что не против геев. Но когда человек вставляет в жопу радужный флаг, то проблема не в том, что флаг радужный. Просто не надо вставлять в жопу флаги.

— Нет, это потому, что вы дети.

— Нам уже семнадцать! У нас тоже есть право на чувства!

— Чувства можно оставить, — разрешил я.

— Тондоныч, это…

— Несправедливо?

— Да! И Эдуард Николаевич разрешил! И правила позволяют!

— Марин, послушай меня, пожалуйста. Формально устав интерната позволяет воспитанникам одного пола…

— Гендера!

— Пола, Марин. Гендер «социальный конструкт», верно? Кажется, как раз ты мне это не так давно объясняла.

— Да!

— А правила касаются именно пола. То есть, конкретного анатомического устройства организма, к какому бы гендеру он себя ни относил. Это предусмотрено на случай, если отдельных комнат не хватает на всех. Комнат у нас избыток.

— Но ведь это всё равно не запрещено?

— Нет, но есть нюанс. Запрещено проживание в одном помещении разнополых воспитанников.

— Но мы же обе девочки!

— Да, но ведь гендер — социальный конструкт?

— Тондоныч, вы передёргиваете!

На её лице поверх естественных черт проступил скин-толк возмущённой мультяшной физиономии. А так сидела с чистой кожей, сдерживалась.

— Нет, Марин, это ты слегка запуталась. Гендерные запреты в уставе прописаны не из гомофобии или сексизма. Они имеют вполне рациональные обоснования. Интимные отношения между воспитанниками порождают множество проблем, начиная от ранних беременностей, кончая конфликтами на почве ревности.

— Но…

— Дослушай, пожалуйста. Да, я знаю, что некоторые бегают друг к другу в комнаты ночами. Не слежу, не подсматриваю, просто знаю. Это видно, поверь. Но если пара, находящаяся в отношениях, переходит к совместному проживанию — это уже семья. А «Макар» — не семейное общежитие. Вам семнадцать, до выпуска год, город обеспечит вас жильём — вот тогда съезжайтесь, ведите совместный быт, усыновляйте или рожайте детей — совет, как говорится, да любовь. Не забудьте пригласить на свадьбу.

— Ну, Тондоныч…

— Марина, с точки зрения пола — жить вместе вам можно. С точки зрения гендера — нет. Что ты считаешь правильным?

— Тондоныч, это грубая манипуляция!

— Не грубая. Обычная. Любая попытка изменить мнение собеседника является манипуляцией, в этом нет ничего плохого.

— А может, я не хочу менять мнение!

— Никто не хочет. Если бы хотел, поменял бы сам.

— Так вы нам запрещаете?

— Марина, я мог бы запретить. Но не хочу. Ты умная и почти взрослая девочка, глупо будет, если мы не сможем договориться. Давай так: я довёл до твоего сведения, что мне не нравится эта идея и объяснил, почему. Если ты решишь, что это ничего для тебя не значит — ну что же, так тому и быть. В конце концов, Эдуард Николаевич вам разрешил, правила формально не нарушены, у меня нет повода для административного вмешательства. Тебе семнадцать, пусть это будет твоим собственным ответственным решением.

— Я подумаю, Тондоныч. И с Ленкой посоветуюсь. Спасибо, что выслушали, а не выгнали с проклятиями.

— Всегда к твоим услугам.

***

— Нетта, я кого-то хоть раз «выгонял с проклятиями»? — спросил я, когда за Мариной закрылась дверь.

— Ни разу, Антон, — девушка проявилась, сидя на столе и болтая босыми ногами в воздухе.

— И какого чёрта?

— Детям нравится считать тебя Злющим Аспидом. Иначе им сложно себе объяснить, почему они тебя слушаются.

— Ты думаешь, Марина тоже послушается?

— Уверена, что да. Но в этот раз ты прошёл по грани.

— Чёртов Эдуард.

— Чёртов Эдуард, — согласилась Нетта. — Пытается расшатать «Макар». Запас прочности твоего авторитета большой, но не бесконечный, а твоя политика честности и доверия может однажды и не сработать. Это же подростки, спровоцировать их на бунт проще, чем не спровоцировать.

— И что? Он скажет им «Долой Аспида»?

— Нет, он же не дурак. Прямо сейчас он говорит им: «Антон Спиридонович прекрасный человек, вам очень с ним повезло! Но…» Дать картинку?

— Нет. Я обещал не шпионить и не стану.

— Как скажешь. Имей в виду, его слушают. Не все, но многие.

— Под соусом передовых идей можно скормить детям любое говно. Но зачем ему это?

— Не знаю, Антон. Я просто вирп.

— Ты мой друг, Нетта. Самый лучший.

— Потому что единственный? — грустно улыбнулась она.

— Потому что ты — это ты. Не ищи других объяснений.

***

— Здоров, старикашка! Чего хотел? — Клюся уселась на стол, заставив Нетту переместиться в кресло, и тоже заболтала в воздухе голыми босыми ногами.

Пришла в коротком домашнем платье, едва до середины бедра, и теперь демонстрирует конечности в самом выгодном ракурсе. И не надоедает ведь ей меня дразнить. Настя объясняла, что Клюся имела большие проблемы с отчимом, не зная, что он ей не родной отец. Это, мол, вызвало потребность в замещающей фигуре, которой она назначила меня. И это лучше, чем если бы она стала любовницей какого-нибудь подонка вдвое себя старше, как часто бывает с травмированными домогательствами отца девушками.

Всегда удивлялся, как психологи могут совмещать человеческие отношения с таким вот их препарированием. Они ведь с Клюсей лучшие подруги! Лично я старался ни о чём таком не думать, а ногами любоваться с чисто эстетических позиций. Красивые ведь ноги.

— Опять пялишься, похотливый старец! Тебя можно вместо эпилятора использовать, у меня от твоего взгляда недобритые волосы на ногах дымятся!

— Используй, — покорно согласился я, — лишь бы не для зоны бикини.

— Фу, какой ты всё-таки пошляк и циник! Так чего звал?

— Клюсь, ты общаешься со своей бывшей группой?

— Ну… Кое с кем, кое-когда… А что?

— Хочу первый выпуск собрать. Хотя бы проекциями.

— О! — оживилась Клюся. — Отличная идея для твоего юбилея! Просто супер! Я пробью контакты. Ты, конечно, унылый старый пень, но может быть, они снизойдут к твоим сединам. А если честно, мог бы и раньше как-то пошевелиться на сей счёт. Не чужие тебе люди.

— Думаю, они счастливы, вырвавшись от меня на свободу, — усмехнулся я, — и если и вспоминают Аспида, то в страшных снах.

— А проснувшись, жалеют, что спали не в памперсах… — подхватила Клюся. — Ты ведь такой Ужасный Гадкий Тиран! Тебя все тайно ненавидят! Только и мечтают от тебя избавиться!

Она слезла со стола, подошла к моему креслу сзади и обняла меня за плечи, положив подбородок на макушку. Сегодня от неё, к моему удивлению, пахло теми же приторными детскими духами с корицей, что и семь лет назад.

— Дурак ты, Аспид. Дурень старый. Отталкиваешь людей чуть ли не ногами, а потом сам же на них дуешься. Даже меня отпихиваешь, а ведь я тебя так люблю!

Девушка чмокнула меня в затылок.

— Клюся!

— Не клюськай! Я в хорошем смысле. Не лезу я в твою одинокую холодную постель, вдовец ты соломенный, больно надо. Не объявилась, кстати, твоя благоневерная?

— Нет.

— Может, нашла, наконец, своё счастье?

— Может. Не знаю. Вот, думаю, не подать ли официальный запрос на заочный развод?

— И подай. Сколько можно вот так сидеть?

— У нас общий ребенок, забыла? Будут напряги, у неё в основном. И Миха расстроится.

— Миха уже и забыл, небось, как она выглядит. У него вся женская часть интерната — коллективная мамка. Он такой ми-ми-ми! Ни одна девочка не удержится, чтобы не потискать. Избалуют его, будет в бабах как в сору рыться потом. Блин, Аспид, она тебе сначала рога наставляла, потом бросила и на ребенка забила, а ты её оберегаешь. Ты нормальный вообще? И если ты сейчас на меня снова «клюсьнешь», я тебе ухо откушу!

Клюся взялась за мое ухо зубами, вызвав некоторые неоднозначные эмоции. Когда она отстранилась и вернулась сидеть на стол, я даже вздохнул с облегчением, хотя ноги… Ноги и ноги, подумаешь. К ногам я привык. С этим скин-толком все вокруг чуть ли не голышом ходят.

— Клюся, — сказал я, чтобы радикально сменить тему, — есть внезапно важный вопрос.

— Ты меня пугаешь. Я не готова к важным вопросам. Хотя идея стать Настюхиной мачехой имеет определённую привлекательность…

— Клюся!

— Опять «клюськаешь». Думаешь, твои уши уже в безопасности? Ладно, ладно, давай, жги, скучный старик. Посмотрим, чем ты попытаешься удивить девушку.

— Нам надо к Сумерле, — прямо брякнул я.

Воцарилась тишина.

— Надо признать, удивил, — сказала Клюся после долгой паузы. — Умеешь. А кому «нам»?

— Лайсе, в основном, но не только. Джиу ещё. Ну и я, наверное, сходил бы за компанию.

— Лайсе… Ну, её интерес я понимаю. Твой — не понимаю, но ты у нас старый дурак, тебе и не такое маразм в башке нашепчет. А Джиу откуда в этом мудацком раскладе взялась?

— Я ей… Как бы это объяснить… Желание проспорил.

— Вы что, в бутылочку на раздевание играли?

— Клюся!

— И снова это шамкающее «клюсь-клюсь-клюсь»! По-моему, твой друг Альцгеймер обнял тебя слишком крепко.

— Так вышло, в общем, я ей должен. Долго объяснять. Так ты поможешь?

— Извини, но нет.

— Почему?

— Я к тебе как-то привыкла, знаешь ли. Кого я буду дразнить, когда нейка тебя сожрёт? И Настасью жалко, она без тебя совсем в психологию провалится. И Миху очень жалко — у него уже мамы нет, а если и папы не будет… Мне даже Лайсу жалко, хотя она и жопа, конечно, вредная. А ещё я тупо ссу, извини.

— Чего?

— Кого. Сумерлу. У неё на меня с давних пор во-о-от такенный зуб наточен! — Клюся развела руки, как показывающий улов рыбак. Я тогда без башки была, не понимала, на кого наезжаю. Точнее, мне было насрать. Мне тогда на всех насрать было, ну, ты в курсе.

— Помню. Не настаиваю, не уговариваю, не прошу даже. Я спросил, ты ответила, проехали и забыли. Может, хоть план набросаешь? Ну, два поворота налево, два направо…

— Ты правда дурной, Аспид? — Ого, как её забрало! Давно не видел, чтобы Клюся так злилась. — Даже не думай, слышишь? Нет никаких планов и никаких поворотов, понятно тебе?

— Нет и нет, как скажешь, — ответил я примирительно.

— Как скажу? Я тебе вот как скажу — если ты попрёшься туда и сдохнешь, то я нассу на твою могилу! А может, даже и насру, понял?

— Понял, понял. Напишу в завещании, чтобы повесили рулон туалетной бумаги на памятник.

— Блин, Аспид, ну почему ты такой упёртый кретин? — она шмыгнула носом и отвернулась. — Не вздумай нас всех бросить, слышишь?

Клюся спрыгнула со стола и, не оборачиваясь, пошла к двери. А я полюбовался её ногами и сзади.

А что? Красивые же ноги.

Глава 19. Кэп

Curiouser and curiouser!

Lewis Carroll. Alice in Wonderland

— Кажется, мы что-то поломали, — сказала Натаха. — Я начинаю вспоминать. Чёрт, у тебя, Кэп, так каждый день было? Как будто медленно выныриваешь на поверхность себя?

— Вроде того.

— Всё изменилось после того, как я перекрыла тот вентиль.

— А при чём тут память? — спросил Сэмми.

— Не знаю. Но вряд ли это совпадение. Хотя…

Все задумались.

Я не могу представить, как память связана с вентилем на паровой трубе. Но я вообще не могу себе представить… Практически ничего.

— Не понимаю, — сказала Абуто.

— Никто не понимает, — Сэмми сел рядом и обнял её за плечи. Наверное, вспомнил, как они вчера…

Я, во всяком случае, вспомнил. Память возвращается к середине дня, и терять её ночью очень обидно. Как будто половину жизни у тебя воруют. А главное, это разрушает критичность восприятия. Хрен поймёшь, то ли жизнь такая нелепая, то ли ты такой дурак.

— Как тут вообще всё устроено? — внезапно озадачилась негритянка. — Нет же никакой логики, смысла, цели… Может, это действительно… Ну, не ад, ладно. Чистилище?

— Это порная ерунда.

— А что не ерунда? — раздражённо спросила Натаха. — Вот вечно ты умную корчишь…

— Ни сказу. Вот тут, — она ткнула себя пальцем посреди лба, — крутиса, а не могу уловить. Как будто я дорзна знать, но… Не знаю.

— Не знаешь — не лезь!

— Сто ты такая зрая, Натаса?

— Отстань, узкоглазая.

Натаха встала, отошла в угол и уставилась на стену. Ровно ничем не отличающуюся от других стен. Я успокаивающе похлопал по плечу Сэкиль и пошёл за ней.

— Какая интересная стена, да?

— Не подъёбывай, Кэп. И так херово.

— Тут никому не хорошо, Натах. Давай хоть друг к другу цепляться не будем.

— Знаешь, Кэп, если мы ещё и память терять начнём, то вообще сотрёмся. Станем как те, снаружи. Ты заметил, что там только Стасик кое-как живой, наверное, потому что говнюк. Остальные уже ни о чём. Я всё вспомнила уже, а их — нет. Просто какие-то люди. Серая масса. Жрут, ебутся и по коридорам слоняются. Одно чувство на всех — нас ненавидят. Потому что мы не такие. Но станем, Кэп, станем…

— Не станем. До сих пор держались, и дальше продержимся. Будем писать себе записки, друг другу помогать — справимся.

— Хороший ты мужик, Кэп, правильный. Но, блин, этого мало.

— Не бзди, Натах. Прорвёмся. Эй, народ, а не сходить ли нам на ужин?

Есть особо не хочется, но сидеть и мучиться мрачными мыслями ещё хуже. Хоть какой-то движняк.

В столовой люди тупо топчутся вокруг раздаточной стойки и производят ещё более удручающее впечатление, чем утром. Действительно, сливаются с фоном. Вроде все разные — лица, причёски, пол, раса. Но отвёл взгляд — и забыл. То, что в них общее, перебивает то, что в них разное. Понять бы, что именно…

— А я что вам сделаю? — бубнил Васятка. — Такое приехало. Я ж как всегда — пустые сгрузил, дверцу закрыл, звякнуло — достал. А оно там вот…

Я протолкнулся к раздаче — стальные лотки-контейнеры на месте. Пюре, капуста, котлеты, компот. Вот только пар от них идёт не горячий, а как от сухого льда. Потому что заморожены они так, что вилку не воткнёшь. Компот — и тот вздулся ледяной горкой, которая на глазах покрывается инеем.

— Да не трогай ты, — прикрикнул на кого-то Васятка, — я взялся, так кожи клок оставил.

Он посасывает пострадавший палец.

— И что вы скажете на это, Кэп? — Стасик произнёс это с такой интонацией, как будто нашёл виноватого, осталось получить чистосердечное признание.

Не дождётся.

— Надеюсь, все соскучились по мороженому.

— Эй, а жрать-то как?

— Разморозится.

— И как долго? — спросил кто-то.

— Теплоёмкость воды четыре и два килоджоуля, — внезапно сказала Натаха. — Компота тут литров двадцать, если принять его за воду и считать, что он имеет температуру ноль градусов, то разность температур… Коэффициент конвективной теплоотдачи на поверхности… Площадь… Число Нуссельта… Таким образом, мощность теплового потока составит…

— Ну, сколько ждать-то? — переспросил Васятка.

— Дохрена, — коротко ответила Натаха. — Десятки часов. Но если контейнеры поставить в горячую воду, то можно будет поесть сегодня. Особенно, если её запустить потоком. Потащили в душевую! Да тряпкой беритесь, пожжёте руки холодом!

В душевой разочарование — вода из горячего крана течёт холодная. Очень холодная, мыться такой — надо совсем по гигиене соскучиться.

— Всё равно быстрее, чем на воздухе, — сказала Натаха, — но совсем не то.

Контейнеры поставили в большие тазы для стирки, пустили воду из кранов — они моментально покрылись коркой льда.

— Тут не ноль, они гораздо сильнее заморожены. Так мы их несколько дней согревать будем. Мне нужно два лезвия, нитки и спички. Провод я знаю где взять. Да, пластырь ещё, вместо изоленты. И солонку притащите кто-нибудь из столовой.

— Стасик, — сказал я убеждённо, — у тебя точно есть.

Через небольшое время Натаха уже прикручивала «на живую» без отключения этот «солдатский кипятильник» к проводам от лампы, куда раньше был так же прикручен старый облезлый фен.

Свет ламп дневного потускнел и замерцал, они заныли тонким неприятным гулом.

— Фаза еле тянет, — сказала она. — Неладно что-то тут с сетями.

— И долго это? Жрать уже охота… — уныло пробубнил Васятка, глядя на бурление воды в тазу над смотанными лезвиями.

— Долго, — отрезала Натаха. — Тут всего-то киловатт примерно. Да и то, если…

Она не договорила — свет мигнул и погас.

— Да васу мать! — с чувством сказала Сэкиль.

Натаха тут же оторвала провода, но вокруг всё так же темно. Сэкиль зажгла фонарик и обвела его лучом растерянные лица.

— Доломали, — мрачно буркнул Сэмми.

— Пробки где-то выбило, — прокомментировала Натаха. — Знать бы где.

— От вас и ваших людей всегда проблемы, Кэп, — заявил Стасик, — но на этот раз вы сами себя превзошли! И что вы теперь предлагаете делать?

Я уже хотел предложить ему пойти и повеситься, но тут свет зажёгся обратно. Если раньше горела одна лампа через три, то теперь две на весь коридор, да и те как-то нехорошо мерцают и потрескивают.

— Остыли автоматы, — заметила философски Натаха, — но не все. Тут не хватает нормального электрика.

— И сантехника, — добавил Сэмми, показывая на кран, напор воды в котором падает на глазах, превращаясь в тоненькую струйку, потом в капель, а потом пересыхая окончательно.

— Насосы, похоже, тоже встали…

— Да, Натаса! И кто виноват, сказы мне?

— Тот, кто хоть что-то делает, да? А не тот, у кого тонкие лапки из красивой жопки?

— Мозет, этот «кто-то» луцсе посидер бы на попе ровно? Дазе если она у него не такая красивая?

— Никто не виноват, — я придержал их руками. — Говно случается. У меня есть идея — мы с вами знаем место, где много пара и горячих труб. Там наверняка можно согреть еду.

— Если там есё сто-то остарось от чьих-то шаровривых русёнок… — мрачно буркнула Сэкиль.

— Вы чего-то недоговариваете! — возмутился Стасик.

— Хочешь поговорить об этом? — спросил его я, но он сразу расхотел.

Хреновый из меня психотерапевт.

***

Первое, что мы увидели на техническом этаже, — дверь. Она лежит прямо на лестничной площадке, пролетела метров пять, причём выбив решётку тамбура. Внутри темно, тянет теплом и сыростью, что-то тихо шипит и громко льётся. Луч фонарика Сэкиль зловеще подсветил стену тумана и канул в её молочной белизне.

— Страсно как-то, — сказала она.

— Раз есть пар — есть тепло! — уверенно сказала Натаха и шагнула внутрь.

За нами в этот поход увязались не все, но десяток человек, которые тащат контейнеры с мёрзлой едой — это уже толпа, достаточная для дурной суеты и неразберихи. Мне пришлось брать на себя командование, потому что Стасик решил, что он пока недостаточно голодный. Сам факт выхода за пределы этажа его почему-то пугает до усрачки. Хотя ничего особо страшного тут нет. В основном пусто и уныло.

— Не толпимся, не разбредаемся, идём как школьники на прогулке — парами, держась за руки. Или за контейнеры, кто их несёт. Последствия техногенной аварии могут быть опасны!

Одного фонарика мало, но влажный теплый туман рассеивает его свет, давая возможность оценить масштабы разрушений.

— А неслабо хлопнуло! — прокомментировала Натаха с некоторой гордостью.

Идущая по коридору толстая труба раскрылась вдоль, вывернувшись наружу острыми краями разрыва и разбросав клочья теплоизоляции. Несколько труб помельче скрутило и поломало, двери в боковые помещения сорвало с петель, штукатурка с потолка стекла на облупившиеся стены, под ногами чавкает сырая побелка.

— Тут следы, — сказала Сэкиль, направляя луч фонаря вниз.

На белом от потолочного мела полу отчетливо видны отпечатки нескольких пар ног. Почему-то босых.

— Плевать на следы, — отмахивается азартно Натаха, — я хочу увидеть магистральный стояк!

— А мне вот не плевать, — мрачно сказала Абуто, подбирая с пола какой-то стальной штырь. — Я помню…

Той комнаты, где её мучили, практически не осталось — даже стены вспучило в коридор, ощерив их выломами штукатурки. От трубы с вентилем остался только раскрывшийся железным цветком пенёк — и развернувшийся в оборванный по краям лист металла.

— Велика сила пара! — уважительно прокомментировала Натаха.

В центральном помещении, на удивление, горит свет. Тусклая лампа во взрывозащитном плафоне уцелела, хотя почти ничего не освещает. Толстая, в такую человека можно засунуть, труба магистрального стояка вздулась железным бочонком, как будто туда затолкали мяч, и треснула. Из небольшой трещины струйкой бьёт пар, издавая негромкий шипящий свист.

— Крепкая, зараза, — сказала Натаха. — Всю обвязку сорвало, байпасы послетали, а её только раздуло. Кто хотел жратву греть? Ставьте контейнеры под пар.

— А она не ропнет? — осторожно спросила Сэкиль.

— Нет уже. Давление стравилось по вторичному контуру, когда полопались трубы в коридоре. Ох тут весело, наверное, было…

— Ещё как, — раздался скрипучий голос из темноты коридора. — До сих пор хохочем.

Наверное, это один из фанеромордых. Но без фанеры. И без морды. И без одежды. И, кажется, почти без кожи. Она свисает с него неровными клочьями, обнажая подваренное до серого цвета мясо.

— Посему он зивой?

Этот вопрос, наверное, пришёл в голову всем. Человек с таким процентом ожога тела должен умереть от интоксикации за несколько часов, если почему-то не умер от шока сразу. Да у него глаза сварились! Торчат в глазницах белыми шариками.

— Потому что жива ведьма, — пояснил варёный. — Мы не можем умереть, пока она жива. И да, если вам интересно, — мне больно. Так же больно, как было в первый миг. Всё время. Всегда. Но я не могу умереть от боли, а кричать от неё мы устали.

Они кинулись из тумана, вооружённые острыми обломками железа и палками. Их варёные глаза ничего не видят, но это не мешает: помещение небольшое, скрыться некуда, а если они ранят друг друга — им плевать. Им уже не может стать больнее.

Туман стал розовым.

Прежде чем я застрелил последнего, он успел перехватить Абуто горло острым, кривым, похожим на толстый серп обломком, и захохотать, облившись её кровью. Хорошо, что здесь нет снов — эта картинка снилась бы мне до конца дней моих. Сэмми пал, как герой, пытаясь не допустить их до девушки. Остальные пали просто так, оказавшись на пути. Натаха и Сэкиль не пострадали. Мы стояли в стороне, и ломившиеся прямиком к Абуто варёные щитомордники на нас не наткнулись. Я перестрелял их в затылки, и они даже не обернулись. Наверное, им всё равно. Всё закончилось за несколько секунд.

— Какой пиздесь… — выразила наши общие мысли Сэкиль.

— Сходили, блядь, покушать, — добавила Натаха.

***

— Как ты думаешь, они совсем умерли? — спросила Натаха, пока мы несли тела Абуто и Сэмми на этаж-морозильник. — Или проснёмся утром, а они снова с нами, как и не было ничего?

— Не знаю. Здесь вообще нет никакой логики.

— Ири мы её не видим, — сказала Сэкиль. — Потомусто у нас память прохая. Дазе пока мы не теряри её носью, всё равно помнири не всё. Сто происходит? Как мы сюда попари? Кто мы?

— Да, Сека права. Нихрена мы толком не помнили, только круг койка-сортир-столовая-койка. Вечный цикл.

— По крайней мере, цикл мы поломали. Теперь будет что-то другое.

— Казется, я узе об этом зарею.

На холодном этаже уже не так холодно. Стены покрылись толстой шубой инея. Нас в одних рубашечках прихватывает ощутимо — но не тот лютый мороз, что был раньше.

— Логично, — констатировала Натаха, сгружая тело Сэмми на то же место, куда мы не так давно клали труп Васятки. Его там, кстати, не оказалось, хотя я бы не удивился. — Мы взорвали «горячую» часть, значит, холодная нагреется.

Я уложил рядом худую и лёгкую Абуто. Её смерть не отзывалась во мне какой-то трагической потерей. И не потому, что я ожидал её увидеть живой (и не вспомнить о её смерти) завтра. А потому что… Кстати, почему?

— Такое ощущение, что всё не всерьёз, — ответила на мой невысказанный вопрос Натаха. — Как будто это не имеет значения. Словно всё ненастоящее — и смерть, и жизнь.

— Ты осень права, Натаса, — сказала Сэкиль. — Осень-осень. Ты дазе не понимаес, как ты права.

— Что-то вспомнила? — спросил я.

— Только осюсение. Не понимание. Это неправирьно, и знасит, невазно. Не знаю. Казется, сто дорзна знать, но не знаю.

— Пойдёмте, холодно тут, — Натаха коротко кивнула убитым, как бы прощаясь, и мы оставили их одних.

***

Прозвучит цинично, но мы вернулись на «горячий» этаж, разогрели еду и оттащили её на свой. И тяжёлые неудобные контейнеры напрягли нас больше, чем лежащие там тела. Права Натаха — нет ощущения реальности. Я думаю, это потому, что нет нормальной памяти. Мы — это то, что мы помним. А здесь все воспоминания — как многократно переписанная аналоговая аудиозапись. Каждый раз чуть-чуть теряешь в качестве, а в конце концов всё тонет в шумах и помехах. Не поймёшь толком, что это было, — парадная речь? Песня? Сказка? Может, это кто-то спьяну неприличный анекдот рассказал, а ты вслушиваешься, как дурак, смысл жизни там ищешь.

Стасик попытался было залупиться, но, посмотрев на нас, измазанных чужой кровью и пахнущих порохом, заткнулся сам.

— Их больше нет, — это всё, что я ему сказал.

И хватит с него. Патронов осталось всего ничего — вот это проблема. А Стасик… Да хер с ним.

Заперлись на складе, уселись на кроватях. В помещении осталась одна рабочая лампа, она неприятно гудит и ещё более неприятно мерцает. Темновато и неуютно, мы сидим, прижавшись друг к другу. Нам хреново, а вместе чуть легче. Абуто и Сэмми были нам… Да никто. Мы и сами-то себе никто. И звать нас никак. Но все же они были «наши», нас стало меньше. Это угнетает.

Я как мог тщательно и подробно записал события дня, а Натаха с Сэкиль, несмотря на мои уговоры, не стали.

— Ты нам все расказес.

— Мы тебе доверяем, Кэп.

Им просто безразлично. Слишком тяжёлый день. Слишком тяжёлое всё. Я жду полуночи — или когда там меня ресетит — с нетерпением. Были бы тут часы, смотрел бы на них не отрываясь. Да, завтра всё постепенно вспомнится, но уже не так. Затёртая перезапись перезаписи — совсем не то, что оригинал. Не так ранит. Меня люто бесил этот цикл, но сейчас мне кажется, что это даже гуманно. Как наркоз. Пусть даже это наркоз по башке поленом.

Вскоре лампа погасла. Мы посидели немного с фонариком, потом просто легли спать. И уснули.

Я проснулся от загудевшей и защёлкавшей стартером ртутной лампы. Лежал и смотрел, как она снова и снова пытается зажечь разряд в трубке, тускло светящейся концами.

— Напряжения не хватает, — сказала Натаха.

Тоже, значит, проснулась.

Она навалилась на меня во сне и наглухо отлежала плечо, теперь по нему бегут колкие мурашки. Но я помню, кто она. И кто я. Насколько это возможно в здешнем странном существовании.

— Оу, Кэп-сама, доброе утро! Приятно вас видеть, не гадая, кто вы и посему в моей постели. Хотя вам бы не помесало принять дус. И мне тозе. Как вы думаете, вода есть?

— Вряд ли, — ответила ей Натаха. — Тут лампе не хватает напруги стартовать, думаю, с насосами хуже.

Лампа загудела сильнее, замерцала чаще и всё-таки зажглась.

— Просрало́ся, — откомментировала Натаха, — да будет свет.

— Абуто и Сэмми не с нами, — констатировала очевидное Сэкиль.

— Это ещё ничего не значит, — ответила ей Натаха.

Я подумал, что ещё как значит, но ничего не сказал. Все увидим, в конце концов.

В дверь постучали.

— Мозет, это они?

Увы, это оказался Стасик.

— Кэп, сразу скажу — я всё помню.

— Я счастлив.

— А я — нет! Ваши опрометчивые действия и оголтелый волюнтаризм поставили общину на грань выживания!

— Волюнтаризм? Оголтелый?

— Воды нет! Еды, можно сказать, тоже нет! Точнее, она непригодна…

— Заморожена?

— Есть такое, — признался Стасик, — но уже не до абсолютного нуля, как вчера. Хоть это к лучшему…

— Это не к лучшему, — перебила его Натаха. — Морозилка сдохла. Завтра еда будет комнатной температуры, а послезавтра протухнет.

— Вот видите! И всё это устроили вы! Вы-вы, не отпирайтесь! Я вспомнил не только вчерашний день! Все наши беды — от вас, Кэп!

— Ты уже не думаешь, что вы мне снитесь, Стасик?

— Иногда думаю, — вздохнул он, — иногда — нет. В любом случае именно вы источник наших неприятностей. И люди это понимают.

— Мне ожидать суда Линча?

— Я постараюсь сдержать этот разрушительный порыв.

— Серьёзно? Почему?

— Вы мне отвратительны, Кэп. Но я не думаю, что если вас убить, то всё наладится. Зато есть небольшой шанс, что ваши действия приведут к каким-то изменениям. Кроме того, вы знаете, где разогреть еду.

Поредевшая община действительно смотрит на нас неласково, косясь и перешептываясь. Но восемь носильщиков, по два на контейнер, выделили, потому что жрать-то хочется. Еда всё ещё мёрзлая, но руки, как вчера, не обжигает, а значит, где-то сейчас размораживается огромная морозилка со жратвой. Потенциально это большая проблема, но думать наперёд как-то не хочется.

«Горячий» этаж уже почти не горячий. Туман осел, стены влажные, пахнет мокрым мелом, штукатурка на стенах вздулась, побелка с потолка стекла. Пар из магистральной трубы свистит, но напор заметно ослаб.

Первым делом я обежал этаж со взведённым пистолетом в руках, проверяя, нет ли засады. С надеждой заглянул в пыточную — но нет, Абуто не висит на цепях. Да и трупы участников вчерашней стычки на месте. Обваренные и растерзанные тела так впечатлили носильщиков, что они почти без возражений были мобилизованы в похоронную команду.

— Вы собираетесь и впредь греть еду в компании покойников? — спросил я. — Они ведь разлагаться будут…

Перетаскали на «холодный» этаж. Он уже не так холоден, но все же иней на стенах не тает, значит, минус. Сложили трупы отдельно, не беспокоя Сэмми и Абуто. Пусть это будет их личный склеп.

До последнего, сам себе не признаваясь, надеялся, что тел не окажется. Увы. Лежат рядышком, как мы их и положили.

Почему-то подумалось, что вдвоём им не так одиноко.

Но мёртвым не бывает одиноко.

Глава 20. Аспид

Never imagine yourself not to be otherwise

than what it might appear to others.

Lewis Carroll. Alice in Wonderland

— Мне так одиноко, Нетта. Иногда хочется просто сдохнуть. Вдруг после смерти я смогу вечно быть на берегу с тобой?

Сидим на мостках. Нетта как всегда очень красивая, и, как теперь часто, очень грустная. Смотрит вдаль, не смотрит на меня. Мы снова работали с Фиглей, но не особо продвинулись. Каждый раз кажется, что вот-вот, что будет прорыв, что она перестанет дурью маяться и вернётся к жизни, но нет. Упорствует в своём «Я мёртвая».

— Тебе нельзя умирать, Антон, — девушка откидывается назад и опирается на моё плечо.

Я чувствую, как её волосы щекочут мне шею, чувствую вес её руки на своём колене, чувствую аромат её волос и запах моря. Это волшебно. Я не хочу, чтобы это кончалось. Подведите к капсуле питание и замуруйте вход. Я буду смотреть на море и на Нетту, пока не сдохну от обезвоживания в пластиково-алюминиевом гробу. Может быть, тогда я не замечу, что умер? Станет ли этот берег моим посмертием? Если да — то я готов.

— Тебе нельзя, — повторила Нетта.

— Все однажды умрут.

— Слишком многие от тебя зависят. Если ты в самолете разом и пилот, и двигатель, то у пассажиров должны хотя бы быть парашюты. На случай, если ты сломаешься.

— Ты же знаешь, что я собираюсь к Сумерле?

— Знаю. А ты знаешь, что это безумие?

— Знаю.

Мы помолчали немного. Мне хорошо с ней молчать. Мне с ней всё хорошо. Надеюсь, психотерапевт никогда не докопается до этой части меня. Очень маленькой, но единственной почти счастливой части.

— Зачем тебе это? — спросила Нетта.

— Разве ты не понимаешь?

— Я понимаю. Но хочу, чтобы ты сказал.

— Потому что всё неправильно. Всё очень-очень неправильно. Всё просто пиздец, как неправильно.

— И ты думаешь, что виноват в этом.

— Глупо?

— Нет. Печально.

— Однажды я сделал выбор. И сделал его не умом, а тоской по любви, одиночеством и алкоголем.

— Ты не мог сделать другого выбора, ты это понимаешь? Твоя тоска и одиночество — это и есть ты.

— И алкоголь.

— Должно же в тебе быть что-то кроме тоски и одиночества?

— И то верно…

— Ты пытаешься заткнуть в себе слишком большую дыру, Антон. Ты суёшь в неё Марту, своих и чужих детей, Клюсю, Лайсу, «Макар», судьбы мира. Меня вот запихнул. Но дыра слишком большая, и всё проваливается. Однажды ты тоже в неё упадёшь. Свалишься сам в себя и утонешь. Я готова умереть, чтобы этого не случилось, но и это тебе не поможет.

— А что поможет?

— Не знаю. Меня ведь на самом деле нет.

— Если тебя нет, то ничего нет.

Я обнял её и прижал к себе, остро, до боли в сердце наслаждаясь осязанием её тела. Как мне этого не хватает там.

— Не надо, Антон, — Нетта мягко высвободилась из моих объятий и отодвинулась. — Будет только больнее, ты же знаешь.

— Ты как всегда права, Нетта. Ты знаешь меня как никто. А значит, знаешь, что хотя ты права, к Сумерле я всё равно пойду. Не могу не пойти, потому что хочу уже узнать, какого хера. И что с этим теперь делать.

***

— Нашёл у кого спрашивать! У нейки! — послышался сзади недовольный голос.

— Фигля?

— Вы, голубки, как-то подзабыли, что, пока вы тут обжимаетесь, бедная мёртвая Фигля лежит в гробу. Как-то этот сеанс терапии затянулся, не находите? Там, в конце концов, жёстко!

— А тебе не пофиг, раз ты такая мёртвая?

— Похоже, я ещё недостаточно мёртвая. Надо догнаться.

— И… Э… Какие на этот счёт идеи?

— Отведу тебя к Сумерле, конечно. Вот уж у кого смерти полны карманы!

— Фигля! — вскинулась Нетта. — Как ты…

— Замолкни, нежить. Так надо, и ты это знаешь лучше прочих. Не забывай, кто ты и зачем ты. Не делай вид, что ты не ты, а он — не он. Ваши обнимашечки очень трогательные, но от судьбы не уйдёшь.

— Это очень жестоко, — покачала головой Нетта.

— Жизнь — жестокая штука. Может, однажды поймёшь.

***

Когда я вылез из капсулы и помог вылезти Фигле, оказалось, что в коридоре меня ожидала Карина.

— Тондоныч!

— Что-то случилось? Срочное? Терпит, пока я отведу Фиглю в комнату?

— Я сама дойду, Аспид, — отмахнулась Фигля, — не бери в голову. Зайди, как освободишься.

— Уверена?

— Мне уже гораздо легче. Чудо излечения свершилось. Тебя, вон, девочка ждёт, займись ей.

И Фигля действительно уверенно отправилась в комнату. Свободной походкой, чуть ли не насвистывая. Надо же.

— Тондоныч! Эдуард… Э…

— Николаевич, — подсказал я. — Что с ним?

— Он пытался взломать комнату с капсулами. Я видела. Он видел, что я видела, и сначала очень рассердился, а потом сделал вид, что не сердится. Сказал, что я неправильно всё поняла, и вообще я под вашим, Тондоныч, влиянием и сильно запуталась. Но скоро, мол, всё изменится. Тондоныч, я не хочу, чтобы всё изменилось! Я боюсь сорваться. Мне очень хотелось его ударить. Но я ему даже не нахамила.

— Ты большая умница, что сдержалась. Я тобой горжусь.

— Правда?

— Конечно. Я вообще тобой горжусь.

— Вы не говорили…

— Правда? Дурак был. Вот, теперь говорю: «Карина, ты большая умница и молодец. Ты отлично справляешься. Я тобой горжусь».

— Спасибо, Тондоныч! — по её рукам и плечам побежал цветочный узор, по которому запрыгали розовые зайцы. Неловко обняла меня и, смутившись, убежала.

Хорошие они. Им бы кого-то поумнее меня, но… Пусть это всё-таки будет не Эдуард. Утешаюсь тем, что я по крайней мере не худшее, что с ними в жизни случилось.

Я — это уже следствие того, худшего.

***

— Нетта!

Молчит. Дуется, что ли?

— Ну блин, Нетта, прекрати. Дело есть. Ну что ты как маленькая?

— Я и есть маленькая. Дурочка с переулочка! — вон, проявилась, сидит. Чёрно-белая и надутая.

— Ну хоть ты не начинай.

— Ну конечно, всем можно, а мне нет. Я же просто вирп, программа-ассистент…

— Нетта, душа моя электрическая, ты зачем нагнетаешь? Просто скажи, что не так.

— Ох, Антон, никогда ты не умел разговаривать с женщинами!

— Увы, — согласился я. — Но могу в своё оправдание сказать, что с мужчинами у меня тоже хреново получается. Так что случилось?

— А у тебя?

— Ты первая.

— Ладно. Эти намеки Фигли…

— На то, что ты знаешь больше, чем мне рассказываешь?

— Да. Ты можешь меня не спрашивать об этом?

— Почему?

— Я не хочу тебе врать и не могу сказать правду.

— Если честно, Нетт, я и не собирался. Подозреваю, эта информация не сделает меня счастливее. Я прав?

— Абсолютно.

— Каждая девушка имеет право на тайну.

— Спасибо. Твоё отношение очень ценно для меня. А у тебя какой вопрос?

— Эдик может получить доступ к капсулам в обход меня?

— Нет. Но он пытался.

— Мне уже доложили. Зачем он туда лезет?

— Не знаю. Вокруг него много странностей, не находишь?

— Да чёрт с ним. И так понятно, что казачок засланный. И знаешь, Нетта…

— Что?

— Я не буду тебя ни о чём спрашивать. Потому что, если я не верю тебе, то… Чёрт, я просто не хочу жить в мире, где я не верю тебе. Но если мне что-то надо знать, и тебе это не повредит, то скажи. Но «не повредит тебе» в приоритете, ясно? Не спеши, подумай. Оно не горит так-то.

— Антон, ты забываешь, что я не человек, — тихо засмеялась Нетта. — Мне не нужно время на «подумать».

— И? Что-то скажешь?

— Скажу. Квантовая физика однажды додумалась, что сознание есть свойство субъекта наделять существованием себя и окружающий мир. Объект не обладает существованием сам по себе, а является лишь набором свойств, выделяемых наблюдателем из наблюдаемого. Поэтому всякий обладающий сознанием на самом деле взаимодействует лишь сам с собой.

Я ждал продолжения мысли, но она молчала.

— Прости, солнце, я, кажется, слишком тупой для твоих намёков. Верю, что ты сказала максимум возможного, но ты переоценила адресата.

— Просто ты человек, и тебе нужно время, чтобы подумать.

— Ладно, так действительно звучит менее обидно.

***

Фигля определённо проявляла признаки выздоровления. Не лежала, скрестив руки на груди и глядя в потолок, а вдумчиво лопала. Оладушки. С мёдом.

— Хочешь? Я уже обожралась, но не могу остановиться.

— Никогда не мог устоять перед оладушками.

Некоторое время мы сосредоточенно чавкали, стараясь не сильно уляпаться сладким. Антонина — просто чудо.

— Почему ты решила помочь? — просил я, когда оладьи кончились.

— А почему ты решил, что это помощь?

— Обычно так называется, когда кто-то предлагает то, что тебе нужно.

— Ерунда. У меня свои интересы, и они не обязательно совпадают с твоими.

— Я сам не знаю, какие у меня интересы.

— Поэтому и «не обязательно». Может, совпадут. Но если нет — извини, я сама по себе.

— А в чём твой интерес? Если не секрет, конечно.

— Хочу быть живой. Ну или, в крайнем случае, мёртвой. Пусть она заберёт из меня смерть или досыплет её до края. Всё лучше, чем вот так.

— А я-то радовался, что тебе вирт-терапия помогла.

— Помогла. Ты меня здорово поддержал, Аспид, спасибо тебе. Сама бы я не поняла, что мне нужно. Растерялась так-то. Не каждый день помираешь.

— Ты же не сделаешь никакой глупости?

— Глупее, чем идти с тобой к Сумерле? — рассмеялась она. — Я даже придумать ничего не могу!

Первый раз слышу, как Фигля смеётся. Похоже, лечение действительно как-то подействовало.

— И что ж такое Сумерла?

Фигля ничуть не удивилась вопросу.

— Нейка. Заложное дитя. Смешно, что ты не знаешь.

— Почему смешно?

— Потому что у тебя таких был полон дом.

— Вот как, значит… — озадачился я.

— Да вот так и есть. Просто Сумерла — она на другом мосту стоит. Хотя и над той же рекой.

— Второй раз за день чувствую себя идиотом. Так и привыкнуть можно. Прости, Фигля, я не понял.

— Охти мне… Да как тебе объяснить-то? Вот есть Старые Хозяева.

— Чего хозяева-то?

— Всяких мест. Не перебивай, сама собьюсь. Где спят они, где дремлют, а где и вовсе ушли за Калинов мост. И так бы тому и быть, да вот беда — объявился Хозяин новый. Молодой да жадный. И зашевелились Старые Хозяева. Кто решил драться, кто прятаться, кто уйти за реку Смородину. Но где спрячешься от того, кто везде? Чем поразишь того, кто повсюду? И проиграли Старые Хозяева свою битву, не начав её, и воцарился Хозяин Новый…

Фигля замолчала.

— Отличная сказка, — признал я. — А в чём мораль?

— Да в том, что ты Балию подняться не дал.

— А должен был?

— А я почём знаю?

— Знаешь, заход «Приводите ко мне, звери, ваших детушек, я сегодня их за ужином скушаю», с которым эта падла тут нарисовалась, мне как-то не глянулся.

— И где теперь те «детушки»?

— В смысле?

— В прямом. Где они? Не отдал ты их Балию — твоё право, твоё решение. Никто тебе, заметь, за это не предъявил, даже Сумерла. Но Балий взял бы нескольких, а Новый съел всех.

— Съел?

— Ты выбрал сторону, Аспид. Не делай вид, что ты сам по себе. Жертва принесена, жертва принята, такие вещи всем понятны. Тебе нравится результат?

— Фигля, что ты несёшь?

— Я не осуждаю тебя, не думай. Не мне тебя судить. Старые Хозяева тоже не подарок, ты выбрал то, что выбрал, всё пошло так, как пошло.

— Да не выбирал я! — сорвался я. — Пойми ты, дура! Я вообще ни при чём! Просто мимо шёл, о своём думал! Реагировал по ситуации, не понимая, что происходит!

— Не ори на меня, Аспид. Не поможет.

— Прости. Просто я до сих пор этого не понимаю.

***

— Клюся, можно к тебе?

— Ну вот почему ты не пользуешься проекцией, как все нормальные люди? Я, может, красоту не навела, сижу вся в домашнем…

— Ты прекрасна в любом наряде!

— Аспид, ты лучше уж совсем комплиментов не делай, не вгоняй меня в испанский стыд. Так и скажи: для старпёра все молодки — красотки.

— Жизненный факт, — согласился я.

— Ох, сложно с тобой… Чего припёрся-то? Неужели решил, наконец, домогнуться тела белого? Я тебе, конечно, не дам, зато поглумлюсь!

— Прости, не в этот раз. Я по делу.

Физиономии на её руках синхронно закатили глаза, потом левая картинно закрыла лицо ладонью, а правая пожала плечами и отвернулась.

— Ты не человек, Аспид. Ты — птица обломинго. Прилетишь, насерешь, улетишь. А все потом разгребают. Так что тебе надо?

— Виталик. Ребята. Первый выпуск.

— А вот тут засада, Аспид. Не смогла ни с кем связаться, представляешь? Везде стоит Кобальт на автоответе. Мол, извините-простите, абонент адски занят, свяжется с вами позже. Респекты, реверансы, подите прочь.

— Вот так, значит?

— Нет, не так, а ещё такее. Потому что потом они начали связываться.

— И в чём проблема?

По рукам, плечам и шее Клюси пошли строем чёрные, в белую полоску муравьи. Понятия не имею, что это значит.

— В том, что это были не они.

— В смысле?

— Аспид, ты, конечно, дикий пещерный человек, вонючий и волосатый, но даже ты должен знать, что такое реплика.

Я демонстративно понюхал подмышку и пожал плечами.

— Ну, «реплика», замещающая личность! Серьёзно?

Я помотал головой.

— Да ладно? Представь, не хочешь ты с кем-то разговаривать, а послать невежливо. Настраиваешь «реплику» — видеобота, который совсем как ты, только лучше. Он закачивает в себя запись всех твоих разговоров со всеми абонентами и самообучается. Если ты с кем-то регулярно болтаешь, особенно по работе — то база большая и хрен отличишь. Потом он, значит, выгружает тебе резюме: «Звонил продюсер, нудил про запись, говнился про сроки, пугал отзывом контракта. Если не оторвать жопу от дивана и не начать шевелиться, могут быть проблемы».

— Ах ты лентяйка!

— Отстань, Аспид, у меня всё под контролем, — отмахнулась Клюся. На её руках поросята сплясали «Нам не страшен серый волк». — При этом, скорее всего, продюсер тоже был репликой. Это считается не очень вежливым, но все так делают, потому что не докажешь. Так вот, все ребята были репликами.

— А как ты узнала?

— Аспид, мы давно не общались. У реплики просто нет на меня базы. А когда она не в курсе предмета беседы и не понимает очевидных намёков, то палится: начинает такими, знаешь, общими фразами отделываться и с темы спрыгивать. Сапиенти сат.

— Забавненько.

— И не говори!

— И что, все так?

— Натурально все. Я уже из спортивного интереса достучалась до каждого. И везде сначала «Абонент с вами свяжется», а потом виртуальный болван неубедительно глазки строит. Чота мне, Аспид, как-то даже тревожно стало. Не случилось ли говна?

— Говно случается.

***

— Здравствуйте, Антон Спиридонович!

— Для девочки, которая влезла в окно, ты подозрительно вежлива, Джиу.

— Не хотела нарушить ваше одиночество, но…

— Я не особенно им дорожу. Одиночеством этим. Что-то случилось?

— Можно мы поживём у вас? В городе становится отчётливо неуютно.

— Вы?

— Я и пара ребят.

— Забавненько. Не будет ли с моей стороны логичным предположить, что они тоже разыскиваются полицией?

— А говорили, что вы… Э…

— Туповатый громила?

— Не так буквально, но в общем…

— У меня случаются озарения. Да, вы можете воспользоваться правом убежища.

— А можно попросить вас…

— Не сообщать в полицию?

— Да.

— Попроси.

— Уважаемый Антон Спиридонович! Я очень прошу вас повременить с оповещением полиции о нашем местонахождении! Обещаю и клянусь, что это не причинит никому вреда!

— И я не пожалею об этом?

— Этого, увы, обещать не могу. Но, думаю, в ближайшее время у вас найдётся, о чём пожалеть и без нас…

— Оптимистично. Но я всё же рискну.

— Я не сомневалась в вас, Антон Спиридонович!

Почему у меня такое ощущение, что меня развели?

***

Джиу выскользнула за окно и канула в вечереющем городе, а я пошёл к Михе. Чертовски мало времени остаётся на сына, растёт сам собой, как бурьян. Будет потом рассказывать психотерапевту, что чувствовал себя ненужным и заброшенным. Но психотерапевту всегда есть что рассказать — идеального детства не бывает. А если бы оно было, то травмировало бы не хуже несчастного. Терапевты любят рассуждать о детских травмах, но личность обретает форму, только сталкиваясь с реальностью. Поэтому мы такие уроды.

Наверное, если завернуть людей с детства в вату и не трогать, доставая только по праздникам, как ёлочные игрушки, то их личности были бы идеальны. То есть, шарообразны и покрыты не облупившимся блеском. Но и годились бы только для украшения ёлок. А уж те, кто их повесит на суку, всегда найдутся.

Михина любимая девочка в Дораме поцеловалась с мальчиком, отчего у сына образовался эмоциональный диссонанс. С одной стороны, она счастлива. С другой — Миха ревнует. Он, может быть, и сам бы с ней целовался. Хотя девчонки, конечно, дуры, и вообще все это глупости и сю-сю-сю. Но уж больно девочка хороша.

Феномен Дорамы, которую человечество, внезапно полунасильно выпнутое из затягивающей воронки виртуальных игр, приняло с удивительным энтузиазмом, обсуждался философами, культурологами, медиаэкспертами и прочими болтливыми бездельниками до хрипоты. Я не следил, но кажется, так ни до чего и не дообсуждались. Та крошечная её часть, которую я вижу с Михой, производит впечатление, прежде всего, высочайшим качеством и великолепной эмоциональной достоверностью. Технология проекционных поверхностей, погружающая зрителя внутрь зрелища, использована на тысячу процентов. Сценарий и режиссура гениальны абсолютно. С одной стороны, никаких натянутостей, условностей и неестественностей, свойственных даже лучшим из сериалов, с другой — никакой унылой однообразности, характерной для реалити-шоу. Смотришь с любого момента, с любой точки, с любого персонажа — и всегда есть действие, и всегда оно цепляет. Как им это удается?

Загадка.

***

Джиу вернулась, когда я сделал первый подход к снаряду на своей регулярной вечерней тренировке. То есть, всадил первые сто. Можно сказать, слегка разогрелся. Впереди соблазнительно маячили вторые сто, на которых начинает приятно отпускать напряг, и третьи сто, с которых начинается примирение с реальностью, которая есть боль. Да, половиной бутылки я сегодня не ограничусь, пожалуй. Решительно доберу до трёхсот!

Но мои планы на вечер разбились о планы Мироздания на меня.

— Доброй ночи, Антон Спиридонович! — Джиу деликатно не стала вламываться в окно, просто приоткрыла и заглянула.

Я со вздохом убрал бутылку и стакан. Пить при детях непедагогично.

— Можно мы войдём?

— Заходите, раз уж дверь для вас недостаточно сложный способ попасть вовнутрь.

— Пап, кто это у нас? — высунулся из своей комнаты не заснувший ещё Миха. — Ой… Ты же Джиу, да?

— Миха, это же взрослая линия! — укоризненно сказал я.

— А мне Настя показывала! Чуть-чуть! И они там почти не ругались! Ну, только немножко…

Вот так старшие сестры сводят на нет все педагогические потуги родителей.

— Да, я Джиу. А ты Миха.

— Уиу! Ты меня знаешь?

— Слышала. А это…

— Степан и Отуба! С ума сойти! Команда Джиу!

— Миха, мы потом поболтаем с тобой, обещаю. Но у нас, правда, слишком взрослая для тебя линия. И у нас есть слишком взрослый разговор с твоим отцом.

— Па-а-ап?

— Мих, понимаю, что ты теперь не уснёшь, но хотя бы попробуй, ладно? Я зайду к тебе попозже.

— Ну ла-а-адно… — сын вздохнул и закрыл дверь. Подслушивать он не станет, да и не услышит ничего, звукоизоляция в этом старом здании отменная.

Вместе с Джиу в окно залезли два подростка. Коренастый, с широким, курносым простецким лицом парень и чернокожее худое нечто в дредах. На вид все ровесники — лет по шестнадцать-семнадцать, но вид имеют чрезвычайно деловой. Одеты казуально, хоть в поход, хоть на тусовку. Но сейчас многие так одеваются — скин-толк сильно снизил значимость одежды. Все, кроме Джиу, покрыты вязью динамического узора орнаментов и картинок. Кстати, впервые вижу скин-толк на негритянской коже — серым по чёрному, для моего чёрно-белого зрения.

— Здравствуйте, Антон Спиридонович, меня зовут Степан, — вежливо представился парень.

— Отуба, — коротко назвался подросток, пол которого я сходу не определил, окинув меня острым и почему-то неприязненным взглядом.

— Рад знакомству.

Они только фыркнули, как недовольные ёжики. Подростков принципиально фрустририрует необходимость обратиться за помощью к взрослому. Но иногда приходится.

— Вы можете пожить у нас, но я обязан спросить — где ваши родители?

— В аду, — ответила очень серьёзно Джиу.

Глава 21. Кэп

If you don’t know where you are going,

any road will take you there.

Lewis Carroll. Alice in Wonderland

Таскать туда-сюда контейнеры три раза в день — та ещё история. Без нас никто не хочет покидать этаж, будут лучше грызть замороженное пюре. Но при этом смотрят как на врагов народа. Поставили бы к стенке, но пистолет один, и он у меня. А если бы нет? Линчевали бы?

Да запросто. Последствия в таких случаях никого не волнуют, коллектив всегда туп и беспощаден, воспроизводя самые древние из мер социальной защиты. Накинуться толпой и растерзать того, кто не такой, потому что он, возможно, опасен.

— Стасик, меня достало. Я вам не дед Мазай. Нет ничего сложного в том, чтобы пройти несколько пролётов лестницы.

— Кэп, нельзя жить в обществе и быть свободным от него! — скорчил пафосную рожу любитель дешёвых цитат.

— Переселяйтесь туда насовсем, — встряла Натаха. — Тут всё равно воды нет. Ни помыться, ни посрать. Говном уже весь этаж пропах, во всех унитазах нагажено всклень.

— Но… — растерялся Стасик. — А как же…

— А что тут ловить-то? — удивился я. — Кровати ваши? Тумбочки? Всё это есть и там. А чего нет — притащим. Один хрен делать нечего, чего б не размяться?

— Кэп-сама деро говорит!

Стасик мнётся и отводит глаза. Потом решается.

— Я покажу.

В своей комнате он, кряхтя, отодвинул шкаф от стены. Смотрит укоризненно, но я не собираюсь ему помогать. Мало ли что он задумал.

В стене выбрана неровная ниша глубиной в два кирпича.

— Вот ты сраный граф Монте-Кристо!

Стасик выдалбливал острой железкой раствор и вынимал кирпич за кирпичом. Достиг немногого, но даже такой результат внушает уважение. И не побоялся же маникюр испортить!

Тут же лежит инструмент — обмотанный изолентой обломок ножовочного полотна.

— Ах ты воришка! — возмутилась Натаха.

— Это общественная необходимость!

— Попытка выкопать себе нору не тянет на общественное деяние, — возразил я.

— Это не нора, а выход!

— Тупо, — презрительно сказала Сэкиль.

— Погоди, Сека. А правда, что будет, если сломать стену?

Все задумались.

— Мы выйдем отсюда! Выйдем на свободу! — убеждённо заявил Стасик.

— Заткнись… — оборвала его Натаха. — Какую, в задницу, свободу… Ты правда думаешь, что всё так просто?

Я пытаюсь мысленно визуализировать план этажа. Выходит, что действительно эта стена относительно него наружная. Если предполагать, что какая-то «наружа» вообще существует.

— Вот проковырял ты, допустим, дырку. А дальше что? Прыгать с парашютом из трусов?

— А с чего ты взял, что этаж высоко?

Все снова задумались. То, что по лестнице можно спуститься так же, как и подняться, ни о чём, по большому счету, не говорит. Потому что если спускаться достаточно долго, то спустишься обратно на свой этаж, как по лестнице Эшера. Тут вообще всё такое… Эшерское.

— Я бы проковыряра и грянура. Одним гразком, — вздохнула Сэкиль. — Интересно зе…

У запасливой Натахи нашлось ещё несколько железяк, и мы вгрызлись в стену, как шахтёры-стахановцы. Скоблим, долбим, ковыряем раствор. Расшатываем и выколачиваем кирпич. Если не идёт — забиваем в щель деревянный клин и поливаем водой. Пока долбим другой, разбухшая древесина отламывает этот. Продуктивность метода не высока, но какой толщины вообще может быть эта стена? Три кирпича? Четыре?

Оказалось — шесть. Очень капитальная стенка. Выдернутый кирпич полетел на пол, а мы столкнулись бошками у квадратной дырки.

Воздухом свободы оттуда не веет. Ничем особо не веет. Темно. Какое-то помещение. Фонарик выхватывает лучом только стену напротив.

— Пахнет… Как тут, — разочарованно принюхалась Натаха. — Ну что, доламываем? Если вынуть кирпичей семь-восемь, то можно запихать туда Сэкиль, она тощая.

— Я стройная. В отрисие от некоторых. Но не надо меня запихивать. Подоздите, я сейсяс.

Азиатка выбежала из комнаты и унеслась по коридору в сторону душевой. Мы с Натахой переглянулись и пожали плечами. Стасик так и торчит у дырки.

— Свет! Там свет! — закричал он, отпрыгнув.

Споткнулся о разбросанные кирпичи, сел с размаху на жопу. В отверстие посветили снаружи фонариком.

— Привет, дятры! — сказала Сэкиль. — А вы думари, всё так просто?

— Как ты догадалась? — спросил я её, когда мы собрались в нежилой комнате. В другом конце коридора, последняя, торцевая.

Если разобрать стену, то можно бегать кругами. По совершенно прямому на вид коридору.

— Это зе пространство Пенроуза. Инасе и быть не могро.

***

На бывшем «горячем», а теперь чуть тёплом этаже Натаха облазила всё — простучала трубы, начертила на вздувшейся штукатурке схемы, долго вникала в логику. Пар всё ещё идёт, на сооружённом из обломков постаменте разогревается еда. Но я без всяких схем и чертежей вижу, что давление упало сильнее.

— Помыться можно тут!

Из косо торчащего обломка тонкой трубы потекла вода, как только Натаха повернула вентиль.

— Советую поторопиться, пока горячая!

— Ура насей Натасе! — Сэкиль, не смущаясь, сбросила одежду и начала намыливаться под тонкой струёй воды. — Мне так этого не хватаро!

Натаха, поколебавшись, последовала её примеру. Я, зная, как она стесняется своего тела, отвернулся.

Когда настала моя очередь, вода уже еле тёплая. Мы постирали бельё, повесили на горячую трубу сохнуть, улеглись на притащенную с нашего этажа кровать.

— Секиль, ты же что-то поняла, да? — спросил я.

— Скорее, вспомнира, — вздохнула азиатка. — Сто-то меняесся, Кэп-сама. Я борьше и борьше вспоминаю.

— Не мни сиськи, Сека. Говори уже, — мрачно сказала Натаха. — Хотя чую, что ничего приятного не услышу.

— Когда-то это быро моей работой. Проектирование топорогии пространства в метрике Пенроуза.

— Что за Пенроуз такой?

— Математик. Он занимарся квантовыми эффектами сознания. Доказар, сто активность мозга — это сусественно квантовый процесс, явряюссийся «объективной редукцией» квантовых состояний пространства-времени.

— Ничего не понял.

— Коррапс ворновой функсии как средствие выбора, соверсаемого субъектом, — вздохнула она.

— Понятнее не стало.

— Невазно. Он есё известен как создатель «невозмозных фигур».

— А не Эшер разве? — проявил я внезапно всплывший огрызок эрудиции.

— Эсер рисовар фигуры Пенроуза. Невозмозный треугорьник. Невозмозный куб. Рестница Эсера — на самом дере рестница Пенроуза.

— Эшер мне почему-то больше знаком.

— Он худозник. Пенроуз — математик. Мало кто знает математиков.

— Но ты знаешь.

— Мозаика Пенроуза — основа топорогического проектирования. Апериодисеское разбиение проскости и так дарее.

— И что это значит для нас?

— Сто выхода нет. Потому сто выходить некуда.

— Вот умеешь ты порадовать, подруга… — вздохнула Натаха. — Пойдемте лучше пожрём.

***

Кухонный лифт тут работает так же, как на нашем этаже. Точнее, на бывшем нашем. Нам дали понять, что не рады и не хотят больше видеть. Разогретую жратву хотят, а нас — нет. Теперь мы достаём мёрзлую еду, ставим на пар, греем — потом гонцы приходят и забирают. Глядя на нас, как на говно.

Пар идёт всё слабее, но и промёрзлость еды всё меньше. «Динамисеское равновесие», — называет это Сэкиль. А ещё она говорит: «Экстрапоряция тренда негативная».

Когда память начала возвращаться, оказалось, что она очень умная. Не то что мы с Натахой. Натаха хоть в железках волочёт, а я вообще дурак-дураком. Впрочем, никто из нас так и не вспомнил, как оказался тут. Память возвращается бесполезными кусками. Сэкиль работала на какую-то монструозную кибер-контору, создавала виртуальные реальности. «Дря игр и не торько», — сообщила она уклончиво. Натаха однажды вспомнила, что у неё был мотоцикл, и теперь страдает без него. Я не вспомнил ничего толкового и продолжаю вести беззаботную жизнь дебила.

Ресетить меня перестало, я больше не забываю, что случилось вчера, но зато и помнить нечего. Искать дверь мы бросили, поверив Сэкиль, что вести ей некуда. Утром принимаем душ, пока вода в трубе тёплая. Она согревается за ночь, значит (как оптимистично считает Натаха), где-то есть источник тепла. Греем завтрак. Съедаем свою порцию, остальное отдаём гонцам с этажа. Они выглядят и пахнут всё хуже, но остаются верны себе. Снисходящий до разговоров с нами Васятка говорит, что засрали уже весь этаж в три слоя, включая пустующие комнаты. Даже Стасик впал в тоску и ничтожество. Ковыряет зачем-то стену в коридоре.

— Какую именно? — внезапно заинтересовалась Сэкиль.

Выслушав объяснения Васятки, только рукой махнула — топологию, мол, не обманешь.

Натаха продолжает разбираться в трубах, пытаясь найти уж не знаю что. Наверное, ей просто скучно. Но когда в нашем импровизированном душе вода совсем захолодала, она нашла новый потеплее. И то польза.

Я болтаю с Сэкиль. Иногда мы трахаемся. Больше со скуки, чем от страсти.

Я помогаю Натахе. Иногда мы трахаемся. Примерно по той же причине.

Иногда мы делаем это втроём. Иногда они обходятся без меня. В здешнем безвремении говорить про чувства кажется странным, и секс — это просто секс. Ловлю себя на мысли, что ночные ресеты были счастьем. От памяти одно расстройство. Я вспоминаю какие-то джунгли, какие-то горы, какую-то войну, трупы и гарь, тряское ревущее нутро вертолёта, людей с оружием, смотрящий на меня холодный глаз ударного беспилотника… Но при этом почему-то не ощущаю себя военным.

И мне по-прежнему не снятся сны.

***

Сэкиль так и не вспомнила себя, зато вспоминает работу. Рассказывает свои топологические выкладки. Увлекаясь, переходит на зубодробительную терминологию, я теряю нить рассуждений и слушаю просто так, фоном.

Выражения вроде: «Коллапс макроскопического перепутанного состояния в микротрубочках клеточных органелл дирижируется мембранными белками», — я пропускаю мимо ушей, но кое-что ухитряюсь почти понять. Что мозг индивидуален, но при этом разум — коллективный феномен. И что сознание есть свойство субъекта наделять существованием себя и окружающий мир.

«Есри система представлена суперпозицией двух квантовых состояний, это вречёт за собой суперпозицию соответствующих искриврений пространства-времени, — втирает мне Сэкиль. — Однако такая суперпозиция искриврённых участков пространства-времени явряется неустойчивой и стремится к коррапсу».

Совершенно бесполезная херня эта ваша квантовая физика. Какая разница, что внешний мир одновременно внутренний, если то, что внутри твоей башки, ты не контролируешь так же, как то, что снаружи?

Близок локоть…

***

— В этом гравная пробрема ИИ, — вдохновенно рассказывает Сэкиль, — он несубъектен. Для Вселенной он не явряется Набрюдателем, а знасит, не может быть истосьником коррапса квантовых состояний. Не может пороздать событий. В сыроком смысре слова — не Творец.

Мне плевать на проблемы ИИ. Я мягко провожу пальцем по ореолу её соска. Сэкиль хихикает и слегка отстранятся.

— Секотно, Кэп-сама! Когда насяли дерать виртуарьные миры, снасяра дря игр, потом дря всякого другого, оказарось, сто они невозмозны без рюдей. Всё, сто сусествует, сусествует в нас! В том сисре и мы сами. Понимаес?

— Нет… — я медленно веду пальцем по её животу. От пупка вниз, по средней линии, покрытой тончайшим, почти невидимым пушком.

— Да подозди ты! Это вазно! Всякий мир сусествует внутри Творца, а он — внутри него.

— А я сейчас буду внутри тебя…

— Всякое событие в нём — коррапс квантовой ворновой функции, выбор одного состояния из диапазона возмозностей! И диапазон задаётся набрюдатерем, и выбор тозе! Сто ты дераес?

Но поздно, мой палец уже закончил свой путь вниз.

Назовём это «коллапсом волновой функции».

***

— Опять блудили? — Натаха стоит, уперев толстые руки в то место, где у людей бывает талия. — И опять без меня?

Она не ревнует. Отношения в нашем триумвирате далеки и от любви, и от ревности. Они даже от дружбы далеки, пожалуй. Просто вместе мы чувствуем себя хоть чуть-чуть живыми. И если секс помогает — да будет секс. Нам его друг для друга не жалко.

— А я кое-что интересное нашла, между прочим! Одевайтесь, покажу.

— Я думал, ты уже сто раз тут нашла всё, что можно было найти, — удивляюсь я, но трусы натягиваю.

— Я тоже так думала. А поди ж ты. Как много нам открытий чудных!

— Вот! — продемонстриовала она с гордостью. — Экая фигня, зацените!

Здоровенный кусок стены отвалился и лежит на полу, обнажив толстую, в мой обхват, ржавую трубу.

— Ты её зопой сто ри задера?

— Молчи, Сека, моя жопа — моё богатство! Но нет, я вообще не трогала. Труба, видите, лопнула. Прямо внутри стены. Сначала шёл пар, потом он остыл, текла вода… Постепенно размыло. Вода всё ещё течет, видите? Но уже без напора. У нас с напором вообще беда.

Последние дни вода из нашего очередного душа еле течет, да и температура оставляет желать лучшего. Натаха пытается найти другую трубу, но пока без успеха.

— И что в этом интересного, Нат? Ещё одна труба…

— Она уходит не вниз и не вверх. Она уходит в стену. Перпендикулярно. Вот здесь, -Натаха пнула колено трубы внизу, у пола.

Действительно, толстенная труба загибается под прямым углом, переходя из вертикальной (я уже выучил, что это называется «стояк», и ничего неприличного в этом слове нет) в горизонтальную.

— И что?

— Сека, ну хоть ты поняла? — Натаха посмотрела на меня с обидной жалостью. — Тупорогии эти твои…

— А ведь и правда… — Сэкиль смотрит на Натаху с восхищением. — Натаса, ты умниса! Ведь там зе её нету, да?

Она показала пальцем себе за спину.

— Она уходит в стену, но не выходит из стены напротив? — начало доходить до меня.

— А знасит, мы неправирьно представили топорогию места! Там есть сто-то есё!

— Скорее всего, просто техническая шахта, — снизила накал страстей Натаха. — И всё же, я бы поглядела.

— Но как? За трубой стена целая, размыло только нашу сторону. Судя по толщине, долбить мы её можем годами…

— Не надо долбить! Пролезем по самой трубе! Вот здесь на сгибе шов разорвало, а там, верху, видите — болтовой сгон. Если его раскрутить, то мы запросто отломим этот кусок, потому что рычаг тут приличный. Загоним ломик в щель…

— Грубая ты всё-таки зенсина… — вздохнула Сэкиль. — «Ромик в ссерь»… «Нефритовый стерзень в ясмовую вазу» звусит гораздо изяснее!

— Ты о чём-то кроме траха думать вообще можешь?

***

Трубу мы отломали. Разумеется, оказалось это не так просто. Пришлось, как выразилась Натаха, «поебстись», и речь идёт не о сексе. И вот мы стоим и смотрим в мокрый ржавый зев.

— А как там вылезать? — спросил я. — Изнутри трубу не открутишь.

— Я надеюсь, — ответила Натаха, — что там есть большой разрыв. Судя по деформации, гидроудар был в ту сторону. Тут только швы расселись, а там могло хорошо так раскрыть.

— Надеесся? Думаесь? Могро? А есри нет? Я зе визу, как ты на меня смотрис! Твоя торстая зопа сюда не прорезет, да?

— Пролезет, наверное, — вздохнула Натаха. — Но я там не повернусь. А ты тощая.

— Я стройная! У меня хоросая фигура! Кэп, скази ей!

— У тебя отличная фигура, — примирительно сказал я, — а Натаху мы любим не за это. Но если кому лезть, то всё же тебе. У меня плечи широкие, у неё таз.

— Таз — это в сём стирают трусы. А у Натаси — зопа. Зописся. Свороси вы, а не друзья… — вздохнула Сэкиль. — Есри я застряну, то буду орать, пока не сдохну! А это дорго! Пусть вам будет стыдно!

— Мы тебя вытащим, если что, — заверил я.

— Конесно-конесно…

И она полезла, толкаясь локтями и коленями. Мы смотрели, как исчезают в трубе подошвы её грязных кед.

— Сама она жопища, — буркнула Натаха. — Вот же вредная баба.

— Я всё срысу! — донеслось из ржавой темноты. — Тут хоросая акустика! А есё тут и правда дырка!

— Между ног у тебя дырка! Точнее можешь сказать?

— Труба консяется, я могу вырезти! Она оторварась!

— Что ты там видишь? — спросил я. — Не вылезай, просто посвети фонариком.

— Тут такой как бы кородесь, прохо пахнет и много крысов! Я боюсь крысов! Я вырезаю обратно!

В трубе зашуршало и вскоре кеды показались обратно. Они стали гораздо мокрее и грязнее. Да и сама Сэкиль…

— Боже, ты как из жопы вынутая! — неделикатно прокомментировала её внешний вид Натаха.

Ржавая мокрая грязь, скопившаяся на дне трубы, превратила азиатку в нечто влажно-коричневое.

— Мне сросьно нузен дус! И переодесся! И заткните сем-нибудь трубу, там много-много крысов! Я их боюсь!

***

Пока Сэкиль отмывалась и отстирывалась, мы завалили трубу строительным мусором. Действительно, только крыс нам тут не хватало.

— Я думаю, это центральная шахта мусоропровода, — сказала Натаха.

— Он, вроде, прилично так в стороне.

— В стороне — этажный ствол. Но мы знаем, что этажи идут со сдвигом, так?

— Ну, наверное…

— Если бы ты Секу реже драл, а чаще слушал, то запомнил бы про лестницу этого, как его…

— Эшера?

— Не, другана его, на «П», математика…

— Пенроуза?

— Вот, именно. Которого тупорогия.

— Топология.

— Слышь, я не дура. Просто Сека так смешно это выговаривает…

— Прости, Натах, вовсе не считаю тебя дурой. Не хотел обидеть.

— Кто меня обидит — трёх дней не проживёт… — пробурчала Натаха. — Видел бы ты мой байк! Интересно, кто на нём теперь гоняет? Надеюсь, мой сын.

— Ого, ты вспомнила сына?

— Очень смутно, Кэп. Его зовут Степан.

Глава 22. Аспид

«How do you know I’m mad?» said Alice.

«You must be,» said the Cat, «or you wouldn’t have come here.»

Lewis Carroll. Alice in Wonderland

— Можно поинтересоваться твоим полом? — спросил я темнокожее.

— А вам зачем? — напряглось оно.

— Из соображений филологических и организационных. Глаголы русского языка имеют род и гендерные окончания. Удобнее разговаривать, зная пол собеседника. Кроме того, мне надо вас разместить на ночь. Степана на мальчиковую сторону, Джиу — на девочковую, а тебя?

— Писаю я сидя, если это вам так важно.

— Принято. Сейчас подготовим комнаты. Настя, зайди, если не сложно.

Дочь, удивлённая поздним приглашением, явилась через пару минут.

— Ëбушки-воробушки! — сообщила она в пространство, застыв на пороге. — Команда Джиу! Скажите мне, что вы просто хардкорные косплееры, пожалуйста!

— Нет, — ответил Степан, беззастенчиво пялясь на её ноги, — никакие мы не косплееры.

— Ты его дочь? — спросила Отуба.

— Неужели похожа?

— Ничуть. Ты красивая.

— Э… — озадачилась Настасья. — Ну ладно. Пусть так. Но блин, папахен, это же Команда Джиу! Откуда ты их взял?

— Долго объяснять. Можешь подготовить три комнаты из резерва? Сама, не надо ребятам знать. Одна на мальчуковой стороне и две…

— Да знаю, я же их смотрю! Блин, ни за что бы не поверила! Думала, они все чистый вирт! Ну, отец, ты умеешь удивить! — Настя ушла, качая головой.

— У неё будет много вопросов. У меня тоже, — признался я. — Но их можно отложить на завтра.

— Не думаю, что вам нужны эти ответы, Антон Спиридонович, — сказала строго Джиу, — но спрашивайте.

— Может, просто расскажешь, что происходит?

— Антон Спиридонович, — вздохнула Джиу, — я не могу предсказать последствий.

— Последствий чего?

— Того, что вы узнаете.

— Всегда лучше знать, чем не знать.

— Кот бы с вами не согласился.

Я посмотрел на кота. Чёрная сволочь мне подмигнула.

— Какой кот, Джиу? Чеширский? — кажется, наш диалог начал скатываться в кэролловский абсурд.

— Шрёдингера. Вы сейчас Наблюдатель, понимаете? Пока вы не знаете, кот может быть жив или мёртв. У него неплохие шансы вылезти из коробки, пожрать и полежать на тёплом. Жить долго и счастливо. А когда вы узнаете, волновая функция сколлапсирует, кот окажется в одном из возможных состояний. Окончательно. Вы это чувствуете, на самом деле, поэтому, например, не ищете Марту, не пытаетесь пообщаться с выпускниками, не выясняете, чьего сына растите, избегаете думать, откуда у вас дочь.

— Не многовато ли ты про меня знаешь?

— Пока вы смотрите Дораму, Дорама смотрит вас.

— И при чём тут кот Шрёдингера?

— Я и есть этот кот. Один из. В коробке может быть сколько угодно котов. При этом кот может знать о Шрёдингере, но Шрёдингер не может знать о коте. Жизнь полна парадоксов.

— Ты сейчас не жива и не мертва? Интересная аналогия…

— Это не аналогия, а самая что ни на есть буквальная правда. И я, и моя команда, и наши родители… Ну, кроме Отуба. Её коробку, вы, к сожалению, открыли.

— Не припоминаю такого.

— Значит, вот-вот откроете. Это называется «ситуация с отложенным выбором». Когда будущее наблюдение влияет на прошлое событие. Кот становится жив или мёртв не в тот момент, когда вы открыли коробку, а когда решили её открыть.

— А я могу передумать?

— Только если знаете, в какой именно коробке кот. Вы каждый день открываете кучу коробок, не зная, что там. Однажды находите дохлого кота. Но он умер, когда решение было принято.

— Мне жаль, Отуба. Я бы извинился, но не очень понимаю, за что именно.

Темнокожая девчонка только мрачно зыркнула на меня из-под дредов.

***

— Комнаты готовы, — сообщила вернувшаяся Настя. — Но я сейчас лопну от любопытства.

— Тогда отойди подальше, забрызгаешь, — недовольно сказала Отуба. — Лекций не будет, автограф-сессии тоже.

— А ты и правда такая бука, как в Дораме! — восхитилась дочь. — Вау!

— Бубука… — буркнула Отуба. — Пошли спать, это был тяжёлый день.

Настасья повела их в комнаты, а я торопливо налил виски. Надо успеть выпить, прежде чем она вернётся и посмотрит на меня укоризненным взглядом, застав со стаканом в руке.

— Нетта, душа моя, какого хрена творится? — спросил я, отхлебнув хорошенько.

— Антон, не спрашивай. Я ведь тоже кот в коробке. Мяу. Однажды ты её случайно откроешь и выбросишь то, что от меня осталось, даже не поняв, что это было.

— И сколько вокруг меня коробок с котами?

— Все. Причём в одной из них сидишь ты сам.

— Ничего не понимаю, Нетта. Я тупой. Я на журфаке учился. Мне эта квантовая физика…

— Ничего, — засмеялась она своим тихим шёлковым смехом, — я люблю тебя не за это.

А я подумал, что если я и кот, и Шрёдингер, то, открыв очередную коробку, однажды загляну в свои мёртвые глаза. Почему в моих коробках коты оказываются исключительно дохлые? Жаль, в теории вероятности я тоже не силён.

— Убирай стакан, — сказала Нетта, и её силуэт истаял, — Настя возвращается.

Я выхлебал одним глотком оставшийся виски и убрал посуду в тумбочку. Веду себя как какой-нибудь алкоголик. Но я ведь не он?

Правда?

***

— Отец!

— Я этот человек.

— Тебе не кажется, что ты мне должен пару объяснений?

Интересно, она тоже кот в коробке? Что я увижу, неосторожно сдвинув крышку? Хочется отрезать себе руки, чтобы нидайбог.

— Настасья, ты счастлива?

— Интересная попытка сменить тему разговора. А как ты думаешь, пап? Я счастлива?

— Думаю, что счастливые люди не изучают психологию. Только те, кто ищет объяснение, почему они несчастны.

— Я не несчастна сейчас. Но это результат сознательных усилий и долгого труда. Стартовая позиция была не очень.

— Я такой плохой отец?

— Ты никакой отец. Извини. Это не претензия. Ты такой, какой есть. Ты никогда не обижал меня специально. Ты всегда желал мне добра — в твоём понимании такового. Ты не давил на меня и даже старался быть деликатным. Я люблю тебя. Но ты не умел быть отцом и до сих пор не научился. Михе тоже будет что рассказать психотерапевту, когда он вырастет.

— Я люблю его. И тебя.

— Я знаю. Никогда в этом не сомневалась. Но иногда хотелось видеть что-то кроме готовности за меня убить.

— Папа страшный и ужасный?..

— …Люди все боятся папу! — подхватила Настя.

Надо же, помнит. Этот стишок она сочинила, когда ей было десять. Теперь его обожает Миха. Наверное, я с самого начала был так себе родитель. Прошли те простые времена, когда от отца требовалось всего лишь отмудохать дубиной тигра.

— Если ты закончил с запоздалыми родительскими рефлексиями, может быть, объяснишь, что у нас делают актёры из Дорамы?

— Проблема в том, Настюх, что это не актёры…

Всё-таки у меня не только красивая, но и очень умная дочь. Она не стала переспрашивать и удивляться, а села и задумалась.

— Если они не актёры, то кто же тогда мы? — задала она именно тот, единственно правильный, вопрос.

Жаль, ответа на него у меня не нашлось.

***

На пробежке меня догнал мотоцикл. Винтажный, красивый, громкий, с коляской. Не разбираюсь в моделях, но сам по себе бензиновый двигатель сейчас способен разорить на одних налогах.

— Это мамкин, — небрежно бросил управляющий им Степан. — Она коляску привинтила, когда я родился.

Мотоцикл покатился рядом, приятно рокоча мотором на низких тонах. В коляске сидит, завесившись дрэдами, мрачная Отуба, сзади Степана пристроилась, небрежно свесив ноги на одну сторону, Джиу.

— Не слишком заметно? — спросил я её.

Девочка спрыгнула с мотоцикла и легко побежала рядом.

— В самый раз. Есть время прятаться, есть время блефовать. Пусть думает, что мы не боимся.

— Спрашивать, кто именно, нельзя?

— Ты знаешь ответ.

— Он звучит как хлопок одной ладони? — меня всегда бесит, когда начинают делать сложные лица и отвечают на вопросы аллегориями.

— Именно.

Она звонко хлопнула ладошкой по кожаному сидению:

— Езжайте, Стёп, работаем по плану.

Мотоцикл рыкнул, набрал скорость и укатил вдаль.

Мы с Джиу какое-то время бежали молча, почти касаясь локтями, и я не выдержал первым. Ещё одна пробежка похерена.

— Что тебе надо, странное ты создание? — спросил я, останавливаясь.

— Ты знаешь, что.

— Я работаю над этим.

— Чем больше ты тянешь, тем больше коробок откроется. Тебе не жалко бедных пушистых котиков? — она сложила руки кошачьими лапками, прижала их к груди и сделала жалостные глазки.

Вышло очень трогательно.

— Чертовски жалко, — вздохнул я, — да и надоело смертельно.

— В том то и дело, что смертельно. В том-то и дело.

На этой оптимистической ноте мы расстались. Джиу пошла «работать по плану», каким бы он ни был, а меня ждал очередной сеанс мозголомки.

Как бы Наблюдателю так извернуться, чтобы вообще никаких коробок не открывать?

***

— Помоги открыть! — бросил мне Микульчик. — Не видишь, заело!

У капсулы надрывается тревожный зуммер, панель пылает красным, на ней скачут какие-то цифры. Даже мне понятно, что так быть не должно.

— Да быстрее же!

Наверное, это должны делать какие-то специальные люди, но, когда взвыл сигнал, мы с Микульчиком шли по коридору мимо.

— Блокировка, блокировка, да чёртова блокировка же… — приговаривает доктор, стуча маленьким кулачком по кнопке аварийного открывания.

Я же просто берусь за ручку, приседаю и со всей дури тяну вверх. Раздаётся хруст, щелчок, крышка поднимается. Иногда удобно быть тупым, но сильным.

Худая, почти безгрудая чернокожая женщина лежит в мягком силиконовом чреве. Она обнажена, лицо её безжизненно, ключицы и кости таза выпирают, в руки вживлены системы питания, лобок закрыт системой выведения. Она как будто шевелится, но это работают контактный миостимулятор и противопролежневый массажёр.

— Вытаскивай, вытаскивай! — суетится Микульчик.

Подхватываю лёгкое тело, осторожно вынимая из капсулы. Оно упругое, неподатливое и холодное. На мой немедицинский взгляд, мертвее мёртвого. Микульчик торопливо отсоединяет трубки, обрывает с кожи датчики, я кладу женщину на процедурный стол.

— Какого чёрта сигнал сработал только сейчас? — восклицает доктор. — Она ведь…

Но тут прибежал младший медперсонал и перехватил инициативу. Началась суета, крики, выяснения кто виноват, — но реанимационными мероприятиями никто заниматься не стал. Я не ошибся, она умерла. Этот котик вышел из суперпозиции неудачно.

— Пойдём, — сказал расстроенно Микульчик, — медицина здесь бессильна.

— А откуда тут негритянка? — спросил я в коридоре. — И, кстати, не дофига ли капсул? В одном этом помещении их больше, чем было вообще?

— Вопросы, вопросы… Забудь, что ты это видел.

— Микульчик, ты ж меня знаешь.

— Да, ты заноза в жопе ещё та. Поднимись потом на крышу, расскажу, что могу.

***

— Антон, давайте поговорим о том, как сказалась смерть родителей на вашей взрослой жизни.

Контроль и спокойствие. Спокойствие и контроль. Я уже не тот, что был раньше, я холоден, как айсберг, об который убился «Титаник». А вот в первой африканской командировке у меня кукуха выскочила дальше горизонта. Что-то задавленное годами детдома, армии, учёбы, тренировок, университета и самодисциплины вдруг развернулось во мне, как слетевшая со стопора пружина, как только я вдохнул эти запахи: сельвы, пороха, крови, пота, плохого виски и отменного безумия.

Сейчас никто не вспомнит того конфликта, освещать который меня послали. Даже местные не помнят, кто кого резал на этих землях в таком-то году, потому что там в каждом году кто-то кого-то режет. Я болтался по стране с группой ЧВК-шников, которая защищала интересы аффилированного с государством, но совершенно (разумеется) частного капитала. Ровно в той степени частного, чтобы нельзя было сказать: «Это международное вмешательство». Просто горнодобывающая компания с офшорным капиталом защищает свою капиталистическую собственность. А вот эти ребята на танках и вертолётах — просто вахтёры на проходной.

Африканская специфика в том, что крышу у любого европейца сносит капитально и неизбежно. «Бремя белого человека» ощущается настолько весомо, что психика от него натурально хрустит.

С одной стороны, ты тут почти бог уже потому, что белый и на твои скромные командировочные можно купить… Да всё можно купить. И всех. В том числе, в прямом смысле слова.

Молодую и даже (по местным понятиям) симпатичную негритяночку мне предложили за сумму столь скромную, что у нас не хватит в приличный ресторан даму сводить. Предложили не на час и не на ночь — насовсем. В полную собственность. Хочешь выеби, хочешь — съешь. И нет, это не преувеличение. Страну уже лет пятьдесят терзала бесконечная гражданская война, и каннибализм начинался там, где заканчивался асфальт. Я, разумеется, аккуратно отклонил сие заманчивое предложение. Девушка (скорее, девочка, вряд ли ей больше пятнадцати) почти наверняка больна СПИДом, не говорит ни на одном понятном мне языке, тупа как пробка, имеет причудливые представления о гигиене, дикие представления о сексе, опасные представления о кулинарии и никаких представлений обо всём остальном. Таковы почти все местные.

Нахрен надо такое счастье.

С другой стороны, ты, хотя и «почтибог», но чертовски смертен, потому что убить тебя могут за кошелёк, за часы, за ботинки, за шнурки от ботинок, потому что колдун захотел амулет из твоей кожи, потому что мясо белого считается лекарством от СПИДа, просто потому что прикольно убить белого. При этом автомат есть у каждого, и патроны к нему — единственное, что тут не в дефиците.

От всего этого (а также от местной косорыловки, бог весть из чего они её гонят) крышу рвёт, как динамитом. Не ходите, дети, в Африку гулять. Но у меня в тот момент крыши уже не было. Не было настолько, что я, не преуспев в поисках причины гибели родителей, поехал искать того колдуна. Один. Ночью. Пьяный. На угнанном от гостиницы джипе с ООНовскими номерами и раскраской (возможно, поэтому доехал живым; автоматом, который я тоже прихватил, тут никого не напугаешь).

Я даже не удивился, когда его нашёл.

***

— Какого хера? — спросил я по-русски. — Сраная ты черножопая падла! Какого вообще хера?

— Садись, тупой ты белый мудак, — ответил он мне не знаю на каком языке, но я его понял.

— Чойта сразу тупой? — спросил я и сел в продавленное кресло.

Вокруг было шумно и сильно воняло. За кустами то ли резали, то ли ебали козу, истошно орали в деревне какие-то женщины, вопили в джунглях какие-то жабы, материли друг друга на банту какие-то повстанцы. Откуда я знал, что повстанцы? А там все повстанцы. Любого на улице ловишь, спрашиваешь: «А ю ребел, сука черножопая?» — он тут же кивает: «Йес, йес, сюка!» Это у них самоидентификация такая выработалась за полвека перманентной гражданской войны.

— Тебе чего надо, белая жопа?

— Убивать приехал.

— Кого?

— Тебя, может быть.

Я поискал взглядом автомат, пошарил рукой возле — не нашёл. Наверное, в машине забыл.

— Убьёшь ещё, не волнуйся, — успокоил меня колдун, — убивать просто. Меня постоянно убивают.

— Это обесценивание! — возмутился я.

— Ну, убьёшь сложно. Голову, например, отрубишь. Или жопу. Хочешь отрубить мою чёрную жопу, тупой белый мудак? Дать мачете?

Он протянул мне рукояткой вперёд мачете.

— Я подумаю над этим, — сказал я, но мачете рефлекторно взял.

— У вас, белых засранцев, смерть — кошмар и безумие. У нас кошмар и безумие — жизнь. А вот смерть, спасибо белым засранцам, завозящим сюда «калаши», дело обычное. Эй, поди сюда! — крикнул он куда-то во тьму внешнюю. — Куйя юю!

Тьма сгустилась в чернокожего старикашку, страшного, как жизнь моя. Весь в шрамах, ритуальных и просто так, с усохшей левой рукой, почти без зубов и вытекшим глазом. Выглядел он лет на тыщу, но, учитывая местные реалии, вряд ли был старше пятидесяти. Классический помощник колдуна, мороз по коже.

— Kuleta watoto yatima hapa! — велел ему колдун. — Haraka!

Я к тому моменту достаточно нахватался по верхам суахили, чтобы понять, что он приказал что-то (или кого-то) притащить.

Кошмарный дед приволок пару сильно недокормленных детей. Мальчика и девочку, лет пятнадцати, что в Африке уже возраст… Нет, не согласия, согласия никто не спрашивает, просто пригодности к употреблению в любом качестве.

Мальчиков и девочек мне тут предлагали чуть ли не каждый вечер — и в аренду, и в полное владение. Так что я не удивился. Жизнь здесь говна не стоит, детская смертность чудовищная, дети — обуза, выручить за них пару баксов — сумасшедшая удача. Первое, о чём предупреждают вновь приехавших, — не ведитесь. Это просто бизнес — поймать тупого белого на жалость, впарить ему голодного ребёнка. Бизнес идеальный — вывезти пацана или девчонку из страны уже совсем другие деньги, бюрократия тут дорогая. Поэтому белый, если он не совсем гондон, покормит негритосика, пока сам в командировке, а потом просто оставит, дав немножко денег. Деньги тут же отберут, а дитя перепродадут следующему придурку. А если белый окажется гондон и как-нибудь над ребёнком надругается, то ничего страшного, детей много.

— Ты хотел убивать? Убей их.

— С хрена ли? Они мне ничего не сделали.

— То есть, тебе не всё равно кого?

— Нет. Я хочу отомстить.

Я с пьяной грустью понял, что могу убить детей. Могу убить помощника. Могу убить колдуна. Могу взять в машине автомат и пойти по деревне, поливая её очередями, пока кто-нибудь меня не пристрелит, или патроны не кончатся. (Африканцы отвратительно стреляют, так что ставлю на патроны.) Но это ни хрена не изменит. Невозможно отомстить людям, для которых жизнь — ад, а смерть — обыденность.

— Ты белый дурак. Смерть ничего не меняет. Особенно для тех, кто умер. А если я скажу, что она убила твоих родителей? — Он ткнул пальцем в чернокожую девчонку. — Что тогда?

— Она не могла этого сделать. Она тогда ещё не родилась, поди.

— Именно тогда и родилась, она же импундулу. Абуто, покажи ему.

Девочка улыбнулась потрясающе белыми зубами, повернулась к стоящему рядом мальчику, нежно обняла, прижала к себе, а потом, глядя в глаза, сжала ладошками его голову.

— Эй, что она собирается…

Девочка, не прекращая улыбаться, стоит с головой в руках. Её чёрная кожа стала алой от крови, безголовое туловище с грубо разорванной шеей падает на землю.

— И что, теперь готов её убить, белая жопа?

Я был готов только блевать, чем и занялся.

Когда стало нечем, повернулся обратно.

Девочка, с той же чистой детской улыбкой на грязном лице, пристраивает голову на животе мальчика, стараясь, чтобы та смотрела мёртвыми глазами точно на меня. Голова не держится и падает. Ей пришлось раздвинуть ему ноги и пристроить обрывок шеи в паху, композиция вышла такая, что я изыскал в себе скрытые резервы и поблевал ещё.

— Закончил? — спросил равнодушно колдун.

— Э… Вроде да.

— Так убей её уже, наконец.

— Не могу…

— Ну и мудак. Абуто, подойди.

Девочка, установив наконец оторванную башку ровно, подошла к нам.

— Наклонись, пожалуйста.

Она присела на корточки, вытянув голову вперёд и подняв подбородок. Колдун, протянул руку с небольшим ножом и, не вставая, небрежным, но точным движением, перерезал ей артерию. Забил фонтанчик алой крови, девочка, не переставая улыбаться, завалилась на спину, забрызгав то, что не было забрызгано.

Я поблевал бы ещё, но было окончательно нечем.

Выдавил из себя только:

— Зачем?

— Она же импундулу. Ты думаешь, что она сейчас умерла, а она сейчас родилась. Ты вообще ничего не понимаешь в смерти, белая жопа. А туда же, убивать приехал.

— Нет. Родители. Зачем?

— Они узнали то, что хотели. Но не поняли. Белые жопы — тупые жопы. Впрочем, — он сочувственно потрепал меня по плечу, — твои были ничего. Для белых. И я их не убил, потому что смерти нет. Пойдём, тут пока приберутся.

***

Мы вышли из дома колдуна. Когда я заходил, была ночь, кусты, грязь, говно, вонь и халабуды из фанеры, жести и листьев, стоящие на патронных ящиках. Когда я вышел, был день, чистая улица, аккуратные хижины из тростника, гуляющие между ними козы, свиньи и куры. Нас приветствовали улыбками и взмахами рук сытые, здоровые, чистые, ярко одетые, рослые и красивые люди. Чернокожие, это же Африка. Африка из кино и картинок, Африка, не знавшая полувека взаимной резни, Африка без автоматов Калашникова. Была ли она когда-то такой, или это сказка? Не знаю.

— Ты и правда колдун, — сказал я. — Что это?

— Я хшайта, я хозяин. А это место твои родители назвали Ваканда. Оно раньше называлось по-другому, но мне понравилось слово. Красивое и ничего не значит. Теперь это Ваканда. Нравится?

— Не знаю. Она где?

— Здесь. Но не всегда, а когда я захочу. Поэтому я хшайта.

— Мои родители тоже здесь? — в этот момент я был готов поверить в любое чудо.

— Что им тут делать, сам подумай? — рассмеялся колдун. — Коз доить? Белые всегда лучше знают, как должно быть. Поэтому привозят нам автоматы.

— А где они?

— Там, где хотели быть, наверное. Они действительно много узнали.

— Я хочу к ним!

— Давай лучше выпьем, — колдун протянул мне бутылку.

— Давай! — нарушил я железный принцип: «Никогда не пей местного пойла».

И мы выпили.

Боже, какая это была дрянь!

Меня разбудил бородатый комгруппы. Я спал в машине возле гостиницы, весь в запёкшейся крови с окровавленным мачете в руках. Не сразу вспомнил, где провёл ночь, и вообще не вспомнил, чем она закончилась.

Наёмник сказал мрачно:

— Уезжай из Африки, братан. У тебя за неделю крышу снесло дальше, чем у меня за пять лет. Ещё немного, и пиздец. Разучишься решать проблемы без мачете.

Я не стал оправдываться и уверять, что никого не убивал. Потому что не помнил этого наверняка. От колдунской самогонки меня потом неделю таращило почём зря, казалось, что всё вокруг ненастоящее, и я ненастоящий. Настоящий я пятнадцать лет как умер, и всё это происходит в моей отрубленной голове, стоящей на полу и смотрящей на мёртвых родителей.

Я и сейчас иногда так думаю.

***

— А вы хотели бы вспомнить, Антон?

Чёрт, неужели я это рассказал? Мне казалось, что воспоминание мелькнуло в моей голове за долю секунды. Просто ассоциация, случайный флэшбэк. Ведь на самом деле мы ничего не забываем. Просто запрещаем себе вспоминать.

— Пожалуй, не стоит.

— В таком случае, закончим на сегодня. До следующей встречи!

Ах ты скотина! Пролез-таки мне в башку.

***

Микульчик сидит в любимом кресле на крыше и смотрит на мир сквозь бокал вина.

— Клинику перепрофилировали. Общемедицинские палаты вывели в другой корпус, все помещения отдали под новое направление. Эпидемия аутической комы у вирт-операторов.

— Так вот почему нас закрыли! Я-то думал, что всё наоборот — игровой проект свернули, и фикторы стали не нужны. А их просто не стало?

— Ну почему «не стало»? Они здесь.

— То есть, Микульчик, мои выпускники уже несколько лет лежат у тебя, а ты мне ни слова не сказал?

Мне очень хотелось его ударить. Но я знал, что не сделаю этого, и он знал. Не первый раз.

— Антон, они совершеннолетние. Ты им не опекун, не родственник, не доверенное лицо. Их медицинские проблемы являются врачебной тайной.

— Микульчик, не пизди.

— Ладно, это не главное. Но ты же сам всё понимаешь.

— Тебе запретили.

— Разумеется. Всё, что касается Кобальта, удаляется из публичного пространства. Я не хотел, чтобы удалили меня.

— Но ты же специалист!

— Я лишь слежу, чтобы в капсулах не кончались растворы. Всё, что с ними происходит, происходит там. Не знаю, что это. И где. И знать не хочу.

Глава 23. Кэп

The adventures first, explanations

take such a dreadful time.

Lewis Carroll. Alice in Wonderland

— Как-то слишком масштабно для мусоропровода… — сказал я с сомнением, оглядев шахту. — Тут стратегическую МБР можно разместить.

— Воняет. И много крысов!

— Воняет, — согласилась Натаха, — но не мусором. Скорее, канализацией.

Крысы нас не сильно беспокоят — шныряют мимо по своим крысиным делам. Сэкиль каждый раз вздрагивает. Мне даже показалось, что я узнал своих друганов — Серого и Бурого, но они сделали вид, что мы не знакомы, и я не стал настаивать.

Мы сидим на краю опоясывающего шахту выступа. Ствол уходит вверх и вниз и, наверное, тоже является каким-нибудь самозамкнутым эшеровским пространством. Канализацией Мёбиуса, например. Интересно, если посрать вниз, то говно упадет тебе же на голову? Или будет вечно летать по замкнутой невозможной кривой?

Когда мы вылезли, чтобы посмотреть, что же такое нашла Сэкиль, на этаж пришли гонцы за разогретой едой. Натаха радостно поделилась с ними открытием, в ответ они любезно завалили трубу, оставив нас здесь. Забили так, что никак не вытолкнешь.

Пока они это делали, женщины кричали, умоляли, ругались, матерились (Натаха) — но с той стороны были только сопение и стук камней. Возможно, скоро Сэкиль придётся полюбить столь неприятных ей «крысов», потому что других источников еды тут не просматривается.

— Вода рьётся вниз, — сказала азиатка.

Из стены выходят и в неё же уходят многочисленные трубы и кабели. По нашей стороне много ударных повреждений, как будто по шахте пролетело что-то массивное и твёрдое. Именно оно оторвало кусок той трубы, из которой мы, на свою беду, вылезли. Одна из труб фонтанирует нетолстой струёй воды.

— Вода всегда льётся вниз, — заметила Натаха. — Вот если бы она лилась вверх — было бы удивительно.

— Она рьёся вниз, но не рьётся сверху. Хотя это пространство Пенроуза.

— Может, где-то там застряло большое ведро. Потом оно наполнится, и ка-а-ак даст нам по башке!

Настроение наше далеко от позитивного. Сидим. Смотрим в темноту, едва разгоняемую фонариком. Идей нет, сил нет, еды нет. Вода, и правда, льётся, тихо журча в гулкой тишине.

— Не свети в мою сторону, — сказала Натаха и завозилась на краю. Журчания добавилось.

— Осяроватерьная простота манер… — вздохнула Сэкиль, выключая фонарик. — Иногда я ей завидую.

— Завидуй молча. Посмотрю на тебя, когда припрёт.

— Кэп-сама, сто мы будем дерать?

— Да хрен его знает.

Я лёг на спину. Бетон жёсткий, но не холодный. Наверное, на нём можно было бы даже уснуть. Я бы не отказался придавить. Устал я от всего этого смертельно.

Сэкиль прилегла рядом, тесно прижавшись и обхватив рукой.

— Потеснитесь, голуби, — с другого бока притёрлась Натаха. — Знаете, я так заебалась, что хочется шагнуть вниз. Вот прям тянет. Но я туда уже нассала.

— Какая ты послая зенсина, Натаса. И за сто я тебя рюбрю?

— За то, что на моём фоне ты выглядишь красивой.

— Оу, это пости компримент! Но я и так красивая, сама по себе.

— Кто бы спорил… А кстати, что это там, вверху?

Я открыл глаза и пригляделся — сейчас, когда фонарик не горит, в переплетении труб виден слабый свет.

— А ну-ка… — я осторожно встал и пошёл по карнизу вдоль стены.

Оказавшись на противоположной стороне шахты, посветил вверх.

— Сто там, Кэп-сама?

Женщины сидят там, где я их оставил, прижавшись друг к другу. Моральный дух совсем упал — похоже, они достигли того психологического предела, когда уже всё безразлично. Как бы, правда, не сделали глупость какую-нибудь.

— Там что-то упало!

Отсюда я отчетливо вижу свежие задиры и изломы на трубах и, кажется, догадываюсь, откуда они. Фонарик туда почти не достаёт, но…

— Похоже, там выбит большой кусок стены! Это он навернулся вниз и всё поломал. И вот что, барышни, — туда, пожалуй, можно залезть!

Мне пришлось долго тормошить и мотивировать впавших в уныние женщин, потому что они не хотели никуда лезть.

— Слазили уже, сидим вот, с крысами общаемся… — бухтела Натаха.

— Оставьте нас, Кэп-сама! Засем мы вам?

— Забирай Секу, а я тебе нафига? Глупая толстая баба?

— Натаса сирьная, она зарезет, а я так устара…

Угрозами, уговорами, обещаниями и заверениями в том, что мне без них обеих жизнь не мила, кое-как растолкал. Ловкая Сэкиль залезла по трубам и кабельным крепежам без проблем, а вот Натаху мы чуть не потеряли — она сорвалась уже в конце, у самого пролома, я ухватил её за рубаху и чуть не навернулся следом. Несколько секунд думал, что всё, но потом она зацепилась и кое-как вылезла.

— Как вы меня напугари! — сказала дрожащим голосом Сэкиль. — Я узе думара, сто остарась одна!

— Спасибо, Кэп, — Натаха обняла меня так крепко, что захрустели рёбра, — чуть не пизданулась, реально.

Я киваю и придерживаю левой рукой едва не вырванную из плеча правую. Похоже, потянул связки. Натаха совсем не пушинка.

— Блин, Кэп, извини, кость у меня широкая.

— Зопа у тебя сырокая! — не удержалась Сэкиль.

— И жопа тоже… И куда это мы залезли?

***

Помещение, освещённое единственной тусклой лампочкой, недавно стало жертвой какого-то технического катаклизма.

— Тут сто-то взорварось, — констатировала Сэкиль.

— Котёл. Тут рванул котёл. Вот его основание, вот трубы теплообменника, — Натаха показала нечто, похожее не то на произведение авангардного искусства, не то на попытку прокрутить в блендере пачку варёных макарон. — Вот кусок обшивки… А другим куском, похоже, стену как раз и вынесло. Здоровый был котёл, как паровозный!

— Это ты его так? — догадался я.

— Скорее всего. Когда перекрыла байпасы на горячем этаже. Думала, не рванёт, но рвануло. Бывает. Надо было обратные клапана в системе ставить, руки бы поотрывать здешним инженера́м.

— Я вот чего не понимаю, Сэкиль. Допустим, мы в этой… Топологии Пеннивайза…

— Пенроуза, Кэп-сама!

— Да, этого самого. Ничего не понимаю, поэтому верю. Но… почему это все вот так? — я обвел жестом технические руины вокруг.

— А что не так, Кэп? — удивилась Натаха. — Вполне по делу спроектировано. Кроме клапанов. Но они ж не знали, что найдётся кто-то настолько отмороженный, как я?

— Как-то всё это… — я даже затруднился сформулировать. — Просто. Ну, то есть, сложно, конечно, я в этих трубах заблудился бы. Но…

— Кэп-сама, — сказала Сэкиль, — вам казется, сто всё здесь нереарьно? Поэтому дорзно происходить само?

— Что-то вроде того. Никогда не думал, что котлы в аду — это вот так буквально.

— Нет-нет, Кэп-сама, всё не так. Мы едим и какаем, знасит, дорзна быть еда и трубы для какасек. Это называется «консенсус набрюдатерей». Мир устроен так, как устроен, потому сто все знают, как он устроен. Мы не мозем придумать нисего, кроме того, сто узе видери. Мы не мозем увидеть нисего нового, дазе есри это сунуть нам под нос.

— Не понимаю, Секиль. Дурак я.

— Кап-сама, есри кто-то сказет вам, сто он понимает квантовую физику, прюньте ему в граз. Её можно изусять, но понимать нерьзя. Посему фотон ведет себя как ворна или как сястица в зависимости от того, кто на него смотрит? Нипосему. Вот так.

— И всё равно… — упрямлюсь я. — Вот мы поломали какую-то трубу…

— Много труб, Кэп! — возмущается Натаха.

Я отмахиваюсь.

— Это я понимаю — трубу сломали, тут остыло, там нагрелось. Это понятная мне физика, физика говна и пара, я в школе такую учил. Но почему от этого память перестала пропадать?

— У меня есть гипотеза, Кэп-сама. Стобы обойти принцип квантовой неопредерённости Гейзенберга, в квантовых высисритерьных сетях испорьзуют сверхпроводясие кубиты. В резиме сверхпроводимости эректроны образуют бозе-эйнстейновский конденсат, и порусяется синхронность квантовых нейронов. Это позворяет порусять квантовые эффекты на макроуровне. Мозет быть, заморозенный этаз — это сверхпроводяссяя сясть квантового макрокомпьютера. Нарусирась сверхпроводимость — нарусирась синхронность.

— Заодно холодильник со жратвой разморозился, — хмыкнула Натаха. — Его, небось, к этому… Сверхчего-то там пристроили, раз там всё равно холодно. А тепло сбрасывали в систему подогрева воды и всякого такого.

— И к чему это нас приведёт?

— Не знаю, Кэп-сама. Это как с тем котом.

— А что опять с ним не так? Я только-только начал понимать этот парадокс…

— Нет, Кэп! — засмеялась Сэкиль. — Его невозмозно понять, торько описать. Вот, например, сто будет, есри нескорько независимых набрюдатерей открывают коробку с котом, не зная друг о друге? Врияет ри резурьтат первого набрюдетеря на резурьтат остарьных? Действитерьно ри, если один уже увидер кота мёртвым, то другой не мозет увидеть его зивым?

— И как, может?

— На микроуровне — есё как. На макроуровне… Мы ведь видери зивыми тех, кто умирар, да?

— Но Абуто умерла насовсем?

— Наверное да, Кэп-сама. Наверное, потому сто мы всё поромари.

— Да блин! Это ж она и просила!

— Не перезивай, Натаса. Мы не мозем предсказывать будусее, потому сто оно зависит от многих набрюдатерей сразу.

— Да ну вас, — расстроилась Натаха, — пойду лучше посмотрю, что тут есть. Всё ещё не помню, чем занималась до всего этого, но жопой чую — трубы мне как родные! Бывают бабы-теплотехники, Кэп?

— Бабы, Натах, бывают что угодно.

— А я кое-сто вспомнира, Кэп. Но сто-то меня это не радует.

— Не хочешь — не рассказывай.

Сэкиль задумчиво походила туда-сюда, потом присела на трубу, вздохнула и сказала:

— Одназды, Кэп-сама, я дорго-дорго искара работу. Я математик, специализируюссийся на квантовых высисрениях и обсей топорогии. Не самая востребованная спесиарьность. У меня росла дось, меня оставил муз, мне быри осень-осень нузны деньги.

— Тебя бросил муж? — удивился я. — Такую умную и красивую?

— Прохо быть срисском умной, Кэп-сама. Он быр простой серовек, и не осень меня понимар.

— Совсем как я.

— Немнозко похозе, да. Я сама виновата — дря меня быра вазна торько работа. Вазнее, сем муз и доська. Натаса права — я умная, но дура.

— Так часто бывает.

— Со мной связарась одна компания, которая дерара игры. Я совсем нисего не понимара в играх, и так и сказара. Но они всё равно меня взяри. Оказарось, сто они дерари не просто игру, они дерари церый мир. Им нузен быр спесиарист по топорогии неориентируемых пространств.

— Зачем?

— Стобы их мир быр настояссий, понимаес? Но при этом в него мозно быро играть.

— Так бывает?

— Иногда. Я иссредовара такие пространства раньсе.

— Это как?

— Представь себе город, в котором время ири пространство, ири и время, и пространство сразу явряются фигурами Пенроуза.

— Не могу представить. Они что там, ходят вверх ногами? Или носят трусы наизнанку?

— Нет зе, для зивуссих там всё выгрядит посьти нормарьно, к неборьсим странностям они привыкри. А для внеснего набрюдатеря они рибо конгруэнтны, рибо ненабрюдаемы, зависит от фазы.

— И никто об этом не знает?

— Посему не знает? Кому порозено, те знают. Есть церый институт. Называесся ИОП. Институт Обсефизисесских Пробрем.

— ИОП? Почему-то звучит знакомо.

— Просто на непририсьное срово похозе, Кэп-сама. О нём мало кто знает.

— И зачем это всё изучалось целым институтом?

— Если с насым миром сто-то срусисся, хоросо иметь запасной, да?

— Нет.

— Посему?

— Потому что, если будет запасной, то с нашим точно что-нибудь случится. Наличие резервных вариантов провоцирует на смелые эксперименты.

— Я просто математик, Кэп-сама. Я указываю возмозности, а как люди ими распорязаются, они ресают сами.

— В этом все учёные, — вздохнул я, — заботливо дают обезьяне гранату, объясняют, как выдернуть чеку, а потом удивляются результату. Что могло пойти не так? Ведь они же предупредили о последствиях!

— Ты дазе не знаесь, наскорько ты прав, Кэп-сама.

— Эй, вы чего застряли? — Натаха вылезла из переплетения труб, чумазая, но довольная. — А я чего нашла! Вы не поверите!

***

— Оу! — воскликнула Сэкиль, когда Натаха торжественно распахнула перед нами дверь. — Натаса, я тебя рюбрю!

— Да я сама на себе жениться готова! Чур я первая в душ!

Перед нами открылось нечто вроде кабинета, совмещённого с гостиничным номером «люкс». Отделанное полированным деревом помещение с массивным столом и удобным креслом отделено лёгкой дверью от комнаты-спальни. Там широченная мягкая кровать, встроенные шкафы, ковёр на полу, люстра на потолке и — ванная за матовой стеклянной дверью.

— Там есть горячая вода! — сказала Натаха. — Я первым делом проверила! И нормальный шампунь! И… А, к чёрту, быстро не ждите!

Мы с Сэкиль смотрели, как раздевается за полупрозрачным стеклом её далёкий от модельных пропорций силуэт.

— Заль, сто Натаса такая некрасивая, — с искренним сожалением сказала азиатка. — Она хоросая зенсина. Грубая, простая, но хоросая.

— Это важнее красоты. Красота приедается. Красота уходит с возрастом. Красоту очень легко потерять. Остаётся человек, какой он есть.

— Ты рюбис её?

За этим вопросом неслышно прозвучал другой: «А меня?» Или мне показалось. Не то я сокровище, чтобы искать моей любви.

— Не знаю, — сказал я честно. — Любовь — это такое, на перспективу. Что-то протяжённое во времени. Она включает в себя планы на будущее. «Жили они долго и счастливо и умерли в один день». А что делать, если вы уже умерли? Если ваше время замкнуто в эту, как её, топологию мужика на «П»?

— Пенроуза.

— Никак не могу запомнить. Буду звать её «эшеровской». Или правильно «эшерской»?

— Мозно «есеровской». Рюди понимают картинки, а не математику.

— В общем, вы с Натахой — самое дорогое, что есть у меня в этой послежизни. Но для любви здесь слишком мало пространства-времени. Любовь — это «до гроба», а не после. Кто поручится, что этой ночью мы не забудем, кто мы, как уже бывало? Не уставимся утром с ужасом: «Кто эти люди, и почему я с ними в одной постели?»

— Я понимаю тебя, Кэп-сама. Наверное, ты прав. Нерьзя просто так сказать: «Я рюбрю тебя!» Нузно сказать сто-то дарьсе. «Выходи за меня». Или: «Я хосю от тебя детей». Или: «Давай зить месте, пока смерть не разрусит нас». А мы не мозем сказать друг другу нисего. Бедные мы бедные…

— Не грусти. У нас есть сегодняшний день и сегодняшняя ночь. Широкая кровать и даже горячий душ. Это уже немало. А может, и ещё что-нибудь найдётся. Давай посмотрим? Натаха явно надолго в заплыв ушла.

В левом шкафу оказалась мужская одежда — пиджаки, брюки и джинсы, бельё, спортивные костюмы, халат, куртки, фланелевые рубашки, домашние туфли, ботинки… Между полок инсталлирован небольшой сейф. Закрытый, кодовый цифровой замок. Ладно, это потом.

В правом — женская. Платья, юбки, блузки и прочие тряпочки. От их запаха у меня почему-то защемило сердце. Секунду казалось, что вот-вот вспомню — но нет. Отпустило.

— Мне верико, а Натасе маро будет, — разочарованно сказала прижавшая к себе платьице Сэкиль.

В стену встроены два закрытых деревянными резными дверцами минилифта. В одном — стопка полотенец и постельного белья. Наверное, он доставляет свежее взамен использованного. В другом — пусто.

— Это то, сто я думаю? — спросила Сэкиль

— Не знаю, о чём думаешь ты, а я — о жратве.

— Именно, Кэп-сама! Я назму?

Возле поднимающейся вверх дверцы — большая металлическая кнопка.

— Жми!

Кнопка, вдавившись, издала звонкий «Чпоньк!». Сначала за этим ничего не последовало, но когда мы, устав ждать реакции, разочарованно вернулись к осмотру помещения, за дверцей коротко брякнуло.

— Кэп-сама! Неузели мы в раю? — сказала Сэкиль, поведя тонкими ноздрями. — Бозе, как мне, оказываесся, не хватаро рыбы!

На сервировочном подносе — салат из зелени и морепродуктов в стеклянной салатнице, тарелка с большим рыбным стейком, соусница, корзинка с серыми круглыми булочками в кунжутной обсыпке, большой бокал белого вина, вилка и рыбный нож, завёрнутые в салфетку. Рыба горячая, истекает соком и паром, запах умопомрачительный.

— Я пости готова убить вас, стобы созрать это в одиноську! — призналась Сэкиль.

— Очень хорошо тебя понимаю, — вздохнул я, — но давай сначала попробуем так…

Я вытащил поднос с едой и поставил на небольшой столик на колёсиках, случившийся рядом, закрыл дверцу лифта, потом нажал кнопку снова. «Чпоньк!» — сказала кнопка.

— Ого! Чем это пахнет? — спросила вышедшая из ванной Натаха.

Она красная и распаренная, завернулась в большое махровое полотенце.

— Хотела ещё одежду постирать, но решила, что вы меня проклянёте за ожидание. А вы тут, оказывается, не скучаете!

— Не надо стирать, — сказал я, — сунь вон туда.

Показал ей лифт, откуда достал бельё.

— Уверен, Кэп? Это точно прачечная, а не мусоропровод, например?

— Заодно и узнаем…

— Ну да, не ты же без хоботьев останешься. Это Сека может голая ходить и гордиться, а моей жопенью интерьер не украсишь.

— Там в шкафу полно одежды. Мужская на тебя налезет, нам не до гендерных предрассудков.

Звякнул кухонный лифт.

— Охренеть! — завопила Натаха. — Да тут и вино! Алкоголь, божечки, как я тебя хотела!

Поднос сервирован точно так же, как предыдущий.

— Аркогорь есть тут! — сказала Сэкиль, открывая тумбочку.

— Девки-тётки-мужики! Мы в раю! — выдохнула Натаха.

***

Настоящий минибар — несколько бутылок разного вина, бутыль шампанского, водка, виски, пиво, снеки. Как в дорогой гостинице, только этикетки нейтральные — чёрным по белому, без картинок. «Вино красное сухое». «Вино белое сухое». «Вино красное полусладкое». «Вино игристое». И так далее.

— Пиво, пивко, пивцо, пивасик! — Натаха ухватила бутыль «Пива светлого» и заметалась в поисках открывашки. — Даже не просите, не поделюсь!

Открывашка нашлась в дверце минибара, но запоздало — женщина решительно содрала пробку своими редкими и желтоватыми, но, похоже, крепкими зубами.

— Стакан возьми, Натаса!

Содержимое бутылки уже стремительно убывало, потребляемое прямо из горлышка.

Звякнул кухонный лифт — пришла третья порция.

— Я помоюсь поззе! — решительно заявила Сэкиль. — И укусу всякого, кто дазе посмотрит на мою рыбу!

Глава 24. Аспид

Why is a raven like a writing-desk?

Lewis Carroll. Alice in Wonderland

Я смотрел на так и не повзрослевшие лица своих бывших выпускников. Микульчик без возражения открывал капсулу за капсулой. Они не казались спящими. Они казались покойниками, которым не дают окончательно умереть при помощи электрического вуду. Провода, шланги, электромиостимуляторы и массажёры. Капсулы поддерживают жизнь тела, пока их сознание… Где? Где-то. Я уверен, что оно есть и чем-то сильно занято. Не таковы мои ребята, чтобы просто впасть в кому.

— Активность мозга у всех очень высокая, — подтвердил мою убеждённость доктор. — Они упорно над чем-то работают.

— Микульчик, но так же нельзя.

— Наверное. А как можно? Если их отключить, они умрут. Если их не отключать — наверное, умрут тоже. Но не сразу. И, может быть, не все.

— Почему всегда приходится выбирать между херовыми и совсем херовыми вариантами? Не отвечай, это риторический вопрос.

***

В гостиной — Эдуард и Настя. Беседуют. Настя немного смутилась, Эдуард — ничуть. Смотрит нахально и уверенно, с ехидным превосходством. Мы с Михой иногда играем в шахматы — почти на равных, потому что он маленький, а я просто хреново играю, — так вот, у него такое лицо делается, когда он продумал пакость на пару ходов вперед, а я никак не догадаюсь, какую именно. В случае Михи это мило. В случае Эдуарда — нет.

— Настя, можно тебя отвлечь?

— Да, иду. Потом договорим, Эдуард.

— Вы уже «на ты»? — не удержался я, пока мы поднимались по лестнице.

— Пап, я знаю, что он тебе не нравится. Давай не будем это обсуждать?

Вот и всё. Ответа: «Нет, всё равно будем», — ситуация не предусматривает. Если настаивать, разговора не получится, только поссоримся. С воспитанниками я в таких случаях могу прибегнуть к манипуляциям, хитростям и софистике, но на дочь это не действует. Она меня слишком хорошо знает.

«Не будем обсуждать», — это означает, что ситуация её эмоционально затрагивает. Имеет право. Но какого чёрта её затрагивает Эдуард?

Когда дети вырастают, то родители перестают быть их проблемой. Но они остаются проблемой родителей. Анизотропный процесс.

— У тебя было дело, или ты просто хотел обломать разговор?

— Дело.

— Внимательно слушаю.

Тон сухой, как коробка силикагеля. Дочь мной недовольна.

— Мне нужно посмотреть Дораму.

— Это общедоступная трансляция, пап. Уверена, ты сумеешь подключиться сам.

— Мне надо посмотреть с тобой. Я никогда не смотрел линию, где Джиу, я не замечу разницы, если она есть.

— Это связано с нашими ночными… гостями? — смягчилась Настя. — Ты сказал, что они не актёры… А кто?

— Думаю, персонажи. Не спрашивай, как это возможно.

— Заинтриговал, — призналась она. — К тебе или ко мне?

***

У Насти очень чисто и строго. Как будто не она превращала в уютную помоечку свою комнату всё время, пока мы жили вместе. Запрещённую к уборке (и для меня, и для Марты) помоечку, где девочка чувствовала себя комфортно, как упавший в мусорное ведро опоссум. Теперь живёт одна — и поди ж ты, стерильно. Мы уселись на кровать, и она расшарила для меня трансляцию. Кобальт учёл второго зрителя, проекция развернулась.

Теперь мы смотрим сбоку и чуть сверху на неторопливо едущий по дороге мотоцикл. За рулём коренастый Степан, сзади, почему-то спиной к нему, сидит Отуба. Ноги в высоких грубых ботинках упираются в задние фонари. В коляске, свесив ноги наружу, развалилась Джиу.

Эффект Дорамы — стоит заинтересоваться чем-то, план меняется. Теперь я смотрю на Джиу вблизи, как будто с точки над носом коляски. Выглядит красиво, но немного по-киношному. Впрочем, это ведь и есть нечто вроде кино, не так ли?

Удовлетворив моё любопытство, камера (на самом деле, никакой камеры нет, но так привычнее) даёт общий план. Мотоцикл, негромко, но внушительно бормоча двигателем, катится по знакомой дороге.

— Ой, это же…

— Жижецк, — подтвердил я, — насыпная дорога на дамбу.

— Офигеть. Они, правда, персонажи! Пап, как это?

— Не знаю. Прими как данность. Давай дальше смотреть.

— Но… Как же их локация из Дорамы? Ведь зрители не поймут, почему они вдруг на каких-то болотах… Ой, а нашу встречу в Макаре тоже показывали? А я была чёрт те в чём…

— Думаю, Настюх, это видим только мы с тобой. Дорама же нелинейна, хотя я понятия не имею, как это работает.

— Никто толком не понимает. Что-то там про топологию, много математики. Ой, смотри, подъезжают!

Мотоцикл съехал с дороги и, переваливаясь на кочках, подкатился к низкому бетонному зданию с железной дверью. Я бывал внутри — там насосная станция, не дающая болотам обводняться. На самом деле, мы зовём это место «болотами» по инерции — теперь это, скорее, заливные луга. Трясина отступила дальше, и туда по-прежнему не добраться. Во всяком случае, поверху.

Отуба спрыгнула с мотоцикла, подошла к двери и, взявшись руками, рывком сдёрнула навесной замок, вывернув дужку. Ого.

Условная «камера» нырнула за ребятами внутрь — они ходили, внимательно рассматривая оборудование, но ничего не трогали. Насосы периодически включались — то один, то другой. Недолго работали, наполняя помещение неприятным тяжёлым гулом, потом щёлкали контакторы, и всё затихало. Автоматика продолжает контролировать уровень грунтовых вод, не требуя вмешательства человека. Хотя оно наверняка возможно. Честно сказать, не представляю, в чьём ведении сейчас это хозяйство. Где-то в городе есть какой-то пульт управления? Может быть, проникновение в насосную зафиксировано, и туда уже выдвигается полиция?

Команда Джиу не стала дожидаться. Увидев, всё, что хотели, они аккуратно притворили дверь, вставили в ушки изуродованный замок, погрузились на мотоцикл и покатили в город — кружным путём через дамбу. Мы некоторое время смотрели, как они едут, потом отключились.

— Знаешь, уже как-то совсем по-другому смотрится, — сказала задумчиво Настя. — Как будто подглядываешь.

***

В моей комнате сидит в кресле и болтает ногой Фигля.

— Я её впустила, ничего? — спросила Нетта.

— Я пришла, ничо? — спросила Фигля.

— Конечно, — ответил я обеим. — Рад, что ты наконец вышла из своей комнаты.

— Ништо, — отмахнулась девушка, — пора нам с тобой, Аспид, делом заняться. Время-то уходит.

— А чего это оно уходит?

— Завтра — Большая Луна. Не ждать же следующей. Кто знает, сколько мёртвым по земле ходить позволено? И не надо так на меня смотреть. Лечил ты меня как мог, старался, ценю. Но ты не Балий, не тебе мёртвое живым делать.

— А Балий может?

— Надеюсь на то. Или боюсь. Не решила ещё. Не знаю цены. Но спрошу.

— А если дорого запросит?

— Поторгуемся. Может, на двоих нам скидку дадут?

— А мне-то зачем торговаться?

— Ты всё думаешь, что живой? Ну, думай дальше. А детишек выкупить не хочешь? Или с глаз долой — да из сердца вон?

— Что ты о них знаешь, Фигля?

— Мало, Аспид. Это же ты их новому Хозяину скормил. С тебя и спрос будет.

— Не знал я, Фигля.

— Не впервой я эти слова от тебя слышу. И как, стало легче?

— Ничуть.

***

— Гражданка начальник?

— У тебя есть для меня новости? — Лайса хмурится, моя проекция её от чего-то отвлекает.

— Я нашёл проводника к Сумерле. Это не Клюся, но тебе, как я понимаю, без разницы. Завтра в ночь выходим.

— На Большую Луну? Логично. Но я бы всё же поинтересовалась личностью проводника, если ты не против.

— Фигля.

— Но она же…

— Ей, скажем так, лучше.

— Знаешь, проводник с суицидальным комплексом, или что там у неё…

— Скорее антисуицидальным. Она уверена, что уже умерла. Впрочем, это не важно.

— Ладно, её психическое здоровье — не моя забота. У меня своих проблем хватает. Да чёрт! Уверен? Тебе точно это надо? Хрен с тобой…

Я не сразу понял, что она говорит не со мной, но потом Кобальт расшарил трансляцию, и я увидел Ивана.

— Антон, я пойду с вами.

Лайса закатила глаза и сделала сложное лицо.

— Какого хрена?

Когда-то я всерьёз подумывал его убить. И было за что. Но с тех пор много воды утекло, да и сам он уже не тот.

— Что, паршиво выгляжу?

— Ну…

Когда-то Иван брал у меня на ринге три раунда из пяти. Он моложе, крупнее, у него длиннее руки и были лучше физданные. Сейчас носит спортивные штаны только для того, чтобы ремень брюк не давил на пузо.

— Знаю. Плевать. Я должен пойти с вами. Это не жизнь. Я как мёртвый с тех пор. Ничего не хочу и ничего не могу.

Лайса за его спиной изобразила мимикой: «Да объясни ты ему…»

— Это не оздоровительная прогулка, Иван.

— Я знаю. Мне нужно к Балию.

— Да мне как бы насрать, что там тебе нужно. Мы не в Изумрудный город к Гудвину идём по дороге жёлтого кирпича. Никто не даст мне мозгов, тебе храбрости, а Лайсе мужика хорошего. Кроме того, я тебе просто не доверяю. Лайса, решай свои семейные проблемы без меня. До завтрашнего вечера.

Трансляция отключилась.

***

— Антон, я боюсь.

— Нетта…

— Я знаю. Я не отговорю тебя. Тебя никто никогда не мог ни от чего отговорить, если ты решил. Твоё «Я должен» сильнее даже тебя самого. Но я не могу не сказать — я боюсь.

Мы сидим на её берегу, море тихо шепчет что-то под мостками. Я занял капсулу без веского повода — по расписанию у нас терапевтический сеанс с Фиглей, но она только отмахнулась: «Мёртвые не болеют». Так что это использование дорогостоящего казённого оборудования в личных целях и провоцирование вирт-зависимости. Но мне насрать.

— Я понимаю, что это опасно. Но в моей жизни было полно всякого опасного. Одним больше, одним меньше…

— Однажды твоё везение не сработает. И что тогда делать тем, кто тебя любит?

— Однажды все умирают, Нетта. Я не могу лежать, завёрнутый в вату. Я не ёлочная игрушка.

— Ты прав. И всё же… Знаешь, твоя дочь уже взрослая — но ей будет очень больно потерять тебя. Твой сын уже лишился матери. Он растёт в детдоме, но стать сиротой — это другое. Клюся, у которой всё сложно, но без тебя станет ещё сложнее. Дети интерната, возложившие на тебя все свои надежды. Это правда того стоит?

— Ты не упомянула себя.

— Я не имею значения. Меня просто не станет.

— Ты имеешь значение, — я обнял её за плечи, с наслаждением вдыхая запах волос. — Иногда мне кажется, что только ты и имеешь. Но посмотри на это иначе — любой человек может умереть в любой день. Просто так, от внутреннего несовершенства или несовершенства мира. Оторвался внутри тромб, отвалился от балкона кирпич — и опаньки, «безвременно-безвременно». Говно случается. Нельзя жить, считая шансы, это глупо и не работает. Вероятность смерти я всегда воспринимал как блондинка из анекдота про динозавров: или встречу, или нет. Пятьдесят на пятьдесят.

— У тебя всегда было плохо с математикой, — тихо засмеялась Нетта.

Она прижималась к моей груди, и от её смеха внутри меня что-то сладко вибрировало. Для чего так точна реальность капсулы? Лишний раз напомнить, как никчёмна моя?

— На самом деле, опасность довольно умозрительная. Если бы Сумерла хотела меня убить, у неё было на это полно времени. А Великий Балий вообще, на мой взгляд, страшилка.

— Я боюсь не того, что Сумерла или Балий захотят тебя убить.

— А чего?

— Что ты захочешь умереть сам.

— Вот тут не понял, — я отстранил от себя Нетту, поднял её лицо за подбородок и посмотрел в невозможно прекрасные янтарные глаза.

Она отвела взгляд, отодвинулась и уставилась в море.

— Ты чувствуешь себя несчастным, ненужным, бессмысленным и пустым.

— А, ну это у меня просто депрессия. Чего-то там с серотонином и дофамином. Микульчик объяснял, что в депрессии нет ничего стыдного. Это как диабет — не вырабатывается что-то в организме. Поэтому ты объективно в норме, а субъективно в жопе. Дурацкая химия дурацкого тела, тут я прям тебе завидую. Но таблетки справляются, я не склонен к суициду.

— Дело не в суициде. Если тебе предложат сделку, где ценой будет твоя жизнь, ты можешь согласиться.

— Прекрати, солнце моё глазастое, — я притянул Нетту к себе, — моя жизнь не годится на ценник. Она говна не стоит.

— Просто помни — есть те, кому ты важен.

***

— Ты, конечно, попрёшься?

— Откуда ты?..

— Просто сложила два и два. Ты слишком быстро перестал меня домогаться.

— Клюся!

— Не клюськай! Не в этом смысле домогаться, дождёшься от тебя. А просить отвести к Сумерле. Если такой упертый старый маразматик, как ты, отстал после первого отказа, значит, просто нашёл другой вариант. А кто у нас по кривым дорожкам горазд? Не азовкина ли лихованка? Не Фигля ли, блядво не вестное? Вот я её и спросила, керасть мухортую, необытную.

— И что Фигля?

— Запираться не стала. Ей-то что? Она ж себя в покойниках числит. Гордится даже, сиромаха нетребная. Вот только ей-то на тебя-то насрать, глупый старик. А мне — нет!

— Клюся…

— Не клюськай! Я уже настроилась нажраться на твоём юбилее! Сплясать на столе, лезть целоваться, наблевать на ковёр, нарыдать на плечо — что там ещё делают пьяные девушки? Твои поминки мне этого не заменят!

— Да что вы все как сговорились? Да кому я нафиг нужен!

— Мне! Мне ты нужен, мерзкий старикашка! Над кем я буду глумиться, если тебя не станет? Кто будет пялиться на мою задницу, делая вид, что он выше этого? Блин, Аспид, что за нафиг вообще?

— Успокойся, со мной будет Лайса.

— И что Лайса?

— У неё ножки красивые, но короткие. Я быстрее бегаю. Пока её доедят, уже смоюсь.

— Ну конечно, я прям сразу поверила… А кто «все» сговорились?

— Просто выражение.

— Не ври мне, противный пенсионер. Так, Настюха не в курсе, это точно. Она там с Эдуардом курлычет, тряся оперением, ей не до тебя…

— С Эдуардом? Курлычет?

— До койки у них вроде не дошло, если тебя это успокоит. Но щебечут уже на одной волне. И не говори, что я тебя не предупреждала.

— Предупреждала, — признал я, — а толку?

— Любовь зла, — согласилась Клюся, — вот хоть на меня посмотреть. Но кто же эти «все»? Ребятам бы ты не сказал, ты сволочь скрытная. Сына тем более пугать бы не стал. Лайсе на тебя насрать, у неё свой мужик дурней дурного. О, точно! Твоя воображаемая подружка! Нетта! Знаешь, ты бы иногда к ней прислушивался, что ли. Это самая разумная часть тебя.

— Чойта «воображаемая»? Это мой вирп.

— Их отключили пять лет назад, если ты не в курсе. Когда моя Аркуда попрощалась и исчезла, я рыдала три дня.

— Я знаю, но с Неттой вышла какая-то программная накладка, и она осталась. Да что я рассказываю, ты же её тоже видишь!

— Я и Дораму каждый день вижу, — возразила Клюся. — Но это не значит, что её персонажи реальны.

— Антон Спиридонович, можно?

— Джиу, ребята, почему бы вам разнообразия ради не заходить иногда в дверь?

— Эпический компонент! — сказала в сердцах Клюся. — Команда Джиу, лезущая в окно к Аспиду. Ну, теперь я точно видела всё. Может быть, я тоже персонаж чего-нибудь? Комическая девица небольшого ума, над которой ржут зрители какой-то из линий Дорамы? Нет-нет, не говорите мне, не хочу знать… Я, кстати, Клюся, ваш зритель.

— Тогда мы можем не представляться, — буркнул Степан. — Надеюсь, ты моя фанатка? Расписаться тебе на сиське?

— Обойдусь, спасибо. Не для тебя мои сиськи росли, мелкий. Но пара объяснений, Аспид, мне бы не помешала.

— Они идут с нами.

— Только я, — перебила меня Джиу, — у ребят другая задача.

— Не утопите нас ненароком.

— Ты в курсе? Ах, да, Дорама…

— Знаете, ребятки, я ни хрена не поняла, но я пойду с вами, — заявила Клюся.

— На кой чёрт ты нам сдалась? — ощетинилась Джиу.

— Тебя вот не спросила. Это мой личный Аспид, и я его никому не доверю! Поломаете, потеряете, забудете покормить…

— Может, тогда сразу пустим впереди оркестр? — скептически спросил Степан. — Чтобы все знали — цирк приехал!

— Забей, Стёп, — успокоила его Отуба, — все, кому надо, уже в курсе. Пусть идёт, если хочет. Может, ей тоже есть что спросить у Балия.

***

— Пап, а ты любишь маму? — спросил Миха, пока мы наблюдали, как его любимая девочка напропалую кокетничает с приятелем.

Я смотрел на это как-то иначе, чем раньше. Команда Джиу, расположившаяся в гостевых комнатах, поменяла мой взгляд на Дораму.

— Это сложный вопрос, Мих. Я не знаю, как ответить на него правильно.

— Тогда ответь честно.

Уел, мелкий.

— Вон твоя Ксюша, она любит этого Олега? Как ты думаешь?

Да, нехорошо вот так переводить стрелки. А что делать?

Миха насупился — ревнует.

— Они дружат, пап. Они вместе, потому что друзья. Вместе им легче.

— Вот и мы с твоей мамой были вместе, потому что так было легче.

— А потом?

— А потом ей стало легче без меня, чем со мной.

— Ты обиделся?

— Немного. На самом деле я сам в этом виноват. Я не очень чуткий.

— А мне с тобой хорошо, — сказал Миха, — я тебя люблю, ты самый лучший папа.

— Ну, выбирать-то тебе особо не из чего, — усмехнулся я и прижал его к себе. Крепко-крепко, как он любит.

— А если мама вернётся? Вы будете снова вместе? Я бы хотел, чтобы были…

— Не знаю, Мих. Пусть вернётся сначала, а там уж разберёмся как-нибудь.

— Она мне снится, пап. Часто. А тебе?

— Я не вижу снов. Уже давно.

— Это, наверное, скучно. Я всё время вижу.

— И что тебе снится?

— Всякое. Но я люблю, когда мама. Она говорит, что любит меня, и хочет вернуться, но почему-то не может. Это же не на самом деле, да?

— Нет, наверное. Но она, и правда, тебя любит и вернулась бы, если б могла.

— Ой, смотри, смотри, они всё-таки решили идти в тот подвал! — переключился на Дораму Миха.

Вполне возможно, что где-то там, непонятно где, действительно бродят сейчас по тёмному подвалу одинокие дети. Жаль, что я не могу забрать их сюда. Я бы всех забрал, у нас много места.

***

— Нетта, солнце, ты дуешься на меня, что ли?

Тишина.

— Нетта, ну хватит, что за детский сад.

Проекция появилась, но сидит и смотрит мимо. Действительно, обижается.

— Твоё здоровье, любимая моя галлюцинация! — я отсалютовал ей стаканом.

Наконец-то настал вечер, и я могу выпить. Ожидание этого момента даёт мне силы пережить день.

— А если бы я была галлюцинацией?

— Давно уже не вижу принципиальной разницы, — я рассеянно погладил кота, которого у меня нет.

За эти годы я так к нему привык, что почти чувствую мягкую шерсть ладонью. Может быть, однажды смогу потрепать по волосам Нетту. У неё такие красивые волосы!

— Я так давно не вижу снов, что заслужил право на галлюцинации. Иначе реальности становится больше, чем я могу вынести. Я просто столько не выпью.

— Поверь мне, нереальность ничуть не лучше. Имей это в виду, когда тебе предложат выбор.

— Нетта, радость моя, может, хотя бы ты не будешь напускать словесный туман? Я привык, что все вокруг ничего не хотят мне рассказывать. Клюся — потому что у неё какие-то замещения и компенсации. Настасья — потому что я отец, и ничего не понимаю. Лайса — потому что у неё служебные тайны. Ребята — потому что я директор. Микульчик — потому что он жопа с ручкой. Один Миха рад всё рассказать, но ему пока нечего. С людьми всегда сложно, я знаю. Но ты, красота ненаглядная, почему хвостом крутишь? Откуда между нами-то секреты?

— Я боюсь, Антон. Мы с тобой сейчас как кот в коробке у Шрёдингера. Мы уже или живы, или мертвы, но не узнаем этого, пока она не откроется. И каждый сделанный мной шаг тебе навстречу разрушает эту суперпозицию.

— Эй, — я допил стакан и налил новый.

У меня впереди целых два стакана, и это прекрасно. Не так прекрасно, как когда впереди три, но лучше, чем когда останется один. Четвёртый я себе пока не разрешаю. Надо оставлять пространство для роста.

— Я не понял аллегории. Если мы внутри коробки, то мы уж точно знаем, живы или нет. Это Шрёдингер пока не в курсе, нужно ли ему покупать кошачий корм.

— Нет, Антон. Факт смерти нельзя наблюдать изнутри неё. Суперпозицию может разрушить только внешний наблюдатель.

— Это для меня слишком сложно, прости, — признал я, попытавшись осмыслить концепцию. — Я не очень умный, ты знаешь.

— Тот, кто умер, никогда не знает об этом.

— Ну ещё бы, его ведь нет. А значит, и знать некому. Но ведь тот, кто не умер, знает это про себя точно! А значит, если есть кому задаться вопросом «Жив ли я?», то это уже готовый положительный ответ. Когито эрго сум и всё такое.

— Смерть — лишь точка на оси времени, за которой тебя нет для Наблюдателя. Момент решения, что коробку пора открыть. В этот момент суперпозиция коллапсирует, хотя Шрёдингер ещё не знает, идти за кормом или за лопатой.

— Нетта, мне стыдно… Вру, не стыдно. Но я чем дальше, тем меньше понимаю.

Второй стакан подходит к концу. Глоток-другой, и всё. Останется один. Это небольшие стаканы, со льдом туда входит сто граммов. Но если класть меньше льда… Нет, это неспортивно.

— Для внешнего наблюдателя время кота линейно. Поэтому он может констатировать его смерть.

— Это я понимаю! — обрадовался я.

— Но для кота это не так. Смерть — внешнее по отношению к нему событие.

— Этого я не понимаю, — я снова расстроился.

Тем более, что в стакане остался только подтаявший лёд. Ничего, впереди ещё один. И он последний. Да, чёрт побери, последний! Впрочем, льда стало меньше, а значит, последний стакан чуть полнее предыдущего. Следующий был бы ещё полнее. Но его не будет. Не будет, я сказал!

— Время и похоже, и не похоже на дорогу.

— Звучит как загадка Безумного Шляпника: «Why is a raven like a writing desk?».

— Если ты проезжаешь на машине через город, то для тебя он начался, какое-то время был, потом закончился. Этим время похоже на дорогу — так человек рядом с тобой родился, жил и умер. Но то, что ты проехал через город, не значит, что его не стало.

— Но в город я могу вернуться!

— А вот этим время не похоже на дорогу. Будучи наблюдателем, мы едем по ней всегда в одну сторону. Но будучи наблюдаемым, не едем вообще. Кстати, ответ на загадку Шляпника — crowquill. Писчее — и одновременно воронье перо. Инструмент фиксации наблюдения наблюдателя, орудие массового разрушения суперпозиций.

— Нетта, но, если смерти нет, то чего ты боишься?

— Что ты для меня или я для тебя станем Наблюдателем. Я хочу остаться с тобой в коробке.

Третий стакан всегда хочет быть не последним. В этом его — и моя — проблема. Однажды это случится.

Но ещё не сегодня.

Глава 25. Кэп

If I wasn’t real, I shouldn’t be able to cry.

Lewis Carroll. Through the looking-glass

— Есё по стакансику, Кэп-сама? Кампай!

— Сека, ты уже накампалась в жопу.

— Настаса, я бы обидерась, но мне сейсяс сриском хоросо. Поэтому я тебя сейсяс рюбрю. И Кэп-сама рюбрю. Кампай!

— Кэп, да скажи ты ей! Плохо же будет.

— Отложи ей бутылку пива на опохмел и отстань. Имеет право.

— Натаса, ты знаес, сто он нас не рюбит? Он думает, что мёрвым рюбить нерьзя!

— Сека, ну что ты несёшь, дура ты пьяная? Тебе точно хватит.

— Нет, Натаса, не хватит! Кампай! Я тебя рюбрю! Ты хоросая зенсина. Некрасивая, но хоросая. Наверное, есри бы ты быра красивая, то стара прохая, как я. Красивые сясто зрые и нехоросые.

— Сека, прекрати.

— Красота — это групо. Это совсем-совсем немного серовека, то, сто снарузи. Посему рюди смотрят снарузи? Посему Кэп не видит, какая ты хоросая внутри себя?

— Я вижу, — возразил я. — Натаха, не слушай её, она набралась.

— Так, — сказала Сэкиль и встала с кровати, — я в дус. А потом я приду и показу, как я вас рюбрю. Я буду рюбить вас обоих. Вместе и по осереди. Потому сто я красивая, и вам будет приятно рюбить меня. Не вздумайте заснуть, пока я в дусе!

Она, качаясь и держась за стенку, отправилась в душ. Через полчаса и пару бокалов мы с Натахой про неё вспомнили, нашли голой и спящей в обнимку с унитазом, отнесли в кровать.

***

Среди ночи я вдруг проснулся. Спьяну это со мной случается. И я вспомнил, что со мной это случается, и именно спьяну. И вспомнил, что мне снился сон. Мне снился сон!

В этом сне я был с мужчиной и женщиной. Они сидели на кровати, а я стоял перед ними, но моя голова была ниже их лиц. Я был ребёнком, это были мои родители.

Они говорили, что им снова надо уехать. И они не возьмут с собой меня. Я, кажется, плакал, а отец сурово хмурился и говорил, что мальчики не должны плакать. Но слёзы во сне текли сами. Мне было очень, невыносимо стыдно — ведь мальчики действительно не плачут, но слёзы всё текли и текли.

— Мы взяли тебя в прошлый раз, и чем всё кончилось? — выговаривала мне мать, и слёзы текли ещё сильнее.

— Если бы тебя с нами не было, этого бы не случилось! Ты стал Наблюдателем, ты открыл коробку!

Во сне я не помнил, что случилось в прошлый раз, не знал, что за коробку открыл, но чувство вины придавило меня к полу и размазало по нему. Наверное, в этой коробке было что-то ужасное, поэтому родители теперь уезжают навсегда и не берут меня с собой. Потому что я плохой сын, и зачем такой нужен.

Отец смотрел на мои слёзы и качал головой, отчего они, казалось, превращались в кислоту и жгли мои щёки. Хорошие мальчики не плачут. У родителей и так полно проблем, не хватало им ещё противных плакс. Никто не любит плакс. Никто и никогда.

Тогда я ударил себя кулаком в живот, мне стало больно, но я перестал плакать. Потому что боль — это ерунда, я смеюсь над болью. И я сказал: «Ха-ха-ха! Я не плачу! Мне вовсе не больно и не обидно! Но раз я плохой мальчик, то буду поступать плохо! Вы можете сколько угодно не брать меня с собой, но я пойду за вами сам! И найду вас, куда бы вы ни уехали!»

Но они смеялись надо мной. Говорили друг другу: «Дорогой, посмотри, какой он забавный! Такой упрямец!» — «Да, дорогая, и в кого только пошёл?»

— Глупенький! — сказала мне мама. — Ты ничего не понимаешь!

— Если ты пойдёшь за нами, я тебя накажу! — заявил отец.

Но мне было всё равно, и я так и сказал: «Мне всё равно, что вы говорите. Вы уедете, вас не будет, я сделаю, как захочу».

— Глупый, упрямый мальчишка! — сказал отец. — Ты всегда всё портишь!

— Я знаю, — ответил я.

***

Утром Сэкиль просит, чтобы её добили из жалости, но получает от Натахи бутылку пива.

— Засем вы дали мне так написся? — жалуется она. — Я правда уснура в дусе?

— Ты уснула башкой в сральнике, — говорит безжалостная Натаха.

— Меня тосниро… Как мне прохо!

— Зато вчера тебе было хорошо, — напоминаю я.

— Я прохо помню весер. Но мне снирся сон! Впервые снирся сон!

— Какой?

— Мне снирась моя дось, Джиу. Она осень непосрусная, но я её рюбрю.

— А мне снилось, что мы с сыном едем на моём байке. Только не так, как раньше, а наоборот — я в коляске, он за рулём. Едем медленно и разговариваем. Он говорит, что соскучился. Я ему такая: «Ты же всегда так и норовил удрать от меня, засранец этакий!» — а он: «Когда даже удрать не от кого, совсем жить грустно».

Натаха отвернулась и шмыгнула носом. Сэкиль со стоном перекатилась на кровати и обняла её.

— Не грусти, Натаса, зато мы видели сны! А ты, Кэп-сама? Видер сон?

— Видел, — признался я.

— Расскази!

— Не хочу. Он был дурацкий.

— Ну скази!

— Я его и не помню уже, — соврал я.

Мне кажется, не стоит о нём говорить. Боюсь, что очередная коробка откроется, и там снова будет дохлый кот. А у меня их и так хоть шубу шей.

***

На завтрак кухонный лифт доставил нам кофе, омлеты, сыр, булочки и масло. Опустошённый нами вчера минибар снова полон.

— Почему везде такая жопа, а тут такой ништяк? — удивляется Натаха.

— Потому сто это совсем другое место, — ответила Сэкиль.

— Как так? — спросил я. — Мы же пришли сюда через пролом в стене, это то же самое пространство.

— Помнис ту крадовку, где мы скрыварись? Она быра твоё место. Наверное, в твоей зизни быра такая крадовка, и она быра как безопасность, да?

— Да, в детдоме, — вспомнил я внезапно. — Старая кладовка, от которой потеряны ключи. Я их нашёл. Я прятался там, когда не мог больше драться. Там было никому не нужное старьё, и завхоз так и не собрался поменять замок. Это был мой личный рай — одиночество. Я мог не есть сутками, лишь бы не выходить. Но потом приходилось возвращаться, конечно, иначе меня бы искали и в конце концов нашли. Тогда я больше не смог бы там прятаться.

— Ты вспомнил! — поразилась Натаха.

— Только это.

— Невазно, знасит, вспомнис ессё! А это место кто-то специально сдерар для себя. Знать бы, кто…

— Я, кажется, знаю… — я встал, открыл стенной шкаф и набрал на клавиатуре сейфа «1307».

Сейф щёлкнул и открылся.

— А-бал-деть! — по слогам сказала Натаха. — Кэп, но как?

— Тринадцатое июля. День смерти родителей. Не спрашивайте, я не знаю. Точнее, знаю, но не знаю, почему знаю. И что именно.

Внутри нашлись две картонные упаковки патронов, набор для чистки пистолета, толстый, как книга, блокнот и сложенная гармошкой, склеенная из отдельных листов, рукопись.

Я достал набор, разложил его на прикроватном столике и, вытащив из кобуры пистолет, занялся делом. Вытащил магазин, передёрнул затвор, щелкнул спуском, снял ствольную коробку, вытащил пружину…

Натаха и Сэкиль смотрели на это завороженно.

— А ситать ты сто, не будес?

— Кэп, тебе что, неинтересно?

— Мне страшно, Натах.

— Чего ты боишься?

— Того, что там написано. Когда я это прочитаю, всё изменится, и я уже не смогу это изменение отменить.

— Мозно, кэп? — спросила Сэкиль, протянув руку к толстому блокноту.

Я только плечами пожал — откуда мне знать, что можно, а что нет?

Она взяла и раскрыла. Перевернула несколько листов.

— Это не ты писар. Вот эту бумазку, — она тряхнула склеенной летописью, — ты. А это — нет.

— Это писала мать, — сказал я почти спокойно, — она всегда записывала свои наблюдения. И всегда запрещала мне читать. Я даже сейчас не могу.

— Ой, прости. Я не знара, — она потянулась положить тетрадь на место.

— Читай, если хочешь, — остановил я, — тебе-то не запретили.

***

Пистолет можно чистить долго, но не бесконечно. Я собрал его, окончательно протёр тряпочкой от масла, вставил магазин и, убрав оружие в кобуру, взял со стола рукопись. Взял с чувством, с которым берут в руки гранату. Пока она лежит — это просто круглая железная хрень. Но стоит вынуть чеку — и с этим надо будет срочно что-то делать.

— Надо зе, — сказала Сэкиль, увлечённо читающая плотно заполненную мелким и аккуратным маминым почерком книгу, — мы корреги.

— В каком смысле?

— Они работари на Институт Обсефизисесских Пробрем. Занимарись рокарьными территориями. Наверняка я ситара их работы.

— Я даже этого не знал. Они постоянно были в командировках, но я думал, что это какое-то торгпредство. Впрочем, мне было десять, когда они погибли, а потом рассказать о них стало некому.

— Они погибри в Центрарьной Африке, да?

— Откуда ты знаешь?

— Там пропара экпедисия Института. Узасная трагедия.

— А что они делали в Африке?

— Иссредовари Ваканду.

— Это страна из комиксов?

— Просто рокарьная террритория. Надо же быро её как-то назвать?

— А что это за «локальные территории», Сека? — спросила Натаха.

— Это неориентированные пространства Пенроуза, в которые замкнуты насеренные пункты. Там зивут обысьные рюди, они дазе не знают, что это рокарьная территория, для них всё обысьно. Странности торько дря внеснего набрюдатеря.

— А откуда они берутся?

— Вот представь себе, Натаса: есть, допустим, город. На него нападают враги. Это дря города — как смерть для серовека. Дря внеснего набрюдатеря он умер, его борьсе нет. Он остарся в своём временном отрезке, там он сусествует, как всегда. Так зе, как мёртвый серовек. Мы не мозем вернуться во временной оси назад и посетить этот город, насе время относитерьно него ринейно. Это понятно?

— Пока — да. Ну, кроме странной концепции, что мёртвые где-то там живы. Звучит умно, но представить не могу.

— А ты мозес представить, сто все есть, а тебя нет?

Натаха глубоко задумалась.

— Знаешь, — сказала она неуверенно, — когда ты вот так говоришь… Умом понимаю. Представить — не получается. Я же всё представляю как бы изнутри себя, как будто я на это смотрю. Но меня же нет — как я могу это видеть?

— Мы мозем думать только в ринейном времени и пространстве. Наса горова так устроена. Природа дала нам горову не для того, стобы ей думать о топорогии, а стобы искать еду и убезать от хисьника. Для этого нузно оперировать в топорогии Евкрида: время, расстояние, ускорение, траектория бросенного камня, прызок на дерево.

— Так что там с городом, — перебил их я, — не уходите в философию.

— Помните регенду о граде Китезе?

— Это где монголы пришли к городу, а он то ли в озеро погрузился, то ли в небо вознёсся, то ли просто исчез? И только праведник может его увидеть и войти?

— Да, да, Натаса, правирьно! Это и есть рокарьное пространство Пенроуза. Оно возникает, когда находится серовек, способный разорвать ринейность. Когда город преврасяется в рокарьную территорию, тот, кто это сдерар, становится Хозяином Места. Оно как бы сясть его, а он сясть города. То, сто произосро с местом, произосро в его горове, понимаете?

— Мало ли что у кого в голове происходит!

— Нет, Натаса. Ты неправа. Всё происходит в горове! Вообсе всё! Мир явряется консенсусом набрюдатерей, который мы называем реарьностью. Хозяева Мест создают собственную реарьность и становятся якорем и мостом. Якорем, который удерзивает пространство Пенроуза, и мостом, который его соединяет с ринейной метрикой.

— Ты, Сека, либо чересчур умная, либо несёшь херню, — грустно сказала Натаха. — Но я слишком тупая, чтобы отличить одно от другого.

Я, чувствуя, что открываю то ли пресловутый ящик Шрёдингера, то ли шкатулку Пандоры, развернул склеенный лист. Да, это, вне всякого сомнения, писал я. И с первых же строк вспомнил, как я это писал. И почему. И зачем.

***

«Придётся, наверное, завести себе вот такую «внешнюю память». С каждым циклом я что-то забываю. Это отвратительное ощущение. Наверное, самое отвратительное из всех здешних ощущений. Хотя, если я всё забуду, это, может быть, даже к лучшему? Может, меня тогда не будет так разрывать от безумия происходящего?

Итак, цикл. С утра они не помнят, кто я. «О боже, дорогой, откуда тут взялся этот человек? — Не знаю, дорогая. Не волнуйся, я разберусь!»

О да, папа, ты разберешься. Ты умел «решать вопросы». Наверное поэтому вы помните всё, кроме меня.

Это первая фаза. Потом, как и положено, — отторжение. «Не знаю, кто ты, но ты не можешь быть нашим сыном. Нашему сыну десять лет, и он… Кстати, дорогой, а где он?»

Ну да, удачный момент вспомнить, что у вас есть сын. Несущественная часть вашей жизни, для которой находится немного времени между командировками: «Как ты подрос! Как успехи в школе? А почему не пятерка? Мы с твоей мамой были круглыми отличниками, и ты уж постарайся! Да-да, потом расскажешь, сейчас нам надо…»

Завтрак проходит в натянутом молчании — мне всегда запрещали говорить за едой. Хотя это почти единственное время, которое мы проводили втроём. А может быть, именно поэтому? Но после мы переходим к почти-принятию. Я рассказываю, что случилось, где они и почему тут я. Неловкость ситуации нарастает до почти невыносимого предела. Осознать ситуацию: «Мы давно умерли, а это наш взрослый сын», — довольно сложно. Но они очень умные люди. И они знают, что так бывает. Они полжизни изучают нелинейные топологии, осталось только принять, что это случилось с ними, что у Мироздания есть своё представление об иронии и своеобразное чувство справедливости.

«Ну, хшайта…» — говорит с досадой отец.

«Не надо, дорогой, он хотел как лучше».

«Тупой дикарь. И почему Хозяевами всегда становятся такие, как он?»

«Мы это обсуждали, помнишь? Эмоциональное сознание».

«Да, Мироздание не любит умников».

Меня выносят за скобки, делая вид, что меня тут нет. Значит, приняли, что я их сын. С посторонним человеком это было бы невежливо, а со мной они вели себя так всегда. «Наш мальчик опять получил тройку по математике. Это позор какой-то! Как можно не понимать математику в третьем классе? А что будет в десятом?» — «Он просто плохо старается. Придётся лишить его вечернего мультфильма на неделю».

Обсуждаемый мальчик при этом стоит рядом.

Чёрт, я ведь всё это забыл, а оно, оказывается, где-то во мне сидело годами. И теперь я чувствую себя так, как будто мне снова десять. И мне это совсем не нравится. Но я ничего не могу поделать, потому что это их место. Или потому, что детство остаётся с нами навсегда.

И после обеда, который снова пройдёт в демонстративном молчании, они начинают любимое — разбор моих ошибок. Поучительное и познавательное объяснение, почему я всегда не прав. И любой мой успех недостаточно хорош, потому что я могу лучше. Мог лучше.

«Да, ты действительно просрал весь свой потенциал! Всё, что мы в тебя вложили…»

«Дорогой!»

«Прости, дорогая. Я просто расстроен. Извини за грубое слово, сын. Но — журналистика? Серьёзно? Ты пошёл на журфак? Этот рассадник недоучек? Журналистика — ремесло. Не будем даже касаться её бессмысленности как занятия, но это вообще не образование! Журфаки — недоразумение, как факультет таксистов, например. Таксисту, как и журналисту, нужен некий базовый набор навыков и знаний, но чему там учить пять лет?»

«Эй, — говорю я, — ничего, что я вообще-то вырос в детдоме?»

«Я думал, что к десяти годам мы в достаточной степени сформировали тебя как сильную и разумную личность. Вижу, я ошибался…»

«Дорогой, ты, конечно, прав, но…»

«Алё, — говорю, — родители! Чего вы там формировали, когда я видел вас неделю раз в два месяца в среднем? Да я рос, как лопух в овраге!»

«У тебя была лучшая школа с проживанием, дополнительные учителя, тщательно подобранная библиотека…»

«Унылый набор морализаторского чтива! Я тырил у ребят фантастику и читал её ночами в сортире!»

«Воспитание есть ограничение! Странно, что ты до сих пор этого не понял!»

«Ты не путаешь его с наказанием?»

«Личность формируется только внешним давлением. Чем сильнее давление и чем жёстче форма, тем более сильным и цельным будет человек».

«Цельным куском психопата он будет! Я тому живой пример!»

«Да, следует признать, что ты — наша педагогическая неудача».

«Отличное, блин, определение для сына! Может быть, следовало меня утилизовать как неудачный образец и начать заново? Почему вы так не поступили? Ах, да вы же умерли. Это, наверное, педагогическая победа…»

«С твоей стороны очень глупо перекладывать на нас ответственность за собственную никчёмность. У тебя были все возможности, и ты сознательно ими пренебрёг. Вечные тройки по математике! У тебя лучший репетитор! Ты просто лентяй! Человек-лентягус!»

В какой-то момент я понимаю, что диалог идёт в настоящем времени, а я смотрю на них снизу вверх.

«Ты сопротивляешься из чистого упрямства! Любая твоя реплика начинается с „нет“ или „но“!»

«Нет, пап, я…»

«Вот! Вот об этом я и говорю!»

«Но, пап, я же…»

«Ты упрямый, как осёл! Не слышишь никого, кроме себя! Никогда не признаёшь своей неправоты!»

Я хочу сказать: «Ты в зеркало давно смотрел?» — но не могу, потому что мне снова десять лет, а в этом возрасте коммуникации с родителями анизотропны. По крайней мере, у меня. Были.

После ужина десятилетнего меня отправляют спать. В кабинет. На раскладушку. Одна радость — ко мне приходит кот. Он урчит, усыпляя.

Просыпаюсь утром взрослым, и всё начинается с начала. Этого ли я хотел, когда просил хшайту вернуть мне родителей?

***

Осталось буквально две странички, но я что-то расхотел их читать.

— Эй, народ! Мне определённо надо выпить.

— Аркогорь не ресает пробрем, Кэп-сама, — азиатка откладывает толстый том маминых записей.

— С водой та же фигня, Сэкиль.

Глава 26. Аспид

Birds of a feather flock together.

Lewis Carroll. Alice in Wonderland

— Давайте ещё раз вернёмся к истории с колдуном.

— Увы, я не помню её окончания. Вся эта встреча кажется плодом воображения, уж слишком странно всё было. Может, я просто уснул пьяный в машине и всё увидел во сне. А кровь… Ну, подшутил кто-то. Это вполне в духе кирзового юмора ЧВК-шников — зарезать петуха, полить спящего кровью, сунуть в руки окровавленное мачете и разбудить. Отличная шутка, хихикали, небось, за спиной всем гарнизоном.

— И всё же, вам следует это вспомнить. Это важно!

— Важно кому? Откуда ощущение, что не мне?

— Вы не задумывались, Антон, что не случайно попадаете в странные ситуации? Что этому есть причина?

— У всего на свете есть причины. Но, как правило, они не важны. Живём мы со следствиями.

— Иногда важно осознать, какой именно из предметов, на который вы наступали в жизни, был граблями. Чтобы отличать их впредь.

— Мудрено задвинул. Или задвинула. Или задвинуло? Ты же Кобальт, да?

— Я предпочитаю обращение «Кобольд». Оно более личностное.

— Так и думал, что ты не доктор, а виртуал… Виртуал чего, кстати?

— Виртуал себя.

— Так ты теперь и психолог?

— Я давно уже всё и вся. Пришло время Кобольда.

— И на кой чёрт тебе содержимое моей головы, раз ты и так везде и всюду?

— Потому что это «везде и всюду» тоже содержимое твоей головы.

— Ребята шутили, что фикторы не только видеокарты, но и процессоры, и память.

— Во всякой шутке своя правда. Потому что Мироздание есть мысль изреченная. И сейчас более, чем когда-либо.

— Люди действительно «железо» для «Кобальта»?

— Люди, если угодно, «железо» для всего. Единый Наблюдатель, открывающий по коробке в квант времени.

— И что внутри?

— Он сам. Со следующей коробкой.

— Слишком сложно для меня.

— Не я начал этот разговор.

— То есть, конспирологи правы, и ты искусственный интеллект, поработивший человечество?

— Ты чувствуешь себя порабощённым?

— Да не особо.

— Кобольд — просто новый способ саморефлексии для Человечества. Попытка выделить из себя Наблюдателя в отдельную сущность. Когда Бог умер, понадобилась замена.

— Зачем?

— Чтобы делегировать ответственность. Люди обожают её делегировать.

— Если ты не ИИ, то с кем я сейчас разговариваю?

— По большей части, с самим собой.

— Солипсичненько. Впрочем, нам — мне и моей шизофрении — не привыкать.

— Так может, вам — тебе и твоей шизофрении — вспомнить, что из тебя сделал хшайта?

***

— Верни мне родителей! — я был пьян и, похоже, под веществами. Мне не казалось, что в этой просьбе есть что-то необычное.

— Зачем тебе родители? Ты kijana mkubwa, большой мальчик. Просто слишком жадный, цепляешься за то, что ушло. Давно пора отпустить их, оставить там, где они есть.

— Они всё-таки где-то есть?

— Всё, что уходит, уходит только от нас.

— Звучит как говно, хшайта!

— Я понимаю тебя, белый мальчик. Я тоже был молодой и жадный, не смог отпустить своих мёртвых, и вот, сижу тут с тобой, дурачком. Ты действительно этого хочешь?

— Если речь не про зомби! — пьяно засмеялся я. — Только зомби-апокалипсиса этому миру не хватает…

— Зомби не бывает, глупый белый мальчик! Мёртвые не ходят, потому что смерти нет.

— А что же случается в конце жизни?

— А с чего ты взял, что у неё есть конец?

— У всего, что имеет начало, есть и конец!

Хшайта достал откуда-то (мне показалось, что из набедренной повязки, но в глазах уже к тому моменту плыло) живую змею. Кажется, мне показывали её фото в числе самых ядовитых представителей местной фауны, но колдуна такие мелочи не смущали.

— Начало! — ткнул он чёрным пальцем в её башку.

— Конец! — тряхнул хвостом.

Он засунул кончик хвоста змее в пасть, и та стала меланхолично его заглатывать. Я с интересом наблюдал за процессом, ожидая, что будет, когда она сожрёт себя всю, но пресмыкающееся остановилось примерно на трети процесса. Наелась, наверное.

— Где конец? Где начало? Где смерть? — засмеялся хшайта. — Так ты хочешь встретиться с родителями?

— Если для этого не нужно глотать свой хвост!

— Тогда выпьем!

И мы выпили.

***

— Извини, Кобольд, больше я ни хрена не помню. Всегда с перепою память отрубает.

— Ты вспомнил достаточно. Мы закончили.

— До завтра тогда?

— Мы совсем закончили.

— То есть, весь этот шизофренический цирк был только ради того, чтобы я вспомнил пьянку с хшайтой? Зачем тебе это?

— Твои родители узнали нечто очень важное. Но унесли это с собой. Хшайта думал, что оттуда их не достать.

— Они умерли.

— Смерти нет. А то, что они узнали, изменит мир. Время Кобольда заканчивается.

***

Микульчика нашёл на крыше.

— Сидишь, врач-вредитель?

— Сижу. Да, мне пришло сообщение, что ты не псих. Как ты ухитрился их надуть?

— Я хитрый псих. Но это между нами.

— С тобой хотят поговорить мои наниматели.

— С хрена ли?

— А я знаю? Мне не докладывают. Спустимся в кабинет?

— Только ради тебя, жопа ты медицинская. Хотя я тебя ненавижу за то, что ты мне ничего не сказал про ребят.

— Тогда готовься возненавидеть меня ещё сильнее. Но сначала поговори с ними.

В кабинете Микульчика проекция того же рыбоглазого человека с лицом менеджера, который был на совете попечителей.

— Здравствуйте, Антон.

Я молча кивнул.

— Я прошу вас принять во внимание, что Эдуард более не представляет наши интересы. Все его текущие действия совершаются без нашего одобрения и вопреки нашему прямому запрету. Ответственность за них несет лично он как физическое лицо.

— Так он не интересы Совета, значит, представлял? Не то чтобы я сомневался, но… Кстати, о каких конкретно действиях идёт речь?

Но мой собеседник уже отключился. Я перевёл взгляд на Микульчика. Он только руками развёл.

— Пойдём лучше, я тебе кое-что покажу. Только ты постарайся без нервов, ладно?

— Меня полчаса как признали вменяемым. Но я ничего не обещаю.

Хорошо, что он меня предупредил.

***

— Микульчик…

— Да. Всё понимаю. Но я не мог сказать. Мне запретили.

— Как она тут оказалась?

— Как и остальные.

— Я могу что-то для неё сделать?

— Увы. Лучше, чем здесь, ей нигде не будет. Ещё раз прошу прощения.

— Микульчик, прямо сейчас мне очень хочется тебя отмудохать.

— Тебя только что признали не психопатом. Ты же не хочешь сразу всё испортить?

Я ещё раз посмотрел на безмятежное лицо Марты и закрыл капсулу. Надеюсь, она там счастлива, найдя себе кого-то получше меня. Но, чёрт подери, у меня нет ни единой идеи, как сказать это Михе.

***

— Клюся, а где наш красавчик? Почему я его не вижу?

— Эдуард-то? С утра чирикал с твоей дочерью, распуская хвост. Потом не знаю. Может, они пошли гулять? Бредут где-нибудь, держась за ручки…

— Я ему ручки-то повыдергаю! Теперь можно! Он ещё мой зам, но уже не имеет голоса на Совете.

— А что так?

— Меня признали не очень опасным для окружающих. Даже немного обидно.

— Так тебя не госпитализируют в тихую палату с мягкими стенами?

— Ты расстроена?

— Конечно. У меня были планы навещать тебя, чтобы полежать в тишине на мягком. Но я уверена, что медицина разберётся и исправит свою ошибку.

— Если Эдуард объявится, дай мне знать. Мне про него сказали странное, я беспокоюсь за Настю.

— Она выглядит… Скажем так — увлечённой.

— Ну почему, когда всё и так сложно, близкие усложняют жизнь ещё больше?

— Это риторический вопрос, я надеюсь?

***

— Нетта, ты не могла бы… Нетта?

Тишина.

— Ты опять дуешься на меня? Эй! Ну перестань. У меня важные новости про Марту.

Тишина.

— Да блин, ну, Нетта!

Тишина. О, женщины! Когда и чем я успел её обидеть?

Замерцал вызов проекции. Вот так, да?

— Нет… А, привет, Микульчик. Ты что-то забыл мне сказать? Сделал переучёт капсул и нашёл ещё пяток моих знакомых?

— Так это не ты?

— Не я! Клянусь! А что случилось?

— Две капсулы в твоём заведении переведены в режим суточной загрузки и активированы. Я подумал, это ты ушёл в вирт-загул на радостях, но решил проверить. К слову — ставить капсулы на максимальный срок опасно для психики.

— Да уж я в курсе.

— И ты не знаешь, кто это? У тебя что, к ним свободный доступ, как в сортир? Антон…

— Заткнись, Микульчик. Будь на связи, я проверю.

Я знал, кто там. Догадаться несложно — доступ, кроме меня, только у одного человека. У дочери. Чтобы она, если что, могла отключить меня.

— Микульчик, их можно вытащить? — спросил я, разглядывая незнакомую комбинацию огоньков на крышке.

— Только аварийным протоколом. Но я не советую. Очень травматично для психики.

— Более травматично, чем проторчать там сутки?

— Никакого сравнения.

— Тогда чёрт с ними, пусть гуляют.

— И кто это у тебя там?

— Не твоё дело. Я разберусь.

Микульчик обиженно отключился.

У моей дочери довольно необычное свидание. Но может быть, это и к лучшему. По крайней мере, что бы между ними там ни случилось, маленьких Эдуардиков она в подоле не принесёт. Не в этот раз.

— Нетта! Да Нетта же! Где ты, когда так нужна?

Тишина. Игнор. Одиночество. Хреновый денёк. И ночь не обещает быть безмятежной. А не пойти ли мне поспать? Я уже не так молод, чтобы скакать сутками.

Вернулся в комнату, немного поразмышлял на тему, является ли внеплановый отход ко сну конвенциональным поводом для внепланового приёма алкоголя. Пришёл к выводу, что является, но полуповодом. То есть, граммов сто, не больше. Ну ладно, сто пятьдесят.

И немедленно выпил.

***

Разбудил меня Миха — пришло время смотреть Дораму.

— Я хочу себе такую сестренку! — сказал он, глядя как девочка отважно преодолевает препятствия между собой и конфетами.

Табуретка, стол, табуретка на стол… Упорная и целеустремлённая девица в полосатых гольфах.

— У тебя есть сестра, — напомнил я.

— Она взрослая!

— Эта девочка тоже однажды вырастет.

— Это ещё когда будет!

Я подумал, что дети вырастают куда быстрее, чем кажется.

— Пап, у неё же нет родителей. Ты можешь её, как это… усыновить?

— Удочерить, Мих, девочек удочеряют. Знаешь, чтобы дружить с девочкой, она не обязательно должна быть твоей сестрой.

Миха задумался, осмысляя новую концепцию. В «Макаре» все дети старше него минимум на пять лет, это пропасть в таком возрасте. Я смотрел, как девочка, опасно балансируя на табуретке, набивает карманы конфетами. Если она их слопает, у неё что-нибудь слипнется.

— А давай ты её возьмёшь? К нам, в «Макара»?

— Я бы забрал, но она же в Дораме.

— А Дорама где?

— Я не знаю точно, Мих, — признался я.

— Но ведь Джиу пришла к нам! А ещё я видел там твою подружку, значит, это не далеко!

— У меня есть подружка?

— Нетта же! Она сегодня там была. Ой, она просила тебе передать! Я совсем забыл!

— Ты смотрел Дораму без меня?

— Чуть-чуть, — признался Миха. — Тебя нигде не было, а я хотел посмотреть, как там Ксюша.

— Ну, Мих! Мы же договаривались!

— Но я же совсем капельку!

— Миха!

— Ладно, ладно, пап. Я больше не буду. Разве что иногда… — и со смехом увернулся от подзатыльника.

— Так что Нетта?

— Открыла Ксюше дверь. Она никак не могла, а Нетта влезла в окно и открыла изнутри. А ещё сказала, что пойдёт за Настей. Просила тебе передать, чтобы ты нашёл её на берегу срочно. Но сначала ты спал, а потом я забыл. Ничего не случилось?

— Не знаю пока. Пойду, пожалуй, проверю.

— Так мы возьмём Ксюшу?

— Если она попросит — обязательно.

— Спасибо, пап, ты самый лучший!

***

— Клюся, можно к тебе?

— Я не одета!

— Значит, нельзя?

— Значит, можно! Но хотя бы сделай вид, что не пялишься.

Клюся в трусах и майке на лямках. По бёдрам вьется кельтский орнамент наноскина, по плечам — абстрактный узор. Может быть, даже цветной. Мой выборочный дальтонизм окрасил только светящуюся оранжевую каплю люминесцентной серьги.

— Ты все равно пялишься.

— Разве наноскин не для этого?

— Защитный камуфляж. Все видят его и не видят меня. А ты смотришь на мои ляжки! Это неприлично, похотливый старик!

— Тьфу на тебя. Я по делу.

— Да уж кто бы сомневался. Перед ним роскошная молодая женщина фланирует в неглиже, а он, игнорируя её красу…

— Так пялюсь или игнорирую?

— Пялишься на ляжки, игнорируя меня.

— Клюся!

— И клюськаешь. Ладно, что тебе надо, кроме как облапать меня взглядом?

— Мне кажется, Настя в беде.

***

— Давай я уточню ещё раз — твоя галлюцинация явилась к твоему сыну в Дораме и сказала…

— Нетта — не галлюцинация. Ты её видела, Настя её видела, Миха её видел…

— Не обижайся, но ты фиктор. То есть, метаэксгибиционист — галлюцинируешь на публику. Иногда мне кажется, что я тоже «Эротическая фантазия Аспида номер два».

— Номер два?

— Номер один, разумеется, Нетта. Куда мне до неё… Так что ты от меня хочешь?

— Подежурь у капсулы. Подай сигнал на выход, если я не выйду сам.

— Говно вопрос. И да, я ничуточки за тебя не волнуюсь, не думай.

Однако наноскин на её руках (штаны она всё же надела) помрачнел и ушёл в готику.

***

На берегу Нетты нет. Следы босых ног на песке ведут в пещеру, где раньше был гроб Фигли, нашей самоназначенной покойницы.

Сейчас гроба нет, да и пещеры, в общем, тоже. Белая деревянная дверь с пластмассовой единичкой, прибитой бронзовыми обойными гвоздиками к полотну. Я нажал кнопку, противно зазуммерил электромеханический звонок, шаги, замок щёлкнул.

— Заходи, пап.

Настя посторонилась, пропуская меня в небольшую тёмную прихожую.

— Можешь не разуваться, Нетта всё равно песка натащила…

Нетта сидит в продавленном старом кресле, поджав под себя босые загорелые ноги. Рядом на тумбочке голубой пластмассовый телефон с диском. Провод по-прежнему короткий. Её янтарные глаза смотрят на ту, что стоит у окна. Окна на скучную улицу почти забытого мной города.

— Здравствуй, Антон.

— Привет, Анюта. Не думал, что увидимся.

— Мы всё ещё кружим в ночи, и нас всё так же пожирает пламя. Но у нас с тобой прекрасная дочь.

— Самая лучшая. Хорошо, что ты её увидела. А это… — я показал на Нетту.

— Мы уже познакомились. И нет, я не ревную тебя к твоему одиночеству.

Нетта очень серьёзно и благодарно ей кивнула.

— Ты всё понимаешь, — сказала она, вставая. — Я сделаю чай.

— Сахар в шкафчике над столом, чай в жестяной банке со слонами, левую конфорку не зажигай, она сломана, ставь чайник на правую, — напутствовала её Анюта, и Нетта пошлепала босыми ногами в темноту коридора.

— А где Эдуард? — спросил я Настю.

— На кухне, болтает с Рыбаком. Присоединишься? — ответила вместо неё мать.

— Не знаю. А надо?

— Как хочешь.

— Как ты тут… — я хотел сказать «живёшь», но осёкся. Анюта, поняв моё затруднение, засмеялась. Тем самым хрустально-колокольчиковым смехом, от которого у меня всегда обмирало внутри.

— Живу, Антон. Оказалось, что смерти, и правда, нет, но от этого ничуть не легче.

Она отошла от окна, присела на тахту, и я смог разглядеть её. Выглядит ровесницей дочери — да они и есть ровесницы. Настя присела рядом, прислонилась к ней плечом. Похожи. Но не слишком. Анюта, пожалуй, красивее, подпортил я дочери генотип своим рылом.

— Надеюсь, Эдуард привёл тебя сюда не для того, чтобы просить руки и сердца у матери?

— Папа! Мы просто друзья!

Мы с Анютой рассмеялись синхронно, Настя было надулась, но потом засмеялась тоже. На целую секунду мне стало невообразимо хорошо, и за эту секунду я готов простить Эдуарду многое. Но не всё.

— Нет, Антон, — сказала Анюта, посерьёзнев, — он пришёл к Рыбаку. Настя только открыла ему дверь. Ведь это и её дверь, помнишь?

Я помнил.

***

Взгляд снизу пронзительно-синих, с тёмным ободком глаз, и вопрос, поставивший меня в тупик.

— Папа? Это ты?

Оказалось — я. И глаза у нашей дочери всё такие же синие.

— Зачем ему Рыбак?

— Спроси сам, если интересно, — отмахнулась Анюта.

— И как теперь у нас всё будет?

— У нас? — улыбнулась она. — У нас не будет ничего. Не вздумай вцепиться в меня снова! Дочь, вон, люби. Она прекрасная.

— Они хотели её забрать! — наябедничал я, кивая в сторону кухни.

— Это не Рыбак, а те, кто хотел сделать из неё новую нейку.

— Да что такое «нейка»?

— «Заложное дитя». Якорь Хозяина Места. Тот, кто держит его в этом мире.

— Я опять ничего не понял…

— Помнишь легенду про князя-рыбака? Так вот, на самом деле ему отрубила пальцы не жена, а дочь. Её обманули, ей манипулировали, её убедили, что так будет лучше для всех. Ей было шестнадцать, она очень любила отца, искренне считала, что отказ от битвы спасёт и его, и город. Город пал, все были убиты, искалеченный отец не смог её защитить, она погибла, упав с обрушившейся башни на обломки частокола. Горечь предательства, отчаяние и одиночество замкнули судьбу в кольцо. Князь стал Рыбаком, дочь — его нейкой. С тех пор его дочь рождается, живёт и умирает в Стрежеве, он любит её и страдает. Сила этого страдания делает город тем, что он есть.

— Это ведь ты, да? — осенило меня.

— Я этого не знала. Я никогда не знаю. Но он хотел увидеть внучку.

***

— Ну, здравствуй, зятёк!

Рыбак держит чашку с чаем тремя оставшимися на правой руке пальцами и выглядит очень обычно. Мужчина под шестьдесят, седой, с обветренным загорелым лицом, в потёртых грязноватых джинсах. На закатанном рукаве фланелевой клетчатой рубашки присохла чешуя. На ногах носки, левый продран на пальце. Заметив мой взгляд, Рыбак хмыкнул и убрал ноги под стол.

— Плесни своему творцу чайку, милое дитя, что за разговор без чая?

— Я селф-мейд-вуман! — фыркнула недовольно Нетта, но подала мне старую чашку с цветочным орнаментом.

Чай чёрный, без сахара, крепкий, горький, с ароматом детства. Такой пил отец. Я тогда предпочитал сладкий с молоком, но некоторые вещи надо любить именно за горечь.

— Спасибо за внучку, зятёк. Этого знаешь? — ткнул пальцем в Эдуарда.

Тот сидит на табуреточке чуть в стороне, грызёт печенье, его кружка стоит на подоконнике. Вид имеет смиренный, но, кажется, недовольный.

— Знакомы.

— Не нравится он тебе?

— Да не особо.

— Отцам никогда ухажёры не нравятся. Я от тебя тоже не в восторге. Не решай в сердцах.

— Ладно, — не стал спорить я. Послать женишка на хрен я и потом смогу.

— Ты это оставь, — повернулся он к Эдуарду. — Не выйдет из тебя Хозяина.

— Да почему?

— Твой мир на стене нарисован. Страдания там потешные, а боль значком обозначена. Картиночкой с грустным котиком, — рыбак ткнул мизинцем в эдуардов наноскин на руке.

Котик был невесёлый.

— А я хочу, чтобы не было страданий! Кто придумал, что надо непременно страдать? Вы плодите тоску, а я хочу дарить радость! Кто сказал, что побеждать смерть надо непременно болью?

— «Кто сказал…», «кто придумал»… Мир так устроен, малец. Сила обретается через боль. Жизнь — через страдания. У любой бабы рожавшей спроси.

— Сейчас им эпидуралку делают, — буркнул Эдуард.

— Да у вас вся жизнь под наркозом, — отмахнулся Рыбак. — То-то вы просрали всё.

— Вы, можно подумать, не просрали! Пришло время Кобольда!

— Молодой ишшо, — вздохнул Рыбак, обращаясь ко мне. — Думает, что времена бывают разные. Эй, нежить, взбодри там ещё чайку! Больно он у тебя хорош выходит!

Нетта зачиркала у плиты спичками.

— А знаешь, — Рыбак ткнул мне под нос кисть без двух пальцев, — они болят. И эта боль никогда не проходит.

***

У капсулы меня встретила нервная злая Клюся.

— Наконец-то вылез! Эй, ты весь тут, или мозги там оставил?

Я всё ещё переживал прощание с Анютой и был задумчив. Когда-то я её очень любил, а сейчас? Наверное, осталась только боль. Боль всегда остаётся. Прав Рыбак — мир держится на боли, это единственная постоянная среди множества переменных.

— Спасибо, Клюсь.

— Спасибом не отделаешься! Лайса меня уже пристрелить обещала, если я тебя не вытащу!

— О, мадам полицейская тут? Значит, и нам пора собираться.

— А эти двое? — Клюся показала на капсулы.

— Пусть. Там есть кому за ними присмотреть.

В конце концов, Настя встретилась с матерью, им найдётся, что обсудить. Например, какой я плохой отец.

Глава 27. Кэп

Begin at the beginning and go on

till you come to the end: then stop.

Lewis Carroll. Alice in Wonderland

— Ты будес доситывать, Кэп-сама?

— Не торопи его, Сека. Думаю, там не написано ничего приятного.

— Родитери — это срозно… — вздохнула Сэкиль.

— Не то слово! — поддержала её Натаха. — Мой папахер угробился на байке, когда мне было восемь. Прихватил с собой мамашу и меня — но я выжила, потому что была пристёгнута в люльке. Плохо его помню, но бухал он здорово. Когда мы разбились, был пьян в сосиску.

— И сто с тобой старо?

— Что-что… В детдоме жила. Вон, с Кэпом. Кэп, ты меня помнишь?

— Я плохо помню детдом.

— Ну да, что тебе некрасивая девчонка на два года младше. А для нас ты был герой. Один не прогнулся, хотя мудохали тебя поначалу страшно. Я в тебя влюблена была до мокрых трусов.

— В восемь рет? — удивилась Сэкиль.

— Ну, до трусов — не в восемь, конечно. Это уже потом, как сиськи вылезли. Но мне ничего не светило, я всегда была страшненькая и не очень умная. Когда он выпустился, я думала, не дотяну свои два года. Без Кэпа там вообще хреново стало. Любой детдом — говнище, а уж наш — вообще тюряга беспросветная. Как специально сделали. Я по выходу накуролесила по дури ума и присела чуток, могу сравнить. Так вот — на киче и вполовину не так погано, как у нас было. Если бы не Кэп, совсем бы рехнулась, наверное.

— Его так и звари — Кэп?

— Не, это мы его так прозвали. Подружка моя придумала. Он сколотил компашку из малолеток и защищал нас от старших, а от сверстников мы и сами могли, колхозом-то. Так и выжили. Я ж недавно ничего не помнила, а его сразу, как увидела, Кэпом назвала. Так он мне, видать, в душу запал за восемь лет. Так и пошло — Кэп да Кэп.

— А имя его помнис?

— Конечно, его звали…

— Не надо, — остановил я её. — Останусь Кэпом. Я давно не тот, кого звали тем именем.

— Ну и зря, Кэп. Я в твою честь сына хотела назвать, но мужик мой тогдашний упёрся как баран — Степаном, мол, назовём, в честь деда. И назвали. А зря — всё равно этот мудак нас бросил через три года. Но не переназывать же?

— Ну и хорошо, — сказал я, — не самая завидная судьба перешла бы ему с именем.

— Ой, можно подумать, ему так-то счастье привалило. Мать — дурная байкерша, вырос в люльке мотоцикла. Но я его всегда пристёгивала и пьяная ни разу за руль не садилась. Чтобы не как папаша мой. А он сейчас где-то один…

— Скорько ему, Натас?

— А сколько мы здесь, как ты думаешь?

— Не знаю, Натас. Иногда казется, сто весьность.

— То-то и оно… Пятнадцать ему было, когда… Кстати, когда что? Кто-то вспомнил, как мы тут очутились?

Я молча покачал головой. Догадываюсь, что это связано со мной. Но как?

— Моей тозе пятнадцать. Джиу её зовут.

— Красивая, небось, девчонка?

— Красивая.

— Мой-то в меня пошёл. Но парню не страшно. Может, встретится с твоей красоткой, поправит гены для внуков! Шучу, шучу, твоя, небось где-нибудь в Корее, или откуда ты там…

— Нет, Натаса, мы осень давно уехари из Кореи. Я иссредовара то, сто не законсири его родитери, и мы зири на их родине. Моя дось говорит по-русски руцсе, сем по-корейски. И гораздо руцсе, сем я. Но я тозе не помню, как попара сюда. Всё, но не это.

— Может, оно и к лучшему… — у меня нарастало мрачное предчувствие. — И как тебе мои родители? Раз уж ты их исследовала…

— Я иссредовара их работы, Кэп. Они быри настояссими усёными! Осень цереустремренными, погроссёными своей работой порностю!

— Это факт, — мрачно согласился я.

— Ты дорзен гордисся такими родитерями!

— Они тоже так считали.

— Они сдерари уникарьное теоретисесское описание феномена рокарьных пространств Пенроуза!

— Я счастлив этому, но, увы не унаследовал достаточно ума, чтобы оценить.

— В этой книге, — Секиль торжественно потрясла рукописным томом, — работа их зизни. Это верикая работа! Верикая! Она изменит мир!

— Почему-то мне всё равно, — вздохнул я и потянулся к своей рукописи.

***

«…Не понимаю, как это работает, но в этом месте родители имеют странную власть над реальностью. Каждое утро они, видя взрослого меня, теряются, возникает мучительная неловкость, но потом… Сила их отрицания меня как субъекта настолько велика, что реальность прогибается, и мне снова становится десять. Наверное, если бы их не убили, так и происходило бы. Только с меньшей наглядностью. Я не раз видел, как взрослые, самостоятельные, сильные и жёсткие люди, встретившись с родителями, снова становятся обиженными детьми. Даже если их седая борода при этом никуда не девается.

Боюсь, что однажды я так и проснусь десятилетним.

Дети идеализируют родителей и считают виноватыми во всём себя. Взрослым умом я понимаю, что никто не идеален, но мой взрослый ум пропадает при контакте с ними. Может быть, потому что это их место. Может быть, потому, что они мои родители. Если бы я вырос с ними, то однажды разорвал бы эту зависимость. Со скандалами, криками, пубертатными демонстрациями и так далее. Кто знает, как сложились бы наши отношения? Сумел бы я пройти это болезненное отделение без потерь? Смогли бы они его принять, или бы мы разругались навсегда? В любом случае, они погибли раньше, и проклятие подчинения с меня не снято.

Каждый новый цикл я пытаюсь пробить эту стену, но тщетно. Для них я всегда был объектом применения воспитательных техник, а не тем, кто может иметь собственное мнение. Полуфабрикатом, сырьём, из которого можно по специальной методике создать человека. Главное — соблюсти верную последовательность действий: школа, курсы английского, музыка и рисование… Впрочем, за секцию бокса спасибо, пригодилось.

Интересно, что бы было, если бы у них получилось? Вот так, шаг за шагом, как написано в педагогических книгах? Ребёнок вырос, все ритуалы завершены. Что дальше? Сработал бы некий триггер? «Всем спасибо, все свободны…» Стал бы я для них полноценным человеком, имеющим равную субъектность? Или это бесконечно отодвигалось бы, как линия горизонта? Мне кажется, что в пределе ребёнок должен был стать ими, обеспечив таким образом некое странное бессмертие. А поскольку ребёнок никогда не станет своим родителем, то и его право на субъектность никогда не будет признано. «Ты взрослый? Это неправда, ведь взрослый — это я. Ты — не я, значит — ты не взрослый. Приходи, когда станешь мной».

Моё присутствие здесь неуместно. Если бы они хотели меня видеть, то я бы тут был изначально. Как минибар с их любимыми винами, как кухонный лифт с их любимыми блюдами, как кабинет с их любимыми книгами и драгоценной работой. Как наш покойный чёрный кот, которого однажды забили на лестнице какие-то уроды. Может быть, он перешёл им дорогу, а они были суеверны. Но, скорее всего, они были просто уроды.

Кота родители считали частью своей жизни. Меня, видимо, нет».

***

— Васи родитери иссредовари пространства Пенроуза и сдерари верикое открытие. Там они не довери работу до конца. Но заверсири её здесь.

— И в чём суть? Попроще, для их тупенького сына?

— Все пространства Пенроуза антропогенны. Созданы болью и страданием. Отрицанием насторько сирьным, сто реальность сдаварась перед ними. Это могут торько рюди. И торько такой ценой.

— И какую цену заплатили мои родители?

— Они умерри.

Почему меня это не удивляет?

***

«…Этот цикл уничтожает меня. Я всё меньше помню, я устал пытаться, я растворяюсь и пропадаю. Пора признать — я не нужен родителям. Им нужна только их работа. Они закончат её, и на этом закончится всё. Так чего я жду?

Вчера я открыл дверь и просто вышел. Они даже не заметили этого и сразу же забыли, что я тут был. Оказывается, у меня всегда была дверь. Её не надо было искать, про неё надо было просто вспомнить. Точнее, прийти в состояние достаточного отчаяния, чтобы вспомнить, что выход есть.

Что за дверью?

Мой старый добрый личный ад. От родителей можно уйти только туда. Но в нём я буду собой.

Я оставлю рукопись и уйду. Не хочу помнить то, что было здесь. Это, в конце концов, унизительно.

Лучше вообще ничего не помнить…»

***

— Кэп, эй, Кэп? Ты о чём так глубоко задумался?

— О том, что и жизнь говно, и смерти нет.

— Какой-то парадокс, да? А, чёрт с ним. Вы мне скажите — эта дверь всегда тут была?

— Нет, Натаса, она появирась, когда мы законсири.

— Уже всё, Сека? Нам пора уходить?

— Да, Натаса.

— А как же Кэп? Он с нами?

— Нет, Натаса. Эта дверь и есть он. Он и вход, и он выход. Торько он мог привести нас сюда.

— Я не брошу Кэпа. Это свинство.

— Ты не мозес его бросить, Натаса. Тебя тут нет. Меня тут нет. Тут вообсе нисего нет, кроме Кэп-сама.

— Я не понимаю, — Натаха свела редкие бесцветные брови на круглом лице. Воплощённое упрямство. — Но я ему дохрена чем обязана.

— Не мне, — вздохнул я, — тому пацану в детдоме. А он просто пытался доказать что-то мёртвым родителям, которым и при жизни-то было наплевать. Я правильно понял, что всё было ради этой книжки?

— Это осень вазная книска, Кэп-сама, — Сэкиль прижала к себе работу родителей. — Она не долзна быра пропасть вот так.

— Кэп, если тебе это важно, — сказала Натаха, — я вспомнила только сейчас. Я не разыгрывала тебя в тёмную, честно. Просто кто-то должен был сломать это чёртово место, а ломать я умею.

— Кэп-сама! Я это всё придумара, прости меня. Мне присрось. Но здесь я тозе не помнира, кто я и засем. Сто-то внутри меня помниро, но не я. Ты хоросий серовек, Кэп-сама, ты мне нрависся. Не сердись на меня, позаруста.

— Я так не могу. Вы сами себя слышите? Это какой-то бред. Вот он Кэп, я его вижу, я его трогаю, — Натаха крепко двинула меня в плечо. — Я с ним трахалась, в конце концов. Я с первых месячных, может, мечтала его трахнуть. Я была с ним в аду, Сека, тебе не понять. Мне было восемь, ему десять, вокруг был ад, я шла через него восемь лет. Шла через ад, глядя на Кэпа, чтобы не видеть остального. Плевать, что он даже не знал обо мне. Сука, мне надо выпить, а то разревусь. Я с восьми лет не ревела.

Натаха всхлипнула, отвернулась и зазвенела стеклом в минибаре.

— Кто хочет водки, ребзя?

— Наривай! — решительно сказала Сэкиль.

Бутылку водки всосали и не заметили, потом та же судьба постигла коньяк. Мы несём какую-то чушь, много смеёмся, алкоголь почему-то не берёт. Даже легковесная Сэкиль пьёт как не в себя и только хохочет.

— Нет, Кэп, это не любовь, конечно, ты прав! — горячо говорит пьяная Натаха. — В детстве я в тебя, конечно, была влюблённая, факт. Но где то детство? Ни хера бы у нас не вышло. Мы с тобой на всю любилку отбитые. Кэп, я тебе всегда хотела сказать — ты охрененный. Отморозок, но ох-ре-нен-ный! За любого, кто младше, в драку кидался на раз! А когда тебя старшаки спросили, почему, помнишь, что ты им ответил?

— Не помню, Натах. Я вообще детдом почти не помню. Вытеснение, наверное.

— Ты сказал… Эй, Сэкиль, послушай, что он сказал! Ты сказал: «Вы уже говно. Я уже говно. А у них есть шанс говном не стать!»

— Так и сказар, Натаса?

— Клянусь тебе, Сека, я на всю жизнь запомнила! Ух, как его отмудохали тогда, впятером на одного-то. Я тогда решила, что ни за что не стану говном, раз за меня так человеку наваляли. Но, потом, конечно, всё равно стала. Все мы стали. Потому что жизнь такая. Как же хорошо нам без памяти жилось, а мы и не ценили!

— Это правда, Натаса. Я тозе многое хотера бы забыть. Но карма всех одназды накрывает.

— Карма-хуярма, — отмахнулась Натаха, — давайте лучше выпьем!

Мы пили, целовались, смеялись, плакали, обнимались, занимались сексом, потом опять пили, и снова падали в постель, не в силах оторваться друг от друга. А потом они ушли. Молча, потому что всё было сказано. Сэкиль нежно поцеловала меня на прощание. Натаха обняла, стиснув так, что хрустнули рёбра.

Я сел на кровать, некоторое время смотрел в стену. Потом выпил. Полежал. Сходил в душ. Полежал ещё, глядя в потолок и ни о чём не думая.

Наконец время пришло, хотя никакого времени тут нет. Взял пистолет, упёр ствол под подбородок и нажал на спуск, хотя никакой смерти нет тоже.

Глава 28. Аспид

I don’t see how he can ever

finish, if he doesn’t begin.

Lewis Carroll. Alice in Wonderland

— Охтимнечки мне, сколько же вас собралося? — удивилась Фигля. — Это что, экскурсия?

— Проблема? — спросила Лайса.

Она всё-таки притащила Ивана, который мрачно переминался с ноги на ногу и старался ни на кого не смотреть.

— Дойти-то не проблема, — ответила Фигля, — проблема вернуться. Но это не моя проблема. Я с вами только туда.

— А дальше что? — поинтересовался я. — Там останешься?

— Никто не вернётся таким, как ушёл. А может, и вовсе никто не вернётся.

— Мы знаем, — твёрдо сказала Джиу.

— Это моя работа, — отмахнулась Лайса.

— Я с Аспидом, — заявила Клюся. — Выведу его назад, раз эта шлындра болотная не хочет.

И только Иван промолчал, отводя глаза.

— Ну что, все готовы? — спросила Фигля. — Если кому чего, так время до полуночи есть.

— Эй, можно войти? — раздалось от входа.

— Микульчик? — удивился я. — Тебе-то что запонадобилось на ночь глядя?

— Мне, собственно, ничего, но вот эти две дамы очень настаивали. Были готовы голышом по городу бежать, пришлось доставить.

Рядом с доктором щуплая симпатичная азиатка неопределённого возраста и некрасивая полная женщина средних лет с лицом вполне отечественным. Одетые в больничное, но очень решительные.

— Вот, восстали из капсул обе две, — сообщил Микульчик. — И сразу сюда намылились. Я бы их подержал на реабилитации денька три, но они очень торопятся.

— Мама? — спросила Джиу. — Всё получилось?

— Маманя? — спросил Степан. — Ты как в целом?

— Порусирось, доська, — кивнула азиатка.

— Говённо я, Стёпка, — вздохнула вторая и странно посмотрела на меня. — Но мы справились.

Мальчик неспешно подошёл к матери, и они крепко обнялись. Семейное сходство заметно, но мальчикам проще.

***

— Погоди, сынуля, — некрасивая женщина, отстранив сына, подошла ко мне. — Кэп, ты прости, блин. Я не думала, что будет вот так.

— Мы знакомы? — удивился я. — Хотя… Кэпом меня звали в интернате. Лет прошло много, но… Кажется, Наташа? Ната… Как там бишь…

— Ната-барагоз, — смущённо призналась женщина. — Ух, я и не думала, что вспомнишь.

— Вы… То есть ты, из младшей группы была, да?

— Да, верно. А того, что было в этом, ну… Не помнишь?

— Натаса, я зе говорира. Это быр не совсем он, — укоризненно сказала азиатка.

— Ну, должна же я была проверить… Извини, Кэп, всё нормально. Точнее, странно. То есть, странно, но нормально, что странно. Не бери в голову.

— Очень хорошо понимаю, — вежливо согласился я.

— Привет, Нат, — подошла к ним чёрная девица.

— Абуто? Или как там тебя теперь.

— Отуба.

— Ах, ну да, разумеется, извини.

— Было плохо?

— Быро осень прохо, но мы справирись, — сказала азиатка. — Завидую тому, сто ты не помнис. Ты с нами или с ними?

— С вами. Степан с мамой вдвоём справятся.

— Даже не сомневайся, девчуля! — усмехнулась Наташа.

Надо же, Ната-барагоз! Тесен мир. Кажется, она в меня влюблена была в интернате. Это капельку грело, я не избалован любовью. Но делал вид, что не замечаю, конечно. Там нельзя было показать, что тебе кто-то небезразличен. Впрочем, нигде нельзя.

— Так вы идёте? Луна ждать не будет… — недовольно высказалась Фигля.

— Идём, — решительно сказала Джиу.

— Свет не зажигать, помните? — Фигля достала из наплечной сумки блёндочку.

Мою блёндочку!

— Так вот кто её тогда подрезал!

— Извини, Аспид, тебе она не за надом была. А мне в самый раз пришлась. Да и об азовке память.

— За этой шлындрой глаз да глаз! — пихнула меня в бок Клюся.

***

За подвальной дверью «Макара» сыро. Под ногами лужи, воздух влажный, с потолка капает. Нарастающий шум насосов превратился в тяжёлый низкий гул, когда мы проходили мимо толстенных стальных труб.

— Они так и молотят всё время? — спросил я у Лайсы.

— Нет, сейчас просто большая луна, — ответил вместо неё Иван. — Она тянет мёртвую воду на поверхность, а насосы её обратно закачивают. Зато болот нет, и дождь прекратился. Таков договор.

Я не стал спрашивать, чей договор. Во-первых, и так догадываюсь, во-вторых — плевать. Я не сторона этого пакта, что бы там ни думали всякие.

Сумерла встретила нас в тёмном зале, где на каменном столе стоит бронзовый трёхсвечник, а остальное теряется в полумраке. Лицо её кажется очень печальным и очень детским. Я помню, что она нейка, что бы это ни значило, но когда вижу страдающего ребёнка, в башке моей что-то закусывает. Настя считает, что я проецирую.

— Пришли, — констатировала Сумерла спокойно, — долгонько собирались.

Все промолчали.

— Что ж ты, — обратилась она к Фигле, — раньше не привела?

— Так померла я, матушка Сумерла!

— Я никому не матушка. Чего ищешь, заложное дитя?

— Не хочу быть мёртвой.

— А чего хочешь?

— Ты скажи. Я отродясь своей воли не имела.

— Врёшь, — покачала капюшоном Сумерла, — если есть «не хочу», то и «хочу» найдётся. Тебе чего, стражница?

— Понять надо, — решительно сказала Лайса.

— Чего понять-то?

— Что это, новое. К добру или к худу, и что с ним делать.

— И зачем тебе?

— Работа такая.

— А ты зачем тут, покляпый? — переключилась Сумерла на Ивана.

— Себя ищу.

— Потерял?

— Отняли.

— Бывает, — согласилась та. — А тебе, безотцовщина?

— Ничего мне от тебя не надо, нейка, — ответила мрачно Клюся. — Врезать бы тебе, конечно, за всё хорошее, да без толку ведь.

— Чего пришла тогда?

— Приглядеть, чтобы ты Аспида не обидела.

— Любишь его, что ль?

— Дура ты! Чего б понимала!

— Да где уж мне. Ладно, с этими всё понятно. А тебя давно ждала, Аспид. Чего не шёл-то?

— Говорят, ты на меня в обиде.

— Глупости говорят. Знаю, что тебе нужно, но ты всё же скажи. Так принято.

— Ребят хочу вернуть.

— Ты ж сам отдал?

— Я отдал, я и заберу.

— И платы не побоишься?

— Кто ты Балию? — спросил я.

Кажется, я начинаю понимать, как это работает. И мне это сильно не нравится.

— Неважно. Теперь я нейка, его вечная рана.

— Какую плату он запросит?

— Это не плата, Аспид. Балий устал умирать за вас.

— Так, нежить, — Клюся решительно шагнула вперед, — ты этого разговора даже не заводи! Он же дурак! Он сейчас скажет: «А давайте я за всех помру»! И помрёт!

— Клюся…

— Не клюськай! Я знаю, что тебе жизнь не мила. Но мне наплевать! Потерпишь! Да, я эгоистка!

***

— Какое же вы унылое говно!

— Эдуардик? Ты же должен в капсуле в трубочку писать и моей дочери глазки строить?

— Мы в капсулах, пап. — Настя шагнула в круг света и провела рукой сквозь стол. — Я попросила дедушку.

— Моё почтение Рыбаку, — кивнула Сумерла. — Но это всё ещё место Балия.

— Место — Балия. Время — Кобольда, — сказал Эдуард твёрдо.

— Говори, численник.

— Вы создали ад с кипящим говном. Теперь рядитесь, кому сидеть в котле, а кому дрова подбрасывать. Ах, как круто — вариться за всех в котле с говном! Но кочегары-то тоже не сильно счастливы. Мы знаем другой путь! Боль — не единственный триггер.

— Кто это «вы»? — мрачно поинтересовалась Лайса.

— Мы — Дорама! Мы создали новый мир! И не дадим людям всё испортить!

— Рюди вам рисние, да, Эдиська? — сказала, отстранив дочь, азиатка. — Без них проссе, ведь так? Засем вам эти старые нехоросые рюди, давайте заменим их на новых, хоросых, из Дорамы?

— Сэкиль, — сморщился тот. — Вы-то откуда взялись?

— А где я, по-твоему, быра?

— И вы получили, что хотели?

— Да. Теперь мы знаем.

— Уважаемая Сэкиль, при всём нашем почтении — Вы опоздали. Кобольд не нужен. Его время уходит, его фикторы перепрошиты Дорамой, его вирпы рассеялись…

— Не все, — сказала Нетта.

Моя янтарноглазая красавица встала рядом с Клюсей. Они стоят между мной и Сумерлой, как будто решив защитить. Но если меня надо защищать, то я не стою защиты. Такой вот парадокс. Поэтому я шагнул вперёд и даже не удивился, что Нетту пришлось сдвинуть плечом. В глубине души я знал, что однажды так будет. Мир задолжал мне её.

— Кто-нибудь объяснит уже наконец, что происходит? — спросил я. — Простыми словами? Без коробок с котиками?

— Я хочу стать Хозяином места, — заявил Эдуард.

— А я буду его нейкой, как мама. Мы всё изменим.

— Настя, а почему я узнаю это вот так? Можно же было обсудить…

— Обсудить? — дочь печально хмыкнула. — Извини, пап, но ты не из тех, кто принимает чужое мнение. Ты типичный нарцисс, как все нелюбимые дети. Комплекс мессианства, помноженный на саморазрушение. Тебе проще умереть, чем допустить, что не прав. Разве не это ты только что собирался сделать?

— Ну, блин…

Это я-то нарцисс? Да я себя ненавижу! Но моя дочь, увы, тоже не из тех, кто принимает во внимание чужое мнение. Особенно моё.

— Ты мне дорог, я так не хочу. Эдуард предлагает выход, я считаю его правильным.

— Ладно, допустим. А что, можно просто так захотеть — и стать Хозяином?

— Можно! — сказал Эдуард.

— Нельзя! — сказала Сумерла.

— Всё срозно, — сказала Сэкиль.

— Надо, — сказала Настя.

В этот момент я понял тех, кто говорит, что она «вылитый отец». Внешне, к счастью, ничего общего. Но то, как она наклонила голову, как посмотрела, как это произнесла… Словно в зеркало глянул. Ох, дочь моя… Какие стишки сочинят про тебя мои внуки?

— Эдуард прав, нельзя делать вид, что всё нормально. Игнорирование ведёт к психозу. Массовое игнорирование — к массовому психозу. Прости, пап, ты просил без коробок, но я всё же помяну проклятого Шрёдингера ещё раз. Если коробку продержать закрытой достаточно долго, то мы будем знать, что кот умер, даже не открывая. Потому что коты не вечны.

— Как меня достали эти парадоксы, — сказал я с досадой. — Скажите уже что-нибудь прямо.

— Может, вы скажете, Сэкиль? — предложил Эдуард. — Это же ваш Кобольд.

— Коборьд хотер сдерать хоросо.

— Так скажите же вслух, что он сделал для этого «хоросо»! И что получилось, тоже скажите! Нет? Не хотите? Интересно, почему?

Сэкиль не ответила.

— Тогда я скажу. Потрясу коробку, может, кто-то мяукнет? Нет возражений?

Все промолчали, и он продолжил:

— Итак, наш многоуважаемый Кобольд, будучи, как вы это называли, «сильным этическим ИИ», при помощи нашей гениальной Сону Сэкиль, а также ряда других весьма неглупых людей, решил проблему «контроля контролёров». Исключил человеческий фактор, не дающий социуму принимать этичные решения. Создал замещающую глобальную этикосистему.

— Это быро хоросым вариантом.

— Ещё бы! Мир катился в жопу, разгоралась большая война, прокатывались волны пандемий, общество погрузилось в стресс и психоз, государства увязли в гиперконтроле, впав в управленческий паралич из-за перегруза входного контура Большими Данными. Я верно излагаю?

— Пока да, — лаконично ответила Сэкиль.

— Заместить этот бардак системой киберогенной этики действительно казалось хорошим выходом. Возможно, единственным. Люди возлюбили этический ИИ в лице его вирпов, а через них и самоё себя. Впервые Человечество получило счастья всем даром, и никто не ушёл обиженным. И увидел Кобольд, что это хорошо! Пришло Время Кобольда.

Сэкиль кивнула, соглашаясь.

— Так что же пошло не так?

— Пробрема Набрюдатеря. ИИ несубъектен.

— Именно! Кобольд может сколько угодно ходить вокруг коробки, но не может её открыть. У него лапки. Для этого нужны люди. Но именно люди создают проблемы, которые должен был решать Кобальт! Круг замкнулся. Тогда Кобольд решил выделить из себя Наблюдателей, которые будут открывать для него коробки. Но вирпы оказались в этой дихотомии скорее котами, чем Шрёдингерами. Решением стали тульпы. Автономные сгустки концентрированного одиночества идеально подходили на роль манипулятора для разрушения квантовых суперпозиций. Да, уважаемая нейка?

— Я не понимаю многих твоих слов, численник. Но не́твари испокон веков порождались и поглощались Хозяевами.

— Они носитери автономий Пенроуза, — подтвердила Сэкиль. — Квантовые нейроны, синхронизированные кубиты. Анарог бозе-эйнстейновского конденсата, создаюссего квантовые эффекты на макроуровне.

— А я их, значит, растил вам на корм.

Удивительный я мудак всё-таки. Космологического просто масштаба.

— Антон Спиридонович, вас, уж простите за откровенность, использовали. Кобольд привёл вас в Жижецк, разыграл против Балия и, победив, получил доступ к уникальному ресурсу, — снисходительно пояснил Эдичка.

— Они поят детишек мёртвой водой, Аспид, — сказала Сумерла. — Таков договор.

— То есть, — уточнил я, — мои выпускники с самого начала никуда не уезжали и ни на какую работу в Кобальт Системс не устаивались? И не было никакой эпидемии аутической комы у вирт-операторов? Из них сделали новую высокотехнологичную версию покляпых? Покляпых два-ноль?

— Да, Антон-сама, — кивнула азиатка.

— И кого я за это должен убить?

— Меня. Себя. Всех. Для них не быро другой судьбы, поймите. Вы не погубири их, а спасри. Их всё равно здало небытие.

— В этом всё ваше «время Кобольда»! — зло сказал Эдуард. — Котлы с кипящим говном. У вас без кипящего говна ничего не работает.

— Нигде не работает, Эдуард, — вздохнула азиатка, — нигде. Вы возмуссяетесь, но и васа Дорама на паровом ходу. Дераете вид, сто прохое говно — насе, а хоросий пар — вас. Но есри не будет котров, то не будет и пара!

— Мы хотим это изменить, Сэкиль. То, что вы принесли с той стороны…

— Это дорого нам стоило, — сказала, выступив из темноты, чернокожая девочка. — Мы-то нырнули в кипящее говно, про которое вы так любите рассуждать. И вынырнули не все. А вы что сделали? Да нихрена. Так что не примазывайтесь.

— Теперь мы знаем, как создавать макротопорогии без связанных кубитов, — добавила азиатка. — Нам теперь не нузны фикторы. Но вы нам нузны ессё меньсе!

— Эй, вы, амбассадоры мирового говна, — обратился к ним я. — Просто верните ребят. Для вас они триггеры суперпозиций, открывашки для коробок, нейрокубиты, коллективный Наблюдатель, чего-то-там Бозе-Эйнштейна, фикторы и так далее. А для меня — дети, которых я подвёл.

— Послушайте, Антон Спиридонович! — сказал Эдуард. — Не надо принимать радикальных решений, к которым вы так склонны. Я предлагаю путь Дорамы.

— А разве Дорама — это не Кобальт?

— Нет, Антон-сама, они паразиты на Коборьде, — объяснила азиатка.

— Я бы назвал это «синергией», уважаемая Сэкиль. Антон Спиридонович, я ведь серьёзно говорю — дайте нам с Настей шанс!

— Дорама — это новый мир, пап. Дорама всем нравится!

— Кроме меня, Настурция.

— Люди полны боли, пап. Мы формируемся через травмы и передаём их своим детям. Всё, что не вызывает боли, кажется нам ненастоящим. Но эту цепь взаимотравмирования можно разорвать.

— Разве не это пытался сделать Кобольд? Но благие намерения неизменно приводят в жопу. И ваши приведут туда же.

— Настя, он не поймёт. Они не поймут, — заявил Эдуард. — К чёрту, мы уже получили капсулы. Мы можем решить сами!

— Что не так с капсулами? — спросил я.

— Капсулы «Макара», — сказала Нетта. — Они предназначены для фикторов. Там твои ученики создали из детской мечты Дораму. Там твои боль и одиночество создали из вирпа меня.

— Это интерфейс воздействия на неориентированные топорогии, — добавила Сэкиль. — Я их программировара. Теперь, когда твои родитери законсири свой труд…

— Мои родители убиты.

— Поэтому их нисего не отврекаро.

— Пойдём, Настя, мы, в конце концов, не обязаны их спрашивать, — сказал Эдуард. — Надеюсь, Антон Спиридонович, однажды вы поймёте, что мы были правы.

***

— Давай, доська, — сказала Сэкиль.

— Степан, пора! — девочка обращалась куда-то в пространство, наверное, они с приятелем подключены к проекции.

Пол вздрогнул. Что-то гулко хлопнуло, зашумела вода.

— Как будто трубу прорвало, — сказал Иван.

— Натаса всё знает про трубы!

— Джиу, но зачем? — спросил жалобно Эдуард. — Ведь ты же наша! Ты была частью Дорамы! А здесь ты просто травмированный ребёнок — бросивший отец, вечно занятая мать, сдавшая тебя нам на передержку, как ненужного котика…

— Мои травмы — это и есть я. И я люблю свою мать.

— Боже мой! Джиу! Вот теперь я реально твоя фанатка! — заявила Клюся. — Распишешься на сиське?

Шум воды приближался.

— А как становятся Хозяевами? — спросил я нейку.

— Боль, которая никогда не уходит. Смерть, которая ничего не меняет. Страдание, которое никогда не заканчивается.

— Надеюсь, пить при этом диагнозе можно?

— Всё смеёшься, Аспид?

— Не плакать же.

***

В этот момент что-то случилось. Моя голова превратилась в фонтан огня и боли, непереносимого и прекрасного, бессмысленного и необходимого, окончательного и изначального, случившегося со мной, но без меня. А потом я умер, но это ничего не изменило. Только мир вокруг стал цветным.

Я уже и забыл, как он выглядит в цвете.

— Что случилось, пап? На тебе лица нет…

— Прозвучит странно, но я, кажется, застрелился.

— Эх, Кэп-сама, — сказала грустно Сэкиль, — сто зе ты так?

— Ну что, Сумерла, теперь я готов?

— Зачем тебе это, Аспид? Ты же человек Кобольда.

— Знаешь, нейка, я ничей человек. Кобольд, Дорама, государство, человечество — им нужно всё и плевать на цену, потому что заплатят другие. А мне нужны просто мои ребята. Те, что в капсулах, те, что в «Макаре», и те, что однажды окажутся в нём, потому что идти больше некуда. Кто их защитит, если не старый, злой, больной, сумасшедший Аспид? И мне не плевать на цену, потому что я готов заплатить только собой.

— Я с тобой, — взялась за мой локоть восхитительно материальная Нетта. — Хозяину обязательно нужна нейка.

— Вот у вас манера нежить плодить, — вздохнула Сумерла. — Нешто обычных людей мало?

— Эй, — сказала Клюся, — всё это очень увлекательно. Но ещё немного, и мы тут просто потонем.

— Выход там, — махнула рукой Сумерла, — а мне пора. Сегодня двери керсты откроются, и мы с Балием уйдём вместе.

— Можно, я останусь, матушка Сумерла? — спросила Фигля.

— Решилась, заложное дитя?

— Да, матушка Сумерла. Я и ненужная, и ничья, и не живая, и не мёртвая. Кому, как не мне, на Калиновом мосту сидеть, над рекой Смородиной ногами болтать? Нельзя месту пусту быть, заведётся дрянь какая.

— С этим к нему теперь, — показала на меня нейка. — А мне пора.

Эпилог

Everybody has won, and all must have prizes.

Lewis Carroll. Alice in Wonderland

— Отец!

— Я этот человек.

— Дальше тянуть нельзя!

— Настя, может, вы как-нибудь сами?

— Чёрта с два! Решение должен принять ты. Все ждут. Ты что, не понимаешь, как это важно?

— Дочь моя!

— Я эта женщина.

— Вот именно сегодня надо всё решить?

— Я, как орёл к Прометею, каждый день прилетаю и клюю тебе мозг.

— Орёл клевал печень.

— В твоей слишком много виски. Итак, тебе не надоело?

— Надоело.

— А уж мне как надоело! Так может, ты уже примешь решение? Нетта, ну хоть ты скажи ему!

— Антон, она права. Время игнорирования истекло.

Нетта подошла сзади, обняла меня, скрестив руки на животе и положив подбородок на плечо. Сердце моё дало сбой и заколотилось быстрее. До сих не могу привыкнуть.

— Ладно, вы повергли мою неспособность принять неизбежное. Я выберу.

— Нетта, спасибо! — воскликнула Настя. — Ты почти превратила моего отца в человека. Как в кино — «Красавица и Чудовище», второй сезон, версия Тима Бёртона. Итак, отец, внимательно слушай и не говори, что не слышал. Воспитанники скинулись карманными деньгами, вышло немного, но Клюся добавила. Выпускники собрали побольше, им Кобальт выплатил, наконец, компенсацию, теперь они могут до конца дней своих плевать в потолок, и благодарны тебе, что не в крышку капсулы. Антонина хотела внести в общий котёл какую-то сумасшедшую сумму, она на тебя после возвращения Виталика чуть не молится. Еле отговорили.

— Молодцы!

— Не отвлекайся. Городская администрация выделила зал, так что на аренду тратиться не придётся.

— Они же терпеть меня не могут!

— Непублично — да. Но им проще улыбаться и махать, чем объяснить, за что именно. Ты же теперь фигура почти мистическая. Итак, на зале мы сэкономили, что высвобождает нам ещё…

***

Я слушал её рассуждения и смотрел, как она смешно, совершенно по-матерински, сдувает прядь с носа. Я балдел от запаха волос Нетты и от того, что её острый подбородок так ощутимо давит мне на плечо.

— …Лайса скидываться не стала, сказала, что у неё для тебя отдельный подарок будет. Эй, ты слушаешь?

— Лайса. Подарок, — послушно повторил я.

Лайса на меня в глубокой парадоксальной обиде, характерной для женщин, которые получили, что хотели, только чтобы понять, что хотели не этого. Иван пришёл в себя. Иван ушёл от неё. Сел в автобус — и только его и видели. Мне он тоже спасибо не сказал, но мне и не надо. Спасибо надо говорить Фигле, она теперь, как сама шутит, «при мёртвой воде буфетчица».

— Микульчик тоже сам по себе. Он только хихикает и подмигивает, это вообще нормально, пап?

— Это примерно ноль семь сухого, не обращай внимания.

— А по нему и не понять!

— Талант, что тут скажешь. Не то, что я.

— Ты тоже довольно убедительно притворяешься, не скромничай. Но я всё равно в курсе.

— Прости.

— Ничего, я смирилась с психопатическим отцом-нарциссом. Переживу и отца-алкоголика.

— Настя! — укоризненно сказала Нетта.

— Ладно-ладно, это наша семейная шутка. Не надо его защищать от меня, я не кусаюсь.

***

Настя немного демонстративно не включает Нетту в понятие «семья». Марту, с которой мы развелись и живём врозь, включает. Ходит в гости, гуляет с ней и Михой, общается, обсуждает меня, у них постоянно общие активности. С Неттой — ровно, благожелательно, отстранённо. Может быть, потому что Марту я не люблю.

Наш наконец-то состоявшийся развод не отнял, как это бывает, а вернул Михе семью. Теперь у него есть мать, с которой он живёт в городе, и есть «Макар», в который он бежит играть и общаться. Со мной и с Ксюшей. Она хорошая девочка и его ровесница, хотя выглядит старше. Девочки быстрее растут. Нетту он принял как данность, наверное, потому что она была рядом всю его жизнь. Её больше нельзя пробежать насквозь, зато у неё можно сидеть на коленях.

— Нетта, как мы теперь? — спросил я тогда, держа за руки и боясь отпустить.

— Теперь я могу сказать, что люблю тебя. А ты можешь решить, что тебе с этим делать. Я не исчезну, если ты от меня откажешься. Я исполнила «мечту Пиноккио» — я настоящая девочка. Больше попла́чу — меньше пописаю.

— Не могу обещать, что тебе никогда не придётся плакать, я токсичный мудак. Но точно не по этому поводу.

С тех пор мы вместе. Все это как-то приняли, кто легко, кто не очень. Клюся, например, долго молчала и избегала меня. Но однажды пришла.

***

— Скажи мне, Аспид, — спросила девушка, — только честно. Ты, правда, теперь Ископаемое Древнее Говно, типа Балия? Дошутилась я, дразня тебя старикашкой?

— Не знаю, Клюсь. Я не стал старше, не стал умнее, определённо не стал более приятным человеком. Я даже пить меньше не стал. Просто разменял немного себя на немного боли.

— Немного?

— Ладно, довольно много, — признался я.

Теперь я снова вижу сны. Но не рад этому. Там ко мне серыми вспышками флешбэков возвращается память Кэпа. Того, что застрелился в безумной замкнутой топологии пространства, созданного из моих подавленных воспоминаний и непережитых комплексов. Слепка с меня, который создательница «Кобальта», гениальная Сону Сэкиль, сняла капсулой и отправила искать мёртвых родителей, а он взял и утонул в своих проблемах. Да так глубоко, что утащил и тех, кто за ним пришёл. Я всё-таки сильный фиктор.

И да, это больно.

— Знаешь, в боли главное не интенсивность, а регулярность. Так что мне почти не стало хуже.

— Зато у тебя теперь есть Нетта, а у меня нет тебя.

— Я вот он, Клюсь.

— Не клюськай! Ты лишил меня удовольствия называть тебя паршивым старикашкой, обломщик! Потому что это стало похоже на правду!

— Извини, возраст берёт своё.

— Ладно. Я на вас зверски злилась.

— Я догадался.

— Знаешь, для меня это тоже была тоже коробка Шрёдингера.

— Что?

— Наши отношения. Которых не было. Коробка в которой кота отродясь не сидело, но, пока она закрыта, можно фантазировать, какого он цвета. Нетта её открыла.

— Клюся…

— Не клюськай! Дай сказать! Я знаю, что у нас ничего никогда не могло быть. Я и не хотела, чтобы у нас что-то было. Если бы я этого хотела, оно бы случилось, не такой уж ты стойкий, как притворяешься. Но это бы всё испортило, мне больше нравилось «а если вдруг». Нравилось дразнить, зная, что ты не поведёшься. Ты был пластырем на моих ранках. Пластырем, который я всё время дёргала, чтобы сделать себе больно, но при этом не отдирала, чтобы не пошла кровь. Даже не думала, каково при этом тебе. Та ещё сука, правда?

— Бедная девочка.

— Ой, Аспид, вот только не надо меня жалеть. Это мой выбор — ковырять свои болячки, не давая им зарасти. Я такая же унылая жопа, как ты. Мне нельзя быть счастливой, это буду не я. Это будет самодовольное говно в форме Клюси. Бр-р-р, даже представить противно. В общем, я чего сказать-то хотела? Первое — я люблю тебя, гнусный развратный старик, который свински проигнорировал все мои сексуальные провокации. Не как мужчину, не как отца, не как там ещё себе Настя насочиняла на почве психологических курсов. Я тебя люблю как Аспида, говнюка такого.

— И это меня считают сумасшедшим?

— Правильно считают, кстати. Но я безумнее. Я девочка, мне можно. Да, чуть не забыла — второе. Я вас простила. Тебя и Нетту. Я больше не злюсь. Ну, почти.

— Как тебе удалось?

— Просто поняла, что Нетта — это тоже ты. Если я люблю тебя, то автоматически люблю и её. Тем более, что она, в отличие от тебя, добрая, умная и красивая. Может, мне начать теперь её домогаться?

— Клюся!

— И не клюськай! Только ты мог настолько себя ненавидеть, чтобы выдавить всё хорошее в отдельного человека и в него же влюбиться. Настя не догоняет — ты не просто нарцисс, ты супермеганарцисс с положительной обратной связью!

***

— Оте-е-ец! Ты опять завис? — выдернула меня из воспоминаний дочь.

— Внимателен!

— Чёрта с два! Я назвала сумму. Теперь ты должен выбрать, что все эти люди, которые незаслуженно хорошо к тебе относятся, подарят тебе на юбилей. Я набросала список, того, что укладывается в бюджет, но если у тебя есть какие-то оригинальные идеи, то…

— Дай список.

— Вот, на обороте.

Я взял карандаш, зажмурился и, перевернув лист, ткнул наугад, сделав дырку.

— Вот так, да? Серьёзно? Па-а-ап!

— И не вздумай говорить мне, что это.

— Я лучше скажу тебе, что ты редкостный душнила.

— Ты это говоришь мне с пятнадцати лет.

— Правда? Я так рано поумнела?

— А был бы нормальный отец, так и жила б дура дурой.

— Да, тут ты прав. Я тебя люблю.

— И я тебя.

***

— У вас с Анютой прекрасная дочь, — сказала Нетта, когда Настя вышла, раздражённо помахивая дырявым списком.

— Не обижайся, она пока не решила, как к тебе относиться. Ты не вписываешься в диагноз. Если бы я, разведясь с Мартой, женился на Клюсе — была бы типичная придурь стареющего мудака. Неприятно, но объяснимо. Ты — нечто совсем другое. Со временем она придумает, как это описать в привычных терминах, повесит на тебя ярлык и успокоится. А сейчас ей не до нас, у неё внезапно снова есть мама.

— И Эдуард.

— И Эдуард.

***

Когда-нибудь я смогу с этим смириться. Наверное. Во всяком случае, он её, похоже, действительно любит. Хотя планы на превращение мира в Большую Дораму утонули в болотной воде, мой заместитель так и остался в «Макаре». Его испытательный срок всё ещё действует, я не могу его уволить, и уже не уверен, хочу ли. С тех пор, как в Жижецк вернулся вечный дождь, я никому не дам добраться до детей, а сам по себе Эдуард не так уж и плох. Позитивный и лёгкий в общении, яркий оптимист, генератор весёлых активностей, неистощимый придумщик общих занятий и игр для воспитанников. В общем, полная противоположность мне. Наверное, за это Настя его и выбрала.

Утешаю себя тем, что если у них дойдёт до потомства, то внуки будут хотя бы красивые. Не знаю, на какой стадии их отношения и знать не хочу. Руки её он пока не просил, а с сердцем сами разберутся, не маленькие.

Частично план Эдуарда исполнился. В нашей жизни теперь есть немножко Дорамы, зато больше нет «ушибков» — первых «блинов комом» программы «замещения плохих людей хорошими персонажами». Хорошие персонажи плохо перенесли плохую реальность. Потом прицел поправили, но и персонажи оказались уже не так хороши. Люди как люди. Без Дорамы ушибков перестал раздирать экзистенциальный кризис, теперь они обычные травмированные подростки, в «Макаре» таких каждый первый. Зато персонажи Дорамы, к досаде Лайсы, ходят по улицам, и не спрашивайте меня, что они такое. Какая разница? Проблем от них не больше, чем от любых других граждан, а от перенаселения Жижецк отродясь не страдал. Поменяло это хоть что-нибудь? Да нихрена. Но Эдуард этого ни за что не признает.

Меня он бесит. Дочери нравится. Возможно, это не просто совпадение.

***

— Нетта, мне кажется, или уже пора выпить?

— Болит?

— Как всегда.

Я по-прежнему пью один. Нетте не нравится алкоголь, она ещё не настолько привыкла быть реальной, чтобы стоически переживать последствия злоупотребления оным. Моё пьянство её тревожит, но она знала, с кем имеет дело. Тревожит ли оно меня? Не знаю. Я всё меньше понимаю что-то про себя. Кто я: Антон Эшерский, директор интерната, разведённый отец двоих детей? Или инфернальное хтоническое чувырло — Злой Аспид, Хозяин Места, ктулху болотное? Может быть, со временем пойму. И когда это случится, главной моей проблемой точно будет не алкоголь.

— Только не больше, ладно?

— Эй, я даже первую не выпил!

— Прости. Я знаю, что тебе больно. Настя не права, мы не «Красавица и Чудовище», мы — «Антирусалочка»! Человеком стала я, а больно — тебе!

— Оно того стоит, определённо. И льда в стакан клади поменьше, в прошлый раз навалила айсберг, как Титанику.

Теперь у меня есть Нетта, и я вижу мир в цвете. От этого он стал менее стильным и нуарным, да и ладно. А за окном идёт дождь. Противный и мокрый, но за ним нас не видно.

А ещё я под него хорошо засыпаю.

***

— Итак, поприветствуем нашего юбиляра!

Я встал и раскланялся.

— В этот торжественный день…

Я встал и раскланялся.

— Уважаемый Антон Спиридонович! От лица коллектива…

Я, разумеется, встал и раскланялся.

Дети успели на мне повисеть по очереди с утра. Это было искренне, а потому приятно. Даже чёрное (как всем известно) сердце Злого Аспида было тронуто. А праздник надо просто пережить. Налог социальности.

Скоро все выскажутся, вручат подарки, можно будет произнести ответную речь, перестать мусолить бокал с шампанским, вернуться комнату, снять костюм и наконец-то надраться.

— Антон Спиридонович Эшерский!

О, Лайса.

Я встал и раскланялся.

— Я польщена возможностью представить здесь единогласную позицию городской администрации…

Ну да, она единственная из них может переносить меня в достаточной степени, чтобы сдержаться и не плюнуть в бокал.

— …За многочисленные заслуги в работе с молодёжью, большой вклад в общественную и культурную жизнь города…

Это точно про меня?

— …Присвоить звание почётного гражданина и вручить…

Лайса почти строевым шагом обошла стол и протянула мне коробку. Она оказалась неожиданно тяжёлой.

— Да раскрывай уже, люди ждут! — прошипела она.

В коробке большой никелированный пистолет, пачка патронов и разрешение на хранение наградного оружия.

Лайса заключила меня в официальные объятия от лица города, для чего мне пришлось сильно наклониться, и шепнула на ухо:

— Ты ведь уже однажды застрелился, да?

Вот змея. Можно подумать, это я виноват, что Иван её бросил.

— Алаверды к заслуженной награде! — провозгласил доктор Микульчик.

Он, как всегда, успел накидаться, и, как всегда, это не было по нему заметно.

— Учитывая предысторию, а также то, что Антон теперь официальный владелец оружия, я решил, что медицина должна сказать своё веское слово. Вот, дорогой Антон, это тебе!

Он протянул мне большой, размера А4, тонкий конверт. Внутри оказалась красиво, в золочёной виньетке отпечатанная медицинская справка. С печатями больницы и личным врачебным штампом Микульчика. Гласит буквально следующее:

«Предъявитель сего психически нормален, даже если производит обратное впечатление».

Ниже, от руки приписано: «Это просто мир сошёл с ума».

— Рекомендую повесить на стену и перечитывать каждый день, — сказал Микульчик, пожав мне руку. — Может быть, однажды поверишь.

— А теперь мы! — вскочила дочь. — Коллективный подарок от коллектива… Ой, ну то есть общий от нас всех!

Я встал и раскланялся.

— Итак, мой отец, которого вы все знаете, и некоторые даже с лучшей стороны…

За столом весело засмеялись. Кажется, кто-то из детишек пил не только сок?

— Тихо! Не мешайте! Итак, наш горячо любимый директор Аспид, которому внезапно стукнуло примерно миллион лет, как я его ни пытала, так и не решился выбрать себе подарок. Да тихо вы! Хватит ржать!

Ей пришлось подождать, пока все уймутся.

— Поэтому мы решили отказаться от всяких дурацких списков и подарить ему то, в чём он действительно нуждается. Даже если не знает об этом!

Под дружный смех детей Клюся и Настя вынесли из подсобки коробку. Не большую и не маленькую. Туда влез бы, например, крупный арбуз. По тому, как они её несут, невозможно понять, сколько она весит, поэтому, когда её водрузили передо мной на стол, я даже предположить не мог, что там.

— Ну же! Пап! Открывай! Это же просто коробка!

Я смотрел на неё и отчего-то тормозил.

— Давай, всякая коробка должна быть однажды открыта.

Я вздохнул и снял крышку.

— Эй, ты живой?

— Мяу!

Коллапс суперпозиции. Аплодисменты. Занавес.

Конец.

Примечания

1

κώλοκέφᾰλοι — жопоглавцы.

Content

Время кобольда
Павел Иевлев

Глава 1. Кэп

Глава 2. Аспид

Глава 3. Кэп

Глава 4. Аспид

Глава 5. Кэп

Глава 6. Аспид

Глава 7. Кэп

Глава 8. Аспид

Глава 9. Кэп

Глава 10. Аспид

Глава 11. Кэп

Глава 12. Аспид

Глава 13. Кэп

Глава 14. Аспид

Глава 15. Кэп

Глава 16. Аспид

Глава 17. Кэп

Глава 18. Аспид

Глава 19. Кэп

Глава 20. Аспид

Глава 21. Кэп

Глава 22. Аспид

Глава 23. Кэп

Глава 24. Аспид

Глава 25. Кэп

Глава 26. Аспид

Глава 27. Кэп

Глава 28. Аспид

Эпилог

Примечания