Рут Мазо Каррас

Секс в Средневековье

Посвящается Теодоре и Флоренс

© 2017 by Ruth Mazo Karras

© Ирина Линeва, текст, 2022

© TAYLOR & FRANCIS GROUP, 2022 All Rights Reserved

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Благодарности

Идею для этой книги и для ее переработанного издания подала Виктория Питерс из издательства Routledge, которая прочитала мою главу для обзорной книги о Средневековье и предложила ее расширить. Я благодарна многим коллегам-медиевистам и другим историкам, которые полностью прочитали черновик первого издания и внесли свои предложения: Джоан Кадден, Анне Кларк, Мэтью Куфлеру, Жаклин Мюррей, Джону ван Энгену. При переработке текста также помогли некоторые рецензии на более ранние издания. Я также выражаю благодарность читателям из неакадемической среды, которые помогли мне понять, что в этой книге было бы для них полезнее и интереснее всего: Кристоферу Каррасу, Николе Каррас, Генри Лангсаму, Барбаре Зив. Помощь в проведении исследований к первому изданию предоставили Эллен Арнольд и Кэтрин Келси Стейплс. Джесс Иззо помогла мне с проведением исследований для третьего издания. Я также выражаю благодарность Лауре Мозерсоль из издательства Routledge за ее помощь с разрешениями на использование защищенных авторским правом материалов.

Я многим обязана широчайшему кругу исследователей, которых слишком много, чтобы перечислить здесь всех; их имена и работы указаны в разделе «Дополнительная литература» в конце книги. Хотя я указывала источники только в тех случаях, когда использовала прямые цитаты, такая широкая обзорная работа неизбежно опирается на исследования других ученых, и я указала, какие разделы этой книги опираются на идеи тех или иных исследователей.

Благодарности издателя

Издатели выражают благодарность за разрешение на использование материалов, защищенных авторским правом: Музею Альбертины (Вена), Библиотеке замка Шантильи; Муниципальной библиотеке Ажена; Национальной библиотеке Франции; Управляющему совету Британской библиотеки; Библиотеке университета Гейдельберга; Библиотеке Хоутона (Гарвард); Медиатеке Франсуа Миттерана (Пуатье); Метрополитен-музею (Нью-Йорк); Музею гобелена (Байё); Музею Ролена; Музею Майорки; Австрийской национальной библиотеке; Пейнтону Ковену; Музею Рединга; Земельной и университетской библиотеке Гамбурга; Художественному музею Уолтерса.

1

Секс и Средневековье

Если спросить, какие ассоциации у вас вызывают слова «Средневековье» и «сексуальность», то у многих людей в голове возникнет одна из следующих картин. Первая – это картина полного подавления сексуальности: церковь, которую контролируют давшие обет безбрачия мужчины, порицает все действия и помыслы сексуального характера как греховные. Любое сексуальное поведение или мысль – это грех, требующий сурового наказания. Даже секс в браке с целью продолжения рода едва-едва допустим и становится грехом, если приносит наслаждение партнерам. Сексуальность ставит под угрозу спасение души: ее злой силе почти невозможно сопротивляться. Дьявол всегда насылает сексуальное искушение, чтобы уничтожить человечество и обречь его на вечные муки в аду.

Эту точку зрения – что в Средневековье сексуальность рассматривали как абсолютное зло и пытались подавить – поддерживает множество средневековых текстов. Например, мы можем обратиться к трудам отцов-пустынников: в период поздней Античности (IV–V века нашей эры) было составлено несколько сборников изречений и деяний монахов, живших в египетской пустыне в уединенных кельях (отшельническое монашество) или в группах (общежительное монашество). Эти тексты были переведены на латынь, а затем на ряд национальных европейских языков, и стали весьма популярны. В них можно встретить примеры героического самоистязания за сексуальные помыслы. В одной из таких историй дьявол подсылает женщину соблазнить монаха: она заявляет, что потерялась, и просит переночевать в его келье, поскольку она боится диких зверей.

Размышляя о популярности и распространенности подобных сюжетов, мы не можем не решить, что средневековая Европа была культурой с крайне негативным отношением к сексу. С сексуальным желанием было необходимо бороться, иногда даже ценой невероятных лишений: оно считалось порочным, оно ставило под угрозу спасение души. Данная книга охватывает период примерно с 500 по 1500 годы, то есть западноевропейское Средневековье – и, разумеется, за это время взгляды менялись; однако приведенная выше история оставалась популярной на протяжении тысячи лет, а значит, в некоторых аспектах средневековое понимание роли секса в человеческих отношениях оставалось довольно стабильным.

Этой суровой картине противостоит другой образ – более приземленный. Похотливые монахи соблазняют женщин, пришедших на исповедь; знатные мужчины содержат любовниц; монахи и монахини тайно поддерживают связь; крестьяне ведут совершенно разнузданную жизнь… Такой взгляд предполагает, что церковь лицемерна, а ее суровые учения игнорировались средневековыми людьми, которые жили с огоньком, исчезнувшим позднее, в более пуританскую эпоху.

Средневековые тексты позволяют поддержать и эту версию – приземленную, сладострастную, игривую. Хорошим примером могут послужить истории Чосера и Боккаччо или французские фаблио (юмористические стихотворные рассказы). В одном из таких рассказов жена изменяет своему мужу с молодым любовником:

А те вдвоем, рука в руке,

Уже в опочивальню входят.

Постель там постланной находят;

И дама друга своего,

Не опасаясь никого,

Целует жарко, обнимает…

Школяр же сразу приступает

К тому, что нам велит любовь:

Пытает силы вновь и вновь

В игре, приятнейшей из всех,

А даме – слаще нет утех!

И долго нежились на ложе

Они, в объятьях тесных лежа[1].

В подобных сюжетах и мужчины, и женщины получают в сексуальных отношениях удовольствие. Они делают то, что заложено в них природой: ими не движет желание продолжить род, и их не удерживает представление о сексуальности как о грехе. Это не провокационная экстремистская литература и не средневековый эквивалент порнографии. Исследователи спорят о том, кто был аудиторией таких фаблио и им подобной литературы – аристократия или горожане – но эти истории читали и мужчины, и женщины, включая, без сомнения, многих священнослужителей: читали открыто и с удовольствием.

Третье представление об отношении средневековых людей к сексу намного мрачнее: оно описывает сексуальное насилие против женщин, геев, трансгендеров, детей – иными словами, всех уязвимых социальных групп – которому XXI век уделяет особое внимание. Особенно ярко это представление отображено в неосредневековых культурных артефактах наподобие сериала «Игра престолов», где повсеместно распространено не только насилие, но и садизм. Действительно, в Средние века женщины, которые путешествовали без защиты мужчин, как Марджери Кемпе, могли опасаться изнасилования; христиане рисовали себе картины сексуализированных пыток – например, что язычники отрезали женщинам груди, чтобы заставить их отречься от христианства; девочек если выдавали замуж с наступлением менархе повсеместно, то по крайней мере такие случаи никого не удивляли; и нередко встречались случаи, когда священники растлевали мальчиков. Однако язычники в средневековых текстах пытают христиан потому, что они пытаются заставить их отречься, а не потому что они получают от этого удовольствие; мужчины же, которые совершают насилие в средневековых текстах, чаще всего делают это поскольку хотят секса, а не потому что хотят доминировать – в отличие от современных изображений средневековой жизни (хотя, как мы увидим ниже, эти две вещи иногда были не вполне отделимы друг от друга в мире, который практически приравнивал секс к пенетрации). Разница между этими мотивами примерно такая же, как между пилигримом Данте, который смотрит, как демоны пытают грешников, и крестоносцем Данте из соответствующей видеоигры, где протагонист причиняет грешникам – по крайней мере, женщинам – намного более сексуализированные страдания, нежели те, что описаны в поэме Данте.

Все эти представления о средневековой сексуальности в чем-то верны, но все они основаны на современных прочтениях исторических текстов. Но дело даже не только в том, что отношение к сексу со временем менялось (хотя оно менялось); дело еще в том, что в рамках одной культуры сосуществовало несколько разных точек зрения. Конечно же, в средневековой Европе не было одной-единственной культуры: во многом латинское христианство можно рассматривать как единую культуру с некоторыми региональными вариациями, но нельзя забывать также о мусульманских политиях на Пиренейском полуострове и Сицилии, а также о еврейских общинах, существовавших по всей Европе – как в христианских государствах, так и в мусульманских. Сексуальность средневекового мусульманского мира окутана теми же – если не худшими – культурными стереотипами, что и сексуальность мира христианского: достаточно вспомнить образ гарема как места, существующего исключительно для удовольствия мужчин, или представление о сексуальной эксплуатации рабов – как мужчин, так и женщин, или идею о семидесяти двух гуриях, которые будут наградой праведникам… Все эти образы прочно вошли в западный культурный вокабуляр, и они тоже основаны на средневековых текстах: в самой старой из дошедших до нас версий повесть о Шахрияре, обрамляющая остальные сказки «Тысяча и одной ночи», включает в себя историю о неверности жены Шахрияра и ее рабынь с африканскими рабами, жившими во дворце:

Царица и десять рабынь, которые, как поясняет текст, были наложницами царя, были казнены (история умалчивает, что произошло с рабами-мужчинами), и царь приходит к выводу о том, что все женщины распутны, и в результате устанавливается следующий порядок: царь каждую ночь выбирает новую девушку, а утром ее казнит. Этот порядок смогла нарушить только Шахерезада, которая блестяще умела рассказывать сказки.

Даже в Средние века действие «Тысяча и одной ночи» было отнесено к глубокому прошлому далекой страны (Индии), так что вряд ли она описывает реальную практику, но повсеместное требование целомудрия от женщин при сравнительной свободе мужчин – по крайней мере среди элиты – встречается в средневековых текстах повсеместно, и прямота в отношении секса здесь сочетается со строгостью религиозных догматов.

Даже в рамках одной только христианской культуры сформировались противоречащие друг другу идеи – равно как и в современной культуре можно встретить разные взгляды на сексуальность. Если вы вспомните, что о сексе и сексуальности думают разные ваши знакомые, вы обнаружите не только что разные люди придерживаются разных взглядов, но и что даже один человек может занимать разные позиции в зависимости от обстоятельств. Люди впитывают и осмысляют культуру на самых разных уровнях. Тема секса сложна особенно, поскольку она связана с религиозной моралью, общественным порядком, гендерными взаимоотношениями и репрезентациями, а также с особенностями склада ума и мировоззрения конкретных людей. Нас не должно удивлять, что такой сложный вопрос порождает запутанную сеть взглядов и представлений – а значит, эта книга ставит перед собой задачу не выявить один средневековый взгляд на сексуальность, а описать множество взглядов, которые вместе составляют соответствующий опыт живших в Средние века людей.

Стереотипы о средневековой сексуальности сильно связаны с гендером. Можно смело утверждать, что первый – «репрессивный» – стереотип, который ассоциируется с влиянием церкви, чаще всего проникает в светскую жизнь как представление о том, что женщина активна, но порочна; второй, более приземленный стереотип, который связан с мирской культурой, проникает в церковные тексты в качестве представлений о том, что мужчины активны, но их активность следует восхвалять; третья же позиция представляет женщину как пассивную жертву. Сексуальное поведение женщин считалось греховным, порочным или попросту игнорировалось; сексуальное поведение мужчин считалось следованием зову природы. Любой современный читатель знает, что такое двойные стандарты. Во всей этой книге будет считаться очевидным, что одно и то же действие для мужчин и для женщин оценивалось по-разному. Во многих случаях средневековые люди не рассматривали действия партнеров как участие в одном и том же акте.

По большей части средневековые люди понимали секс как действие, которое один человек совершает над другим. Подзаголовок этой книги – Властвуя над другими (Doing Unto Others), – отражает эту идею. Глаголы, которые сегодня используются для описания полового акта, чаще всего непереходные – «заняться сексом», «заняться любовью»: это действие, которое два человека совершают вместе, а один человек совершает над другим. Даже английский глагол to fuck («трахаться»), который изначально подразумевал пенетрацию, сейчас используется в качестве непереходного или в равной степени описывает действия как мужчин, так и к женщин: вполне можно сказать и they fucked (они трахались), и she fucked him («она его трахнула»).

Средневековая терминология была иной. Например, субъектом французского глагола foutre сегодня может быть мужчина, женщина или пара, но раньше его значение было «пенетрировать», и его субъектом мог быть только мужчина. То же в большинстве случаев было верно и для английского глагола swiven. Словарь среднеанглийского языка – Middle English Dictionary – указывает два значения для swive, «вступать в половой акт» и «вступать в половой акт с (женщиной)». Примеров употребления этого глагола во втором, переходном значении намного больше, и во всех них мужчина является субъектом, а женщина объектом[2]. Первоначальное значение латинского concubere было «возлечь с», и оно может показаться гендерно-нейтральным, но чаще всего субъект здесь был мужчиной. Так, в 1395 году в Лондоне был допрошен трансвестит, занимавшийся проституцией, и, согласно его показаниям в протоколе, некий священник «возлег с ним [concubuit] как с женщиной», но он сам «возлег [concubuit] как мужчина со многими монахинями»[3]. В одном средневековом английском тексте о греховности похоти тщательно разъясняется, что грех лежит на обоих участниках полового акта, то есть на «муже действующем и жене претерпевающей»[4].

Все эти лингвистические формы отражали общее отношение к сексу в Средние века. Средневековые люди чувствовали связь между активным и пассивным залогом в грамматике и активной и пассивной ролью в сексе. В XII веке Алан Лилльский написал поэму под названием «Плач природы», где он проводит параллели между определенными грамматическими формами и мужчинами, извращающими природу тем, что выбирают пассивную роль в половом акте: «Рода действительного опозоренный пол перепуган, Видя, как горько ему кануть в страдательный род. Пола часть своего пятнает муж, ставший женою… Он предикат и субъект, с двумя значеньями термин». Сама персонификация Природы утверждает, что «человеческий род, из своей родовитости выродившись, в конструкции рода варварствуя, Венерины правила извращая, пользуется неправильным метаплазмом»[5]. Мы обсудим роль природы и естественного в средневековом понимании сексуальности дальше в этой главе; пока что важно отметить, что средневековые люди в целом рассматривали активную и пассивную роль в сексе как совершенно разные действия.

Роли «активного» и «пассивного» партнера не обязательно были основаны на том, кто инициировал секс или кто больше им наслаждался. Многие средневековые авторы считали, что женщины похотливее мужчин. Их предполагаемая пассивность не значила, что они не инициировали сексуальные отношения или что от них ждали, что они будут неподвижно лежать на спине: это значило, что они претерпевали пенетрацию. Точно так же различие между «активным» и «пассивным» партнером в отношениях между мужчинами подразумевало, что один из них пенетрирует, а другой претерпевает пенетрацию. (Это разделение провести сложно, например, в случае с фелляцией, но в Средние века такие вопросы обсуждались редко.)

Итак, секс рассматривался как нечто, что один человек делал над другим. Одно из последствий такого отношения к сексу состояло в том, что в понимании средневековых людей партнеры в сексе не были вовлечены в один и тот же акт и не получали один и тот же опыт. В средневековых представлениях о сексе взаимность не была важна. Чаще всего партнеры были разных полов, и в результате средневековые люди понимали мужской и женский опыт в сексе совсем по-разному; когда же партнеры были одного пола, возникали концептуальные проблемы. Например, в средневековых текстах возникла серьезная путаница насчет морального статуса эротических актов между женщинами, которые зачастую не считались сексом, если только одна из женщин не применяла дилдо.

Структура этой книги во многом продиктована тем, что мужской и женский опыт в сексе понимался по-разному. Современные исследователи признают, что опыт изнасилования в Средневековье переживался насильником и жертвой по-разному, однако они зачастую рассматривают прочие сексуальные акты (блуд, прелюбодеяние, проституцию, гомосексуальное поведение) как действия одного типа, примерно одинаковые в социальном и моральном плане для обоих партнеров. Но так как эти действия одинаковыми для обоих партнеров не были, эта книга структурирована не по типу сексуальных актов, а по статусу тех, кто их совершал (или не совершал – в случае с главой о целомудрии).

Возможно, решение выделить в книге отдельные главы о мужчинах и о женщинах и не покажется читателю спорным, но все же стоит объяснить лежащие в его основе причины. Некоторые исследователи утверждают, что средневековое понимание секса и гендера было небинарным. Например, некоторые считают, что для средневековых ученых, которые придерживались взглядов Аристотеля, существовал только один пол – мужской, а женщины считались бракованными мужчинами. Другие утверждают, что и от мужчин, и от женщин в средневековом обществе ожидалось продолжение рода, а значит – те люди, которые выбрали целибат и отказались от продолжения рода, становились не мужчинами или женщинами, а третьим гендером. Есть также мнение, что средневековый гендер был подвижным, что люди могли занимать различные гендерные позиции в зависимости от ситуации.

Однако все эти идеи разбиваются о невероятно строгое бинарное противопоставление мужчин и женщин в средневековом обществе. Хотя теоретики могли писать, что женщины – это бракованные мужчины, эти дефекты были достаточно значительными, чтобы всерьез никто их не считал мужчинами: женщины были совершенно самостоятельной категорией. Эта категория в общей иерархии стояла ниже мужчин – они были совершенно точно не «другие, но равные» – и разница между женщинами и мужчинами была существенной и для богословов, и для остальных средневековых людей. Точно так же тех людей, которые не продолжали род, в какой-то степени могли считать «недомужчинами» или «недоженщинами», но любой средневековый человек без колебаний определил бы монахинь как женщин, а монахов как мужчин. Таким образом, женщины, которые выходили за рамки гендерных ожиданий, не становились неженщинами, даже временно: они становились неправильными женщинами, и то же было верно и для мужчин. Иногда их даже рассматривали как гиперженственных или гипермаскулинных: их неправильность заключалась в том, что они слишком сильно акцентировали в себе те качества, которые другие представители их гендера держали под контролем. Женщина, которая играла мужскую роль в сексе, или мужчина, который играл роль женскую, действительно нарушали ожидания, но тем самым они не переходили в противоположный или третий гендер. Дихотомия сохранялась.

Оценка конкретных сексуальных актов – это не то же самое, что понимание сексуальности как области человеческого опыта. Прежде чем обращаться непосредственно к средневековой сексуальности, необходимо сделать небольшое отступление и обсудить само это понятие. Как и многие другие общие понятия, «сексуальность» может обозначать разные вещи, и важно уточнить, что оно значит в данном контексте. Многие исследователи считают, что даже говорить о сексуальности в отношении средневековой Европы – это анахронизм, однако это не так. Возможно, это не та концепция, которой пользовались средневековые люди – ни в одном из средневековых языков нет слова, которое переводилось бы именно как «сексуальность» – но в этих языках нет и слов, которые бы переводились как «политическая культура», или «аффективное благочестие», или «патриархальная семья», или другие термины, которые мы без проблем используем для описания средневековой жизни.

Исследования сексуальности

Понятие «сексуальность» в том значении, в котором его используют исследователи, относится ко всей сфере эротического опыта человека. Как пишет Анна Кларк: сексуальность – это «желания, отношения, действия и идентичности, связанные с сексуальным поведением. Желания, отношения, действия и идентичности не протекают автоматически одно из другого; их следует рассматривать по отдельности, и зачастую они по отдельности и конструируются»[6]. Сексуальность – это те смыслы, которые люди вкладывают в половой акт, а не сам этот акт. История сексуальности как область исследований не равна истории секса: история секса описывает, кто что с кем (или над кем) делал. Некоторые авторы предпочитают использовать термин «история сексуальностей» (во множественном числе), чтобы подчеркнуть: сексуальность не может быть единственной, и в любую историю следует включать и взгляды инакомыслящих. Но «история сексуальности» – это не то же самое, что «история сексуальностей». «Сексуальность» – это форма бытия или по крайней мере более фундаментальная для индивида форма желания, нежели просто предпочтение: «сексуальная идентичность» и «сексуальная ориентация» – это связанные (современные) термины, которые выражают эту идею. В современном мире гетеросексуальность и гомосексуальность – это наиболее часто встречающиеся формы сексуальности. «История сексуальностей» искала бы истоки этих и иных форм сексуальности, но «история сексуальности» – это более широкий термин. Так, мы можем говорить о разных «химиях», но использовать слово «химия», чтобы описывать химическую науку в целом, и точно так же исследование сексуальности включает в себя исследование разных сексуальностей и значение секса для тех людей, которые не идентифицировали себя с конкретными сексуальностями, как мы их сейчас понимаем.

Понятия «пол», «гендер» и «сексуальность» (как их используют и в исследовательском дискурсе, и в бытовой речи, а также в этой книге) имеют разные значения. Понятие «пол» описывает биологические особенности мужского или женского тела – гены, гормоны, половые органы и так далее. «Гендер» связан с понятиями «маскулинность» и «феминность», поведенческими паттернами и идентичностью. «Сексуальность» описывает ориентацию или влечение. Таким образом, человек мужского пола может иметь женскую гендерную идентичность и бисексуальную ориентацию. Все эти три термина в бытовой речи пересекаются даже сегодня. Для нас важно понимать, что в Средние века разница между ними не то что была размыта – ее просто не было. Если сексуальное поведение человека отклонялось от ожидаемой модели, никто не предполагал, что это отклонение могло быть связано с биологией, или с гендерной идентичностью, или с сексуальным влечением; все эти три понятия были едины. В то время как мы можем сказать, что у некоторого человека женское тело, женская гендерная идентичность или поведение, и для него характерно сексуальное влечение к женщинам, средневековые люди считали, что влечение к женщинам происходит из мужского тела и составляет мужское поведение. Для них сексуальность была неотделима от пола и гендера; следовательно, эта книга затронет не только вопросы сексуальности в Средние века, но темы пола и гендера.

Сегодня и СМИ, и общественные обсуждения сексуальности сосредотачиваются на вопросе о том, является ли сексуальность врожденной или же человек свободен в ее выборе. Научная полемика сосредоточена на несколько ином вопросе: являются ли различные виды сексуальности субстанциальными (то есть существуют ли они независимо, во всех культурах) или же это социальный конструкт (то есть они порождены смыслами, которые различные культуры вкладывают в половой акт)? Сегодня ученые пришли к единому мнению: сексуальность – это социальный конструкт. Она не заложена в теле человека, но сформирована обществом. Люди разных культур могут производить одни и те же действия, но они не будут тем самым выражать одну и ту же сексуальность, поскольку эти действия в разных культурах будут нести разные смыслы и будут поняты по-разному. Как говорил классик Дэвид Гальперин: «У секса истории нет: это естественный процесс, связанный с функционированием человеческого организма, и, следовательно, он лежит вне сферы истории и культуры. Сексуальность же, напротив, не относится к какому-либо аспекту или свойству человеческого организма. В отличие от секса, сексуальность есть культурный продукт: она представляет собой присвоение человеческого организма и его физиологических возможностей каким-либо идеологическим дискурсом. Сексуальность – это не телесный факт: это культурный эффект»[7].

Одно из худших преступлений, которое человек может совершить в современном западном обществе, – это сексуальное насилие над ребенком, то есть над тем, кому меньше восемнадцати лет. В Средние века эту идею сочли бы абсурдной. Девочки могли выходить замуж в двенадцать лет, мальчики могли жениться в четырнадцать, но любой человек, который вступил бы в сексуальные отношения с ребенком младше этого возраста встретил бы не больше общественного порицания, чем в случае внебрачных сексуальных отношений со взрослым человеком. Существовало понятие возраста согласия, но оно применялось только к необратимым клятвам, даваемым, например, при заключении брака или при вступлении в монашеский орден. Общество могло воспринимать секс мужчины с мальчиком как более нормальный, чем со взрослым мужчиной: само действие в разные исторические эпохи может быть одним и тем же, но оно может иметь разные последствия для идентичности актора. Эссенциалист скажет, что педераст в любую эпоху остается педерастом; с позиции социального конструктивизма сексуальная и социальная идентичность мужчины, который вступает в сексуальные отношения с несовершеннолетними мальчиками (или девочками), зависит от культуры, в которой он живет, и такая позиция намного полезнее для понимания сексуальности в более широком социальном контексте.

Идея о том, что сексуальность есть продукт культуры и общества, особенно важна при попытке отследить историю взаимоотношений между людьми одного пола. Даже просто сказать «история гомосексуальности» не вполне корректно: понятие гомосексуальности можно найти далеко не во всех культурах. Исследователи в области истории Древней Греции и Древнего Рима скажут, что в те времена сексуальное поведение или сексуальность определялись не на основании гендера участников, а на основании роли, которую они играли в половом акте. Таким образом, мужчина, который пенетрирует партнера, просто-напросто играет мужскую роль, и он не становится «гомосексуалом» просто из-за того, что человек, которого он пенетрирует, также мужчина. Некоторые исследователи в принципе считают, что понятие «гомосексуальность» в принципе не существовало до второй половины XIX века: именно тогда ее стали изучать в рамках патопсихологии; другие исследователи находят, что определенные виды сексуальной идентичности в других культурах похожи на современное понятие «гомосексуальность». Но большинство сходятся на том, что называть «гомосексуалом» человека из другой исторической эпохи, если он вступал в сексуальные отношения с представителями своего пола, значит навязывать той эпохе современное понятие. Это применимо и к другим категориям сексуального поведения – к понятиям гетеросексуальности, бисексуальности, проституции и любым другим. Действия могут быть те же самые, но каждое общество по-своему определяет значения этих действий и то, каким образом они влияют на сексуальную идентичность.

Возможно, с понятием гетеросексуальности все обстоит несколько проще? На первый взгляд может показаться, что независимо от того, можно ли назвать определенное меньшинство людей в Средние века «гомосексуальными», большинство совершенно точно были «гетеросексуальными». Однако, осмысляя понятие гетеросексуальности, особенно важно помнить о том, образует ли данное поведение и данные взгляды отдельную идентичность. Гетеросексуальность – как в Средние века, так и сегодня – зачастую выступает немаркированной категорией: большинство предполагает, что она является нормой и, таким образом, часто не замечает, что это такой же социальный конструкт, как гомосексуальность.

Если в Средние века люди не воспринимали «гомосексуальность» как отдельную категорию, то они не воспринимали и «гетеросексуальность» как таковую. Возможно, большая часть средневековых мужчин занималась сексом исключительно с женщинами, а большая часть средневековых женщин занималась сексом исключительно с мужчинами, но было бы ошибочно приписывать им сознательное восприятие своей сексуальной ориентации как гетеросексуальной, если у нас нет прямых тому доказательств – а их у нас по большей части нет. Средневековые люди различали не «геев» и «натуралов», а репродуктивный и нерепродуктивный секс. Секс с представителями своего пола репродуктивным не был, но и большая часть сексуальных контактов с представителями противоположного пола к рождению детей не вела тоже – и тот факт, что они были «гетеросексуальными», это никак не оправдывал.

Возможно, было бы неправильным называть брак нормой для средневековых людей, поскольку многие христианские авторы рассматривали секс в браке как необходимое зло; тем не менее, от большинства людей ожидалось, что они должны вступить в брак. Это не значит, что гетеросексуальное желание считалось правильным или что оно было естественным состоянием, которому противопоставлялись все остальные: оно было «похотью», результатом непослушания Адама и Евы. Как пишет Карма Лохри:

«Средневековой богословской культурой правят в первую очередь нормы продолжения рода и целомудрия, а не гетеросексуальности, и между ними есть гигантская разница. Содомия как подкатегория распутства, пусть и клеймится как извращение, находится более-менее в одном ряду с другими «гетеросексуальными» пороками, где желание непомерно, а гендерные роли смешиваются».

Приверженцы точки зрения, противоположной социальному конструктивизму, – социальные конструктивисты называют ее эссенциализмом – утверждают, что в мире существуют фундаментально разные типы людей и что в каждой культуре есть люди с гомосексуальной, гетеросексуальной и другими видами ориентации. Популярный список «знаменитых геев в истории» по сути своей эссенциалистский; эссенциализм же лежит в основе современных попыток найти генетические маркеры предрасположенности к гомосексуальности. Именно эссенциалистской позиции придерживаются те активисты, которые полагают, что общество будет более толерантным, если гомосексуальность будет пониматься как нечто врожденное, а не результат свободного выбора. Но социально-конструктивистское понимание сексуальности не подразумевает, что человек выбирает свою идентичность: оно лишь описывает, как культура придает половым актам значение посредством медицинских, юридических и религиозных систем, которые формируют для носителей данной культуры различные виды сексуальной идентичности, и эти виды идентичности абсолютно реальны.

Эта книга основана на представлении о том, что мы должны исследовать, как средневековые люди понимали сексуальность, а не навязывать им современный понятийный аппарат. Однако некоторые заходят еще дальше и утверждают, что не только знакомые нам категории, но и само понятие сексуальной ориентации или сексуальности является порождением капитализма и буржуазной культуры. Эта точка зрения восходит к идеям французского философа Мишеля Фуко, высказанным в его важнейшей работе «История сексуальности». По мнению Фуко, только в XIX веке жители Европы и Северной Америки начали рассматривать свои сексуальные предпочтения как часть личностной идентичности. В других обществах люди могли иметь предпочтения относительно партнера, роли или особенностей полового акта, но эти предпочтения не определяли их как личность. Как писал Фуко:

«Содомия – какой она была в древнем гражданском и каноническом праве – являлась определенным типом запрещенных действий, виновник ее был лишь юридическим лицом. Гомосексуалист XX века стал особым персонажем: с соответствующими прошлым, историей и детством, характером, формой жизни, равно как и морфологией, включая нескромную анатомию, а также, быть может, с загадочной физиологией. <…> Гомосексуальность появилась как одна из фигур сексуальности, когда ее отделили от содомии и связали с некой внутренней андрогинией, неким гермафродитизмом души. Содомит был отступником от закона, гомосексуалист является теперь видом».

Классификация людей на основании их сексуального поведения в более ранние эпохи была удобным, но не особо глубоким с точки зрения психологии средством категоризации. (Некоторые влиятельные исследователи утверждают, что заявление об отсутствии сексуальности до капитализма – это искаженное прочтение взглядов Фуко. Когда Фуко привел свою знаменитую дихотомию «действие – идентичность», он не имел в виду, что раньше были только действия, а в современную эпоху появились идентичности: он имел в виду различные виды дискурса или способы осмысления секса. Раньше у нас были правовые акты, которые регулировали только действия; позднее появился медицинский и психологический анализ, касающийся идентичностей.)

Эта книга отвергает идею о том, что понятие сексуальности не подходит для анализа Средних веков. Сексуальный статус средневекового человека фундаментальным образом влиял на его идентичность – но этот статус заключался не в тем, был ли он гомосексуалом или гетеросексуалом, как сегодня, а в том, хранил ли он целомудрие или был сексуально активным. В результате средневековое общество оказывается разделенным на два совершенно разных типа людей. Когда речь заходит о других категориях сексуального, мы должны рассмотреть средневековые документы и решить, какими категориями пользовались – если пользовались – средневековые люди. Если мы без раздумий отбросим возможность, что у них могло быть понятие о сексуальности, то мы настолько же упростим картину, как если бы мы предположили, что их понятие сексуальности было таким же, как и у нас.

Для описания ненормативной сексуальной и гендерной идентичности в последнее время исследователи обращаются к понятию «квир». Здесь не лучшее место, чтобы в подробностях рассматривать квир-теорию в различных гуманитарных дисциплинах, особенно в художественной литературе, но следует сказать пару слов о том, насколько квир-теория применима к средневековому периоду. В одном из значений «квир» просто бросает вызов социальным нормам, и этот термин может ассоциироваться с гомосексуальностью, но может также использоваться и теми людьми, которые выбирают идентичность вне дихотомии «гомосексуальность – гетеросексуальность». Квиром можно назвать любого человека, который не вписывается в культурные ожидания: так Тайсон Пью утверждает, что трактирщик Гарри Бэйли из «Кентерберийских рассказов» Чосера «квир», поскольку властный и сварливый характер его жены бросает тень на его маскулинность. Но «квир» может также подразумевать и новый подход к анализу средневековых текстов, который отбрасывает гетеронормативность; такой подход предполагает, что изображенные в текстах люди не обязательно гетеросексуальны (если не указано обратное), что может открыть для нас широкие возможности для интерпретации. Такой подход стремится «разрушить гетеросексуальную парадигму исследований»[8]. Кроме того, «квир» может подразумевать ненормативную гендерную идентичность, поскольку, как утверждают многие исследователи и как впоследствии мы увидим в этой книге, средневековая сексуальная идентичность во многом связана с гендерной идентичностью. Читать таким образом тексты – значит «квирить» их. «Квирить» Средние века не значит утверждать, что определенные исторические лица или литературные персонажи имели гомосексуальную ориентацию, но значит отходить от разделения на гомосексуалов и гетеросексуалов. Уильям Бургвинкл утверждает, что если любое нерепродуктивное сексуальное поведение можно маркировать как «содомию», то все читатели могут идентифицировать себя с «содомитами». Нет гомосексуальности и гетеросексуальности; все люди живут в некоторой «квир-утопии», где «все читатели могут побыть маргинальными бунтарями»[9]. Разумеется, быть маргинальным бунтарем в Средние века было не столь привлекательно, как это может показаться сегодня, но тот факт, что самое разное поведение клеймилось как содомия, пожалуй, больше вредил тем, кто придерживался такого поведения, нежели универсализировал содомию.

«Квирить» текст может также обозначать его реинтерпретацию на самом базовом уровне: если любовная поэзия обращена к мужчине, исследователи на протяжении долгого времени предполагали, что она написана от лица женщины (и наоборот), но не факт, что средневековые читатели подходили к этим текстам с той же позиции. В пример можно привести древнеанглийский «Плач жены»: исследователи расходятся во мнениях насчет того, указывает ли грамматика, выбор слов и исторические реалии тех времен на то, написан ли текст от лица мужчины или женщины. «Квирить» текст – также значит исследовать, как этот текст конструирует сексуальность, а не как он описывает или изображает сексуальность, существующую вне текста; в этом смысле это литературоведческий метод, однако историкам необходимо понимать природу литературных и иных текстов, чтобы использовать их как исторические источники. Квир-теория снова напоминает нам о том, что тексты не являются безупречными отражениями существующих вне текста концепций.

«Квир» сегодня подразумевает не только сексуальность, но и гендерную идентичность. Понятие «гендерквир» используется как альтернатива для «трансгендер» и относится к людям небинарной гендерной идентичности (то есть к тем, кто не идентифицирует себя как мужчину или женщину). Гендерная идентичность не совпадает с сексуальной ориентацией (иными словами, женщину могут привлекать женщины, мужчины или и те, и другие), однако гендерквир также относится и к сексуальности, поскольку гендерквир не может быть «натуралом» или «геем». Средневековые люди не разделяли гендерную и сексуальную идентичность так, как мы сегодня, но иногда они подвергали сомнению строгое соответствие между биологическим полом и гендерной идентичностью. В этой книге мы сосредоточимся на вопросах сексуальности, но их невозможно обсуждать, не обращаясь при этом к вопросам гендера.

Источники знаний о средневековой сексуальности

Работать со средневековыми источниками, разумеется, невероятно сложно. Отношение средневековых людей к сексу необходимо устанавливать на основании массы различных источников. Люди в Средние века не вели дневники – а когда они пересказывали события своей жизни или писали автобиографии, они редко прямо описывали свой сексуальный опыт. Художественная литература порой говорит о сексе более прямо, но возникает проблема, как ее интерпретировать. Львиная доля дошедших до нас письменных источников христианской Европы представляет собой тексты, написанные монахами и священнослужителями, принявшими обет безбрачия; тексты, написанные женщинами, встречаются не так редко, как можно было бы предположить, но все же нечасто. Следовательно, большая часть наших знаний о восприятии сексуальности в Средние века – это мысли теологов и канонистов, а не мысли тех, кто был сексуально активен – простых людей.

Со всеми средневековыми источниками связан ряд общих проблем. Во-первых, нужно учитывать личность автора. Средневековый текст не выражает «средневековую позицию» по определенному вопросу: он отражает позицию конкретного автора, сформированную ее или (чаще всего) его социальным статусом, образованием, религией и родом деятельности. Во-вторых, нам нужно учитывать особенности аудитории. Мы не всегда знаем, для кого был написан тот или иной текст, хотя иногда мы можем это определить исходя из содержания самого текста или из данных о владельце текста (до самого конца XV века все тексты существовали исключительно в рукописном виде). Только небольшая часть общества могла позволить себе иметь книги или была достаточно грамотна, чтобы их читать. Для современного читателя и для средневековой аудитории текст может иметь совершенно разные смыслы. В-третьих, мы должны учитывать назначение документа – и этот вопрос включает в себя разнообразные проблемы с определением жанра. Ни один средневековый текст не писали специально для историков, которые будут исследовать сексуальность много веков спустя. Некоторые тексты предназначались для развлечения, некоторые должны были убеждать, некоторые – информировать, некоторые – продемонстрировать эрудицию автора, некоторые – зафиксировать информацию для будущих поколений… Большая часть средневековых текстов была написана для публичного распространения или, по крайней мере, публичного чтения. Несомненно, существовало множество личных писем и, возможно, дневников, но до нас их дошло немного. Средневековые письма, которыми мы сейчас располагаем, по большей части существуют потому, что они были скопированы в коллекции для публичного распространения (хотя некоторые были сохранены как часть истории или поскольку они служили доказательствами в судебных разбирательствах). Трудно найти средневековые тексты, которые были бы действительно «личными» в том смысле, в котором современные люди говорят о личных бумагах.

Основные источники исторической информации – это художественные, исторические, религиозные, юридические и медицинские тексты. Эти категории пересекаются (например, жития святых – это одновременно религиозная и историческая литература, тогда как мусульманские фетвы – это и религиозные, и юридические тексты). Ниже мы коротко обсудим богатство и разнообразие доступных нам источников, на основании которых мы можем делать выводы о средневековой сексуальности – все равно довольно зыбкие. По большей части мы будем обсуждать и интерпретировать конкретные источники в соответствующих главах, за исключением пары примеров, приведенных чуть ниже.

Литературные источники могут оказаться наиболее полезными для исследования истории сексуальности, поскольку (в отсутствие личных писем) художественная литература предоставляет нам наиболее живые примеры реальной средневековой жизни – по крайней мере на первый взгляд; но может оказаться, что они отражают жизнь средневековых людей так же точно, как современное бульварное чтиво отражает наши реалии. Литературное описание поведения людей не отражает напрямую их реальный жизненный опыт: более того, литература может больше формировать этот опыт, чем отражать его, поскольку она влияет на то, как люди осмысляют и интерпретируют события – и она совершенно точно влияет на то, как мы реконструируем опыт средневековых людей. Поведение литературных персонажей нельзя рассматривать как типичное, хотя мы, пожалуй, можем сказать, что оно вполне правдоподобно. Авторы зачастую пытаются не описать современную им культуру, в которой они живут, но представить себе культуру прошлого или какую-то мифологическую культуру. Средневековая литература зачастую опирается на сложные системы метафор и аллегорий, и то, что нам кажется связанным с сексом, на самом деле может быть написано совершенно о других вещах (например, любовная поэзия может повествовать о самой поэзии или о невозможности описать реальный мир), а то, что нам кажется совершенно посторонним (например, попытки сорвать розу или охота на газель), может оказаться связанным с сексом. Спустя столько веков может быть трудно или попросту невозможно определить, какие литературные ходы должны пониматься буквально, а какие – как юмор; а если мы воспринимаем какие-то пассажи как двусмысленные – насколько с нами согласились бы средневековые читатели или слушатели. Кроме того, средневековая литература зачастую опиралась на определенные каноны – другие средневековые или, еще лучше, античные тексты – и чтобы определить вклад конкретного автора, нам нужно знать, какие элементы его работы были заимствованы из других источников.

Множество подобных проблем связано и с иллюстрациями: они могут содержать двусмысленные аллюзии, которые, возможно, следует рассматривать как сексуальные или эротические – а возможно и нет, в зависимости от настроя зрителя. Опять же, здесь важно понимать не только ассоциации, которые данное изображение порождает в сознании современного зрителя, но и значение, которое оно должно было иметь для средневекового человека – и, как и в случае с литературой, эта тема порождает бурные дискуссии. Как писала историк искусств Дайан Вольфталь: «Хотя некоторые историки искусства обвиняют в анахронизме тех, кто “видит секс” в искусстве Средних веков и раннего Нового времени, на самом деле верно обратное»[10].

Все эти факторы, которые нужно учитывать при использовании литературных произведений в качестве источников исторических исследований, также применимы к другим текстам – включая исторические труды, которые претендуют на изложение реальных событий. Разумеется, многие литературные источники также претендовали на решение этой задачи, и отделить художественную литературу от исторических трудов не всегда просто. Многие средневековые историки писали и чтобы зафиксировать события, и чтобы развлечь читателя, а также чтобы укрепить читателя в вере, и эта цель диктовала им, что именно следует включать в данный текст. Авторы исторических текстов, равно как и авторы более художественных произведений, иногда опирались на классические тексты – а это значит, что их работы нельзя рассматривать как точное описание средневековых культурных практик. Тем не менее, опираться на такие тексты для понимания истории сексуальности чуть проще, чем для понимания точного хода исторических событий: по ряду причин они искажают реальную картину того, кто что сделал, но история сексуальности рассматривает не кто что сделал, а как это понималось. Исторические тексты содержат в себе ряд точек зрения, которые, даже если не отражают мнение общества в целом, по крайней мере отражают представление автора о том, что его аудитория могла счесть правдоподобным. Если автор описывает любовную связь между конкретными людьми как нечто само собой разумеющееся, это не доказывает, что она была в действительности, но может указывать на то, что такого рода связи особо никого не удивляли.

Понятие «религиозный текст» включает в себя широкий спектр средневековых письменных источников. Некоторые из них очень похожи на то, что мы назвали историческими текстами – в рамках христианской традиции это могут быть нравоучительные повествования о святых (агиография) или священная история. Сунны, то есть поступки из жизни пророка Мухаммеда, также можно считать историческими текстами. Некоторые тексты были дидактическими и объясняли сложные моменты религиозных учений; некоторые из них предназначались для непосредственного чтения, некоторые для использования священниками при составлении проповедей. Некоторые работы были написаны для образованной аудитории, например для теологов в университетах, медресе или иешивах; иные были проповедями, предназначенными для широкой общественности. Многие были комментариями к священным текстам. И в христианстве, и в исламе, и в иудаизме мы встречаем тексты похожего рода. О религиозных текстах важно помнить то, что ни в одной из этих трех религий не было единого органа, который контролировал бы религиозную доктрину. Христианство подобралось к этому ближе всех – таким авторитетом был папа римский – но даже в рамках средневекового христианства взгляды могли значительно различаться. Особо радикальные взгляды могли быть признаны еретическими, но существует масса вопросов, по которым абсолютно правоверные люди могли разойтись во мнениях. В частности, позиция по ряду вопросов могла сильно отличаться в зависимости от того, предназначен ли текст для монахов (принявших обет безбрачия) или обычных людей.

В рамках всех трех религий был создан значительный корпус юридических текстов. В христианстве такие работы – декреталии римских пап, а также тексты отцов церкви и иных духовных авторитетов – образовывали каноническое право. В иудаизме существовали комментарии к Торе и Талмуду, равно как и корпус респонсов – решений известных раввинов по определенным вопросам. В исламе также можно выделить крупный корпус юридических текстов. Во всех этих трех религиях надлежащее сексуальное поведение установлено юридическими текстами. В западноевропейском светском праве вопросы сексуальности попадаются не так часто, как можно было бы ожидать – отчасти потому, что они попадали под юрисдикцию церкви; однако некоторые города и страны все же регулировали проституцию, содомию и иные сексуальные практики.

Проблема с такими нормативными и теоретическими текстами состоит в том, что не вполне понятно, как они соотносятся с реальной практикой и позицией средневековых людей по этим вопросам. Если что-то было запрещено, то не факт, что этого не существовало; напротив, можно предположить, что если какое-то действие запрещали, то власти были этим озабочены, то есть это, по-видимому, практиковалось. Однако законы ничего не говорят нам о причинах, которые вызвали беспокойство властей, равно как и не говорят нам о том, насколько это беспокойство было серьезным и глубоким: зачастую законы сохраняются на протяжении нескольких поколений и, следовательно, они могут и не отражать те проблемы, которые действительно волновали власти в тот или иной момент. Точно так же они ничего не говорят нам о том, следовали ли люди этим законам или игнорировали их.

Кроме того, мы располагаем множеством документов из юридической практики – от судебных материалов, содержащих реальные показания и решения, до протоколов инквизиции, контрактов и завещаний. Эти тексты настолько приближают нас к реальной средневековой жизни, насколько это в принципе возможно, но даже с ними следует работать с осторожностью. Протоколы церковных судов написаны по-латыни, даже если показания были даны на народном языке, а это значит, что они отражают то, как рассматриваемые вопросы понимал судебный секретарь. Часто они написаны очень формальным правовым языком: спонтанная речь людей, описывавших свой опыт, до нас не дошла. В любом случае мы не можем знать, насколько типичными были события, зафиксированные в судебном протоколе или юридическом заключении. Были ли эти практики маргинальными? Или же подобное поведение практиковали многие, но только нескольких смогли поймать? Были ли они действительно виновны во вменяемом им преступлении? В случаях с предписаниями, контрактами и завещаниями, следовало ли их исполнять в точности или они были скорее общими указаниями? Какого рода обсуждения и переговоры не были зафиксированы в письменном виде, но повлияли на итоговый документ?

Медицинские тексты представляют собой отдельный объект исследований. В их число входят научные труды, написанные специалистами для специалистов, практические рекомендации для медиков и популярная литература для читающей аудитории (а это не то же самое, что широкая общественность). Современному читателю средневековые представления об устройстве человеческого тела могут показаться абсурдными, но важно понимать, что они не были простым собранием ошибочных взглядов на анатомию человека, но представляли собой цельную систему. Эта система во многом опиралась на античных авторов, которые утверждали, что в теле человека течет четыре жидкости, которые соответствуют четырем стихиям, и соотношение этих жидкостей определяет здоровье человека, его личность и даже соответствие традиционным гендерным ролям. Некоторые лекарства и травы, которые использовали средневековые медики, были довольно действенными, но их действие понималось не как влияние на биохимические процессы в организме, но как приведение четырех жидкостей в равновесие. Средневековая медицина ничего не знала о генах или бактериях. Конечно же, средневековая медицинская мысль – как и любая другая – менялась со временем: тогдашнюю медицину продвигали арабские авторы, а пишущие на латыни медики со временем начали опираться на их работы. Множество авторов медицинских трудов христианского Средневековья также входили в духовные ордены, и для них медицина была неотделима от теологии: понимать устройство человеческого тела нужно не просто чтобы поддерживать здоровье людей, но и чтобы лучше понять творение Божье.

В качестве иллюстрации к тому, какие проблемы могут возникнуть при работе со средневековыми источниками, рассмотрим один средневековый художественный текст. Перед нами одна из французских фаблио конца XII века. Рыбак женился на молодой женщине, которую он удовлетворяет сексуально – цитируя фаблио,

И коль жену муж кормит надлежаще,

То он ее и трахать должен чаще.

Она утверждает, что любит его, поскольку он ее содержит и покупает ей одежду; он же говорит, что она с ним только ради секса.

Чтоб между нами не было разладов,

Из кожи вон я лезу. Одних нарядов

Мало, чтоб удержать любовь жены:

Мужья почаще трахать жен должны.

(Обратите внимание, как сильно это отличается от современных реалий, когда муж скорее обвинял бы жену, что он ей нужен только ради денег, а она бы протестовала, что любит его за прекрасный секс.)

Однажды рыбак находит в реке труп – тело священника, который утонул при попытке сбежать от ревнивого мужа своей любовницы – и решает проверить свою жену. Он отрезает у трупа пенис, приносит его своей жене и заявляет, что пенис принадлежал ему: якобы он его потерял в результате нападения трех рыцарей. Жена незамедлительно говорит ему:

Молю я Бога, чтобы скорей ты умер!

Твое мне тело от таких потерь

Донельзя омерзительно теперь.

Она уже готова уйти из дома, но он окликает ее и говорит ей, что Бог волшебным образом вернул ему пенис. Она говорит:

Дражайший муж мой, милый друг,

Какой же я пережила испуг!

Уж сколько я живу на белом свете,

Не знала я такого ужаса и трети.

– обнимая его и на всякий случай сжимая его пенис в руке.

Как мы должны понять эту историю? Она описывает поведение простых людей, но она была написана для аудитории с более высоким социальным статусом – аристократов или горожан. Они смеялись над простым народом за то, что им движет похоть? Высмеивает ли это фаблио жену рыбака за ее сластолюбие? Как бы аудитория восприняла женщину, которой настолько нужен секс с мужем – скорее положительно или негативно? Говорит ли нам эта история об отношении женщин к сексу или о том, каким его себе представляли – или хотели бы видеть – мужчины? Считали ли средневековые женщины, что для сексуального удовлетворения нужен пенис, или же так думали мужчины? Очевидно, что мы не можем использовать подобные истории, чтобы рассказать об одной конкретной позиции средневековых людей по отношению к сексу – но именно из таких кирпичиков нужно сложить более общие выводы о средневековой сексуальности.

Мы должны рассмотреть и другую возможность: в культуре с эффективными методами контроля рождаемости мы смогли разделить секс и деторождение, но для средневековых людей связь между ними была намного более тесной. Когда средневековые тексты говорят о том, что женщины хотят секса со своими мужьями, они могут приписывать этим женщинам не сексуальное желание, как мы могли бы подумать, а желание родить потомство. И это приводит нас к еще большей неопределенности: если средневековые тексты приписывают женщинам жажду материнства, это отражение их истинных желаний или же отражение того, какие желания автор-мужчина считал для них надлежащими?

Изображения, как и тексты, можно интерпретировать по-разному, и если мы не владеем информацией об их создателе, контексте и аудитории, то мы не можем знать, что они могли значить для средневековых людей. Например, на бордюре знаменитого гобелена из Байё, на котором запечатлено завоевание Англии норманнами в 1066 году, помимо диковинных зверей изображены обнаженные мужчины и женщины – и ученые спорят об их значении. По всей Европе на церквях вырезаны порой довольно гротескные фигуры мужчин и женщин, демонстрирующих гениталии. Первоначально их интерпретировали как элементы языческих культов плодородия, сохранившихся в христианскую эпоху и слившихся с церковью, или же как воспевание их плодовитости в рамках более христианских взглядов. В последнее время эти фигуры трактовали как проявление мизогинии: согласно такой интерпретации, авторы этих фигур сводили женщин к их половым органам и подчеркивали угрозу, исходящую от женского сладострастия. Возможно, фигуры на полях рукописи или в вышивке – это всего лишь шутка автора, но вырезанные из камня фигуры на церквях чаще всего представляют собой часть заранее запланированного ансамбля; в некоторых фигурах мы узнаем сцены из Библии. Как нам понять значение этих изображений? Как средневековые люди их понимали, и насколько отличалось их понимание у разных людей? Что означало изображение мужчины с эрекцией, который гонится за обнаженной женщиной, на гобелене из Байё – прямо под изображением того, как Гарольда отводят к герцогу Вильгельму? Означало ли оно фертильность или символизировало распущенность нравов в Англии? Угрожает ли мужчина этой женщине или же это любовная игра? Если гобелен в самом деле вышили монахини, в чем состоял их замысел и что для них значила работа над ним? В конце XIX века тридцать пять женщин из Общества вышивки Лика выполнили копию знаменитого гобелена: впервые она была выставлена в 1886 году, а затем, в 1895 году, перевезена в музей Рединга. Дамы из Общества опирались на слегка измененную репродукцию оригинального гобелена: в некоторых сценах были убраны явно видимые гениталии. Разница в том, насколько откровенными вытканы изображения, может нам многое рассказать о том, что считалось допустимым в приличном обществе XI века.

Исследователи не предложили в полной мере убедительных объяснений тому, какую функцию выполняют подобные изображения на бордюре гобелена, хотя Мэдлин Кэвинесс подчеркивает, что их необходимо интерпретировать в контексте основной сцены и, скорее всего, это была ремарка в адрес Гарольда[11]. Возможно, эти изображения описывают изнасилования, которые часто сопровождают войны. Возможно, они сравнивают победителей – с мужчиной с эрекцией, а потерпевших поражение пленных – с женщиной. Возможно, как более абстрактные изображения зверей и птиц, они добавлены просто для украшения, возможно – как шутка автора. Вряд ли эти изображения считались непристойными, иначе они не появились бы на таком гобелене – и точно так же маловероятно, что это была порнография, призванная вызвать сексуальное возбуждение. Исследователи расходятся во мнениях насчет того, где именно был выставлен гобелен – некоторые считают, что из-за фигур на бордюре он вряд ли был бы уместен в церкви – но пока мы не знаем, как следует их интерпретировать, мы не можем с уверенностью сказать, что в церкви они были бы недопустимы, поскольку на стенах церквей мы встречаем похожие, пусть и не идентичные изображения.

На вопросы об интерпретации этого изображения с гобелена из Байё ответить невозможно, но даже если бы нам это удалось, ответы были бы применимы только к этому конкретному культурному артефакту, порождению англо-нормандской культуры конца XI века, а не к «средневековому» этносу в целом. Средневековые тексты и произведения искусства можно интерпретировать разными способами. На многие вопросы эта книга не сможет дать окончательный ответ – только предложить некоторые возможные версии, на которые указывают имеющиеся у нас свидетельства. Некоторых читателей это разочарует. Историков это тоже огорчает, но именно так им и приходится работать. Прошлое – это головоломка, в которой не хватает множества деталей. Иногда тех деталей, которые у нас есть, нам достаточно, чтобы понять, где они должны располагаться и чего нам не хватает; но иногда мы можем только строить догадки о том, как эти недостающие детали могли выглядеть.

Но даже этой аналогии недостаточно, чтобы в полной мере описать, насколько сложно работать с этими источниками. Средневековые люди зачастую не писали о сексе прямо – но даже когда они писали с налетом эротики (или того, что нам кажется эротикой), это не значит, что текст полностью отражает их желания. Мы читаем эти тексты в другом мире – в мире, который научился у Фрейда и некоторых литературоведческих школ находить сексуальный подтекст повсюду. В Средневековье люди могли воспринимать все иначе. Значит ли это, что сексуальный подтекст все равно есть, даже если средневековые авторы его не замечали? Или это значит, что их мир абсолютно несопоставим с нашим миром и, следовательно, нам недоступен?

Рассмотрим, например, поэтический текст, который был крайне популярен в Средние века:

Как ты прекрасна, как привлекательна, возлюбленная, твоею миловидностью!

Этот стан твой похож на пальму, и груди твои – на виноградные кисти.

Подумал я: влез бы я на пальму, ухватился бы за ветви ее;

И груди твои были бы вместо кистей винограда, и запах от ноздрей твоих,

как от яблок;

Уста твои – как отличное вино.

Оно течет прямо к другу моему, услаждает уста утомленных.

Возможно, вы узнали этот отрывок из Библии – точнее, из Песни песней Соломона (Песнь песней 7:7–10[12]). Средневековые теологи толковали этот эротический текст как аллегорию о любви души к Богу или о любви Христа к Церкви. Если люди постоянно слышали такие обороты в религиозном контексте и слышали пояснения, что речь идет о духовном, а не о плотском, это могло повлиять на то, как они писали и читали любовную лирику. Там, где мы видим эротику, они могли видеть отсылку к Библии. Если бы кто-то сегодня написал:

О прекрасная, желанная моя любовь!

Твое дивное тело, статное и нежное,

Твой ясный, светлый лик,

Вылепленный руками Господа!

Я всегда желал тебя,

Ибо ни одна другая женщина не привлекает меня.

Я не хочу никакой иной любви!

Мы бы предположили, что говорящий (если не сам поэт) переживал сексуальное влечение к этой женщине – но не очевидно, что мы можем делать такой же вывод в случае со средневековой поэзией.

Средневековые авторы часто писали с такой силой чувства, которая сегодня показалась бы уместной только между любовниками. Таким образом, когда Элред Ривоский, монах-цистерцианец, настоятель аббатства в Англии XII века, писал о духовной дружбе, он описывал ее довольно необычно с точки зрения современного мужчины:

«Друг – это тот, кто возрыдает с тобой в горестях, возрадуется с тобой в довольстве, поможет тебе найти ответ в минуты сомнения; это тот, кого ты оковами любви прикуешь к потайному месту своей души, так что даже отсутствуя телесно он будет пребывать с тобой духовно, и тогда ты поведешь беседы с ним одним, и тем слаще будут эти беседы, коль скоро они сокрыты от других. И ты будешь беседовать с ним наедине, а когда мирской шум затихнет, во сне покоя, наедине с ним ты возляжешь в любовных объятиях, сольешься с ним в поцелуе единства, и сладость Святого Духа воспарит между вами; так ты сольешься с ним воедино, и ваши души смешаются в одну, и так двое станут единым целым»[13].

Какими бы глубокими и страстными ни были чувства Элреда к своим друзьям, из его текстов видно, что у них не было физической связи. Скажем ли мы, что этот текст не пронизан эротикой? Если да, то должны ли мы точно также сказать, что аналогичная речь в отношениях между мужчиной и женщиной так же лишена эротики? Или мы скажем, что подобная речь всегда несет эротический подтекст, даже если автор этого не осознает? В таком случае мы будем встречать эротику по всей средневековой Европе.

Самый важный вывод, который мы можем сделать из подобных текстов, состоит в том, что в Средние века люди понимали границы между любовью и дружбой не так, как сейчас. Мы предполагаем, что наиболее сильные чувства мы должны испытывать к своим сексуальным партнерам, особенно к супругам – но средневековые люди так не считали. Как писал Дэвид Кларк, описывая древнеанглийскую литературу, мы должны «оставлять открытыми вопросы о том, где расходятся платоническая и чувственная любовь (если можно говорить о том, что они и в самом деле расходятся) и насколько пересекаются сексуальные и эмоциональные отношения»[14].

Многие люди сегодня не смогут ответить на такие вопросы относительно своих отношений, и мы точно не можем с уверенностью на них ответить за тех людей, которые жили тысячу лет назад. Какие бы желания ни пронизывали подобный язык любви и дружбы, исторически бессмысленно клеймить средневековых людей, которые не признавали этих желаний, как жертв ложного сознания, неспособных признать свою собственную сексуальность. Намного полезнее использовать такие тексты, чтобы понять, как они подходили к вопросам дружбы, любви и секса.

Представления о том, что считать эротикой, а что ей не считать, у разных людей в Средневековье различались – и отличались от наших; то же верно и для взглядов на то, что считать естественным, а что нет. Этот вопрос по большей части поднимался в рамках христианства, но мусульманские и еврейские философы также заимствовали у Аристотеля представление о «природе» как о единой сущности, которой отдельные явления могут либо соответствовать, либо противоречить. В средневековых христианских текстах часто встречаются обороты вроде «грех против природы», который иногда используется как синоним слова «содомия». Персонификация природы в «Плаче природы» Алана Лилльского протестует против этого греха: «И многие иные юноши, по моей милости славной красой облеченные, но упоенные жаждою денег, заставляют свои Венерины молоты нести службу наковален»[15]. Но если мы внимательнее приглядимся к тому, что христианские авторы имели в виду под «природой» или «естественным», мы найдем массу противоречий. «Естественно» то, что делают животные – то есть, по мысли средневековых авторов, секс с целью размножения – однако секс в коленно-локтевой позе, похожий на позу животных, расценивался как противоестественный. Вильгельм Перальд, которого много цитировали и переводили на протяжении всего Средневековья, выделял два вида грехов против природы: грех «против природы в отношении формы», когда в гетеросексуальном вагинальном половом акте женщина находится сверху или же партнеры выбирают какую-либо еще необычную позицию, и грех «против природы в отношении сущности акта, когда некто допускает пролитие семени где-либо за пределами места, положенного природой»[16]. Природа у Алана Лилльского протестует против любого нерепродуктивного секса: ее оскорбляет бесплодие, а не выбор объекта любви.

Сегодня люди точно так же используют понятие «естественности», чтобы раскритиковать то, с чем они не согласны. Если мне интуитивно кажется, что что-то неправильно, я называю это «противоестественным», и это имеет мало отношения к тому, бывает ли так «в природе», то есть вне мира людей. Что может быть «естественнее» инцеста? Животных не волнует, насколько близка их генетическая связь с партнером, избранным для размножения. Разумеется, когда мы называем явления вроде инцеста «противоестественным», мы имеем в виду человеческую природу, а не природный мир – но мы никогда не определимся в том, что есть человеческая природа. Для последователей Фомы Аквинского, схоласта XIII века, Господь создал всякую вещь для какой-то нужды, и в ее природе исполнять свое предназначение; исследование природы вещей есть «натурфилософия», философия природы – категория, под которую Аристотель (и его средневековые последователи из различных религиозных традиций) поместил то, что мы сейчас могли бы назвать наукой. Для Фомы Аквинского человеческая природа в соответствии с Божьим замыслом должна быть рациональной, а любые сексуальные действия, которые противоречат рациональности (чаще всего, любые действия, которые не ведут к деторождению), являются неестественными. Для некоторых современных людей поступать «естественно» значит следовать телесным желаниям, а не искусственным социальным нормам, – но это предельно далеко от средневековых взглядов, согласно которым существуют законы природы, и они намного сильнее социальных норм. Следовательно, концепт «природы» также является социальным конструктом, и природа, о которой говорили средневековые люди, – это не та природа, которой говорим мы. Как указывает Карма Лохри: «“Естественное” и “неестественное” не были средневековыми способами сказать “гетеросексуальность” и “извращение”»[17].

Многие считают, что в Средние века о сексе говорили мало. Согласно распространенному сегодня мнению, верующие считают тему секса непристойной: из этого многие делают вывод о том, что в Средние века, когда влияние религии было невероятно сильным, что эту тему должны были замалчивать – однако это неверно. Не всегда можно легко понять, как именно следует интерпретировать слова средневековых людей, когда они говорили о сексе – но о нем говорили. Мишель Фуко, как известно, опроверг так называемую «репрессивную гипотезу», согласно которой в викторианском и иных обществах XIX века о сексе говорить было нельзя. На самом деле, говорит Фуко, буржуазная культура XIX века говорила о сексе беспрестанно, даже если все разговоры были сосредоточены вокруг того, почему те или иные сексуальные действия ужасны; секс обсуждали в рамках права, медицины, литературы и политики. То же самое верно и для Средневековой Европы.

Средневековые разговоры о сексе – это не только идеи религиозных или светских властей о том, как его подавить (хотя такие, конечно, тоже были). Секс обсуждали в повседневных разговорах едва ли не чаще, чем считается пристойным во многих кругах современного общества Северной Америки. Большая часть населения в Средние века жила за счет сельского хозяйства, и для них не было тайной, как именно размножаются животные. Многие жили в маленьких домах, где не было отдельных спален, так что дети в Средние века вполне могли знать о родителях то, что для современных детей скрыто за дверями спальни. Мы видим, что средневековые люди обсуждали секс открыто и были очевидно знакомы с тем, как он происходит.

Два примера из разных литературных источников могут прояснить для нас, что было дозволено говорить, а что нет. В одной из французских фаблио, La damoiselle qui ne pooit oïr parler de foutre («Девица, которая не выносила слово “трахаться”»), дочь фермера не выносит, когда при ней говорят слово foutre («трахаться» – наиболее близкий эквивалент, поскольку, пусть текст обращен к аудитории аристократов и буржуа, слово foutre точно было вульгарным): она настолько нежная, что от одного этого слова ей становится плохо. Она и рабочий на ее ферме описывают разные части тела эвфемизмами: его пенис – это конь, ее вагина – это источник и так далее. В итоге она просит его «напоить его коня в ее источнике»[18]. Юмор истории основан на том, что, хотя она ханжески не хочет слышать и произносить связанные с сексом слова, сами действия никаких проблем у нее не вызывают. Однако это подразумевает, что женщина вряд ли покраснела бы от такого слова: в норме – любой, кто готов вступить в половой акт, без проблем был готов его назвать.

В средневековой Скандинавии, как следует из норвежских и исландских законов, за определенные оскорбления следовало изгнание из общества – иными словами, если преступник оставался на территории Исландии, любой мог безнаказанно его убить. Назвать мужчину самкой какого-либо животного – что связано с обвинением в пассивном гомосексуальном поведении – было одним из таких оскорблений. В исландских сагах, написанных в XIII веке, но повествующих о событиях IX–XI веков, можно найти несколько примеров таких оскорблений. Эти слова чудовищны и влекут за собой жестокую месть не потому, что они оскорбительны сами по себе, но поскольку они бросают тень на маскулинность того человека, к которому они обращены. Дело не в том, что человек, который их произнес, говорил слишком прямо: проблема не в отсутствии эвфемизмов. Конкретные слова были вне закона не потому, что они сами по себе неприличны, а из-за стоящих за ними идей – идей, которые не стали бы более приемлемыми, если бы человек выражался завуалированно.

Эти примеры – а таких можно привести множество – указывают на то, что люди могли говорить и говорили о сексе, а протесты если и возникали, то не были связаны с тем, что тема секса сама по себе считалась грязной или непристойной. Секс для средневековых христиан был очень сложной темой, но в целом они не пытались решить проблему замалчиванием. Некоторые ученые заметили наметившуюся в конце Средневековья тенденцию использовать эвфемизмы: например, Мажордом у Чосера жалуется, когда кто-то говорит о нем «мужицким» языком[19]. Чосер высмеивает здесь скорее протесты против использования грубой лексики, нежели саму эту лексику; хотя он предупреждает читателей, что и Мажордом, и Мельник – мужланы и изъясняются соответствующе, а если кто-то хочет нравоучений, то пусть читает другую книгу. Тем не менее, в этом чудится некоторое лукавство, и в любом случае протесты связаны не с темой обсуждений, а только с определенной лексикой. О сексе в Средние века говорить было можно. Возможно, Чосер, авторы фаблио или авторы «Тысячи и одной ночи», в которой секс встречается часто, преимущественно писали для развлечения, а не для поучения, но это в очередной раз показывает, что шутки, которые сегодня могли бы показаться грязными, в Средние века были уместны в качестве развлечения и у обывателей, и у интеллектуалов.

С другой стороны, если о чем-то говорят, это не значит, что это дозволено. Но если речь заходит о дозволении, сразу же возникает вопрос: дозволено кем? Некоторые формы сексуального поведения могли привести к социальной стигматизации. Навешивание ярлыков означает признание, пусть и в негативном ключе; оно могло быть связано с терпимостью, подкрепленной соответствующей политикой, как в случае с проституцией. Иные виды поведения противоречили религиозным учениям, но, возможно, не социальным ожиданиям, и не были признаны на уровне нормативных актов. Анна Кларк назвала такие случаи «сумеречными»: «эти действия и желания были скрыты, поскольку они рассматривались как стыдные или позорные», включая те «сексуальные действия и отношения, которые имели место, но никогда не признавались и не получали названия»[20]. Примером могут служить сексуальные отношения между женщинами: в источниках о них говорится очень туманно, так что многие исследователи сомневались в их существовании. Такие отношения не признавались, но и не стигматизировались.

Содомия иногда была исключением. Некоторые авторы называют ее «неназываемым грехом», и в определенных текстах о грехах, связанных с сексом, о ней не говорят – порой на основании того, что это может вселить в людей соответствующие помыслы. Но священники вроде Бернардина Сиенского не боялись о ней говорить в самых едких выражениях. Само действие для Бернардина могло быть запретным, но разговор о нем нет. Средневековые люди, безусловно, говорили о сексе по-разному, но мы знаем только о тех, кто фигурирует в дошедших до нас источниках, и если мы пытаемся сделать некие общие выводы о средневековой сексуальности, мы должны принимать во внимание, что большая часть информации заключена в источниках вроде работ Бернардина или судебных протоколов – то есть источниках, настроенных враждебно.

Средние века и современный мир

В этой главе мы уделили много внимания понятию «сексуальность», но нам нужно также обратиться к понятию «средневековая Европа». Период Средневековья охватывает примерно тысячу лет между 500 и 1500 годами, и он особенно важен для истории сексуальности, поскольку именно в это время были сформированы основы христианского учения и выработана его позиция по многим вопросам: все это лежит в основе многих представлений о сексуальности, которые сохраняются даже в современной светской западной культуре. Во многом отношение к сексу как европейцев, так и носителей иных культур, в которых заметно значительное влияние европейской культуры, было сформировано идеями о сексуальности, разработанными в Средние века.

Разумеется, Средневековье – это не одна цельная эпоха. Если мы рассмотрим приведенные выше документы не с точки зрения типа, а по времени создания, мы обнаружим, что они принадлежат к совершенно разным эпохам. Например, от раннесредневековых западных культур до нас дошли хроники, повествующие о высших слоях аристократии, мужчины которой часто практиковали многоженство – или по крайней мере держали наложниц (церковь не признавала более одного брака даже если аристократия продолжала практиковать многоженство или, в лучшем случае, серийную моногамию). До нас также дошли созданные для духовников тексты, предписывающие епитимьи за определенные виды сексуального поведения и указывающие на то, насколько серьезными считались те или иные проступки. Но даже если мы предположим, что тяжесть наказания прямо соответствует тяжести прегрешения – что не так-то просто сделать, когда епитимья за половой акт между двумя мужчинами накладывается на год, тогда как епитимья за участие священника в охоте накладывается на три года – это ничего не говорит нам о том, как эти прегрешения оценивались мирянами в целом. Эти тексты были созданы священниками для священников, зачастую монахами для монахов, чтобы помочь им в проведении исповеди; многие епитимьи должны были накладываться на священнослужителей, монахов и монахинь. Разумеется, указания в отношении мирян в таких текстах тоже были, но не миряне были для них ключевой аудиторией, и тексты могли не отражать их проблемы. Тем не менее, мы видим, что церковь пыталась навязать свои нравственные законы всем мирянам – от аристократов до бедняков – которые хотели быть добрыми христианами, но тем не менее раздражались от того, что церковь накладывает ограничения на их поведение.

И хотя церковь пыталась навязать людям свои правила, она ни в коем случае не запрещала обсуждать секс в своих собственных стенах. Эксетерская книга – составленная монахами рукопись X века, которая содержит как христианскую, так и светскую поэзию – включает в себя почти сотню загадок, включая весьма двусмысленные:

У мужского бедра под складками одежд

Висит маленькое чудо: твердое, стальное,

Мощное, с проколом спереди.

Когда молодой господин поднимает тунику

Выше коленей, он хочет приветствовать

Твердой головкой этого существа

Отверстие, которое оно так мечтает заполнить.[21]

В эксетерской книге не приведены ответы на загадки. Многие исследователи считают, что ответом на эту загадку должен быть ключ, хотя некоторые предлагали кинжал – но независимо от того, каким предполагался правильный ответ, загадка очевидно составлена так, чтобы читатель подумал про пенис. В таких двусмысленных загадках о сексе не говорится прямо, они открыты к благопристойным интерпретациям, что позволяет монахам избежать упреков в непристойности – и в любом случае таких загадок не так много. Тем не менее, они демонстрируют нам, что шутки о сексе встречались повсеместно – даже у тех, кто принял обет безбрачия.

Иные источники – литературные – до нас дошли из мусульманской Испании X–XI веков (и от евреев, и от мусульман) и из христианской Европы XII века. Литература привносит чувственную, эмоциональную составляющую в то, что в более ранних текстах представало перед нами как просто сексуальное поведение. По-видимому, в XII веке любовь пришла в Европу – как возвышенная, так и низменная – и сексуальность стала связана с глубокими, страстными чувствами. Это не значит, что до XII века у людей не было этих чувств: просто до нас не дошло соответствующих свидетельств. Несмотря на то, что церковь пыталась обеспечить целибат духовных лиц, в XII веке, судя по всему, за этим строго не следили. Абеляра за связь с Элоизой кастрировал ее дядя, а не церковные власти, и хотя церковь заклеймила некоторые работы Абеляра как противоречащие церковной доктрине, его сексуальное поведение с этим никак не было связано. Несколько больше ограничений возникло в середине XIII века – возможно, отчасти из-за кодификации знаний в компендиумах вроде работ Фомы Аквинского, который систематизировал позицию христианства по многим вопросам, связанным с сексуальностью. Городские власти начали регулировать проституцию и иные аспекты социального поведения горожан. Церковные суды наказывали за прелюбодеяние, блуд и иные грехи. И снова: мы не можем точно знать, были эти наказания новым явлением или же просто выявление преступников стало более эффективным. Возникла ли церковная бюрократия из-за того, что была необходимость регулировать сексуальное поведение людей, или же она просто существовала, и ее необходимо было чем-то занять – и поэтому секс начали регулировать? Отношение к сексуальности менялось с течением времени и не было у всех одинаковым, но некоторые идеи кажутся нам в начале XXI века вполне знакомыми. Согласно христианской религиозной доктрине, сексуальность была источником зла и греха, однако большая часть общества игнорировала это учение. Насколько разнообразны взгляды на сексуальность в современной культуре, настолько же разнообразны они были и в Средние века. Это не значит, что тогда существовали те же идеи, что и сегодня: за последние пятьсот лет средневековые идеи изменились под воздействием множества факторов, включая отход протестантизма от идеи воздержания, более тесное взаимодействие с неевропейскими народами, развитие науки как альтернативного источника авторитетного мнения и крупные социальные и экономические перемены, включая, в особенности, результаты движения за права женщин и развитие надежных методов контроля рождаемости. Порой читатель найдет в этой книге подтверждения тому, что нет ничего нового под солнцем; иногда окажется, что современные идеи возведены на средневековом фундаменте. Тем не менее, средневековая культура одновременно похожа на нашу, поскольку она предшествует ей, и при этом глубоко от нее отличается, поскольку она сформирована иными идеями – и именно это делает ее особенно интересным периодом для изучения сексуальности.

Средневековое мировоззрение коренным образом отличается от современного. Одно из крупных отличий касается места нормативного религиозного дискурса. Хотя во многих частях современной европейско-американской культуры по-прежнему доминирует иудео-христианское представление о том, что моногамный гетеросексуальный брак – это единственная допустимый формат сексуальных отношений, в этих же обществах активно продвигается плюрализм. Свидетельством тому выступает легализация однополых браков в Канаде, США и многих европейских странах. Верующие люди могут осуждать поведение других людей, но в светском обществе взгляды религиозных лидеров важны только их последователям: иногда эти взгляды фиксируются в правовых актах, но для этого нужны какие-то другие причины, кроме «Так угодно Господу» – например, забота об общественном порядке.

В Средние века все обстояло иначе. У западных христиан была единая церковь, и, хотя взгляды представителей этой церкви на определенные предметы могли различаться, по определенным вопросам согласие было почти единодушным – например, касательно греховности внебрачного секса, особенно для женщин. Если Библия или Церковь говорили, что это плохо – этого было достаточно. Толерантность к другим взглядам не считалась ценностью – хотя все исламские правовые школы, иудеи и даже многие христианские еретические учения единодушно утверждали, что для женщины секс вне брака является грехом. На проповедях часто учили, что даже от худших из грехов можно разрешиться искренним покаянием, но люди все равно наверняка осознавали единую норму, которую продвигала Церковь. Не все средневековые христиане серьезно относились к мнению церкви насчет секса, но мало кто полностью его игнорировал.

Сегодня религиозные учения не так важны, как в Средние века. Это связано не только с процессом секуляризации общества, но и с развитием современных представлений о личной свободе и частной жизни. Сегодня многие скажут: то, чем человек занимается в спальне, это его личное дело, и государство не должно в это вмешиваться. В средневековой Европе секс не был личным делом каждого. Выбор сексуального партнера влиял на семью человека и наследование имущества. Выбор полового акта влиял на общественный порядок и, следовательно, затрагивал все сообщество. Решение Верховного суда США о том, что гомосексуалы «имеют право на уважение к своей частной жизни. Государство не вправе унижать их достоинство или контролировать их судьбу, расценивая их частное сексуальное поведение как преступление»[22] для средневековых людей было бы непостижимым.

Еще одно важное различие между отношением к сексу в Средние века и сегодня связано с тем, насколько его можно отделить от деторождения. Сложно переоценить влияние доступных, надежных форм контрацепции на все гетеросексуальные отношения, в том числе и брачные. Если секс тесно связан с рождением детей, это в первую очередь влияло на женщин, поскольку беременность меняла их жизнь в большей степени, но и для мужчин секс был связан не только с наслаждением, но и с продолжением рода.

Отношение к содомии, по крайней мере в христианской Европе, также отличалось от современного. Содомию осуждали именно из-за того, что она нерепродуктивна; в современном мире этот аргумент не очень популярен, поскольку сегодня и многие гетеросексуальные пары благодаря контрацепции не имеют детей. Кроме того, содомия считалась богохульством, поскольку она противоречит замыслу Творца и извращает надлежащий порядок, превращая мужчин в женщин: сегодня этот аргумент можно встретить в виде слогана – «Господь создал Адама и Еву, а не Адама и Стива». Но средневековая критика содомии по большей части не была связана с защитой института семьи. Идея о том, что однополые отношения могут нарушить общественный порядок, поскольку люди не захотят вступать в брак, возникла во Флоренции XV века, но в остальной Европе встречалась редко. По большей части акцент делали на том, что содомия нарушает законы природы, поскольку препятствует деторождению, а не на том, что она нарушает общественный порядок, поскольку препятствует мужскому доминированию в семье. В Средние века не предполагали, что мужчине могут быть интересны только другие мужчины или что этот интерес может помешать ему жениться и завести детей. Жена не должна была стоять в центре эмоциональной жизни мужа или даже в центре его сексуальной жизни. Брак был таинством, но многие браки были договорными – и даже если о заключении брака договорились сами стороны, зачастую у этого были экономические причины. Из-за этого брачный союз не казался средневековым людям столь же эмоционально важным, как сегодня – а значит, содомия не представляла для него угрозу.

Однако наиболее значительная разница между современными и средневековыми взглядами состоит в том, что секс воспринимался как транзитивный акт – то есть нечто, что один человек делает над другим человеком. Пусть взаимность и не всегда присутствует в современных сексуальных отношениях, многие принимают ее за идеал, к которому необходимо стремиться, и секс осмысляется как нечто, что совершается в паре, а не что один человек совершает над другим (хотя это верно не для всех современных субкультур). В Средние века четко разграничивали, кто активный партнер, а кто пассивный, и это различие было тесно связано с гендерными ролями. Быть активным значило быть маскулинным, независимо от гендера партнера, тогда как быть пассивным значило быть феминным. Такая дихотомия встречается и в наше время – в пример можно привести деление лесбиянок на «бучей» и «фэм» в США в 1940-50-х годах – но по большей части и однополые, и разнополые пары отошли от такого жесткого определения гендерных ролей.

Все эти различия между средневековыми и современными взглядами на сексуальность не значат, что у них нет точек соприкосновения. Представление о том, что удовольствие от секса – это зло, что секс даже в браке является грехом, пришло к нам из раннего христианства через Средние века; пусть даже это представление не было распространено повсеместно ни тогда, ни сейчас. Многие юридические категории, которыми мы оперируем при обсуждении секса – внебрачная связь, супружеская измена, изнасилование, проституция, содомия – пришли к нам из западноевропейского Средневековья, хотя в конечном счете они восходят еще к Древнему Риму. Двойные стандарты, согласно которым мужчинам предоставлено намного больше сексуальной свободы, чем женщинам, едва ли были порождением средневековой европейской культуры, но до нас они дошли именно из нее.

Если мы говорим о различиях между современными и средневековыми взглядами на сексуальность, логично спросить: когда произошел перелом? Было ли Средневековье последним историческим периодом, в рамках которого секс понимался как действие, которое один человек совершает над другим, где в сексе была важна роль, а не выбор объекта? Очевидно, что это не так. Недавние исследования показали, что и в Новейшее время это понимание сохранялось. Так, работа Джорджа Чонси о мире геев Нью-Йорка первой половины XX века описывает существовавшую в сообществах рабочего класса практику, когда мужчины занимались сексом либо с женщинами, либо с «феями» – женоподобными мужчинами, игравшими пассивную роль. Мужчин, которые брали на себя роль активного партнера, не считали «геями» – и по большей части им в принципе не приписывалась определенная сексуальная идентичность. Если они предпочитали исключительно «фей», их могли назвать «волками», но чаще всего их считали «нормальными» мужчинами. В сущности, бинарное разделение на основании сексуальности проводилось не между теми, кто определял себя как гомосексуала или как гетеросексуала, а между теми, кто определял себя через маскулинность (в основном мужчины, несколько женщин «буллдагеров» или «бучей») или же через женственность (в основном женщины, а также несколько «фей»). Всего лишь сто лет назад сексуальные и гендерные идентичности были намного меньше отделимы друг от друга, нежели сегодня.

Безусловно, мы можем проследить развитие определенных мотивов в конструировании сексуальности от Древней Греции до Нью-Йорка XX века. Тем не менее, это не значит ни что в течение всего этого времени основания для сексуальной категоризации были одинаковыми, ни что на протяжении нескольких тысячелетий эти мотивы сохранялись в неизменном виде – но это значит, что мы не можем выделить точный момент, когда в современную эпоху во взглядах людей произошел перелом. То же верно и в отношении возраста партнеров. В современном мире важно постоянно напоминать людям о том, что гомосексуальность сама по себе не равна педофилии. Однако дискурс о любви мужчин к мальчикам имеет долгую историю, и кажется, как будто здесь кроется противоречие. Тем не менее, это явление нужно рассматривать в контексте столь же продолжительной истории любви мужчин к маленьким девочкам – или женщинам, которых они ювенизировали, называя девочками. Если в рамках данной культуры в сексе складывается определенная иерархия, и доминирующий партнер совершает какие-то действия над подчиненным ему партнером, то логично, что подчиненный партнер чаще всего моложе – или рассматривался как более молодой. Кроме того, приравнивание молодости к красоте – как мужской, так и женской – в западной культуре распространено повсеместно, и молодые люди рассматриваются как более желанные. Перемены, произошедшие в сексуальных и любовных отношениях за последний век или даже пятьдесят лет, – которые еще далеки от завершения, как бы нам ни хотелось считать обратное – это сдвиг в сторону большего равенства партнеров независимо от того, одного они пола или нет. Если до недавнего времени этого равенства не было, это говорит нам не о гомосексуальности, а о связи сексуальности с доминированием.

Разумеется, гомосексуальность и гетеросексуальность – не единственные современные категории, применение которых к средневековой культуре проблематично. Эта книга почти не касается вопроса кроссдрессинга; и хотя сегодня его можно воспринимать как парафилию, в Средние века он был связан скорее с гендерным перформансом, а не с сексуальными предпочтениями. С мазохизмом все обстоит несколько сложнее. Безусловно, многие люди в Средние века получали удовольствие от боли и страданий: святые желали единения с Богом и находили в нем удовольствие, и, следовательно, они желали и искали боли, поскольку боль вела к единению с Богом. Разграничить эротическое и духовное не всегда возможно, и это верно как в отношении боли, так и в отношении удовольствия: испытывать боль ради спасения и испытывать боль ради оргазма – это не одно и то же, но определенные параллели здесь все же есть. Нужно помнить, что в Средние века было вполне принято бить детей или в целом тех, кто находится в зависимом положении. Пьер Абеляр бил свою ученицу Элоизу: «Чтобы возбуждать меньше подозрений, я наносил Элоизе удары, но не в гневе, а с любовью, не в раздражении, а с нежностью, и эти удары были приятней любого бальзама»[23]. Гвиберт Ножанский – монах, живший в XII веке – также вспоминает, что учитель бил его: «Я так полюбил его – пусть он и исполосовал мою кожу частыми ударами хлыста – что я слушался его не из страха (как часто бывает в таких случаях), но из некоторого загадочного чувства любви, которое потрясло все мое существо и заставило меня забыть о его строгости»[24]. Средневековые люди часто подчеркивали связь между любовью и болью, но не они оформляли ее в отдельную сексуальную идентичность или систему предпочтений.

В средневековой культуре так же сложно выявить и связь между сексуальным желанием и стремлением причинить боль партнеру, которая так часто встречается в современной порнографии. Безусловно, изнасилование как способ демонстрации власти происходило нередко, однако изнасилование крестьянок аристократами в жанре пастурели приукрашивалось, и мы видим всего несколько подробных описаний насилия, которое часто сопровождало военные компании. В текстах редко встречается идея о том, что насилие усиливает наслаждение мужчины. В тех редких случаях, когда мы встречаем в художественной литературе относительно детальные описания изнасилования – например, в сюжете о великане с Мон-Сен-Мишель, который встречается в некоторых версиях артуровского цикла легенд – они вызывают скорее ужас, нежели возбуждение. В религиозном контексте – в историях и изображениях христианских девственниц, которым язычники угрожали изнасилованием или нанесением увечий – часто делался акцент на серьезности угроз и тяжести пыток, чтобы подчеркнуть невероятную стойкость святых. Разумеется, эти истории могли в то же время разжигать похоть слушателей или зрителей, но даже если это было так (мы не можем этого знать наверняка, поскольку мы не можем узнать мысли каждого конкретного зрителя или слушателя), эти тексты совершенно точно не ставили перед собой такой задачи.

Приведенные в этой книге примеры ограничены преимущественно Западной Европой – отчасти поскольку именно ей наследует современная западная культура, а отчасти – поскольку различия на местном и национальном уровнях в западноевропейском Средневековье пусть и важны, но не столь значительны по сравнению с общими культурными сходствами. Однако в Западной Европе наравне с христианским большинством мы рассматриваем и мусульманскую, и еврейскую культуру. Такое сравнение помогает нам понять, насколько понимание сексуальности, характерное для этого исторического периода, было сформировано религиозными текстами и мыслителями, а насколько – историческими обстоятельствами. Редкие сравнения с Восточной Европой, которая разделяла некоторые религиозные убеждения с Западом, поможет увидеть историческую самобытность западноевропейских идей, равно как и пути развития, по которым могла пойти, но не пошла западноевропейская цивилизация.

Выстраивая общую картину той или иной культуры, всегда важно сохранять характерную для этой культуры широту и многообразие идей. Я постаралась сформулировать общие характеристики европейского Средневековья, подчеркивая при этом его многообразие. Средневековое общество менялось со временем, и в каждый момент социальные отношения в Европе были разными. Мало какие источники, использованные в этой книге, говорят нам о том, что чувствовали и как вели себя «средневековые люди», хотя они могут рассказать нам немного о том, что чувствовали и как себя вели некоторые средневековые люди – например, английские аристократы XIV века. Даже в западном христианстве существовали значительные различия, но если принять во внимание прочие религиозные и юридические традиции, то культурное разнообразие становится поистине огромным.

Еврейское общество приняло несколько иную позицию, нежели большая часть христианской культуры: в рамках общепринятой иудейской традиции сексуальное удовольствие в браке не считалось порочным, хотя некоторые авторы пытались бороться с этой традицией. С другой стороны, внебрачные сексуальные связи у мужчин в иудаизме встречали намного большее осуждение, нежели в христианстве. В мусульманском обществе, где у многих были рабыни, у мужчин было больше возможностей для секса вне брака, но у свободных женщин – меньше. Но все три религии сходились на том, что сексуальных отношений между приверженцами разных религий необходимо избегать любой ценой – вернее, они не сильно возражали против того, чтобы их мужчины вступали в сексуальные отношения с женщинами иной веры, но все они были сильно против того, чтобы мужчины иной веры брали «их» женщин.

Христианские exempla полны сюжетов о том, как мужчины женились на еврейках и обращали их в христианскую веру, а в жестах и рыцарских романах можно встретить множество историй «сарацинок», которые вышли замуж за христиан и приняли христианство. Однако Четвертый Латеранский собор 1215 года постановил, что евреи должны носить отличительные знаки, специально чтобы избежать смешанных браков – из-за опасения, что евреи могут вступать в сексуальные отношения с христианками. Евреям повсюду запрещали посещать проституток-христианок, а в Испании, где такие визиты были более чем вероятны, запрет был особенно строгим. По законам некоторых городов, если еврей или мусульманин вступал в сексуальные отношения с христианкой, мужчина приговаривался к четвертованию, а женщина – к сожжению на костре.

Эти нормы основаны на представлении о том, что пенетрация – это проявление власти. Та же идея привела к возникновению в США законов, запрещавших смешанные браки, и в определенный период, если темнокожих мужчин подозревали в связи с белыми женщинами (но не белых мужчин – в связи с темнокожими женщинами), за этим следовало линчевание. Если мужчина, принадлежащий к одной социальной группе, вступает в половые отношения с женщиной из другой группы, тем самым он демонстрирует свою власть над всей ее группой. Евреи и мусульмане ограничивали сексуальное поведение своих женщин по отношению к мужчинам других религий намного строже, нежели поведение своих мужчин. Мусульманские женщины, вступавшие в сексуальные отношения с христианами, если не были наказаны своим же обществом, то зачастую становились рабынями христиан.

Отношение к сексуальности было разным не только в разных религиях, но и в разных слоях общества. Как и в случае с религией, мужчины ничуть не возражали против секса с женщиной из другой социальной группы, но были настроены резко против, если мужчины из подчиненных групп брали «их» женщин. (Мы не знаем, что по этому поводу думали сами женщины, поскольку соответствующие свидетельства мы находим только за авторством мужчин.) Однако, когда речь заходит о терпимости к сексуальной активности в целом и в рамках определенных групп в частности, то, судя по всему, отношение к этому скорее зависело от уровня набожности конкретных людей, а не от социального класса. Возможно, на супружескую измену чаще закрывали глаза в среде аристократов – по крайней мере, когда в результате не рождались внебрачные дети – но, по-видимому, с ней смирялись преимущественно когда король или кто-либо столь же могущественный вступал в связь с чьей-то женой, и с этим мало что можно было сделать. Литература, в которой прославлялась измена – например, история о Тристане и Изольде – наглядно показывала то, к каким последствиям может приводить брак по расчету, заключенный между стариком и молодой женщиной. Тем не менее, хотя аудитория должна была сочувствовать любовникам, в финале их ждут горе и смерть: история оборачивается трагедией для всех действующих лиц. В такой литературе измена представлена как следствие необоримой страсти, но это не значит, что она была социально приемлема; даже сговорчивый король Артур был вынужден обратить на нее внимание и, как следствие, потерять свою королеву и лучшего рыцаря.

Мы мало знаем о том, какое сексуальное поведение считалось приемлемым в нижних слоях общества, но из позднего Средневековья до нас дошло достаточно судебных разбирательств, чтобы увидеть: узы брака для простых людей были ничуть не более священными, нежели для аристократов. Судя по всему, грозные проповеди об искушении и внебрачном сексуальном поведении были ответом на вполне распространенное в обществе явление. С другой стороны, столь поразительное целомудрие святых, по-видимому, указывает на то, что от обычных людей его не ожидали. В период позднего Средневековья по всей Европе церковные суды регулировали сексуальное поведение христиан – как в браке, так и вне брака. Они основывались на одних и тех же нормах, но реализовывали их по-разному в зависимости от особенностей местного синодального законодательства и местных обычаев. Но хотя церковь считала, что такого рода преступления находятся в ее юрисдикции, светские власти также претендовали на их рассмотрение. Так, в Савойском графстве отдельные кастеллании[25] рассматривали судебные дела по вопросам блуда, прелюбодеяния, инцеста (то есть брака между двумя близкими родственниками) и иные преступления.

Эта книга задумывалась как широкий обзор средневековой сексуальности – однако она оставляет возможности для разных интерпретаций. В ее основе лежит представление о том, что мы должны изучать средневековые понятия, а не приписывать средневековым людям мышление в современных категориях. Кроме того, эта книга основана на идее о том, что вопрос о существовании сексуальных идентичностей в Средние века должен получить ответ на основании соответствующих исторических документов: мы не можем просто сказать «да», поскольку мы считаем сексуальность универсальной, или «нет», поскольку мы воспринимаем сексуальность как порождение XIX века.

Опираясь на эти идеи, мы разовьем в этой книге несколько тезисов. Первый тезис: средневековое отношение к сексуальности было запутанным и неоднозначным, и не было какой-либо единой позиции, навязанного всему населению диктатурой церкви. Второй тезис: сексуальные идентичности в Средние века существовали – однако они отличались от современных и не определялись выбором объекта. Третий тезис состоит в том, что дихотомия «активный партнер – пассивный партнер» играла важнейшую роль в том, как средневековые люди понимали сексуальность. Как следствие, можно вывести четвертый – пожалуй, самый важный – тезис: гендер играл фундаментальную, организующую роль в средневековой сексуальности. Сексуальный опыт в любой гетеросексуальной паре для мужчины и для женщины был разным, поскольку предполагалось, что они выполняют разные действия и поскольку социальные последствия их связи (как в браке, так и вне брака) для них были разными. Кроме того, гендер играл важную роль и в том, какое значение приписывалось гомосексуальному поведению: мужчина, который брал на себя роль пассивного партнера, или женщина, которая выбирала активную роль, нарушали не границы сексуальной идентичности, но гендерные границы.

Поскольку эта книга предназначена для широкой аудитории, я свела число сносок к минимуму, приводя источники только для прямых цитат. В тех случаях, когда был доступен перевод, я обращалась к переводу, а не к оригиналу; в тех случаях, когда в примечании к цитате не указано иное, я привожу свой перевод. Ни одна книга на столь широкую тему не может опираться на работы только одного автора, и я многим обязана другим исследователям; их имена приведены в коротких библиографических эссе к каждой главе, где указаны источники, на которые я опиралась и к которым читатели могут обратиться за более подробной информацией.

2

Сексуальность целомудрия

Христианское общество средневековой Европы переняло непростое отношение христианства к телесному. С одной стороны, христианские богословы учили, что всякое творение Божье прекрасно, включая человеческое тело, но с другой стороны, они же учили, что плоть следует контролировать и усмирять ради спасения души. Секс не был единственным плотским порывом, с которым необходимо было бороться: укрощать нужно было и нужду в пище, питье и сне, а также в излишествах вроде удобной одежды. Однако средневековые авторы уделили сексу особое внимание – как, пожалуй, одному из самых больших человеческих искушений. По тому, насколько человек сексуально активен или воздержан, в конечном счете определяли, что он из себя представляет.

Почему средневековую церковь так заботили вопросы секса? Почему секс считался таким порочным – даже в невольных своих проявлениях вроде поллюции? Почему он препятствовал достижению высочайшего духовного статуса? Отчасти ответы на эти вопросы связаны с идеей ритуального отделения касты жрецов от обычных верующих, присутствующей во многих религиях; чаще всего она реализуется через соблюдение определенных табу. Для христианства таким важным табу был запрет на сексуальные отношения. Идеи ритуального отделения и ритуальной чистоты во многом восходят к еврейским источникам, но в иудаизме от ритуальной нечистоты (в отличие от нравственной нечистоты) можно избавиться в ритуале омовения. Для христианства же был характерен острый дуализм: душа прекрасна, но плоть грязна. Этот дуализм в определенные исторические периоды приобретал большее значение, в иные – меньшее, и он никогда не доходил до того, чтобы исключить все положительные стороны телесного: в конце концов, христиане верят, что Бог решил воплотиться в материальном теле и родиться от женщины. Однако этот дуализм все же важен в учении некоторых христианских церквей и в сознании многих христиан.

Представление о том, что секс порочен, во многом было связано также и с гендером. Для мужчин не только сам половой акт подразумевал осквернение, но и вовлеченная в него женщина несла в себе скверну. Разумеется, секс с другим мужчиной был бы еще хуже, и женственно выглядящие мужчины считались точно таким же искушением, что и женщины, однако в целом считалось, что женщина – это искусительница, которая сбивает мужчину с истинного пути. Увлекаться женщинами – то есть для духовного лица в принципе заниматься сексом, а для мирянина заниматься сексом в каких-либо других обстоятельствах, нежели с женой ради продолжения рода – значило отвернуться от более возвышенных материй и стать, как женщина, привязанным к телу.

Сладострастие (и связанное с ним непослушание) было для христиан первородным грехом, а Ева – первой грешницей (здесь Ева – змееподобная соблазнительница в изображении скульптора XII века Жильбера (Gislebertus) на тимпане северного портала собора в Отёне)[26]. По мысли средневековых теологов, Адам и Ева не чувствовали похоть в Эдемском саду: между ними были половые отношения, но они были необходимы для создания и поддержания жизни, а не для удовольствия – как пища. Первородный грех состоял в непослушании Богу, но похоть явилась следствием. Основную вину возлагали на Еву, так как именно она склонила Адама ко греху, но некоторые теологи считали, что раз женщина – существо слабое, ответственность за первородный грех лежит на Адаме.

Понятия «целомудрие», «целибат», «воздержание» и «девственность» в этой главе окажутся в центре внимания. Хотя они отчасти пересекаются, они все же не являются синонимами. «Целомудрие» в Средние века значило отсутствие сексуальной активности, но это слово также могло использоваться для обозначения отсутствия греховной сексуальной активности: целомудренными могли назвать состоящих в браке людей, которые занимались только репродуктивным сексом только со своими супругами, хотя в таком контексте это слово использовалось нечасто. «Воздержание», как в Средние века, так и сейчас, также значит отсутствие сексуальной активности, но с несколько иной коннотацией: «воздержание» относится только к тому, что человек отказывается от половых актов, тогда как «целомудрие» скорее связано с нравственностью. Про человека, который отказывается от сексуальной активности по медицинским причинам, могли бы сказать, что он соблюдает воздержание, но его, скорее всего, не назвали бы целомудренным – если только на его решение не повлияли в том числе духовные мотивы.

В современном значении «целибат» более-менее соответствует «воздержанию», но в Средние века значение этого слова было иным. «Целибат» означал, что человек не состоит в браке. Жить в целибате и при этом вести половую жизнь было бы грехом, но не оксюмороном: клирик при этом терял целомудрие, но не нарушал бы целибат. Хотя основной смысл безбрачия для духовных лиц был в том, чтобы хранить целомудрие и чистоту, оно также позволяло минимизировать давление на них мирских обязанностей. Если священник вступал в гетеросексуальные отношения, для церкви лучше, чтобы он не должен был при этом поддерживать женщину, а если у него рождался ребенок, то лучше, чтобы по закону этот ребенок не имел права на долю от его (или церковного) имущества.

Разумеется, в норме целибат подразумевал целомудрие, поскольку секс вне брака у средневековых людей не поощрялся. Понятие «целибат» относилось скорее к тем, кто принял обет безбрачия: мужчину, который еще не успел вступить в брак, скорее назвали бы юношей, а женщину – девственницей (поскольку предполагалось, что у женщин половая жизнь начиналась с заключением брака). О мужчинах «девственник» говорили редко. Значение этого слова в отношении женщин могло быть разным, и не всегда физически неповрежденный гимен является необходимым условием девственности.

Для большинства средневековых людей независимо от религии девственность, брак и вдовство были скорее этапами естественного жизненного цикла, нежели результатом сознательного выбора. От людей ждали, что они вступят в брак. Необходимость блюсти целомудрие на женщин давила несколько больше, чем на мужчин, поскольку для них считалось важнее воздерживаться от секса вне брака. Описывая девственность или целомудренных вдов, я вслед за средневековыми богословами сосредотачиваю свое внимание на женщинах, которые сознательно выбрали такой статус, а не на тех, кто не вышел замуж, поскольку не нашел супруга.

Может показаться странным, что книга о сексуальности начинается с главы о людях, которые воздерживаются от секса, – однако воздержание не значит, что вопросы сексуальности для таких людей не были актуальны. Их выбор зачастую был следствием того, что средневековые люди описывали как призвание или зов Божий – а современные люди назвали бы внутренним импульсом или склонностью. Зачастую воздержание требовало прикладывать серьезные усилия к тому, чтобы побороть искушение, и человек, который воздерживался от секса, все время осознавал свои сексуальные желания и борьбу с ними. Отсутствие сексуальной активности не значило отсутствие чувственного влечения к людям как своего, так и противоположного пола.

Исследование этих вопросов здесь опирается преимущественно на христианские работы – постановления церковных властей, а также труды тех людей, которые избрали девственность, или их биографов. Однако представление о девственности как добродетели пробралось и в светскую литературу: так, в рыцарских романах о поисках Святого Грааля только рыцарь исключительной чистоты сможет добыть его. Несмотря на то, что самым доблестным рыцарем, пожалуй, является Ланселот, он все же нечист, и отыскать Грааль смог только целомудренный Галахад. В этом корпусе текстов, как и в религиозных текстах, которые мы еще обсудим, широко распространена тема искушения и борьбы с ним.

В этой главе мы сосредоточимся на христианстве, тогда как в другие главы также войдут материалы о средневековых мусульманской и еврейской культурах. В исламе и иудаизме целомудрие не было самоцелью, и девственность как жизненный выбор, а не временное состояние, не играла важной роли – хотя сексуальное искушение беспокоило, в частности, еврейскую культуру. Евреи и мусульмане ожидали от женщин и (обычно) мужчин целомудрия, то есть верности своим супругам – но не воздержания. Обе эти религии ожидали или требовали от людей вступления в брачные отношения. В рамках обеих этих религий были определенные движения, выступающие за умеренность – суфии в исламе поощряли целибат, а Хасидей Ашкеназ, возникшее в Германии еврейское аскетическое движение XIII века, и некоторые еврейские философские школы и ветви Каббалы выражали озабоченность вопросами секса – но заповедь плодиться и размножаться в них была сильнее требований телесной чистоты. Аскеты из Хасидей Ашкеназ, например, для борьбы с искушением поощряли сексуальные отношения в супружеской паре, тогда как христиане для этих целей предлагали молитву и пост, а к сексуальному контакту между супругами необходимо было прибегать только в случае крайней необходимости – чтобы избежать еще большего греха.

Не все христианские мыслители учили, что сексуальные отношения всегда греховны: некоторых мыслителей церковь объявила еретиками за такие высказывания. Общепринятая западнохристианская доктрина учила, что секс для любых других целей, кроме удовольствия – для рождения детей, для удержания супруга от того, чтобы впасть в грех – вполне приемлем. Однако предпочтение всегда отдавали целомудрию. Некоторые средневековые авторы верили, что любой сексуальный контакт – даже в браке, даже репродуктивный – не может существовать без похоти и «зова плоти», и даже те каноники и богословы, которые возражали против такого подхода, все равно относились к сексуальным отношениям с глубоким подозрением. Чтобы понять причины такого подхода, мы должны вернуться в прошлое – еще до начала Средневековья, в первые века развития христианства – и посмотреть, как развивалось христианское учение о целомудрии.

Раннее христианство

Иисус много говорил о любви, но мало о сексе: его моральные наставления были больше связаны с тем, чтобы любить и избегать лицемерия, а не воздерживаться от секса. Тем не менее, его одобрение тех, кто «сделали сами себя скопцами для Царства Небесного» (Мф. 19:12), ясно указывает на то, что воздержание угодно Богу – вне зависимости от того, следует ли интерпретировать эту фразу в прямом или переносном смысле.

Некоторые христиане восприняли эти строки буквально: например, богослов Ориген (185–253) оскопил сам себя. Церковный историк Евсевий Кесарийский отозвался об этом акте как доказывающем «молодость и незрелость его ума, но также глубину его веры и силы воли»[27]. Никейский собор 325 года – первый собор после того, как христианство было легализовано в Римской империи – постановил, что оскопившие себя клирики должны быть отстранены от духовной службы: собравшиеся епископы нашли кастрацию богопротивной, напоминающей языческие обряды. Однако, как признавал Евсевий Кесарийский, слова Иисуса указывали на то, что даже если мужчинам не следует кастрировать себя, само намерение было вполне благочестивым. Добрый христианин должен вести себя так, как будто он был кастрирован, воспроизводя духовно то, что язычники могли бы совершить только с телом.

Но для развития христианской мысли о сексуальности еще важнее немногих прямых высказываний Христа был пример самой его жизни. Ни в одном из канонических Евангелий не описаны какие-либо эротические отношения. Представление о том, что Христос соблюдал целибат и оставался целомудренным, в Средние века было особенно сильным. Даже сегодня, когда верующих не подталкивают к сексуальному воздержанию, идея о подражании Христу используется для оправдания безбрачия у клириков Римско-католической церкви (по тем же причинам женщины не имеют права быть священнослужителями: только мужчина может в полной мере уподобится мужчине Христу).

И хотя сам Христос мало что говорил о сексуальном поведении, апостол Павел, чьи послания к самым разным христианским сообществам по всему Средиземноморью вошли в Библию, был намного больше обеспокоен этим вопросом. Он не говорил прямо, что сексуальный контакт делает человека нечистым, и его изречение: «Для чистых все чисто» (Тит. 1:15) иногда толковали как разрешение к такому поведению, которое он наверняка не имел в виду. Он считал, что девственники должны остаться девственниками до второго пришествия Христа, но также и что вступившие в брак должны оставаться в браке (1Кор 7:27). В своем знаменитом высказывании «лучше вступить в брак, нежели разжигаться» (1Кор 7:9) он довольно низко оценивает брак с точки зрения морали – как костыль для тех, кто слишком слаб, чтобы блюсти целомудрие. Для апостола Павла продолжение рода не было важной целью, поскольку неизбежное второе пришествие избавляло христиан от необходимости рожать детей.

Интеллектуальные и культурные традиции, из которых выросло христианство – культура Ближнего Востока (в первую очередь иудаизм), а также культура эллинистического мира – не были настроены враждебно по отношению к сексуальной активности. Они могли пытаться удержать ее в пределах брачных союзов (особенно для женщин), но ни в иудейской, ни в эллинистической традициях не было общепринято, что хранить девственность или минимизировать частоту сексуальных контактов в браке было благом. В еврейской традиции частота сексуальных контактов в супружеской паре снижалась за счет того, что после менструации женщина должна пройти ритуал омовения, прежде чем супругам можно будет возобновить отношения. Однако независимо от того, по каким именно причинам возник этот обычай, ясно одно: он не был связан с тем, что секс сам по себе является грехом. В Библии девственность Марии позволяет подчеркнуть чудесное рождение ее сына; девственность стала восприниматься как абсолютное благо уже позднее.

Но к моменту возникновения христианства как в иудейской, так и в эллинистической культуре появился ряд аскетических движений, которые выступали за воздержание по крайней мере для мужчин (у женщин особого выбора не было, так как им нужно рожать детей). В еврейскую общину Кумрана, создавшую свитки Мертвого моря, входили мужчины, принявшие обет безбрачия. Среди язычников за строгое воздержание выступали немногие – как во время жизни Христа, так и в первые несколько веков развития христианства – но, например, стоики считали, что секс может быть разрушительной силой, и призывали мужчин контролировать свои желания. Этот подход оказал влияние на многих из ранних христиан – даже на тех, кто не предлагал отказываться от секса полностью.

Все эти культурные феномены указывают на то, что христианство не возникло из ниоткуда в противоречие просексуальной культуре; но новизна христианства была в том, что оно распространило веру в необходимость воздержания и сделало ее господствующей идеей. Не каждый был готов пойти на абсолютное воздержание, но все признавали святость тех, кто выбрал обет безбрачия. Кроме того, христиане предложили свои мотивы для сексуального воздержания: если философы эллинистического периода считали, что сексуальная активность может отвлечь человека от размышлений, то с христианством на сцену вышли понятия о грехе и чистоте.

Раннее христианство особенно подчеркивало необходимость отказа от сексуальной жизни для женщин. Однако это не значит, что христианство было патриархальным движением, которое пыталось контролировать женщин: возможно, сами женщины выбирали девственность и инициировали движение к особому статусу девственниц в рамках церкви. Девственность не ограничивала выбор женщины, а напротив – расширяла его: девственность противопоставлялась сексуальной активности, но так как дозволенная женщинам сексуальная активность могла быть реализована только в браке, девственность также была протестом против брака. Отказ от секса – это еще и отказ от контроля со стороны супруга. Женщины, принявшие обет безбрачия, могли по крайней мере в какой-то степени избежать доминирования со стороны мужчин: их духовный авторитет помогал им добиться независимости не только от мужей, но и от отцов и братьев. Однако, как в III веке писал Тертуллиан, отказ от секса не очищает женщину от ее порочной природы; девственница не перестает быть женщиной, а значит, она должна носить покрывало в знак стыда[28].

Некоторые христиане верили, что христианки могут преодолеть свою женскую природу и стать подобными мужчинам. Они понимали это в положительном ключе: быть женщиной значило для них быть привязанным к телу и мирским вещам так, как к ним не привязаны мужчины. Так, в египетском Наг-Хаммади был обнаружен корпус текстов, написанных гностиками (это направление раннего христианства было объявлено еретическим): они верили, что им доступно тайное знание, дарованное Богом. В одном из таких текстов указано, что «всякая женщина, что сделается мужчиной, войдет в Царство Небесное»[29]. Так как этот текст был признан еретическим, у нас нет вариантов интерпретаций этой идеи от авторов, писавших в период поздней Античности и Средних веков. Не вполне ясно, подразумевало ли преодоление женственности отказ от замужества и материнства – и тем более неизвестно, все ли гностические христиане (не говоря уже обо всех остальных) согласились с этой идеей.

История святых Перпетуи и Фелицитаты, казненных в Карфагене в 203 году, поддерживает идею о том, что главная задача женщины – преодолеть свою природу. Перпетуя была молодой замужней женщиной с ребенком, и несмотря на уговоры отца и мужа, она отказалась приносить жертвы языческим богам даже чтобы избежать смерти. Ее отец подкреплял свои мольбы напоминаниями о ее гендерной роли дочери, сестры, матери: «Не позорь меня среди людей. Подумай о твоих братьях, подумай о матери и о ее сестре, подумай о своем сыне, который не сможет жить после твоей смерти». Тем не менее, она отреклась от родственных уз, избрав мученичество. Перед смертью ей было видение, что ее одежды исчезли, и она превратилась в мужчину.

«И выходит против меня некий египтянин страшного вида со своими подручными, чтобы сражаться со мной. Идут и ко мне прекрасные юноши, мои помощники и сторонники. А я оказалась обнаженнной и превратилась в мужчину; и мои помощники начинают натирать меня маслом, как обычно это делается на состязаниях»[30].

Очевидно, что, приняв христианство, Перпетуя не отказалась от замужества и сексуальной жизни; но она довела свою веру до крайности, и это потребовало от нее такой жертвы. Однако у Фелицитаты были причины сожалеть о том, что она не хранила целомудрие: она была беременна, а римляне не казнили беременных женщин, и Фелицитата опасалась, что упустит возможность стать мученицей. Однако она чудесным образом родила ребенка как раз вовремя, чтобы успеть умереть вместе с остальными.

Перпетуя и Фелицитата не были девственницами, но тем не менее, они воплощали идею о том, что добрая христианка должна отказаться от замужества и материнства, то есть от социальных ролей, навязанных женским телом. Перпетуя обрела независимость от социального доминирования мужчин, отвергнув просьбы отца и мужа отречься от Христа ради спасения своей жизни. Можно утверждать, что тем самым она не стала независимой, поскольку она обменяла покорение воле отца и мужа на покорение воле Бога – однако это был ее личный выбор, и для общества она объявила о своей независимости, отвергнув гендерные роли. Пример Перпетуи показывает нам, как сложно может быть отделить сексуальную активность женщины от ее социальных ролей.

Хотя идея аскезы присутствовала в определенных ветвях иудаизма в дохристианскую эпоху, в талмудическом иудаизме он не занял центральное место. Безусловно, в женщинах ценили целомудренность, и иногда женщин описывали как искусительниц или как врата зла точно так же, как и в христианских текстах, но девственность не ценилась ни у мужчин, ни у женщин. Призванием женщины было замужество и материнство, а призванием мужчины – изучение Торы, но, в отличие от христианства, оно вполне совмещалось с сексуальной активностью в браке. В ранней раввинской литературе можно найти истории, где мудрецы похваляются своей сексуальной удалью так, что для христиан это выглядело бы насмешкой или кощунством. Представить же себе Перпетую у евреев или у мусульман попросту невозможно.

Но самый важный раннехристианский текст о женской девственности, значительно повлиявший на культуру Средних веков, не был создан во имя независимости женщин. Святой Иероним тесно дружил со многими целомудренными женщинами, вдовами и девственницами, с которыми он часто переписывался и которым давал духовные наставления. Тем не менее, когда речь заходила о женщинах в целом, а не об отдельных женщинах, к которым он относился с уважением, его позиция была намного более суровой. Наиболее известный текст святого Иеронима о женщинах – «Против Иовиниана», написанный примерно в 393 году – широко цитировался в женоненавистнических трактатах на протяжении всего Средневековья.

Работа Иеронима не была направлена против женщин: это была критика в адрес монаха Иовиниана, который учил, что девственность ничем не лучше замужества. Иероним довольно резко раскритиковал брак, подчеркнув преимущества девственности для женщин и недостатки брака для мужчин. Однако он подразумевал, что любой сексуальный контакт даже в браке невозможен без примеси греха. «Довлеет бо нам мимошедшее время жития, ходшым в нечистотах, в похотех и других пороках»[31]. Он раскритиковал сексуально активных женщин, равно как и мужчин – включая священников, которые ранее были женаты.

Святой Иероним представлял девственность как наилучший вариант для всех женщин. Его аргументы одновременно строились на идее чистоты и на практических соображениях: девственность освобождала женщин от тирании мужей и мучительной боли деторождения. Он также выступал против женитьбы и для мужчин, используя женоненавистнические аргументы, чтобы нарисовать крайне привлекательную картину свободы от тирании жены. Однако Иероним не делал особый акцент на сексуальном желании: он больше говорил о том, чтобы избежать мирских обязательств, нежели о том, чтобы преодолеть плотские желания. «Как женившийся печется о мирском, как угодить жене, так и замужняя помышляет о делах мира, как угодить мужу»[32].

Амвросий Медиоланский, который с 374 по 397 годы пребывал в сане епископа, также писал о девственности как о благе. Он считал, что женщины, сохранившие девственность, могут преодолеть присущие женщинам пороки: «Непорочность (девственная) произвела даже ангелов. В самом деле, кто сохранил ее, тот – ангел; кто погубил, тот – диавол»[33]. Он тоже подчеркивал важность свободы от мирских забот, но он делал акцент и на чистоте и телесной неприкосновенности: «Что же такое девственное целомудрие, как не чистота, непричастная греху?»[34]. Оба автора, очевидно, считали, что женщина, будучи девственницей, становится совершенно другим человеком. Обратите внимание: здесь девственность считается необычным явлением. Сегодня мы считаем девственность нормальным состоянием всех людей до начала половой жизни; но в период поздней Античности нормальным состоянием женщины было замужество (девочка какое-то время может быть девственницей только потому, что она еще не вышла замуж), и девственность была отклонением от нормы. В культуре поздней Античности у женщин, возможно, было и больше свободы, нежели в период классической Греции, но они все еще жили в рамках системы, которая ценила их исключительно поскольку они управляли хозяйством, рожали детей и могли быть использованы для заключения политических союзов. Девственность была не просто отказом от секса: она позволяла женщине вырваться из навязанных ей гендерных ролей и стать почти мужчиной. От девственности у язычников в римской культуре такая девственность отличалась тем, что это был выбор на всю жизнь: язычники и евреи ценили девственность у своих дочерей, которые еще не вышли замуж, но это было их временное состояние, связанное с жизненными обстоятельствами, а не их базовая идентичность.

В отличие от некоторых более поздних авторов, отцы церкви не заменяли человеческие страсти страстью к Богу: выбор не рожать детей, который естественным образом вытекает из решения оставаться девственной, был отрицанием традиционной женской идентичности, а не попыткой сделать женщину зависимой не от мужчины, а от Бога. Таким образом, вся сущность женщины определялась ее сексуальной активностью (или ее отсутствием), и выбор был продиктован верой, а не сексуальными предпочтениями: он мог быть основан на желании – но желании спастись, а не желании человеческой любви.

Не только девственницы могли считаться целомудренными: святой Иероним также восхвалял целомудренных вдов. Некоторые богословы рассматривали вдовство как особый «орден» сродни девственности. Однако не всех вдов считали целомудренными, и этот «орден» состоял лишь из тех, кто принял соответствующие обеты или иным, менее формальным образом принял на себя обязательство блюсти целомудрие. Они не могли снова стать девственницами, но они могли покаяться за свои прошлые плотские связи, которые некоторые авторы считали недостойными, пусть они сами же и учили, что брак есть благо. Даже бывшая проститутка могла раскаяться и стать святой, как видно из историй Марии Магдалины, Марии Египетской и Таисии Египетской Фиваидской, записанных в период поздней Античности. Девственность не была необходима для спасения, но она была чем-то очень особенным; однажды потеряв, ее уже невозможно обрести снова.

Мотив чистоты и непорочности, связанный с женской девственностью, можно обнаружить в средневековых образах Девы Марии – например, в представлении ее как оконного стекла, через которое проходит солнечный свет (непорочное зачатие Святым Духом), или как запертого сада (образ из Песни Песней). В середине XI века Петр Дамиани утверждал, что Мария осталась девственной даже после рождения Иисуса, то есть даже тогда ее гимен не был нарушен[35]. Истинная чистота значила быть недоступной, девственной. Таким образом, разница между девственностью мужчин и девственностью женщин была связана с транзитивной природой сексуальных отношений: мужчина совершает действие, тогда как женщина претерпевает его. Секс для мужчины мог быть грехом, но для женщины – осквернением. Однако быть чистым и непорочным значило отказаться не только от секса, но и от его цели и результата: рождения детей. Вот почему Деву Марию так почитали в Средние века: только она смогла родить ребенка, не потеряв при этом девственной чистоты; лишь она одна не только среди женщин, но и среди мужчин смогла достичь двух взаимоисключающих идеалов – чистоты и продолжения рода.

Аргументы отцов церкви цитировали в Средние века повсеместно. Средневековые авторы не считали оригинальность благом: напротив, они опирались на авторитет. Идеи святого Амвросия и святого Иеронима были фундаментально важны для средневековой мысли о девственности и целомудрии, но наиболее важным автором по вопросам секса и брака (равно как и по другим аспектам жизни христианского общества) был Аврелий Августин (354–430).

Святой Августин, писавший через несколько лет после святого Иеронима, столкнулся с несколько иной проблемой и иным оппонентом, нежели Иовиниан. Иероним защищал девственность перед человеком, который утверждал, что для души замужество ничем не хуже; Августин защищал брак и сексуальность перед людьми, которые считали, что тело было создано дьяволом для того, чтобы захватить душу и лишить ее спасения. Сам Августин какое-то время был манихейцем, и он обратился против своих бывших собратьев по вере с истинным фанатизмом новообращенного. В следующей главе мы подробнее поговорим о его трудах в защиту брака; здесь же важно только отметить, что он старательно защищал моральную ценность сексуальных отношений в браке, даже если они не были репродуктивными.

По мнению Августина, девственность была благом, и она была лучше вступления в брак, но это не значило, что потеря девственности в браке была грехом или препятствием на пути к спасению. Его критика секса вне брака была связана с отсутствием самоконтроля и неповиновением Богу, а не с представлениями о нечистоте. «Дело не в том, что существуют два зла – брак и блуд, одно из которых хуже другого, – писал он – а в том, что существует два блага – брак и воздержание, одно из которых лучше другого». Он провел параллель между браком и здоровьем: здоровье не лучше бессмертия, но это не значит, что оно есть зло[36]. Он предупреждал девственниц, что им «не следует, чувствуя превосходство дара, полученного ими свыше, презирать, сравнивая их с собою, матерей и отцов народа Божия»[37]. Но и девственницы могут быть матерями народа Божия. Как и Дева Мария, которая являлась для них образцом чистоты и благодетельности, они могли познать материнство – однако в их случае оно было духовным: «матери Христа они, как и Мария, коль скоро повинуются они воле Отца его»[38].

Все эти авторы были сосредоточены в основном на важности сексуального воздержания для женщин, но мужчин они тоже не упускали из виду. Идея воздержания после периода сексуальной активности считалась нормальной и приемлемой для мужчин (Августин вспоминает свою молитву – «Дай мне целомудрие и воздержание, только не сейчас» – которая должна была проиллюстрировать его заблуждения, но вообще такой подход наверняка встречался часто)[39]. Для мужчин в девственности не было ничего особенного: однократный сексуальный контакт не делал мужчину нечистым навсегда, поскольку в гетеросексуальном контакте мужчина не переживал пенетрацию. Это был важный элемент римской культуры и неотъемлемая часть свойственных ей двойных стандартов в вопросах сексуальности. Христианство не избавилось от двойных стандартов, но Августин и другие авторы считали, что на мужчинах лежит та же ответственность блюсти целомудрие, что и на женщинах. В период Поздней Римской империи некоторые авторы утверждали, что умеренность в сексуальной жизни полезна для здоровья мужчин, а также позволяет им сосредоточиться на интеллектуальной жизни. Историк Аммиан Марцеллин, живший в IV веке, сам язычник, описывал сексуальное воздержание овдовевшего императора Юлиана – тоже язычника: «Так, прежде всего он блистал таким нерушимым целомудрием, что после смерти своей супруги не знал больше никогда никакой любви»[40].

Языческие авторы редко заходили настолько далеко, чтобы проповедовать полное воздержание, как христиане. Однако, продвигая умеренность, они помогли создать новый идеал маскулинности, который основан на самоконтроле, а не пенетрации как можно большего числа людей.

Христианство отлично вписалось в эти идеи. В то время как оно предлагало женщинам способ преодолеть свою природу, отказавшись от социальных оков, которые на них накладывает сексуальная активность, мужчинам оно предложило не преодолеть маскулинность, но переопределить ее. Быть мужественным не значит быть агрессивным – как в сексе, так и в бою; мужественность может означать силу – то есть контроль над собой и своим телом, а также контроль над другими. Этот самоконтроль проявлялся не только в сексе, но и в других сферах жизни. В наибольшей степени его воплощал новый тип христианина: монах.

Монашество

Идеи Аврелия Августина (и в несколько меньшей степени – тексты святого Амвросия и святого Иеронима) оказали глубочайшее влияние на учения Церкви на протяжении всего Средневековья; тем не менее, ни тот, ни другой не были монахами. Обсуждая целомудрие и сексуальность в средневековой христианской культуре, мы неизбежно должны уделить большое внимание монашеству – как женскому, так и мужскому – поэтому нам необходимо еще немного времени посвятить раннему монашеству. Понятие целомудрия, тесно связанное с сексуальной чистотой, играло важную роль в средневековой церкви, и монашество было его главным двигателем. Не только от монахов ожидали сексуального воздержания: непорочными должны были оставаться и мирские священники – хотя до XII века целибат для них не был обязательным. Но монахи отказывались также и от других благ – от еды, одежды, комфорта и общественных отношений – что от мирских священников не требовалось. Монахини же были среди женщин основной группой, принявшей обет безбрачия: в высокое и позднее Средневековье затворницы, бегинки[41], терциарки[42] и благочестивые вдовы[43] могли публично или втайне поклясться соблюдать целомудрие, но это было не так распространено, как монашество. В восточном христианстве женатые мужчины могли быть рукоположены в сан священника, и только монахи соблюдали сексуальное воздержание. Безбрачие было обязательным условием для возведения в сан епископа, так что на практике епископский сан получали преимущественно монахи.

Монашество зародилось в египетской пустыне. Когда христианство было легализовано в Римской империи, христиане начали терять возможности для демонстрации своей веры через мученичество, которое было верным путем к спасению. Некоторые обратились к монашеству как форме мученичества, когда человек умирает для мира, отстраняясь от обычной жизни, чтобы сосредоточиться на молитве и на своей душе. Монашество также было связано с аскетическими практиками, призванными усмирить плоть и очистить сердце – с воздержанием от секса, пищи и питья (за исключением абсолютно необходимого для поддержания жизни), а также от удобства и роскоши. Аскетические формы жизни не были придуманы христианами, они были известны и в других религиях; однако именно христианская их версия оказала наибольшее влияние на европейское Средневековье. Первые монахи были отшельниками, которые пошли по стопам святого Антония: его жизнеописание было широко распространено в конце IV–V веков.

Из всех возможных форм монашества именно общежительное монашество, при котором монахи жили общинами, сильнее всего повлияло на средневековую культуру. Ряд авторов в начале V века создали правила, чтобы регламентировать жизнь монахов. Работа «О правилах общежительных монастырей» Иоанна Кассиана, написанная в Галлии, познакомила Запад с восточными монашескими практиками, а устав Бенедикта Нурсийского (380–457), написанный для его итальянского монастыря в Монте-Кассино, лег в основу большинства средневековых монашеских общин западной Европы. Первый устав для монахинь создал Цезарий Арелатский (ум. 542) – возможно, вместе со своей сестрой. Святой Бенедикт не уделял много внимания вопросам сексуальности: он требовал целомудрия, но кроме этого мало что говорил. Иоанн Кассиан уделил угрозам целомудрию, включая «ночную нечистоту» и развитие ненадлежащих взаимоотношений между монахами, намного больше внимания. Ранние работы о женских религиозных общинах были сосредоточены на удалении от мира и послушании как способе сохранении девственности и целомудрия. В некотором роде отказ от сексуальности для монахинь считался чем-то естественным, и в раннехристианской мысли идея постоянного сексуального искушения у женщин встречалась не так часто, как у мужчин.

Несмотря на то, что моделью для средневековых монашеских орденов стало общежительное монашество, а не отшельничество, отшельническая традиция глубоко повлияла на восприятие святости в средневековой культуре – как в монашеских общинах, так и вне их. Люди собирали и распространяли истории о героической аскезе матерей-пустынниц и (преимущественно) отцов-пустынников – истории о мужчинах и женщинах, которые почти ничего не ели и которые наносили себе увечья или по крайней мере придерживались строгой аскезы, чтобы побороть дьявольское искушение:

«С тех пор, как я стал монахом, я никогда не ел хлеба досыта, не пил воды вдоволь и не спал вволю; и так, мучая себя тягой к тому, что насыщает нас, я избавил себя от мучительных уколов похоти».[44]

Отец-пустынник святой Антоний —

«…ограждал свое тело верою, бодрствованием и постом; дьявол принимал ночью образ прекрасной женщины и всячески пытался возбудить в Антонии страсть, но тот погашал ее мыслью о геенском неугасающем огне и неумирающем черве»[45].

Возможно, строгий пост у ранних монахов мог повлиять на их сексуальную активность (включая поллюции), но не факт, что он влиял на их мысли о сексе.

Героическая аскеза не была всеобщим стандартом или требованием: некоторые истории рекомендовали умеренность и утверждали, что слишком рьяное стремление к аскезе может расцениваться как гордыня – точно такой же грех, как и потакание своим слабостям. Когда один из монахов вслух попросил немного соли, поскольку он не ел приготовленную пищу, отец Федор сказал ему: «Брат мой, лучше было бы тебе вкушать мясо в келье твоей, нежели вести такие речи в присутствии братьев наших»[46]. Но истории об аскезе захватывают читателей больше, чем истории об умеренности. Они рисуют жизнь святого как постоянную борьбу с искушением, вызванным или другими людьми по наущению дьявола, или же самим дьяволом.

Христианская святая могла бороться не со своим искушением, но с искушением другого человека, таким образом принимая на себя ответственность за сексуальное поведение мужчины. Палладий – писатель, живший в V веке – рассказывает об одной из пустынниц, Александре, которая заключила себя в гробнице и десять лет не показывалась другим людям. Она объяснила причины, побудившие ее к такому решению: «Один человек сходил с ума по мне. Чтобы не огорчать и не бесчестить его, я лучше решилась заключить себя живою в этой гробнице, нежели соблазнить душу, созданную по образу Божию»[47]. Эта история начинает череду средневековых сюжетов о женщинах, которые калечат себя, чтобы не соблазнять мужчин: средневековая мысль настойчиво пыталась заставить женщин взять на себя вину за желания мужчин.

Рассказы о матерях-пустынницах и отцах-пустынниках стали так важны для средневековой традиции, поскольку они не отрицали наличие сексуального желания у целомудренного человека, но показывали, что такой человек может преодолеть желание усилием воли. Цель была в том, чтобы больше не чувствовать желание, но не было никакого величия в том, чтобы его не чувствовать изначально. Эта сторона отношения к целомудрию будет сложным образом взаимодействовать со средневековой медицинской теорией. Чем сильнее было искушение человека – то есть чем сильнее было желание – тем больше добродетели было в том, чтобы его преодолеть. Однако некоторые авторы медицинских трактатов считали, что сексуальное наслаждение у женщин сильнее, чем у мужчин, и женщинам труднее контролировать вожделение, поскольку женщины от природы слабее духовно. Таким образом, женщинам сложнее оставаться целомудренными, нежели мужчинам, а значит, их нужно строже контролировать; с другой стороны, когда у них получалось блюсти целомудрие, это было намного больше достойно восхищения, нежели в случае мужчин, поскольку им приходилось преодолевать более серьезные препятствия. Как писал Пьер Абеляр: «Ведь женщины слабее мужчин, а значит, сила их совершеннее и больше угодна Господу»[48]. Идея о том, что добродетель заключается не только в воздержании, но и в борьбе с искушением, особенно ярко проявилась в отношении средневековых людей к кастратам. Западная церковь критиковала буквальное толкование слов Христа о тех, кто «сделали сами себя скопцами для Царства Небесного». Добровольная кастрация требовала гигантского волевого усилия – но однократного: после этого уже не было никакой борьбы с искушением, тогда как метафорическая кастрация подразумевала постоянную битву. (На самом деле кастрация после полового созревания может не повлиять ни на сексуальное желание, ни на возможность эрекции, но средневековые люди считали, что это не так.)

В восточном христианстве скопцы могли быть священниками, монахами и даже епископами (хотя некоторые монастыри отказывались их принимать, поскольку они могли послужить искушением другим монахам), но клирики, которые о них писали, не особо ценили их аскезу, поскольку для них соблюдение обета безбрачия не требовало такое усилия воли. В раннее Средневековье восточные христианские авторы считали евнухов опасными (поскольку они были сексуальным искушением для мужчин) и не особо добродетельными. Они не могли бороться с искушением или достигнуть состояния апатейи (бесстрастия), поскольку все это уже было достигнуто за счет кастрации. С другой стороны, некоторые авторы считали самокастрацию похвальной, поскольку она позволяла служить Господу, не беспокоясь об обвинениях в сексуальных домогательствах. В период Высокого Средневековья в Византийской империи считалось, что евнухи могли достичь святости иными средствами: большинство из них пережили кастрацию в молодом возрасте и были отданы на службу при дворе или в церкви, что позволяло им стать влиятельными покровителями религиозных учреждений.

Но в Западной Европе на кастрацию как средство соблюдать целомудрие смотрели косо, если только это была не метафорическая кастрация. В XIII веке Цезарий Гейстербахский рассказывал о монахе, который не мог контролировать свои плотские желания. Ему приснилось, как человек с длинным ножом набросился на него с ужасающей стремительностью и жестоко покалечил его. Пробудившись в ужасе от этого кошмара, он решил было, что стал евнухом, и это в самом деле было так, однако не ножом это свершилось, как было явлено ему в видении, но благодатью Господней.

После этого сна желание больше его не тревожило, хотя физически его яички никуда не делись[49].

Когда мужчины и женщины достигали состояния апатейи, то есть отсутствия полового влечения, их жизнь коренным образом менялась. Для некоторых людей отсутствие сексуального желания было естественным, иные достигали его путем упорной работы над собой, но для всех них оно значило идентичность целомудрия, которая не определялась только действиями человека (или их отсутствием). Те, кто смог преодолеть сексуальное желание, становились другими людьми, и это преображение становилось целью для многих верующих на протяжении всего Средневековья. Наряду с тем, кто искал такого перерождения, были и те, кому оно не было нужно, поскольку их ориентация изначально была целомудренной.

В начале Средневековья церковь не связывала целомудрие с чистотой и спасением так сильно, как это было в период раннего христианства или позднее – ближе к концу Средних веков; однако многие люди явно приняли идею о том, что целомудрие лучше сексуальной активности. Многие из ранних средневековых святых были монахами и монахинями, принявшими обет безбрачия. Некоторые из них – чаще всего женщины – когда-то уже состояли в браке и пришли к монашеству только после смерти мужа: их святость не была связана с девственностью. Однако девственность считалась если не единственным допустимым вариантом, то наилучшим из всех возможных. Как писал около 500 года Цезарий Арелатский, используя топос, который впоследствии позаимствовали многие другие авторы – «Три ремесла есть в Святой Католической Церкви: девственницы, вдовы и замужние. Девственницам воздастся во сто крат, вдовам в шестьдесят, а замужним втрое»[50].

Примером того, как к целомудрию относились в эпоху Меровингов, может послужить святая Радегунда, жившая в VI веке. В силу высокого социального положения своей семьи она не могла остаться девственницей. Ее дядя потерпел поражение на войне, и она стала пленницей короля франков Хлотаря I, который позднее на ней женился – однако она донесла до своего мужа, что хотела бы избегать секса и потакания иным плотским слабостям, так что «люди говорили, что король охомутал себе монашку, а не королеву»[51]. Ее биограф утверждал, что ночью она вставала с ложа, облачалась во власяницу и молилась на холодном полу рядом с отхожим местом. На иллюстрации из ее рукописной биографии XI века она изображена во время молитвы, тогда как ее муж спит; впрочем, здесь она молится в короне на полу рядом с кроватью, и отхожего места не видно: на иллюстрации[52] она изображена более достойно, чем в тексте. Позднее Радегунда совершила побег и стала монахиней – но оба ее биографа, Венанций Фортунат и монахиня Баудонивия, больше подчеркивали не ее нечистоту, а то, как она отринула все мирское, включая королевский сан.

В рассказах о других святых можно встретить похожие мотивы – отчасти, быть может, потому что жизнеописание Радегунды было хорошо известно, и более поздние биографы могли на него опираться. Так, в VII веке майордом франкской Нейстрии Эрхиноальд захотел жениться на англосаксонской рабыне Батильде, которая служила во дворце. Чтобы избежать этого, она спряталась в углу под кучей «грязного тряпья»: «Она надеялась, что сможет избежать брачного ложа мирского и так заслужить супруга небесного»[53]. Однако позднее ее героическое стремление блюсти целомудрие испарилось, и она вышла замуж за короля Хлодвига II из династии Меровингов. Батильда продолжала активно поддерживать церковь политически и финансово и со временем удалилась в монастырь (неизвестно, было ли это ее добровольным решением), где прожила последние 15 лет своей жизни.

Рассказы об этих святых принадлежат к жанру церковно-житийной литературы. Агиографическая литература, как и многие другие жанры в Средние века, подчинялась строгим канонам: жизнеописание святого или святой должно было соответствовать определенным требованиям. Такие сюжеты были призваны обосновать канонизацию святого или же укрепить читателей в вере и предоставить им пример для подражания. Авторы не ставили перед собой задачу объективно изложить биографию святого. Таким образом, эти рассказы говорят нам не о том, что чувствовала женщина вроде Радегунды или что она делала: они отражают представления автора о том, как вела бы себя святая. Иными словами, мы видим здесь идеал женской святости, в котором целомудрие играло важную, пусть и не всегда ключевую роль.

Точно также целомудрие не было главным в жизни ранних средневековых святых – мужчин. Святой Бенедикт, святой Аманд, святой Бенедикт Анианский, святой Ремигий и святой Бонифаций были известны своим смирением, чудотворной силой, непоколебимой верой и борьбой за права Церкви, но их целомудрие не считалось каким-то важным достижением. Как повествуют тексты высокого Средневековья, святой Бенедикт испытывал искушение в юности, но его твердость духа избавила его от этой проблемы раз и навсегда:

«Тотчас диавол представил перед его умственным взором женщину, которую Бенедикт некогда видел. Ее образ разжег его душу таким огнем, что, побежденный похотью, он почти уже решился покинуть пустыню. Но по Божественной благодати Бенедикт внезапно пришел в себя, тотчас снял одежды и стал кататься в зарослях терновника, который там рос. Когда он вышел, все тело его было изранено, но ранами на коже он исцелил раны в душе. Так Бенедикт победил грех, угасив пламя страстей, и с тех пор в его теле больше не возникало никаких искушений».[54]

В ранних средневековых текстах целомудрие обсуждалось в основном как способ привлечь (или отпугнуть) людей к монашеской жизни. Покаянные книги, составлявшиеся преимущественно для использования в монастырях, предписывают наложение суровой епитимьи за нарушение обета безбрачия у монахов, но не за сексуальный контакт в супружеской паре: целомудрие не требовалось от всех людей без исключения. Монахи ценили себя выше состоявших в браке мирян именно из-за своего целомудрия – особенно если они были девственниками. В период Высокого Средневековья целомудрие монахов и их личную бедность (а это не то же самое, что бедность монашеского ордена в целом) стали использовать в качестве аргумента в пользу того, что монастыри должны пользоваться определенными привилегиями и могут копить богатства. Монахи были духовно чище мирян, и по крайней мере в теории они были свободны от родственных уз, из-за которых аристократов волновали исключительно мирские заботы.

Поскольку для монахов было важно целомудрие, некоторые исследователи пришли к выводу о том, что они переставали быть мужчинами и по сути становились третьим гендером. Такой взгляд, разумеется, подразумевает, что сексуальная активность была важной частью маскулинности в средневековой культуре. В определенных кругах так и было: дети или просто большое количество сексуальных партнеров могло быть важной мерой маскулинности – но не единственной. Бороться с врагом и одолевать его – даже если этим врагом были желания самого мужчины – было мужским занятием. (Для женщин оно тоже было мужским: принявшую обет безбрачия женщину, которая преодолела свои сексуальные желания, могли назвать «вираго», то есть мужественной женщиной – в хорошем смысле: такая женщина смогла преодолеть свою слабую природу.) Безусловно, тех, кто успешно поборол искушение и больше его не чувствовал, могли больше не считать мужчинами: их могли вообще не считать людьми, поскольку они в определенном смысле освободились от тела, и телесное больше их не волновало. Впрочем, таких случаев было крайне мало.

На протяжении всего Средневековья монахов предостерегали от любых действий, которые могли привести к усилению сексуального желания, и воздерживаться от искушений. Это указывает на то, что для большинства монахов сексуальные желания были ожидаемы. Угрозы целомудрию происходили не только от противоположного пола (монахам в особенности предписывалось как можно меньше видеться с женщинами, хотя монахиням были нужны исповедники) или даже своего пола, но также от разума и воображения самих монахов. Например, византийский настоятель Феодор Студит (прим. 759–826) писал своим монахам:

«Не хватай, не держи в руках срамной уд и не засматривайся на свою наготу, дабы не навлечь на себя Каиново проклятье… Ибо сие есть porneia [блуд] даже без приближения к телу другого… А когда чувствуешь естественную надобность, с достоинством разоблачись и справь нужду, не разглядывая пристально, что из тебя выходит, и не играйся пальцем со своим удом»[55].

Как сексуальное желание, так и успешная борьба с ним были признаками маскулинности. У монахов не было семей, и они не участвовали в военных действиях, но отсутствие этих традиционных атрибутов маскулинности не значило, что их не считали мужчинами: они олицетворяли иную мужественность. По сравнению с третьим гендером, представленным в различных обществах по всему миру – примером могут послужить бердаши в различных обществах коренных жителей Северной Америки и индийские хиджры – монахи выделялись не так сильно, и ни один средневековый автор не усомнится всерьез в том, что они были мужчинами. Аналогичным образом, хотя некоторые авторы утверждают, что девственниц могли рассматривать как не-женщин, поскольку им не свойственны те черты, которые мизогинисты приписывали женщинам, средневековые люди по-прежнему совершенно не метафорически видели в них женщин.

Целибат у священников

С проведением григорианских реформ в XI веке отношение к безбрачию монахов и священников постепенно начало меняться. До этого периода монахам предписывали целибат, но тем, кто служит в миру, вроде приходских священников, его не навязывали. Однако в XI веке папский престол в рамках более общего движения, призванного отделить церковь от мирской жизни (и в то же время получить на нее влияние), попытался установить для священников более высокие стандарты нравственного поведения – включая условие, что они не имеют права жениться. Возник обширный корпус новых текстов о пагубности брака и о важности целомудрия для спасения: они предназначались в первую очередь для священников, но в конечном счете значительно повлияли и на жизнь мирян.

К этому времени уже давно существовали работы в поддержку девственности и целомудрия, созданные для монахов и монахинь, но в этом новом корпусе текстов, предназначенном для священников, особый упор делался на ритуальную чистоту. Большая часть монашеских текстов подчеркивала символическое значения целомудрия для того, чтобы найти путь к Богу. Целомудрие души было важнее, чем целомудрие тела – впрочем, это не значит, что телесная чистота никого не волновала: просто считалось и так очевидным, что она необходима. Альдхельм в VII веке писал:

«Ибо вся добродетельность чистой девственности сохраняется лишь в твердыне свободного разума, а не в тесных оковах плоти; и благотворно она охраняется лишь непреклонным суждением свободной воли, нежели будучи низвергнута в небытие насильственным обращением тела в рабство»[56].

Эти идеи продолжили развивать и в период высокого Средневековья. Монах Гвиберт Ножанский в XII веке создал трактат о девственности, в котором он описывал ее скорее как духовный процесс, нежели состояние телесной чистоты: идея состояла в том, чтобы сместить внимание с плотского к духовному. Это не значило, что физическое целомудрие было неважным. Жития святых описывают, как они сидели в ледяной воде, постились или бросались в заросли терновника, чтобы заглушить плотскую страсть. Средневековые авторы часто обращались к истории святого Бенедикта, который поборол искушение, изранив себя терновником, и другие монахи начали подражать ему. Разумеется, самоконтроль при помощи молитвы был лучше, нежели физические средства борьбы со страстью, но и они тоже были вполне допустимы для соблюдения целибата.

Начиная с XI века в текстах для священников все больше подчеркивалась важность ритуальной чистоты и физической девственности. Священники жили среди сексуально активных людей, и даже если они хранили целибат, как того требовала церковь, они постоянно подвергались искушениям. В различных сатирических жанрах они зачастую представлены бабниками: так, по всей видимости, их воспринимали миряне. Нужно было постоянно напоминать им о необходимости блюсти целомудрие, и для этого было создано множество трактатов, в которых часто фигурирует идея о том, что сексуальная активность приводит к ритуальной нечистоте. В 1064 году Петр Дамиани в письме к Куниберто, епископу Туринскому, называл жен священников:

«Обольстительницы священников, сладчайшее блюдо дьявола, изгнание из рая, дурман разума, поражающие душу клинки, яд в питье, отрава в пище, источник греха и причина падения… гарем извечного врага, пустушки, предвестницы несчастий, совы, волчицы, кровопийцы… шлюхи, потаскухи, грязные лужи для жирных свиней, берлоги нечистых духов, нимфы, сирены, ведьмы, Дианы… на вас дьявол пирует, как на самых изысканных блюдах, и он жиреет от вашей всепоглощающей похоти… сосуды ярости и гнева Господня, хранимые для дня мщения… неистовые тигрицы, чьи оскаленные пасти жаждут человеческой крови… гарпии, кружащие вокруг жертвы Господа, готовые с жадностью поглотить тех, кто посвятил себя Богу… львицы, которые, встряхнув гривой, набрасываются на доверчивых мужчин, навлекая на них вечные муки… сирены и Харибды, которые сладкой песней завлекают корабли в бушующее море, обрекая их на неизбежное крушение и гибель… яростные гадюки, которые своей жгучей похотью расчленяют своих любовников, отрезая их от Христа – главы Церкви».[57]

Современное западное общество, которое унаследовало некоторые из этих идей, настолько привыкло ассоциировать сексуальную активность со скверной, что нас совершенно не удивляет такая резкая ее критика со стороны церкви. Тем не менее, история могла бы пойти и по иному пути. Во времена раннего христианства церковь подчеркивала и другие проступки, которые могли повлиять на ритуальную чистоту духовенства – например, кровопролитие или прикосновение к мертвому телу – однако никто не обрушивался с такой критикой на священников, которые все же нарушали эти запреты. Только торговля церковными должностями (симония) вызывала почти такой же гнев. Разумеется, безбрачия от священников требовали не только ради ритуальной чистоты или чтобы продемонстрировать их превосходство над мирянами; важнее всего было не допустить попадания церковного имущества в руки семей священников. Тем не менее, это достигалось в первую очередь за счет нападок на сексуальную активность священников.

Перелом в представлениях о чистоте священников произошел в XI веке. В этот период Западная церковь проводила реформы, направленные на поддержание высочайших стандартов поведения духовенства в самых разных жизненных сферах (например, запрет симонии, то есть покупки церковных должностей). Отчасти это движение было связано с борьбой за инвеституру, когда папский престол (главным образом Григорий VII, Папа Римский в 1073–1085 гг.) и светские власти (особенно императоры Священной Римской империи) оспаривали друг у друга право назначать прелатов и инвестировать их символами духовного звания. Церковь наставала на своей независимости от светских государств и на верховенстве своей власти, а для этого ей нужно было доказать, что члены духовенства были лучше и чище мирян. В частности из-за того, что на учение церкви по этому вопросу сильно повлияли монахи, безбрачие стало важным отличием священников от мирян.

Григорианские реформы конца XI века строго разграничили мирян и духовных лиц – в первую очередь в отношении их сексуальной активности. Не одни только клирики не состояли в браке и по идее не должны были иметь сексуальных контактов, но только для них безбрачие считалось пожизненным. Как бы церковь ни поощряла у мирян целомудрие вне брака (и даже в супружеской паре, как мы увидим в разговоре о целомудренном браке), только для духовных лиц оно было истинным призванием. Этим немногим избранным целомудрие было необходимо, чтобы выделить их особый духовный статус, подчеркнутый важностью Евхаристии – таинства, которое могли проводить только священники. Заявив о том, что сексуальная активность оскверняет человека, церковь могла поднять своих священнослужителей на более высокий нравственный уровень: в частности, епископы считались женихами церкви. Это позволяло церкви обосновать ряд привилегий для духовенства – например, освобождение от уплаты налогов и от королевского правосудия. Такое различие между духовенством и мирянами было невероятно важным как в практическом, так и в символическом смысле.

Осуждение брака для священнослужителей возымело свои плоды. Первый Латеранский собор в 1123 году запретил такие браки и потребовал, чтобы женатые священники разошлись со своими супругами. Второй Латеранский собор в 1139 году зашел еще дальше и объявил такие браки недействительными: таким образом, технически статуса жены священника (или любого клирика выше должности субдиакона) больше не существовало, поскольку такая женщина автоматически становилась наложницей. Но хотя реформаторы яростно критиковали невоздержанность священников на протяжении всего Средневековья, граница между клириками и мирянами начиная с XIII века начала размываться. Клириков не считали иным видом мужчин, и хотя все признавали, что жениться они не имели права, к позднему Средневековью сексуальная активность священников считалась вполне нормальной: и соседи, и церковные власти закрывали на это глаза. В пример можно привести священника Ришара Лука, жившего в конце XV века в Париже: со своей наложницей Антуанеттой он прожил восемнадцать лет, и за все это время на них ни разу не донесли в местный суд. Внимание прокурора в итоге привлекло то, что кто-то из прихожан застукал Ришара в конюшне с женой местного портного, отчего Антуанетта крайне огорчилась и устроила ему при свидетелях скандал с криками: «Я, значит, для тебя недостаточно хороша?!». По-видимому, наличие у священника наложницы в течение всего этого времени не оскорбляло его соседей так, как адюльтер, а сама наложница считала себя вправе рассчитывать на верность со стороны партнера[58]. В конечном счете Ришара Лука, как и сотни или тысячи других священников по всей Европе, судили за сожительство с женщиной (итоговое постановление суда до нас не дошло). В повседневной жизни на такое сожительство могли смотреть снисходительно, но это не отменяет того, что в тот период по-прежнему действовала церковная доктрина, согласно которой священники были безбрачными, а их супруги были обречены на судебное преследование и нищету. Согласно протоколам папской пенитенциарии, тысячи детей священников, которые сами хотели стать духовными лицами, запрашивали диспенсации, поскольку были незаконнорожденными. Сам факт их существования указывает на определенный уровень терпимости к сексуальной активности священников; однако, если они не могли избрать определенную карьеру, не заплатив за диспенсацию, то их все же считали плодом греховной связи.

К XV веку некоторые духовные авторитеты начали высказываться против обета безбрачия для клириков: они считали, что запрет на заключение браков непрактичен и лицемерен, а некоторые утверждали, что он противоречит сущности человеческой природы. Следуя установившейся в период позднего Средневековья традиции, лидеры реформации вроде Мартина Лютера утверждали, что очень небольшое число людей на самом деле призваны блюсти целомудрие: всех остальных требование безбрачия превращает в лицемеров и блудников. Однако идея о том, чтобы отделять духовенство от мирян на основании обета безбрачия, сохранялась и до, и после Реформации в трудах церковных деятелей, в проповедях и в делах, которые церковные суды заводили на живших в конкубинате клириков.

Однако в Византии все обстояло несколько иначе: в православной церковной доктрине не было принижения женщин как существ порочных, а любого сексуального контакта – как скверны. В православной церкви духовным лицам (за исключением монахов и епископов) было позволено жениться, и для них было в порядке вещей вступать в брак до принятия духовного сана, а если они предпочитали целибат, то они становились монахами. Сексуальная активность или воздержание не составляли неотъемлемую часть идентичности человека и не помогали отделить духовенство от мирян, и духовные лица в целом не были так одержимы этим вопросом. Все это повлияло на отношение общества к женщинам и на гендерные взаимоотношения в целом.

Однако в православной церкви ритуальная чистота до какой-то степени распространялась и на жен священников. Мужчина не мог стать священником, если его жена не была девственницей к моменту заключения брака; если она была вдовой, или если у них был секс до брака, или даже если она была обручена, но брак не был консумирован, она была недостаточно целомудренна, чтобы стать женой священника. Возможно, эти ограничения отчасти восходят к Ветхому Завету, запрещавшему священникам жениться на вдовах или разведенных женщинах.

Взглянув на то, как средневековые христиане осмысляли свою социальную структуру, мы можем оценить, как фундаментальное разделение западного общества на клириков и мирян понималось с точки зрения сексуальности. Пожалуй, сегодня нам больше всего знакомо деление общества на тех, кто молится, тех, кто воюет, и тех, кто работает. Это разделение стало популярным в XI веке, и исследователи заметили, что оно не учитывает в первую очередь женщин, но также и торговцев. Были и иные классификации, которые упорядочивали средневековое понимание общества. Одна из них – простое деление на клириков и мирян, но некоторые авторы, особенно в XII веке, формулировали это как различия между «женатыми», «вдовцами» и «девственниками», причем последние часто приравнивались к монахам и монахиням; или же различие проводилось между прелатами, целомудренными и женатыми. Сексуальный статус был ключевым для различия клириками и мирянами, так что мы можем сказать, что целомудрие было сексуальной идентичностью, которая для средневековых людей была неотъемлемой составляющей понимания себя и своей роли в жизни.

Целомудрие как добровольный выбор

Как священники, так и монахи (равно как и монахини) воспринимали сексуальное воздержание как неотъемлемую часть своей идентичности. То же было верно и для некоторых мирян. В рассказах о святых, которые жили в миру (таких в Средние века было меньшинство), зачастую повествуется об их борьбе за сохранение целомудрия. Кристина Маркьятская, жившая в Англии в XII веке, посвятила свою девственность Христу. Ее родители были аристократами и хотели выдать ее замуж из политических соображений: они дошли до того, что подговорили ее жениха изнасиловать ее, но она умудрилась даже в брачную ночь убедить его хранить целомудрие в браке. Кристина в итоге стала затворницей и всю жизнь блюла целомудрие, хотя составивший ее жизнеописание монах, по-видимому, преуменьшил духовное значение этого статуса. За время своей жизни она несколько раз заводила страстные дружеские отношения с мужчинами, включая затворника по имени Роджер и аббата монастыря Сент-Олбанс. Некоторое время она жила с неназванным священником, и они воспылали друг к другу страстью, и только молитвы могли принести ей облегчение. На тот момент Кристина еще не принесла монашеские обеты: она сделала это несколько позднее. В XII веке миряне – по крайней мере женщины – могли избрать целомудренную жизнь, жизнь затворника, не присоединяясь при этом к религиозному ордену, и многие, если не все (за исключением, например, родителей Кристины) уважали этот выбор. Были и другие примеры глубокой духовной дружбы – например, между Госцелином Кентерберийским и Евой Уилтонской – которые походили на дружбу Кристины с Роджером и с аббатом Джоффри: это была глубокая и пылкая духовная близость.

Однако целомудрие несло в себе и опасности. В частности, в XII веке несколько еретических сект проповедовали, что все плотское, включая сексуальный опыт, есть зло. Эта мысль далее могла развиваться в нескольких направлениях. Первое из них – антиномизм, то есть отрицание установленных законов: если секс был придуман дьяволом, то даже таинство брака не могло очистить его. Блуд, прелюбодеяние, содомия, инцест – людям можно делать что угодно, ведь все это ничуть не хуже секса в супружеской паре. Правоверные авторы часто обвиняли еретиков в антиномизме, но мы не можем знать, насколько это справедливо: единственные дошедшие до нас источники настроены по отношению к таким течениям враждебно.

Второе направление развития такой ереси – что душу создал Бог, а тело дьявол – состоит в полном отрицании всего плотского, включая секс. Жерар Камбрейский в начале XI века писал, что, по мнению еретиков, «состоящих в браке нельзя считать истинными христианами». Разумеется, Жерар не хотел заклеймить как еретиков всех, кто отказывался от сексуальной активности, поскольку священники, монахи и монахини должны были хранить целомудрие. Он утверждал, что поскольку «между мужами мира и мужами церкви есть отличия, их следует проводить и в их поведении»[59]. Именно еретики чаще порицали сексуальную активность у мирян – не сексуальную активность в целом.

Раз целомудрия обычно требуют еретики, то любой отказ от секса – если только человек не принес монашеские обеты – будет выглядеть подозрительно. Ральф Коггсхоллский пишет, что в 1170-х годах Гервасий Тильберийский обвинил одну молодую женщину из Реймса в ереси на основании того, что он ее домогался, а она ему отказала, поскольку «если я потеряю девственность и оскверню свое тело, душа моя без сомнения будет проклята навечно, и не будет ей спасения». Разумеется, в данной ситуации священник угрожал обвинить женщину в ереси, чтобы склонить ее к сексу, но здесь важно, что ему поверили и что ту женщину сожгли вместе с другими, на которых она указала[60]. Желание хранить девственность, а также идея о том, что любая сексуальная активность мешает спасению – особенно когда ее не поддерживает какой-либо религиозный орден – могло привести к печальным последствиям. Начиная с XII века и до конца Средневековья (и даже позднее) некоторые авторы использовали обвинения в сексуальных отклонениях – в том числе в содомии и групповом сексе, чтобы изобразить определенные религиозные группы как еретические.

В XII веке вокруг темы целомудрия были построены дискуссии о различиях между духовенством и мирянами и о еретичестве некоторых движений – но не только: целомудрие также было крайне важной темой литературы артуровского цикла, расцвет которой пришелся как раз на эту эпоху. Из всех рыцарей, разыскивавших святой Грааль, только Персиваль и Галахад оказались достаточно чисты, чтобы найти его, поскольку они блюли целомудрие. Их твердость характера вызывает восхищение – однако она несколько неуместна в мире артуровских легенд, где доблесть рыцаря часто оценивалась по умению завоевать любовь женщины. Мир рыцарей вращается вокруг любви, и поиск Грааля иногда кажется для этого мира чужеродным. Исследователи часто связывали появление сюжетов о поиске Грааля, где так важно целомудрие, с влиянием церкви на народную традицию. Как бы то ни было, развитие этой литературной темы показывает, что идея о сексуальной чистоте распространилась на куда более широкую аудиторию, нежели только церковная элита. Однако Церковь настаивала на том, что избравшие сексуальное воздержание миряне должны получить ее одобрение. Начиная с XIII века церковь пыталась более тщательно контролировать духовную жизнь людей, требуя формальных клятв и вхождения в религиозный орден от тех, кто принял решение никогда не вступать в брак. Такое решение было столь популярным у итальянских женщин в период позднего Средневековья, что для женщин были организованы так называемые третьи ордена при францисканцах и доминиканцах. Терциарки не становились полноценными членами ордена, и на них не лежала обязанность наставлять людей, как на монахах; а кроме того, они не жили общиной, как, например, монахини святой Клары Ассизской, связанные с орденом францисканцев. История Екатерины Сиенской (1347–1380), одной из самых знаменитых терциарок доминиканского ордена и одной из четырех женщин, получивших звание Учителя Церкви, демонстрирует роль целомудрия в жизни такой женщины. Екатерина с раннего детства знала, что она не выйдет замуж, и сама идея о сексуальных отношениях вызывала у нее отвращение. С трудом, но она сумела уговорить родителей не выдавать ее замуж, а другие женщины, по-видимому, последовали ее примеру – или же их биографы следовали шаблону, заданному исповедником и биографом Екатерины, Раймондом Капуанским. Ее история напоминает нам о современных геях и лесбиянках, которые говорят, что с очень юного возраста осознавали свои сексуальные предпочтения. Некоторые избирали целомудрие во взрослом возрасте, но некоторые чувствовали, что они словно были призваны к нему с рождения.

Но не у всех получалось его сохранить, поскольку многих выдавали замуж силой. Например, Анджела из Фолиньо – еще одна средневековая святая родом из Италии – молилась о смерти своего мужа, матери и детей, чтобы она могла отринуть все мирское. «А так как вступила я на указанный выше путь и просила Бога, чтобы он освободил меня от того, что было мне всего дороже на земле, то и получила я от смерти их великое утешение, хоть и много скорбела о них». Она искала не столько спасения от сексуальных отношений, сколько спасения от ответственности и от заботы о семье: она хотела сосредоточиться на небесном. Тем не менее, она молилась Богу и о том, чтобы Он дал сил «соблюдать сказанное, т. е. целомудрие, и охранил чувства мои»[61].

История Анджелы из Фолиньо показывает, как социальные нормы навязывают семейную жизнь человеку, который чувствует призвание к целомудрию – или, как мы бы могли сказать сегодня, имеет соответствующую ориентацию. И мужчины, и женщины чувствовали давление со стороны семей. Например, как утверждают биографы Фомы Аквинского (1225/1227–1274), его семья приложила немало усилий к тому, чтобы пошатнуть его веру в свое призвание – включая заточение в крепости и попытки подослать ему женщину, которая должна была его соблазнить (впрочем, они пытались только пошатнуть его уверенность в желании присоединиться к доминиканскому ордену и стать аббатом, а не заставить его жениться). Когда они ввели «легкомысленно одетую» женщину в его комнату, «и он почувствовал томление плоти, которое он всегда держал в подчинении рассудка», он выгнал ее из комнаты горящей палкой и молился о «поясе целомудрия». Когда он заснул, ему явились два ангела, которые даровали ему такой пояс. С тех пор «его девственность, которая так и не была побеждена в такой серьезной борьбе, до самой его смерти оставалась неоскверненной»[62]. То, как Фома Аквинский сопротивлялся давлению семьи, считалось особенно добродетельным; другие, менее праведные фигуры, без сомнения, уступали.

Некоторые женщины и мужчины сумели реализовать внутреннее стремление к целомудрию даже в браке. Согласно учению церкви, ни один из супругов не мог отказать другому в сексуальном контакте; если же отвергнутый супруг обратился к мастурбации или поддерживал внебрачные сексуальные отношения, то в этом грехе был повинен именно тот, кто отказал ему. По мнению многих средневековых авторов, согласие на сексуальный контакт исключительно в рамках исполнения супружеских обязанностей (и ни по какой иной причине) не могло запятнать целомудрия. Более сурово настроенные специалисты по церковному праву вроде Угуция Пизанского (работал прибл. в 1188) считали, что некий элемент греха при совокуплении присутствовал всегда, но иные авторы вроде Роланда (работал прибл. в 1150) считали половой акт по требованию супруга, то есть исполнение своего долга, проявлением добродетели. Тем не менее, избежать секса – не отказав супругу, но наставив его на путь целомудрия – считалось еще большей добродетелью. В некоторых текстах описывался полностью целомудренный брак; в иных сюжетах супруги избрали целомудрие после рождения достаточного количества детей, то есть предварительно обеспечив непрерывность наследования.

Как ни странно, западная церковь не поощряла воздержание в браке. Отчасти это могло быть связано с тем, что такой брак размывал бы границы между духовенством и мирянами, а значит – ставил под угрозу идею об особенной чистоте священников и монахов. Возможно, женщины чаще мужчин были заинтересованы в целомудренных браках, и священники не хотели выслушивать обвинения в том, что они поощряют жен восставать против своих мужей. Целомудрие в браке считалось благом, но только если оно было избрано обоими супругами. В некоторых сюжетах – например, в жизнеописании святого Алексия – мужчины избирают воздержание в браке иногда убедив своих жен, а иногда, как в случае святого Алексия, сбежав от невесты в первую брачную ночь.

Сложно распутать все мотивы, которые могут подтолкнуть человека к решению хранить целомудрие в браке. Безусловно, такое решение отчасти может быть связано с призванием или ориентацией к сексуальному воздержанию, а может быть – с верой в то, что сексуальная активность мешает достичь святости. Тем не менее, свою роль в этом должны были играть и социальные факторы. Должно быть когда супруги не выбирали своих партнеров сами, секс иногда казался им обязательством, а не приятным для обоих занятием.

Возможно, для женщин воздержание было способом избежать беременности, связанной с рисками для здоровья и последующей необходимостью растить и воспитывать детей. Тем не менее, источники, повествующие о целомудрии в браке – это преимущественно жизнеописания тех людей, которых считали святыми. Такие тексты были написаны духовными лицами, которые хотели изобразить этих людей как можно более высокодуховными, и они не писали о целомудрии в браке как способе улучшить положение мирянок: это уже современная интерпретация источников, хотя вполне правдоподобная.

В период высокого Средневековья для женщин было написано множество трактатов о девственности – возможно, по их запросу. Но женщинам не было нужно соответствовать идеалу физической девственности, пример которого они видели у святых, чтобы извлечь пользу из их примера. Не только монахини и затворницы могли оценивать себя по стандартам святых, но и те, кого Джоселин Воган-Браун назвала «почтенные девы» – то есть замужние женщины или вдовы, которые пытались вести святую жизнь в своих жизненных обстоятельствах. Молитвой и покаянием они могли попытаться восстановить свою девственность. Как утверждает Воган-Браун, различие между браком и девственностью «не всегда заключалось в сексуальной активности»; замужние женщины, вступавшие в сексуальные отношения с мужьями ради рождения детей, также могли претендовать на определенную добродетельность, связанную с девственностью[63].

Итак, от женщин не всегда требовалась телесная непорочность, и то же верно в отношении мужчин. Джон Арнольд утверждал, что для мужчин целомудрие значило постоянную борьбу с искушением, но девственность означала, что мужчина преодолел плотские желания, чаще всего благодаря божественному вмешательству, и достиг состояния апатейи, как его называли греки. Хотя женское целомудрие считалось редкостью, поскольку женщины порочны по природе своей, мужское целомудрие было достижимо в результате упорного труда и было проявлением мужской силы.

Разные социальные группы в Средние века понимали и обосновывали выбор целомудрия по-разному. Большая часть дошедших до нас текстов о целомудрии была написана мужчинами, принявшими обет безбрачия, однако есть и другой корпус текстов, авторы которых занимают иную позицию: это тексты о медицине. Большинство крупных авторов, писавших в Средние века о медицине, – примером может послужить Альберт Великий – также были богословами, и большая часть тех, кто получил главным образом медицинское образование, зачастую были рукоположены в священники. Тем не менее, в своих взглядах на секс они иногда расходились с теми, кто рассматривал его с точки зрения морали – хотя мораль не всегда можно отделить от вопросов медицины. Моника Грин описывает историю супружеской пары, жившей в XIV веке в Марселе – Эльзеара Сабранского и его жены Дельфины Пюимишельской, которые были женаты уже несколько лет, но у них не было детей. Их семьи попросили известного врача Арнольда из Виллановы осмотреть их и установить причины бесплодия, чтобы затем его вылечить. Супруги признались Арнольду, что они втайне поклялись хранить целомудрие. По словам биографа, который хотел представить Эльзеара и Дельфину святыми, на Арнольда это произвело большое впечатление, и он сообщил их семьям, что оба супруга страдали от неизлечимого заболевания, которое препятствовало зачатию. Так как проблема затрагивала их обоих, согласно церковным законам, их брак нельзя было аннулировать[64]. Как бы то ни было, доподлинно известно одно: Арнольд стал одним из самых важных авторов, писавших о бесплодии. Показательно, что в этой истории пара должна была скрывать тот факт, что они поклялись хранить целомудрие. Церковь ценила целомудрие намного выше деторождения, но семьи, которые хотели продолжить род, могли иметь другие приоритеты.

С медицинской точки зрения сексуальное воздержание в некоторых случаях считалось вредным. Разумеется, средневековая медицина многим обязана греческим и арабским медицинским трактатам – то есть плодам тех культур, которые не считали целомудрие духовной добродетелью. Некоторые считали, что регулярная эякуляция необходима мужчинам, чтобы поддерживать баланс гуморов в теле. Средневековая медицинская теория придерживалась мнения о том, что в теле человека текут четыре жидкости – кровь, флегма, желтая желчь и черная желчь, – и их соотношение определяло характер и здоровье человека. Считалось, что мужская сперма – равно как и молоко у женщин – является продуктом крови, и если позволить ей накапливаться, можно получить дисбаланс гуморов, хотя поллюции отчасти смягчают эту проблему. Разумеется, чрезмерная невоздержанность, как считалось, может привести к таким же – если не худшим – проблемам.

Во многом это касалось и женщин тоже, поскольку, согласно средневековым теориям о человеческом теле, в определенных отношениях мужское и женское тело гомологичны. По некоторым вопросам – включая вопрос о том, существует ли женская эякуляция – медики значительно расходились во мнениях, но многие считали, что она существует и в умеренных количествах полезна для женского здоровья. Девственность для женщин считалась особенно нездоровой. Считалось, что женщинам присуща более холодная натура, чем у мужчин, и в женском теле больше скверны (именно поэтому у женщин есть менструации). Излишки гуморов у мужчин считались более чистыми, и они выходили в поллюциях, для женщин нехарактерных. В некоторых книгах для повитух указывается, что удержание семени у вдов и девственниц вызывает боль, но ее может облегчить повитуха путем определенных манипуляций с гениталиями женщины – что, возможно, является намеком на мануальную стимуляцию. С другой стороны, медицинские тексты умалчивают о какой-либо пользе девственности для здоровья – что весьма примечательно.

Авторы медицинских текстов также признавали, что сила сексуального влечения у разных людей может быть разной. Эта идея могла бы послужить аргументом к тому, что некоторые люди больше расположены к целомудрию, нежели другие – однако на практике это встречалось редко. Чаще авторы приходили к выводу о том, что это может привести к проблемам в супружеских парах, где сексуальное влечение одного супруга было намного слабее, чем у другого, или где недостаток влечения мешал зачать ребенка. Для средневековых медицинских текстов проблемой было бесплодие, а не импотенция или фригидность; бесплодие же могло быть вызвано анатомическими проблемами, которые мешали одному из супругов вступать в сексуальный контакт. Однако в целом, несмотря на разъяснения авторов медицинских трактатов, в невозможности зачать ребенка чаще всего обвиняли женщину, хотя для нее как пассивного партнера сексуальное влечение не было обязательным.

Итак, богословы подчеркивали, что целомудрие тела без непорочности души возможно, но не ведет к спасению. Целомудрие тела было необходимо для спасения, хотя состоящий в браке человек мог считаться целомудренным, если он (или она) вступал в сексуальные отношения только ради рождения детей или исполнения супружеского долга. Однако авторы медицинских текстов предложили еще ряд теорий, которые помогали ответить на вопрос о том, возможно ли хранить непорочность души без телесного целомудрия.

Так, возникает вопрос насчет изнасилования: можно ли считать целомудренной женщину, которую заставили вступить в сексуальный контакт против воли? Некоторые авторы считали, что нет. В одном широко известном средневековом exemplum (то есть истории, которую могли включать в проповедь в качестве иллюстрации определенного тезиса) рассказывается о женщине, которая обвинила некого мужчину в изнасиловании. Судья обязал мужчину выплатить ей определенную сумму в качестве компенсации за потерю девственности, а после того, как мужчина ей заплатил, судья велел ему следовать за ней и силой забрать у нее деньги. Она так яростно защищалась, что он не смог этого сделать и вернулся в суд с пустыми руками. Судья снова вызвал ту женщину, забрал у нее деньги и сказал, что она солгала: «Если бы она хранила сокровище своей девственности так же, как деньги, его бы никогда у нее не отняли»[65]. Эта история отражает распространенное в Средние века мнение, что женщина является соучастницей насилия: она считалась нечистой не из-за того, что было над ней сделано, но из-за того, что она позволила этому случиться. В других же сюжетах о попытке изнасилования, в частности в житиях раннехристианских святых, женщины либо находятся под защитой Господа (который спутывает сознание насильника, делает женщину невидимой или какой-либо еще хитростью защищает ее), или же выбирают смерть вместо бесчестия. Авторы нескольких текстов утверждали, что изнасилованная женщина по-прежнему может считаться целомудренной, если она не выразила согласие на секс, но эта позиция была очень слабо представлена в литературе для широкой аудитории. Согласно тогдашней теории деторождения, для зачатия необходимо и мужское, и женское семя; следовательно, зачатие не могло произойти без эякуляции обоих партнеров, а это значит, что оба они должны были чувствовать удовольствие. Эта теория была удобна замужним женщинам, чьи мужья должны были обеспечить им удовольствие от секса и эякуляцию (скорее всего, под этим подразумевалось то, что мы сейчас называем оргазмом), чтобы они могли зачать ребенка – но плохо влияла на правовые нормы о насилии. Если женщина забеременела в результате изнасилования, это значило, что она дала свое согласие на секс, поскольку для зачатия она должна была почувствовать удовольствие[66]. Следовательно, она не могла оставаться непорочной в душе.

Однако некоторые авторы утверждали, что женщина могла испустить семя и против своей воли. Возможно, говорили они, воля человека здесь не имеет силы, а удовольствие живет только в теле, но не в сознании. Здесь можно провести параллель с поллюцией, которая считалась грехом, если человек предавался похотливым мыслям днем или перед сном или же если он не был умерен в еде и питье; однако он мог быть невиновен, если он не сделал ничего, что могло бы спровоцировать поллюцию, которая проистекла исключительно от избытка семени. Но пусть медики и утверждали, что поллюция – это вполне здоровое явление, благодаря которому тело избавляется от излишних гуморов, богословы утверждали, что наивысшей добродетелью было бы умертвить плоть и подчинить ее своей воле настолько, чтобы невольный оргазм просто не мог произойти. Хотя твердая воля является добродетелью даже если тело человека слабо, добродетельному мужчине не снятся возбуждающие сны, а добродетельная женщина не забеременеет после изнасилования.

Девственность и искушение

Я говорила о «богословах» так, как будто все они придерживались единой точки зрения, но на самом деле мнения о том, в чем состоит истинная добродетель целомудрия, разнились как среди богословов, так и среди обычных людей. Истинно целомудренный человек – это тот, который не чувствует искушение, или тот, который чувствует, но перебарывает его? Утверждают, что один из отцов-пустынников, настоятель Кир Александрийский, говорил: «Ежели нет у тебя нечистых помыслов, то нет тебе надежды, ибо если не владеют тобой помыслы, значит, ты уже грешишь в поступках»[67]. Рассказы об отцах-пустынниках показывают, что никто не может полностью обезопасить себя от искушения. Когда один старик сказал молодому монаху, что тот недостоин, поскольку допускает демона искушения в своей разум, аббат Аполлоний молился о том, чтобы старик испытал то же искушение: «О всемогущий Господь, насылающий искушение при нужде, оберни борьбу, что испытывал брат мой, против этого старика». Он сказал старику, что тот не чувствовал искушения прежде, поскольку дьявол либо забыл о нем, либо нашел его недостойным битвы, но «никто не сможет ни вынести атак искусителя, ни потушить или сдержать огонь, пылающий в наших членах, если только Господь в милости своей не дарует силу слабым сынам человеческим»[68].

Монах-цистерцианец Элред Ривоский писал в своем труде «Правила жизни затворников», направленном к его сестре, что искушение было постоянным:

«…при принятии питья и пищи, во сне, в речах – всегда пусть будет она настороже, чтобы отразить угрозу ее целомудрию… если она заговорит с кем-то, пусть она всегда боится услышать хоть что-либо, что может бросить даже легчайшее облачко тени на безупречные небеса ее целомудрия; пусть она не сомневается, что благодать покинет ее, коль скоро она произнесет хоть одно слово против чистоты»[69].

Опасность подстерегала человека постоянно, так что он должен был быть всегда начеку. В труде Ancrene Wisse, («Наставление для затворниц»), написанном в Англии XIII века, указано, что любое взаимодействие с мужчиной может нести опасность для женщины. Если женщина спрашивает, почему для нее так опасно быть рядом с мужчиной – «Неужели вы думаете, что я наброшусь на него просто потому, что я его увидела?» – автор отвечает:

«Видит Бог, милая сестра, и более странные вещи случались. Матерь твоя, Ева, потянулась за взглядом своим, а взгляд ее перепрыгнул на яблоко, а с райского яблока на землю, а с земли в ад, где лежит она в заточении больше четырех тысяч лет, она со своим мужем, и обрекла она всех своих потомков прыгать за ней к смерти без конца – и в начале всех этих горестей и у корней их лежал всего один взгляд».[70]

Однако есть и другие истории, согласно которым Господь отвечает на молитвы праведников, избавляя их от искушения: примером может послужить Кристина Маркьятская. Впрочем, другие тексты предупреждают, что телесной девственности недостаточно: девственницы должны быть смиренны, а не горды, и состояние души столь же важно, что состояние телесное[71].

Мы утверждаем, что целомудрие было сексуальной идентичностью, что сексуальная активность или ее отсутствие были важной составляющей того, как люди определяли себя и как их определяли другие. Для рассмотрения этой теории крайне важен вопрос об искушении: целомудрие выбирают те, кто редко чувствует сексуальное желание, или те, чье стремление к целомудрию так сильно, что они способны преодолеть искушение? По всей видимости, правильный ответ – и те, и те. Отсутствие сексуального желания может рассматриваться как дар свыше; большинству приходилось добиваться его упорной борьбой. Как указано в Ancrene Wisse, «Святой Бенедикт, святой Антоний и другие – вы прекрасно знаете, что дьявол искушал их, и, преодолев искушение, они показали себя истинными радетелями веры и заслужили сей титул по праву»[72]. Быть целомудренным значило идентифицировать себя как человека, который достаточно предан духовной жизни, чтобы преодолеть узы плоти. Это намного более глубокий подход к личностной идентичности, нежели просто ритуальная чистота.

Во времена позднего Средневековья физическая девственность стала не так важна, как раньше (хотя и не была отброшена полностью). Даже те, кто когда-то был в браке, могли достичь целомудрия наравне с девственниками. Кларисса Аткинсон и другие исследователи выявили, что в XIII веке произошел сдвиг к тому, чтобы понимать девственность как психологическое и духовное, а не физиологическое состояние. Физическая природа девственности, особенно у женщин, не была забыта, но она стала вторичной по отношению к нравственным качествам. Иными словами, те люди, кто когда-либо вступал в сексуальный контакт, все равно могли считаться добродетельными.

Для многих средневековых людей такая концепция оставалась довольно сомнительной: так, святой Бригитте Шведской и Марджери Кемпе нужно было постоянно подтверждать, что они в самом деле могли достичь спасения. Когда Марджери Кемпе стенала «я не дева, и это ввергает меня в печаль великую», Христос успокоил ее: «Ибо ты дева в душе твоей, я возьму тебя под одну руку на небесах, а мою мать под другую, и так будешь ты кружиться в небесах с иными святыми и девами»[73]. Быть «девой в душе» – это способ выражения глубокой личностной идентичности, сопоставимой с тем, что в современном мире назвали бы сексуальной ориентацией.

Разумеется, некоторым людям было проще преодолеть свои желания, чем другим, просто потому что их желания было непросто исполнить или потому что средневековое общество не рассматривало эти желания как сексуальные. Женщины, которые выбрали не вступать в брак, а жить в общине вместе с другими женщинами, сексуальная активность которых не была связана с пенетрацией, по-прежнему рассматривались бы как целомудренные или девственницы, и они могли и не рассматривать свою страсть к женщинам как сексуальную. Отчасти это может быть верно и для мужчин в однополых отношениях, но у них половой акт с большей вероятностью был бы связан с той или иной формой пенетрации и, как следствие, признан сексуальным.

И здесь мы сталкиваемся с глубинным различием в восприятии сексуальной активности между современным и средневековым обществом. Судебные разбирательства, связанные с попыткой импичмента Билла Клинтона в 1999 году, породили общественные дискуссии о том, что значит «иметь сексуальные отношения», и оказалось, что в США мнения на этот счет радикальным образом расходятся. Средневековые люди тоже не могли бы полностью сойтись во мнениях по этому вопросу. Пенетрация была для них важным элементом сексуальных отношений, и именно с этим связано то, что общинная жизнь женщин мало кого волновала. Но средневековые авторы все равно расценивали сладострастные прикосновения как угрозу целомудрию даже если сами по себе они его не нарушают.

Эротика в целомудрии

Когда речь заходит о роли любви и любовном языке в отношениях, которые не считаются сексуальными, мнения средневековых и современных людей также расходятся. Носители современной западной культуры, возможно, и готовы принять идею о том, что гетеросексуальные мужчина и женщина могут быть друзьями и при этом их отношения не переходят в сексуальную плоскость и ни одна из сторон к этому не стремится – хотя сюжет о том, как такие отношения со временем перерастают в сексуальные, часто встречается в кино и популярных романах. Но если эти отношения описаны языком любви, мы намного меньше готовы поверить в их целомудренную природу. Многие считают, что гомосексуальность характерна для социального меньшинства, а не в той или иной степени присутствует во всех нас, и из-за этого мы, пожалуй, скорее поверим в целомудренность тесной дружбы между людьми одного пола – но даже в этом случае язык любви для современного читателя привнесет в эту дружбу нотку эротики.

Кто сегодня напишет:

«Сладость твоей любви щедро освежает и унимает жар пылающего в моей груди пламени ежечасно, ежеминутно; и красота твоего лика, к созерцанию которого я беспрестанно возвращаюсь любящей мыслью, наполняет все потаенные уголки моей памяти страстью и невыразимым счастьем»,

– и будет ждать, что это воспримут совершенно невинно?[74] Эти слова написал Алкуин императору Карлу Великому в конце VIII века. Я убрала эпитет «святая», который Алкуин использует для описания их любви; за исключением этого слова разве что только высокий слог указывает на то, что этот отрывок не был позаимствован из современного любовного послания. Очевидно, что Алкуин и Карл Великий не поддерживали и не хотели поддерживать сексуальные отношения: просто в то время такой язык использовали для выражения дружбы, восхищения и уважения, и он считался вполне целомудренным. Как на востоке, в Византии, так и на западе язык, который для современного восприятия выражает сексуальное желание, использовался в религиозных целях для выражения любви к Богу. Салли Вон и Кристина Христофорату писали о «выражении сексуальности мужчинами-клириками и благочестивыми женщинами», включая «воображаемые сексуальные отношения, дружбу и теоретические измышления», как о «сексе без секса»[75].

Некоторые исследователи могут предположить, что такой язык вносит элемент эротики во взаимоотношения между людьми или между людьми и Богом, даже если сами они этого не осознают. Безусловно, такое возможно. Но стоит задаться вопросом, действительно ли сами люди видели в языке любви – любви к Богу или любви к другому человеку – угрозу целомудрию. Мы можем точно сказать, что в определенных случаях средневековые тексты подозревают сладострастие. Средневековые читатели согласились бы с современными в том, что чувства Кристины Маркьятской к неназванному клирику, с которым она жила, не были невинными:

«…в его отсутствие такой жаркий огонь пылал внутри нее, что она думала, что одежды на ее теле загорелись. Если бы это произошло в его присутствии, дева могла бы и не суметь сдержать себя»[76].

Запрет женщинам занимать официальные должности в церковной иерархии (за пределами монастырей) был отчасти обоснован тем, что они уязвимы к такого рода искушению.

Но видение Христа, который исцелил ее похоть, ничуть не меньше проникнуто эротикой:

«Ибо в облике малого дитяти Он снизошел в объятия жестоко мучимой жены и весь день оставался с ней, и Его присутствие не только ощущалось, но и было зримо. И дева взяла Его на руки, поблагодарила и прижала Его к своей груди. И с неизмеримым наслаждением она прижимала Его к своей девственной груди, но миг спустя она ощутила Его присутствие в себе даже чрез преграду ее плоти. Кто сможет описать бесконечную сладость, заполнившую Его верную слугу от снисхождения к ней ее создателя? С того момента пламя похоти в ней погасло с такой необратимостью, что после оно больше никогда не могло вспыхнуть снова»[77].

Современник Кристины Элред Ривоский писал своей сестре, тоже затворнице, об опыте, очень похожем на опыт Кристины:

«…как часто вливался он в твое глубочайшее существо, когда ты горела от любви… как часто увлекал тебя невыразимой тоской по себе во время твоей молитвы»[78].

Похожий язык можно встретить в литературе периода позднего Средневековья для монахинь и затворниц: «воспламени меня огнем твоей лучезарной любви. Позволь мне быть любовницей [leofmon] твоей; научи меня любить тебя, Господи»[79]. Сами монахини, скорее всего, вполне осознавали эротичность такого языка. В истории святой Агнессы в изложении Осберна Бокенама, жившего в конце XIV века, явно противопоставлены любовь к Христу и земная любовь. Будучи христианской девственницей, святая Агнесса отвергает знаки внимания со стороны сына римского префекта со словами, что у нее уже есть возлюбленный:

И множество поцелуев из уст его приняла я —

Слаще молока и меда были те поцелуи;

И часто в свои объятия он меня заключал,

Не запятнав, не испортив моей чистоты,

И тело его с моим соединено вовек.[80]

Женщины вроде Кристины (и мужчины, имевшие схожие переживания) пылали желанием к Богу. Заявить о том, что они пали жертвой ложного сознания, что на самом деле их любовь была не так высокодуховна, как они думали, было бы проявлением интеллектуального высокомерия. Однако их духовность отличается от духовности современных верующих, которые разделяют эротическое и божественное. Даже здесь, как и отношениях между людьми, между партнерами существует определенная иерархия. Девственница – это пассивный партнер, над которым Господь совершает какие-то действия; то же верно и в отношении мистиков-мужчин. Для них эти страстные отношения с Господом не были не целомудренными.

Средневековые люди – и мужчины, и женщины – созерцали изображения почти обнаженного тела Христа и медитировали на его образ. Они могли представлять, как Христос целует их в губы, как это было с Рупертом из Дойца. Мы можем назвать мистическое видение Руперта гомоэротическим, но он совершенно точно так не считал; для него этот поцелуй был призывом познать тайны Христовы. В начале XV века Марджери Кемпе также имела видение Христа, который сказал ей:

А значит, я должен держаться с тобой по-простому и возлечь с тобой на твоем ложе. Дочь моя, ты страстно желаешь меня видеть, и в своем ложе ты можешь смело принимать меня как своего законного супруга, как своего самого достойного возлюбленного и как своего милого сына, ибо я буду любим, как сын должен быть любим матерью, и я желаю, чтобы ты, дочь моя, любила меня, как добрая жена должна любить своего мужа. И так ты можешь смело заключить меня в объятия души своей и целовать мои уста, мое чело и мои стопы так сладко, как только пожелаешь[81].

«Объятия души» указывает на то, что эти слова понимались метафорически, в духовном смысле. Марджери также было видение младенца Христа, точно так же как Кристине Маркьятской было видение, как она кормит его грудью. Все это образы, передающие близость, интимность, слияние; они одновременно и эротические, и духовные.

Средневековое целомудрие для некоторых людей может быть названо сексуальной идентичностью или ориентацией именно из-за того, что в ней был элемент эротики. Иными словами, целомудрие представляло собой не отсутствие желания или отсутствие возможности его удовлетворить, но более-менее намеренное направление этого желания на духовную сферу жизни. Я не имею в виду сублимацию – фрейдистское представление о перенаправлении сексуальной энергии на другие действия. Нет; такие люди в Средние века по-прежнему чувствовали сильное желание, но оно становилось желанием божественного, а не желанием сексуальных отношений. Иногда желание было направлено на достижение собственно целомудрия. Такие люди не искали целомудрия, абсолютно лишенного сексуальности; оно достигалось не путем подавления сексуальности, но путем ее перенаправления. Если мы ищем сексуальный подтекст в работах о любви к Богу, то такие люди могли бы искать в текстах о сексуальности божественный подтекст. Как выразился один исследователь, не только иногда сигара – это просто сигара, но «важно также рассматривать вероятность того, что в иных случаях даже пенис может символизировать сигару»[82].

Примером может послужить сон Гильберта Семпрингхемского (ум. 1189), основателя монашеского ордена гильбертинцев. В его доме жила привлекательная девушка, и однажды ночью ему «приснилось, что он положил руку на грудь этой девушке и обнажил ее. Наицеломудреннейший из всех мужей, он был в ужасе от того, что, ибо плоть человеческая слаба, этот сон мог предрекать ему грех блуда»[83]. Встревоженный, он быстро подыскал себе другое жилье, чтобы избавиться от искушения. Позднее эта женщина стала одной из первых монахинь его ордена, и он понял, что тот сон был божественным посланием, а ее грудь символизировала божественный покой. Мы можем понять этот сон иначе, но он служит примером того, как средневековые люди видели тесную связь между эротическим и духовным. Они могли не интерпретировать не связанные с сексом символы во снах как эротические, но понимать сексуальное во снах как символ духовного.

Мы должны с осторожностью интерпретировать не только символические сны, но и символы в искусстве. Рана в боку Христа, нанесенная копьем во время распятия, в искусстве позднего Средневековья часто изображалась похожей на вульву – или же так, что современному зрителю она кажется похожей на вульву. Такое изображение даже может покинуть тело Христа и стать самостоятельным объектом поклонения, особенно среди монахинь или благочестивых мирянок.

Было ли благоговение Бонны Люксембургской перед этим изображением (которое, возможно, было создано женщиной – Бурго ле Нуар) или благоговение любой другой женщины перед аналогичными изображениями гомоэротическим? Во-первых, не очевидно, действительно ли средневековым людям при взгляде на такое изображение приходила в голову мысль о вульве. Возможно, для них вульва выглядела как рана, а не рана как вульва.

Так, Кэролайн Байнум утверждала, что рана в боку Христа (изображенная на его теле, а не самостоятельно, как на этом примере) действительно представляет собой иконографическую параллель, но не с вульвой, а с грудью: кровь течет из раны Христа в потир так же, как молоко из груди Девы Марии святому Бернарду, или же Христос демонстрирует рану так же, как его мать обнажает грудь.

Даже если средневековые люди действительно видели сходство с вульвой, Джеффри Хамбургер утверждает, что «монахини рассматривали [рану в теле Христа] как приглашение к интроспекции, к взгляду внутрь – в буквальном смысле»; как способ приблизиться к сердцу Христа, подобному женской утробе[84]. Это не значит, что этом образе не было также эротического подтекста; кроме того, в культуре, для которой женские гениталии связаны с чувственностью, стыдом и позором, утверждать, что вхождение в тело Христа подобно вхождению в женскую утробу – это мощная инверсия. Важно отметить сложность этих образов и признать, что средневековые люди привносили в них разные значения – и не считать, что мы понимаем их, поскольку мы читаем их определенным образом.

Только человек, живущий в современную эпоху, мог написать последние несколько параграфов о том, как связаны друг с другом духовное и чувственное. Средневековый автор бы так не сказал. Для нас чувственное значит плотское, но для многих средневековых мыслителей чувственность – те ее грани, которые пересекаются с духовным – противопоставлялись плотскому. Например, Бернард Клервоский, написавший серию проповедей на Песнь Песней, в которой он представлял, как лобзает Христа в уста – «то высшее лобзание, в коем высочайшее достоинство и высшая сладость», – хотел бы четко отделить духовное понимание этого действия и плотскую интерпретацию, которая приравняла бы поцелуй к эротическим действиям между мужчинами или между мужчинами и женщинами. Духовная интерпретация была возвышенной; плотская – низменной. Но он по крайней мере признал бы сходства в языке и возможность неверного истолкования его слов; он утверждал, что молодые монахи не могут понять истинное их духовное значение, пока они не будут готовы к «брачному союзу с божественным супругом»[85].

Если мы обратимся к изображениям пыток дев-мучениц, возникают противоречия не просто между «средневековым» и «современным» пониманием чувственного, но между позициями разных людей в пределах одного периода. Если святой Варваре или святой Агате отсекли груди, то как следует понимать визуальное представление этих сцен – как историю о пути к трансцендентному и спасению через боль или как проявление мизогинии? Являются ли такие изображения «иконами непобедимости» или порнографией?

Как утверждает Роберт Миллс: «То, что мы сегодня называем порнографией, это преимущественно постсредневековое изобретение, связанное с буржуазными стандартами частной жизни и возникновением культуры печати», но все же нельзя забывать о структурных сходствах между порнографией и житийной литературой: оба этих жанра призваны подталкивать к определенным действиям, воздействуя на воображение читателей и зрителей[86]. Изображение обнаженной Марии Магдалины, тело которой прикрывают только ее волосы, или изображение Девы Марии, обнажающей грудь, должно было пробудить в зрителе набожность – но только ли набожность? На изображении млекопитания святого Бернарда с алтаря из Пальма-де-Майорка, созданного ок. 1290 года[87], грудь Марии обнажена, и она брызжет молоко в рот святого. Средневековые люди не должны были решить, что святой Бернард был фетишистом: он просто получал чудесную духовную пищу.

Конечно же, мы можем представить подростков в каком-нибудь монастыре или за его пределами, которые искали бы в таких изображениях сексуального возбуждения, как это делала молодежь XX века с медицинскими иллюстрациями и каталогами нижнего белья, прежде чем порнография стала легко доступна онлайн. Но, скорее всего, у большинства зрителей такие изображения вызывали совершенно иную реакцию. Вполне можно идентифицировать себя с теми, кто пытал святую Варвару, но духовный смысл был в том, чтобы идентифицировать себя со страданиями святой (которые в свою очередь идентифицируются со страданиями Христа); можно расценивать изображение груди Девы Марии как сексуализированное, но духовный его смысл был в том, чтобы прочувствовать, что она матерь истовых верующих.

Мы можем понять, насколько современное понимание такого дискурса или изображений как эротических искажает средневековую действительность, задавшись вопросом: понимал ли их кто-то так же в Средние века? И в самом деле, средневековые источники нередко выражают озабоченность этим вопросом. В начале XV века Жан Жерсон много писал о необходимости различать, действительно ли видения женщин по природе своей божественны или же они были посланы дьяволом. Если они посланы дьяволом, возможно, они призваны ввести людей в искушение. Даже мудрые неспособны отличить одно от другого. Как писал Жерсон – возможно, о своем опыте:

Я знаю человека, который из очевидно похвального благочестия и мудрости принял в объятия похожей дружбы в Боге некую деву, жившую духовной жизнью. Поначалу в этом не было ни следа плотской любви. В конце концов из частых свиданий любовь постепенно зародилась, но то была не вполне любовь в Боге; и оказалось, что мужчина едва ли мог быть разлучен с той женщиной, не пытаясь нанести ей визит и не думая о ней беспрестанно. Тем не менее, он в то же время считал, что в этом не было ничего плотского, дьявольского или указывающего на дьявольский обман, и так он полагал до тех пор, пока не оказался разлучен с ней на долгий срок. Тогда тот мужчина впервые почувствовал, что любовь его была не чиста и не вполне искренна и целомудренна… Любое страстное чувство – в любви, праведности, самоконтроле и других вопросах – суть опасный спутник добродетельности[88].

Жерсон, очевидно, признавал, что средневековым людям могло быть трудно различить духовное и плотское – как и современным людям.

Целомудрие стало для средневековых христиан возвышенным идеалом: это был самоконтроль, который позволял человеку сосредоточиться на духовных вопросах и приблизиться к божественному. С другой стороны, это был и мучительный идеал, из-за которого можно разорвать контакт с любым человеком, который несет в себе искушение, и несправедливо обвинить человека, нарушившего свои обеты. Как положительные, так и отрицательные стороны этого идеала определяли жизни людей, составляя тем самым сексуальную ориентацию, которая отличается от любой другой ориентации, имеющей место в современной западной культуре.

Эта глава была посвящена преимущественно христианству, поскольку именно христианские идеи о целомудрии значительно повлияли на современное западное представление о глубокой порочности секса. Чтобы всесторонне раскрыть позиции евреев или мусульман по этому вопросу, потребовалось бы написать отдельные главы. Однако можно отметить, что в рамках обеих этих религий существовали группы, практиковавшие аскетизм, согласно которому сексуальная активность отвлекала разум, считалась нездоровой или низменной. И в иудаизме, и в исламе священнослужителей выделяли их знания, но не ординация или сексуальный статус. Тем не менее, в обеих этих религиях есть некоторые элементы восприятия сексуальной активности как ритуального загрязнения – в частности, представление о том, что семя необходимо смыть с тела или одежды перед молитвой, или же запрет на секс во время женской менструации. Христианство выбрало брезгливое отношение к происходящим в организме человека процессам и к его физиологическим жидкостям; такое отношение можно встретить во многих культурах, но только христианство возвело его до статуса фактора, позволяющего контролировать жизни многих людей.

3

Секс и брак

Сексуальная активность в браке считалась во многом греховной и опасной, но для средневековых авторов деторождение ее оправдывало. В средневековом обществе от людей ждали, что они вступят в брак. Безусловно, многие так и не женились: например, в северной Европе таких людей было до 15 % от всего населения. Некоторые выбирали духовную жизнь, у некоторых не было приданого, некоторые не могли содержать семью, некоторым запрещали вступать в брак родители, поскольку они не хотели разделять собственность и из-за этого позволяли жениться только одному сыну; некоторые не смогли найти партнера, некоторых не привлекали представители противоположного пола, а некоторые просто решили не вступать в брак. Тем не менее, по умолчанию от людей ожидали, что они создадут семью. Если делить средневековое христианское общество по сексуальному статусу, то различие между сексуально активными и целомудренными можно выразить как различие между вступившими в брак и девственниками. Для тех, кто не относился ни к тем, ни к другим, существовало немного социально приемлемых категорий, хотя на практике, вне всякого сомнения, можно было встретить множество сексуально активных людей, не связавших себя узами брака.

Поскольку церковь предпочитала целомудрие браку, ряд исследователей отрицают, что брак считался в средневековом обществе нормой, а некоторые даже утверждают, что в Средние века те, кто связал себя узами брака, считались «квирами». Но как можно утверждать, что поведение, характерное для почти 90 % населения – а во многих областях даже большей доли людей – является ненормативным? Безусловно, христианские богословы ценили целомудрие выше создания семьи, но они признавали, что не все люди призваны хранить целомудрие, и от подавляющего большинства людей ожидали вступления в брак. Наиболее благочестивые люди отказывались от брака – хранили целибат, как священники, приносили обет безбрачия при вступлении в религиозный орден, как монахини или монахи, или избирали иную форму религиозной жизни, – однако идея брака структурировала и религиозную мысль. Связанные с браком метафоры можно найти во многих средневековых религиозных учениях – например, для описания отношения Христа к своей церкви (популярная в средневековых проповедях тема) или для описания отношения святых женщин к божественному. В еврейских и мусульманских общинах брак также стоял в центре общественной жизни и религиозных обязанностей: ни та, ни другая конфессия не ценили идею девственности на всю жизнь.

В христианстве, в отличие от иудаизма и ислама, подавляющее большинство текстов о браке и подобающем сексуальном поведении – текстов медицинских, религиозных, юридических – были написаны людьми, которые сами в браке никогда не состояли. Не всегда просто понять, как именно они доносили до людей, состоящих в браке, идеи о подобающем для супругов поведении. Безусловно, один из способов – это проповедь, особенно начиная с XIII века и позднее; другой способ – это наставления священника во время исповеди. Однако мы знаем об этих наставлениях из текстов, написанных для духовников, а не от самих супругов. Мы не знаем, какие именно требования церкви – например, о контрацепции или о том, когда запрещено заниматься сексом – люди действительно исполняли. Ирония состоит и в том, что от большинства людей ожидали вступления в брак, который считался единственным допустимым местом для того, чтобы выпустить сексуальную энергию; тем не менее, церковь, которая учила людей допустимому поведению в браке, сама же и принижала статус семьи: для церкви брак был не лучшим вариантом в жизни. Но несмотря на то, что церковь – иногда более настойчиво, иногда менее – подчеркивала, что целомудрие является более предпочтительным вариантом, браки заключались все же гораздо чаще, а в виде метафор даже могли структурировать жизнь и тех, кто решил от них отказаться (в пример можно привести образ души как невесты Христовой).

Идея брака кажется нам наипростейшей. Если два человека участвовали в ритуале, установленном законом на территории их проживания, они заключили брак; если нет – то нет. Эта особенность современного европейско-американского общества – наследие церкви периода высокого Средневековья, которая установила четко сформулированные правила касательно брака. В современном обществе многие находят приемлемыми иные формы взаимоотношений, но общество в целом по-прежнему считает брак предпочтительным. Однако если система заключения законного брака восходит к Средним векам (а некоторые ее аспекты оказываются еще древнее), это не значит, что у средневековых людей не было иных форм долгосрочных сексуальных взаимоотношений. Если мы слишком активно будем пытаться определить, являются ли те или иные отношения брачными или внебрачными, мы будем навязывать категории, которые в некоторых ситуациях просто неприменимы. В этой главе кроме брака мы рассмотрим также долгосрочное сожительство, особенно в период раннего Средневековья: некоторые исследователи определили бы его как форму брака, но церковь высокого Средневековья браком бы его не посчитала.

Важно еще раз подчеркнуть: брак был для средневековой культуры нормой, но это не значит, что гетеросексуальность считалась нормой. Предпочтение отдавалось репродуктивному сексу независимо от того, состояли ли партнеры в браке: святой Августин писал, что нерепродуктивный секс с женой для мужчины хуже, чем секс с проституткой. С точки зрения христианских богословов, репродуктивный секс вне брака был не таким грехом, как нерепродуктивный секс в браке. Партнеры одного пола не могли зачать ребенка; следовательно, любые их действия в глазах церкви выглядели подозрительно. Но это не значит, что допустимыми считались любые действия двух партнеров разных полов или двух партнеров, состоящих в браке – и не значит, что общество понимало их как «гетеросексуальные».

Брак и закон

Когда речь заходит об отношениях между людьми в Средние века, не всегда можно однозначно ответить на вопрос «Это брак или нет?»: все сильно зависит от определения брака. «Какие права и обязанности характеризовали эти взаимоотношения и каков был статус партнеров в глазах современников?» – это уже более удачный вопрос. Подразумевали ли эти отношения передачу имущества и контроля над жизнью женщины от одной семьи к другой? Давали ли они рожденным в этом союзе детям право наследования? Насколько эти отношения были прочными и как их можно было расторгнуть? Могли ли стороны вступать в сексуальные отношения и не услышать обвинения в неблагопристойности?

В еврейской Библии сложно разграничить, где идет речь о жене, а где – о другой женщине, которая живет в доме мужчины, поскольку одно и то же слово в зависимости от контекста может переводиться как «женщина» и как «жена», равно как другое слово может быть переведено как «взял» либо «женился». У библейских праотцов и царей были дети от множества жен и других женщин. В арабском языке юридический термин, которым описывался брак, первоначально имел значение «половой акт». В Римской империи мужчины из высших слоев общества часто вступали в длительные отношения с женщинами более низкого социального статуса, которых называли конкубинами, и рожденные в таких отношениях дети не признавались законными: у Аврелия Августина – до того, как он стал святым – была конкубина. Французские короли династии Меровингов в период раннего Средневековья практиковали полигинию (несколько долгосрочных сексуальных взаимоотношений), хотя церковь не все эти отношения признавала законными. Кроме отношений, заключенных по договору между семьями и подразумевавших передачу земли или иной собственности, существовали также и отношения, основанные на похищении женщины, или же заключенные по ее согласию, а не по согласию ее семьи.

Источники раннего Средневековья описывают нам систему, где у одного мужчины с высоким социальным статусом есть несколько сексуальных партнерш: при этом одну женщину называют законной супругой, но другую (или других) называют наложницей (наложницами), и у нее (у них) есть определенные привилегии и статус. Позднее сложилась иная ситуация, когда церковь пыталась лишить всех конкубин какого-либо правового статуса; впрочем, и в более ранний период ситуация была иной, и отличие жены от наложницы было не таким ярким. Некоторые исследователи выделяют в ранней средневековой Европе «фриделе» (Friedelehe), или квази-брак, который женщина заключала сама, без участия семьи и без передачи имущества, которая обычно сопровождала традиционный брак. Но хотя статус такой женщины был выше статуса наложницы, она не была защищена так, как законная супруга: ее муж мог расторгнуть брак в одностороннем порядке и выплатить намного меньшую компенсацию, чем в случае развода с законной супругой. Социальный статус такой женщины, вероятно, был ниже, чем у ее партнера (исключением были дочери Карла Великого, которых он не хотел выдавать замуж). Хотя некоторые историки романтизировали фриделе, описывая их как отношения по любви, мужу они были очевидно выгоднее, нежели жене.

К периоду высокого Средневековья церковь установила контроль над порядком заключения браков между христианами, а также дала браку определение. В то время как миряне – в первую очередь аристократы – рассматривали брак как способ породнить две семьи и завести детей, церковь также понимала его как создание духовных взаимоотношений, установленное Христом таинство и призвание. В период раннего Средневековья церковники просили – хотя официально этого не требовалось – чтобы браки сопровождались благословением священника. В Талмуде можно найти благословения, которые следует произносить по случаю бракосочетания; отчасти это отражение более древней традиции, которая, возможно, также повлияла на христианскую практику.

К XII веку церковь успешно навязала христианам свой взгляд на брак, так что теперь стало принципиально важным, был ли потенциальный наследник рожден в союзе, благословленном церковью, или нет – что раньше не имело значения. Мужчина мог иметь внебрачных детей, но наследовать ему они не могли. В результате наложницы стали резко отличаться от жен: только жены могли считаться добродетельными, но при этом подчеркивалась их роль как сосудов для деторождения. К XII веку церковь также успешно контролировала вопрос о том, какие браки были допустимы. Начиная с IX века церковь считала инцестуальным любой брак между родственниками вплоть до седьмой степени родства, причем этот запрет работал как по родству (для кровных родственников), так и по свойству (для родственников через брак). Правило насчет седьмой степени родства может показаться чересчур формальным, но его важно объяснить, поскольку оно управляло чрезвычайно важным для жизни людей решением – выбором брачного партнера. Оно казалось формальным и средневековым людям, которые не всегда были уверены (или по крайней мере утверждали, что не уверены), имеет ли законную силу брак с дальним родственником.

Римский метод подсчета, который использовался, когда впервые было введено это правило, засчитывал как отдельную степень родства каждое рождение, необходимое для создания родственного отношения. Мы с братом являемся родственниками второй степени (мое рождение и рождение моего брата), а мы с двоюродным братом – родственниками четвертой степени (рождение моего двоюродного брата, его родителя, плюс рождение мое и моего родителя); и я могу выйти замуж за кого-то, с кем у нас общий прапрадед, поскольку мы являемся родственниками восьмой степени. Однако к XI веку на это правило наложили германский метод определения родства, который засчитывал одно поколение по отношению к общему предку как одну степень родства. С моим дедом, моей тетей и моим двоюродным братом мы родственники во втором колене (поскольку до ближайшего общего предка – деда или бабушки – нужно отсчитать два поколения), и я могу выйти замуж только за человека, с которым у нас общий прапрапрапрапрапрадед или прапрапрапрапрапрабабка. Если бы средневековые люди строго следовали этому правилу, круг допустимых кандидатов в супруги был бы крайне мал, и большинство не были бы до конца уверены, не родственники ли они случайно своим супругам. Церковь не пыталась заставить всех скрупулезно исполнять этот закон. Если жених и невеста состояли в родственных отношениях, перед свадьбой они могли испросить разрешение на заключение брака. Кроме того, о родственных связях можно было «узнать» позже и на этом основании аннулировать брак, который один из партнеров хотел расторгнуть. К этой возможности обращались многие известные пары – включая, например Людовика VII и Алиенору Аквитанскую, которые расторгли брак в 1152 году несмотря на полученное ранее разрешение.

В 1215 году на Четвертом Латеранском соборе церковь окончательно утвердила нормы, касающиеся заключения браков. Поскольку германский метод определения родства распространился повсеместно, собор запретил браки между родственниками вплоть до четвертой степени. Таким образом, нельзя жениться на ком-то, с кем у нас общий прапрадед или прапрабабушка, но можно жениться на более дальнем родственнике. Эта реформа, по-видимому, оказалась успешной: по крайней мере, судя по документам из позднесредневековой Англии, люди чаще пытались расторгнуть брак на основании других препятствий – например, предыдущих брачных договоров, – а не на основании близкого родства. Из этого мы можем сделать вывод о том, что люди чаще всего заключали браки в пределах дозволенных степеней родства и не нарушали правила. Церковь успешно отстояла свое право диктовать людям, кого допустимо выбирать в качестве супруга, а кого нет. Запрет на инцест, который сильно ограничил круг возможных супругов в первую очередь для аристократов, которые часто женились между собой, означал, что молодые люди не могли жениться на ком хотели: чтобы получить разрешение на брак они должны заручиться поддержкой своих семей.

Церковь также распространила свое влияние на вопросы аннулирования брака. Брак можно было аннулировать только если доказано, что он изначально был недействителен. Супругам разрешали расходиться только чтобы принять монашеский постриг или (крайне редко) в случае измены жены или невероятной жестокости мужа, но после этого им не разрешалось вступать в брак повторно – даже невиновной стороне. Так, короли и аристократы XI–XII веков, привыкшие к системе, где они могли развестись с нелюбимой или бесплодной женой и взять другую, столкнулись с неожиданным препятствием – неодобрением церкви, которое сопровождалось угрозами отлучить их от церкви и бросить тень на законнорожденность их наследников. Иннокентий III в XIII веке в знаменитом деле французского короля Филиппа II Августа и его супруги Ингеборги Датской постановил, что папские решения в таких случаях окончательны и подлежат исполнению.

К XIII веку нормы церковного права касательно заключения и расторжения браков устоялись окончательно и стали общими для всей Европы, поскольку папские постановления стали повсеместно приниматься как нормативные. Тем не менее, эти общие правила на местах реализовывали конкретные региональные синоды, а кроме того, в разных областях различались и механизмы обеспечения реализации законов. Например, согласно нормам церковного права, нельзя было вступать в брак повторно, пока жив первый супруг, но в разных юрисдикциях требовался разный объем доказательств смерти супруга. В разных местах различались и типичные картины судебных разбирательств, которые могли быть связаны с тем, что один партнер (чаще всего женщина) утверждает, что пара состоит в браке, тогда как второй партнер это отрицает; разбирательств (инициированных как мужчинами, так и женщинами), связанных с аннулированием брака, поскольку он изначально не был действителен; а также разбирательств, инициированных представителями церкви, которые хотели привлечь к ответственности людей, заключивших брак неподобающим образом. Однако до реформ XVI века все они укладывались в общую концепцию, согласно которой для заключения законного брака необходимо согласие обеих сторон, даже если брак не был заключен в церкви, или не был благословлен священником, или был заключен без согласия родителей супругов.

Хотя к XI веку церковь успешно навязала христианам моногамию и нерасторжимость браков, эти правила были неприменимы к мусульманам и евреям. Исламское право позволяло мужчинам жениться на четырех женщинах и разводиться с женами; однако с развитием права развод в одностороннем порядке в Мамлюкском султанате встречался все реже по финансовым причинам. Талмуд также позволял евреям жениться на нескольких женах и разводиться с ними. Для евреев, живших под мусульманской властью, эти правила продолжали действовать, хотя двоеженство, судя по сохранившимся документам Каирской генизы (огромного архива различных списанных документов), встречалось нечасто. Хотя евреи сохраняли право разводиться с женами, начиная с XI века в Испании за развод без веской причины накладывался штраф. Иногда муж в ктубе (брачном контракте) обещал супруге не жениться на другой женщине. Впрочем, в западной Европе постановления, которые приписываются Гершому Меор ха-Гола (XI век), запрещали полигамию и развод без согласия жены. Запрет на полигамию, очевидно, не должен был применяться в тех случаях, где пара за десять лет брака на смогла зачать ребенка (поскольку муж должен был подчиняться заповеди «плодитесь и размножайтесь») или где мужчина был вынужден жениться на бездетной вдове своего брата (левират). Независимо от того, действительно ли постановление против многоженства было выпущено Гершомом и отражало ли оно существующую практику или было нововведением, вполне вероятно, что на него повлияла христианская культура, в рамках которой жили ашкеназы. Женщины не имели права разводиться с мужьями; только муж мог дать развод, хотя сообщество могло на него надавить. Юридическая возможность разводиться с женами для мужчин также была ограничена отношением сообщества и экономической поддержкой, обещанной супруге в ее ктубе, которую она получала бы в случае развода (если только развод не произошел по ее вине). В некоторых обстоятельствах раввины могли заставить мужчину дать жене развод – например, у ашкеназов в XIII веке это было возможно, если муж регулярно ходил к проституткам.

Христианские идеи о нерасторжимости брака меньше повлияли на брак в исламе. Мужчины могли одновременно иметь четырех жен, а также дополнительно заводить наложниц, хотя закон запрещал брать больше жен, чем мужчина в состоянии содержать, и на практике полигамию практиковали в первую очередь состоятельные мужчины. (Хотя «полигамию» можно понимать как гендерно-нейтральный термин, здесь он относится только к мужчинам, которые брали нескольких жен; ни в один момент еврейской или мусульманской истории женщине не было позволено иметь больше одного мужа). Развод для мужчин был возможен в любое время. Некоторые женщины прописывали в брачном контракте право склонить мужа к разводу или право запрещать мужу брать другую жену или наложницу. В городах Мамлюкского султаната разводы были довольно обычным делом, и проблема с тем, что разведенные или овдовевшие женщины не могли заработать на жизнь самостоятельно, была настолько серьезной, что власти организовали для них рибаты – дома, где они могли благочестиво жить общиной, в чем-то похожие на общины бегинок и терциарок, которые появились в западноевропейских городах спустя несколько столетий.

Возможность расторжения брака значительно повлияла на природу сексуальности в браке. Вообще в мировых религиях секс не всегда обязан иметь целью продолжение рода. Например, в мусульманском обществе, в отличие от христианского, контрацепция была допустима. Это было связано в том числе с тем, что если мужчина допускал развод с женой, ему стоило не заводить с ней детей; другая причина была в том, чтобы ему не пришлось освобождать рабыню, родившую ему сына. Позиция христианства в целом сводилась к тому, что если человек не хотел детей, ему нужно было отказаться от сексуальных отношений.

Секс в браке в средневековой Европе регулировался нормами одной из этих трех систем. Вопрос о том, кто инициировал секс и у кого было право согласиться или отказаться, чьим желаниям он служил и у кого был выбор, только отчасти зависел от чувств партнеров: он также зависел от правовой системы и принятых в обществе норм в отношении брака. Природа сексуальности в браке во многом связана с тем, насколько стороны свободны делать собственный выбор при вступлении в брак, а также с неравным положением мужчин и женщин в Средние века.

Власть в браке

Динамика отношений в каждой конкретной семье всегда отчасти зависит от личности супругов: некоторых людей супруги в браке уважают больше, чем других. Сильные женщины могут по-разному вести себя в семье в зависимости от того, как культура, в которой они живут, относится к силе характера в женщинах – как к черте, достойной уважения, или как к недостатку, который нужно из нее выбить.

Учения средневековой церкви и тексты всех жанров в целом сходились во мнении, что мужчина – глава дома, а женщина должна ему подчиняться. Даже протофеминистские авторы вроде Кристины Пизанской (XV век) не оспаривали этот фундаментальный принцип, хотя Кристина утверждала, что женщины могли влиять на мужей: например, госпожа «будет говорить со своим мужем хорошо и мудро, и призовет других мудрецов в случае затруднений, и смиренно будет просить его от лица народа». Но независимо от того, соглашается она с ним или нет, она должна «любить своего мужа и жить с ним в мире» и для этого «она будет смиренна на словах и на деле и будет кланяться; будет повиноваться, не переча мужу, и будет изо всех сил стараться молчать». Если же он дурно с ней обращается, «она должна все это терпеть» или «найти утешение в Боге»[89]. Женщины, не вступившие в брак, тоже проглотили идею о своем подчиненном положении: в текстах средневековых религиозных женщин почти неизменно встречаются заявления вроде «Я, пусть и недостойная женщина…». Таков был обычай, и возможно, это писали не искренне; тем не менее, очевидно, что даже такие женщины, как Хильдегарда Бингенская, ученая и богослов, или Екатерина Сиенская, советница римских пап, знали, что они хотя бы внешне должны подчиняться мужчинам.

Не только учения церкви, но и правовые нормы ставили женщин в подчиненное положение. Законы о наследовании в разных европейских государствах различались, но в некоторых местах женщины не могли владеть землей, а в иных они могли наследовать только если у них не было братьев (и даже в этом случае контроль над землями переходил не к ним, а к их мужьям). Однако во всей Европе женщины, которые смогли добиться политической власти благодаря владению землями, чаще всего были вдовами: Эрменгарда, виконтесса Нарбонна на юге Франции, где у женщин было больше прав наследования, была исключением, пусть и не единственным. В некоторых частях Европы замужние женщины не могли самостоятельно вступать в деловые отношения, если только они не имели статуса femmes soles, который давал замужней женщине такую же экономическую независимость и права в ведении бизнеса, как если бы она была не замужем. Мужья, которые ценили советы и помощь своих жен, могли относиться к ним как к равноправным партнерам в ведении домашнего хозяйства или собственного дела, но закон их к этому не обязывал. В большинстве регионов не было установлено никакой правовой ответственности за избиение жены, коль скоро мужчина не бил жену чрезмерно (что в некоторых местах подразумевало, что бить жену можно как угодно, только не совсем до смерти).

В средневековой литературе можно встретить массу женщин, которые не подчиняются мужьям и пререкаются с ними. В проповедях можно встретить множество exempla о непослушных, сварливых женах. Такие exempla были основаны на расхожих мизогинистских стереотипах и, очевидно, должны были научить женщин вести себя должным образом. Например, одна женщина вечно спорила со своим мужем и не слушалась его. Тогда он поставил на берегу реки стол и предложил ей сесть поближе к столу, но, чтобы позлить его, она отодвинулась дальше от стола и упала в реку. Тогда ее муж побежал вверх по течению, чтобы вытащить ее из воды. Когда его друзья сказали ему, что искать ее нужно ниже по течению, он ответил: «Вы разве не знаете, что моя жена всегда все делает не как нужно, а наоборот? Я считаю, что она поплывет против течения, а не по течению, как все остальные»[90]. Этот рассказ предупреждает: если женщина попадет в неприятности из-за своего непослушания, ей не стоит рассчитывать на помощь.

С другой стороны, в этом жанре также встречаются истории о женах, которые мудрее своих мужей. В одном таком рассказе жена бранит своего пьяного мужа, а он отвечает, что в своем доме будет делать что хочет. Позже он падает в огонь, но она не дает никому его спасти со словами, что она должна позволить ему делать то, что он хочет[91]. Мужчина, разумеется, сгорел заживо. Мы могли бы подумать, что эта история должна была служить примером жестокости женщин или примером того, как женщина, с которой плохо обращались, может отомстить своему мужу – однако Джон Бромьярд в своей книге для священников извлекает из этой истории иную мораль, которая представляет героиню в более привлекательном свете. Женщина в этой истории символизирует Бога, ее муж – человека: если человек настаивает на том, что он здесь хозяин и будет поступать так, как хочет, Бог не спасет его из огня, но даст ему свободу погубить себя. Те, кто слышал такую интерпретацию истории, могли принять идею о том, что муж, который плохо обращается с женой, позднее получит по заслугам, или что сварливая жена может на самом деле заботится об интересах мужа.

В средневековой литературе можно встретить массу непослушных, непокорных жен – в пример можно привести батскую ткачиху Чосера и некоторых женщин из французских фаблио. Сложно делать какие-либо выводы о средневековом отношении к неподчинению женщин на основании таких литературных сюжетов. Если женщина в рассказе перехитрила своего мужа, современная феминистская критика превозносит такой текст как подрывающий средневековые ценности, но возможно, средневековым людям этот текст рассказывал не о том, что женщины умнее мужчин, а о том, что крестьяне настолько глупы, что даже женщины могут их перехитрить. Батская ткачиха может показаться нам положительным примером, но средневековые читатели могли придерживаться иного прочтения. Самый разумный вывод, который можно сделать из описания супружеских пар в литературе, состоит в том, что и средневековые читатели наверняка замечали эту двусмысленность. Как сегодня одни критики видят в истории батской ткачихи положительный образ сильной женщины, а другие – мизогинистскую нападку на женщин, так и средневековые читатели могли интерпретировать текст и так, и так. Женщины могли ценить сильных женских персонажей в литературе, тогда как мужчины им ужасались и были рады, когда таких персонажей настигала кара (а это происходило очень часто).

Те выводы, к которым мы приходим, читая художественную литературу со всеми ее двусмысленностями, поддерживают и другие источники – агиографическая литература, дошедшие до нас письма и хроники, в которых описывается жизнь аристократов. Мужчины, безусловно, занимали господствующее положение в браке, однако несмотря на юридически установленное главенство мужа, средневековое общество не хотело, чтобы женщина была тряпкой, и не ждало этого. Отношения партнеров в браке чаще всего не были равными, но они и не походили на отношения между господином и рабыней. Мы должны помнить о природе этих отношений, когда мы говорим о сексе между супругами в Средние века. Муж был главным, и жена должна была ему подчиняться, но общество ожидало, что он не будет выдвигать неразумные или унизительные требования и что он не будет игнорировать ее нужды.

В рамках еврейской традиции, как и в христианстве, женщина должна была подчиняться мужу, и для непокорной жены было специальное слово – моредет. Чаще всего оно применялось по отношению к жене, которая отказывалась спать с мужем; муж такой жены, по мнению некоторых раввинов, должен был с ней развестись, и женщины могли намеренно отказывать мужу в сексуальных отношениях или выполнении иных домашних обязанностей, чтобы вынудить мужа дать им развод. Однако в период раннего Средневековья раввины отошли от того, чтобы рекомендовать мужьям давать развод своим моредет; с другой стороны, они все чаще поощряли евреев в принципе давать своим женам развод, если те этого хотели. Возможно, они опасались, что женщины обратятся в нееврейские суды, если заставить их оставаться в несчастливом браке. Некоторые раввины XII века, включая Маймонида, пытались избежать того, чтобы женщины бунтовали против мужей ради получения развода, и настаивали на том, что женщину следует лишить финансовых прав, указанных в ее брачном контракте (ктубе), если при разводе она была признана моредет.

Брак, деторождение и грех

Как мы увидели в предыдущей главе, позиция многих средневековых христианских авторов по отношению к браку была двойственной: они считали брак в лучшем случае менее добродетельным, а в худшем – неизбежным злом для тех, кто неспособен достичь высоких идеалов целомудрия. Но из всех средневековых текстов о браке, независимо от религиозной культуры, ясно видно, как тесно брак связан с сексом и продолжением рода. Сегодня люди заключают браки ради любви и близких отношений, чтобы вместе создать новую экономическую единицу – домохозяйство, а также чтобы завести детей и получить законный выход сексуальному желанию. В Средние века все эти причины при вступлении в брак также были важны, причем, вероятно, экономические были важнее всего. Однако большая часть средневековых текстов о браке сосредотачивается на легитимации секса и продолжения рода, тогда как все остальные причины отходят на второй план. Как постановил церковный совет во Франкском государстве в 829 году:

Мирянам следует знать, что браки совершаются по воле Божьей и должны заключаться не ради удовлетворения похоти, но ради рождения потомства… Плотская связь с женами должна происходить ради зачатия потомства, а не для удовольствия, и мужчине должно воздержаться от связи с беременной женой[92].

Поскольку рождение наследников (и их законность) были так важны, мужьям было необходимо строго контролировать сексуальную активность своих жен. Коль скоро многие средневековые люди воспринимали секс – полностью или отчасти – как репродуктивный акт, их отношение к сексу формировалось под влиянием их представлений о биологии размножения. Средневековые теории деторождения, особенно в христианском обществе начиная с XIII века и далее, опирались главным образом на Аристотеля, который, в их понимании, утверждал, что мужчина предоставлял для зачатия семя, а женщина – материал. Такие взгляды были широко распространены, но не все их придерживались: ранние арабские тексты о медицине в основном опирались на Галена, а не на Аристотеля, и многие авторы медицинских текстов всех религий придерживались теории, согласно которой семя для зачатия ребенка предоставляли и мужчина, и женщина. Но и по мнению Аристотеля вклад женщины в рождение детей был довольно значительным. Женщины не были просто сосудом, они предоставляли материал, который затем становился плодом – однако именно мужчины придавали этому материалу форму. Зачатие девочек или детей, похожих на свою мать, приписывалось слабости мужского семени (что не мешало винить женщину в рождении дочери вместо сына). Представление о том, что женщина при зачатии просто предоставляет инертный материал, который ждет, пока его сформирует мужское семя, стало научным обоснованием (пусть и не принятым повсеместно) распространенного в культуре мнения о том, что женщины в половом акте играют пассивную роль, а все действие совершается над ними.

Представление о том, что главной целью брака является рождение детей, также привело к тому, что фертильность супругов активно продвигалась и поддерживалась. Для врачей создавалась специальная литература, для мужей – книги с советами о том, как помочь женщинам зачать ребенка. Историки интерпретируют некоторые рекомендации о зачатии ребенка как зашифрованные советы о контрацепции: поскольку контрацепция была запрещена, такие советы должны были быть завуалированы. Книга инструктировала вас, как зачать ребенка, а если вы этого не хотели, вы могли все сделать наоборот. Однако Моника Грин убедительно доказала, что рекомендации о том, как зачать ребенка, не несут в себе скрытых смыслов. Разумеется, были и неженатые пары, которые не хотели детей, а некоторые не могли содержать большую семью или боялись за здоровье женщины в том случае, если она забеременеет, но большая часть супружеских пар хотела детей или, в худшем случае, смирялась с ними. В некоторых книгах все же встречаются рекомендации, как избежать зачатия. Сборник «Тротула» рекомендует: «Возьмите хорька и отрежьте у него яички, а его самого отпустите, не убивая. Пусть женщина носит эти яички на груди, обернутыми в гусиную или иную кожу, и тогда она не забеременеет»[93].

Хотя античные и ранние средневековые тексты иногда обращались к вопросу бесплодия, к началу XII века эта тема стала особенно острой, а к XIV веку в медицинской школе Монпелье о бесплодии было написано множество текстов. Их авторы описывали мешающие зачатию заболевания как мужчин, так и женщин. Бесплодие было вызвано нарушением баланса: кто-то из партнеров был слишком горячий или слишком холодный, слишком влажный или слишком сухой. Проблему были призваны решить специальные ванны, диеты, лосьоны и окуривания, а также определенные сексуальные техники (сегодня мы могли бы назвать их предварительными ласками), которые должны были привести к выбросу женского семени, необходимого для зачатия. К XV веку, судя по медицинским текстам, врачи-мужчины все больше начали практиковать гинекологию непосредственно, а не при помощи повитух. В то же время другой текст, «Женские тайны», также затрагивал вопросы фертильности, эмбриологии и анатомии репродуктивной системы; такие тексты не были призваны научить врачей лечить женщин, но носили скорее спекулятивный характер и зачастую опирались не только на данные медицины, но и на мизогинистские трюизмы вроде идеи о порочности женщин.

Брак был необходим обществу для сохранения человека как биологического вида, но в христианской культуре еще оставались сомнения насчет моральной оценки любой сексуальной активности. Ценились одновременно и девственность, и брак, и это противоречие сохранялось с самых ранних этапов развития христианства на протяжении всего Средневековья (и сохраняется и в наше время). Авторы, писавшие в разные эпохи, в сущности, опирались на одни и те же аргументы, однако со временем баланс сдвигался под влиянием ряда факторов – демографической ситуации и представлении о нуждах христианского мира (или какой-то его части), природы ересей, распространенных в тот или иной момент (и необходимых для борьбы с ними аргументов) и прочих аспектов политического и социального контекста. Даже взгляды на роль секса в браке со временем менялись. Например, целомудрие в браке среди православных славянских народов ценилось больше, нежели во времена ранней Византийской империи, и святые в житиях чудесным образом рожали детей в целомудренных браках.

Хотя аргументы против брака и за девственность так и не исчезли полностью, в определенные моменты средневековой истории церковь и общество в целом ценили брак выше, чем в другие. Одним из таких периодов был конец XI–XII вв. Тогда церковь навязывала безбрачие для священников, а их жен низводила до статуса наложниц или «священниковых шлюх» – но в то же время другие по-новому заговорили о браке, подчеркивая, что это таинство, основанное на любви (хотя она понималась как духовная любовь, а не плотское желание). Тот факт, что брак есть таинство, мог перевесить мелкие грехи, связанные с сексом.

Этот сдвиг в понимании брака произошел не по чисто богословским причинам: в основном причины были политическими. Церковная реформа XI века в том числе заявила права церкви контролировать многие аспекты жизни мирян – от выбора священников и епископов и их инвестирования символами власти (что светские правители считали своей прерогативой) до решений по семейным вопросам. Брачная политика сильно влияла на светских властителей, которые хотели, чтобы их сыновья продолжили род. Если у пары не было сыновей, чаще всего в этом винили женщину (особенно если у ее мужа были внебрачные сыновья, как это часто случалось). В период раннего Средневековья мужчина мог развестись с бесплодной женой или женой, которая рожала только девочек, и вступить в брак с другой женщиной, однако к XI веку церковь решила установить контроль над вопросами брака и отказалась позволять светским властителям разводиться с женами под угрозой отлучения от церкви.

Тот факт, что в некоторых случаях церковь разрешала разводы – известнее всего случай Людовика VII и Алиеноры Аквитанской – указывает на то, что загвоздка была не в том, что брак нерасторжим в принципе, а в том, что это должна решать церковь. Но чтобы поддержать идею о том, что связанные с браком вопросы должна решать церковь и церковные суды, нужно было подчеркивать святость брачных уз, и в результате даже критика секса между супругами была отодвинута на второй план. Разумеется, акцент при этом делался не на сексуальности, а на сакраментальной природе брака: супруги принимали участие в ритуале, установленном самим Христом и ниспосланном Богом. Тем не менее, секс и продолжение рода были настолько неотъемлемой частью брака, что любой акцент на ценности брака автоматически легитимизировал супружеский секс.

В XII–XIII веках церковь также могла приглушить критику секса между супругами из-за нападок со стороны катаров. Религия катаров, которую церковь объявила еретической (она также известна как Альбигойская ересь), была основана на дуализме: она объявляла душу творением Бога, но тело порождением зла. Следовательно, деторождение также было злом – а значит, и секс тоже, поскольку он приводил к рождению детей. Катары утверждали, что секс в браке столь же порочен, как и секс вне брака, и что католическая церковь, установив институт брака, поставила себя в положение сутенера; с точки зрения морали секс между супругами хуже, чем секс вне брака, поскольку супруги не стыдятся его. Некоторые катары выворачивали этот аргумент так, чтобы оправдать секс вне брака – так поступил Пьер Клерг, чтобы соблазнить Беатрису де Планиссоль, – но его также можно было использовать, чтобы продвигать идеал целомудрия, и правоверных католиков это подстегнуло выше ценить секс в браке.

В период позднего Средневековья прошла еще одна волна восхваления брака. Отчасти это могло быть связано с демографическим кризисом XIV века: после многих веков роста население западной Европы достигло той точки, когда людям перестало хватать ресурсного потенциала земель (по крайней мере с учетом известных тогда методов земледелия). Под земледелие все чаще приходилось брать неплодородные земли; цены на зерно выросли. Один сезон плохих урожаев мог уничтожить бедное сельское (и городское) население, а продолжительные периоды голода, как в 1315–1322 годах, разрушали жизнь всего общества. Ослабленное из-за недоедания население было особенно подвержено болезням, и Черная Смерть, которая опустошила Европу в 1348–1350 годах (и во время повторных вспышек в течение следующего века) уничтожила примерно треть населения. В некоторых отношениях снижение численности населения было к лучшему: нехватка продовольствия стала не такой острой. Однако для нанимателей нехватка дешевой рабочей силы стала проблемой, и тогда озабоченные низкой численностью населения государства начали пытаться продвигать брачные отношения.

Например, в итальянской Флоренции низкий уровень рождаемости послужил одной из причин к тому, что в 1403 году была учреждена Канцелярия Добропорядочности (Ufficiali dell’Onestà), которая должна была основать муниципальный бордель и управлять им. Как это ни парадоксально, эта мера была направлена в поддержку брака: власти полагали, что многие мужчины не женились, поскольку предпочитали содомию. «Питая отвращение к ужасающему злодеянию, имя которому – порок содомии, и желая искоренить его», они наняли для работы в борделе женщин – не из числа флорентиек[94]. Городские власти считали, что если предоставить мужчинам легкий доступ к привлекательным проституткам, это поможет убедить их в том, что женщины в этом отношении лучше мужчин, и тогда они женятся и поспособствуют восстановлению населения.

Однако численность населения была не единственной проблемой. В период позднего Средневековья у церкви возникло множество трудностей: в обществе господствовали антиклерикальные настроения, необходимость платить десятину раздражала людей, и в народе были широко распространены рассказы о жадных похотливых священниках. В некоторых частях Европы возникли антицерковные ереси вроде английских лоллардов, тогда как в других регионах появились мистики и движения вроде Братства общей жизни, которые не утверждали ничего возмутительного, но все же не особо вписывались в церковную иерархию. Церковь в то время чаще управлялась администраторами и юристами, а не богословами и духовными авторитетами – и, как следствие, целомудрие священников больше не вызывало такого уважения, как раньше.

Положение мирян в религиозной системе становилось все более и более значимым; все больше трудов начали писать на местных языках для простых людей – и чем больше менялась аудитория таких текстов и отношение к клирикам в целом, тем больше в религиозных трудах ценился брак. Это не значит, что в этих текстах превозносились сексуальные отношения между супругами в принципе; они скорее были сосредоточены на том, как можно быть добрым христианином в браке, и для этого было совершенно не обязательно было отказываться от секса. Семью стали рассматривать и ценить как микрокосм божественного порядка. Все больше людей, состоявших в браке, стали почитаться как святые; стали более распространенными exempla о добродетельных супругах. Эти положительные сдвиги в отношении к браку и семье часто связывают с протестантской Реформацией, но на самом деле их корни уходят в позднее Средневековье.

Хотя деторождение стояло в центре средневековых представлений о браке, нельзя было ограничивать всю сексуальность супругов только им. Некоторые браки были бездетными; некоторые супружеские пары уже вышли из возраста деторождения. Чтобы признать такие союзы действительными, для брака нужно было какое-то иное оправдание. Богословы обычно следовали формулировке Аврелия Августина о трех благах брака, которыми являлись proles, fides, sacramentum, или «потомство, верность и таинство»[95]. Брак был благом, поскольку он способствовал любви и верности между супругами, а также поскольку он позволял им участвовать в одном из церковных таинств. К XII веку, когда было определено понятие о таинстве брака, стало считаться, что сам Христос установил это таинство своим присутствием на брачном пиру в Кане Галилейской (Ин. 2). Однако, хотя любовь наряду с другими благами была целью брака, слишком сильная любовь могла привести к избыточному, порочному удовольствию. Каноник «Грациан» (сейчас известно, что приписываемый ему текст на самом деле составлялся в несколько этапов и, скорее всего, разными людьми) считал блудниками тех людей, которые женились ради сексуального удовольствия – хотя он же утверждал, что некоторые могут вступать в брак, чтобы избежать искушения.

Бездетный брак: целомудрие и контрацепция

Итак, нерепродуктивный брак мог считаться действительным, это очевидно; другой вопрос – насколько брак действителен, если в нем в принципе не было возможности родить детей. В XII веке разгорелись ожесточенная полемика о том, что делало христианский брак действительным, и два величайших средневековых мыслителя заняли в этом споре противоположные позиции. В одном из текстов канонического права, который приписывают «Грациану», было указано, что брак не считается завершенным и имеющим юридическую силу, если он не был консумирован. Некоторые возражали, что в рамках такой логики Дева Мария юридически не состояла в браке с Иосифом, так как их брак не был консумирован (как верили средневековые богословы, утверждая, что братья Иисуса, о которых говорилось в Библии, на самом деле были его двоюродными братьями). На это возражение автор текста возражал, что брак Девы Марии и Иосифа и в самом деле не был полноценным браком. В подтверждение он цитировал, как Христос, умирая, поручил Марию апостолу Иоанну: если бы ее брак был действительным, ее бы утешал муж. Богослов Петр Ломбардский, автор «Сентенций», которые стали главной богословской книгой в средневековых университетах, утверждал, что брак заключается в момент произнесения согласия, а не консумации. Именно это мнение, которое разделяли и многие другие авторы, одержало верх; следовательно, брак Марии и Иосифа, пусть и не был консумирован, был идеальным браком – и, как утверждал живший в XIV веке Жан Жерсон, Иосиф не утешал Марию во время распятия Христа по той простой причине, что был уже мертв.

В последующие столетия, с развитием и широким применением канонического права, канонисты все чаще говорили о том, что сексуальные отношения все же играют при заключении брака важную роль. Уже в XI веке Иво Шартрский утверждал, что если мужчина относится к своей наложнице как к жене, эти взаимоотношения можно признать супружескими. Согласие сторон могло создать брачные узы даже в отсутствие сексуального контакта – однако, как было обозначено в период позднего Средневековья, это согласие можно было дать двумя разными способами. Слова настоящего согласия – «Я беру тебя в жены» – немедленно создавали действительный брак. Слова будущего или условного согласия – «Я возьму тебя в жены» или «Я выйду за тебя замуж, если мой отец разрешит» – такой силы не имели. Однако если за словами будущего или условного согласия следовал сексуальный контакт, брак немедленно становился действительным; предполагалось, что стороны отказались от условий. Это значило, что обещание жениться, с помощью которого мужчина пытался склонить женщину к сексу – «Если ты забеременеешь, я на тебе женюсь» – не просто можно было привести в исполнение: оно исполнялось само. В отсутствие свидетелей было сложно заставить человека исполнить обещанное, но, согласно нормам канонического права, даже если обещание было дано в отсутствие свидетелей или священника, брак все равно считался действительным: пара заключила брак перед Богом, даже если тому не было доказательств для церковного суда. В восточной церкви, однако, нормы были иными.

Несмотря на то, что консумация не была необходима для того, чтобы считать брак действительным, ее отсутствие должно было быть добровольным. Если любая из сторон была неспособна к половому акту, брак можно было аннулировать. Чтобы установить, способна ли женщина к половому акту, коллегия почтенных матрон могла провести осмотр. В иных случаях женщин вызывали и для осмотра мужчины; из некоторых английских источников мы знаем, что иногда для этого вызывали проституток, которые в каком-то смысле выступали в роли привлеченных экспертов. В одном случае свидетельница дала показания о том, что она обнажила груди и согретыми у сего очага руками массировала и растирала пенис и тестикулы вышепоименованного Джона. И она обнимала и часто целовала указанного Джона… и в продолжение всего этого времени означенный пенис едва достигал трех дюймов… не увеличиваясь и не уменьшаясь в размерах.

Свидетельница и ее коллеги отругали мужчину за то, что он «позволил себе обманом жениться на молодой женщине, хотя не мог доставлять ей удовольствие и служить ей получше этого». Однако в другом деле свидетельница утверждала, что пенис мужчины был «для любой женщины в мире хорош»[96]. На рисунке из рукописи «Декрета» авторства «Грациана»[97] изображено несколько женщин, изучающих гениталии мужчины перед судьей в рамках как раз такой процедуры.

По изображению невозможно понять, каким предполагался социальный статус этих женщин. Очевидно, что они не проститутки, но они совершенно точно не почтенные матроны (на некоторых других рисунках средневековые проститутки изображены с покрытой головой, так что мы не можем расценивать наличие головного убора как признак респектабельности).

Иногда неспособность консумировать брак приписывали не врожденным проблемам, а колдовству. Отцы Церкви и авторы раннего Средневековья время от времени писали о случаях временной импотенции по неизвестным причинам, но в XII веке идея о том, что импотенция может быть вызвана злой магией (maleficium) стала часто встречаться в юридической, медицинской и богословской литературе. Эта идея, по-видимому, зародилась в IX веке и уходит корнями в народную веру в существование различных видов любовной магии – причем в рамках этой веры зачастую не было значительной разницы между тем, чтобы приворожить мужчину, и тем, чтобы при помощи магии сделать его импотентом с другими женщинами. Впоследствии идею о любовной магии реинтерпретировали и систематизировали богословы, которые должны были работать с этим вопросом, поскольку импотенция была основанием для аннулирования брака. Наконец, в период позднего Средневековья богословы связали импотенцию с колдовством ведьм. В еврейской культуре также считалось, что колдовством можно вызвать импотенцию, и она, как и бесплодие, могла быть основанием для развода.

Однако вера в такое колдовство была характерна не только для христианских богословов в период высокого и позднего Средневековья. Она также встречается и в художественной литературе: в пример можно привести «Сагу о Ньяле», написанную в XIII веке в Исландии и повествующую о дохристианских временах. Исландец Хрут сын Херьольва в Норвегии завел роман с вдовствующей королевой Гуннхильд. Когда ему настало время возвращаться в Исландию, она сказала ему: «Если моя власть над тобой так велика, как я думаю, то не будет у тебя утехи в Исландии с женщиной, что у тебя на уме. А с другими женщинами ты добьешься чего хочешь»[98]. Он женится на Унн, которая через какое-то время сказала отцу, что она хочет развестись (что по исландским законам было допустимо):

Нет мне от него как от мужа никакого проку, хотя силой мужской он не обижен… Когда он приходит ко мне, плоть его так велика, что он не может иметь утехи со мной, и как мы оба ни стараемся, ничего у нас не получается. Но по всему видно, что по силе своей мужской он не хуже других мужчин[99].

Сага льстит маскулинности Хрута при описании его проблем: у него слишком сильная эрекция, хотя, по-видимому, он способен нормально эякулировать вне вагины своей жены. Интересно, что Унн убеждена: у нее есть право на сексуальное удовольствие[100].

По мнению многих канонистов, брак, который невозможно консумировать из-за перманентной импотенции одного из супругов, недействителен и должен быть аннулирован, а здоровый супруг должен иметь возможность вступить в брак повторно. Однако, если одна из сторон не могла вступать в половые отношения только со своим супругом (или своей супругой), это мог быть временный эффект колдовства, и такой брак считался действительным. Стороны должны были попытаться снять заклятие, исповедавшись и покаявшись в грехах, за которые Господь наказал их, позволив демонам вмешаться в их брак. Исповедь и молитва сопровождали и другие потенциальные методы лечения – как медицинские, так и магические. Чаще всего проблема считалась перманентной, если ее не удалось решить за три года – хотя канонисты расходились во мнениях насчет того, могла ли быть перманентной импотенция, вызванная колдовством. Таким образом, специалисты по каноническому праву обращались к проблеме бесплодия в браке, которую также рассматривали медики и которую еврейские и мусульманские сообщества решали разводом или полигинией.

Гвиберт Ножанский вспоминает, что его родители не могли консумировать брак на протяжении семи лет. Семья мужа изначально противилась их браку и всеми силами старалась разрушить его, уговаривая сына найти любовницу, а его жену – вернуться в семью родителей. Кроме того, ее пытались соблазнить и другие мужчины, однако она сопротивлялась всем этим попыткам, и Гвиберт пишет об этом решении как о выдающейся добродетельности: «внешние соблазны, как масло, что подливают в огонь, прибавились к так свойственным человеческой природе импульсам, но сердце юной девы всегда оставалось под ее контролем, и никакие соблазны не могли одержать над ним верх»[101]. Она уважала святость брачных уз даже когда с точки зрения социума у нее были все основания этого не делать. Со временем наложенное ревнивой мачехой заклятие было снято, и пара смогла консумировать брак.

Чтобы брак считался действительным, в нем должно быть возможно совершить половой акт, но это не значит, что все пришли к единому мнению насчет порочности супружеского секса. Наиболее сурово настроенные авторы считали, что половой акт является грехом всегда, даже в браке, но другие считали, что он помогает укрепить любовь между партнерами. К XIII веку представление о том, что секс – это грех в любых обстоятельствах, отошло на второй план, поскольку необходимость бороться с катарской ересью, согласно которой все плотское происходит от дьявола, привела богословов и канонистов к тому, что они начали выше ценить брак и деторождение.

Со временем в христианском мире устоялось мнение о том, что половой акт должен допускать возможность зачатия: тогда он не будет считаться греховным. Это не значило, что бесплодные пары не могли заниматься сексом: это значило, что способная к деторождению пара не должна была препятствовать зачатию. Супруги не должны были стремиться к зачатию при каждом половом акте, но они должны были принимать возможность зачатия, и контрацепция была запрещена. Аврелий Августин утверждал, что нерепродуктивный секс даже хуже для супружеских пар, чем для не супругов, хотя его порочность не обязательно была связана с невозможностью зачатия.

Это подразумевает, что проститутка уже грешница, тогда как если мужчина склоняет к противоестественным действиям жену, он склоняет к греху и ее. «Грациан», который составил компиляцию правовых норм XII века и, в частности, процитировал этот отрывок из Августина, также считал, что порочность таких действий состоит в том, что они просто-напросто противоестественны; вагинальный половой акт без репродуктивной цели он так не критиковал. Он также с одобрительным комментарием процитировал утверждение святого Амвросия о том, что «естественные» половые акты – даже инцест – предпочтительнее «неестественных».

Разные люди по-разному определяли, что является противоестественным или непозволительным актом, причем в число таких действий мог входить даже вагинальный половой акт, если женщина находится сверху: некоторые средневековые авторы – например, Альберт Великий (1206–1280) – считали, что такая позиция препятствует зачатию. Однако Альберт не считал, что секс в любых позициях, кроме миссионерской, это смертный грех: он только считал их сомнительными. Другие половые акты, которые не могли приводить к рождению детей – анальный и оральный – считались противоестественными, тогда как использование контрацептивов навлекало чуть меньшую критику, пусть и все равно серьезную.

Если богословы и священники так часто критиковали контрацепцию, это свидетельствует о том, что люди к ней прибегали – или, по крайней мере, пытались прибегать. Соответствующие книги подавали такую информацию как помощь замужним женщинам, чья жизнь из-за беременности могла оказаться под угрозой. Однако в ряде книг настолько детально описано, что не следует делать, если вы хотите зачать ребенка, что некоторые исследователи подозревают, что это завуалированные инструкции по контрацепции.

«Джон [Гаддесденский] не стремится помочь врачу, чья пациентка загадочным образом стала бесплодной, поскольку она по ошибке носила сердце осла; Маньино [Миланский] не описывает пациентку, которая невзначай использовала суппозиторий из капустного семени или повесила над кроватью камнеломку»[102].

Возможно, такие амулеты были не слишком эффективными, но определенные травы могли быть неплохим противозачаточным средством. Средневековые женщины использовали «копытень, ферулу, кирказон, полынь, алоэ, люпин, перец, дикую морковь, мирру, солодку, болотную мяту, руту, пион, петрушку и кипарис»[103]. Мы не знаем, как эти травы работали вместе и насколько эффективными были дозы, которые принимали средневековые женщины, но некоторые исследователи предположили, что уровень рождаемости в Средние века был достаточно низким, чтобы заподозрить существование достаточно эффективных средств контрацепции. Некоторые из этих трав действительно провоцируют выкидыш на ранних сроках беременности, если принять их в достаточных количествах, но это может быть опасно и для самой женщины. Кроме того, в Средние века использовались и примитивные барьерные методы контрацепции – например, введенные во влагалище губки. Кроме того, существовали и определенные противозачаточные травы для мужчин. Некоторые из них – например, прутняк, кориандр или семена салата-латука, – на самом деле являются анафродизиаками, которые могут снизить тягу мужчины к сексу или ослабить его возможность поддерживать эрекцию. Замужние женщины, которые не хотели забеременеть, вполне могли подсыпать их в еду своим мужьям.

Мусульманская мысль была намного более открыта к идее нерепродуктивного секса. Для правоведа аль-Газали, жившего в XI–XII веках, прерванный половой акт был ничуть не лучше и не хуже воздержания. Брак и продолжение рода ценились выше целомудрия, хотя попытки избежать деторождения искусственными методами были ничуть не хуже попыток избежать его путем воздержания: это практически полностью противоречит христианским взглядам. В хадисах – высказываниях, которые приписываются пророку Мухаммеду – подчеркивается, что не каждый половой акт приводит к беременности и что Аллах решит, забеременеет ли женщина или нет: «Можете прерывать сношения, а можете и не прерывать. Если Аллах пожелает создать новую жизнь, он все равно это сделает»[104]. Мусульманские авторы указывали, что прерывание полового акта не дает никаких гарантий, а значит, Аллах определяет, когда он сработает, а когда нет. Однако мужчина не мог прерывать половой акт со свободной женщиной без ее на то позволения: она имела право заводить детей, если хотела, и получать удовольствие от секса, которое, как считали правоведы, стимулировала мужская эякуляция. Правоведы не уделяли много внимания иным методам контрацепции, но, судя по медицинским текстам и художественной литературе, они были допустимы и широко применялись. Большую часть медицинских методов контрацепции – суппозитории, препараты для приема внутрь и благовония – должны были применять женщины: следовательно, они в некоторой степени контролировали свою фертильность.

Позиция евреев по вопросам контрацепции тоже была более мягкой, нежели позиция христиан. Уничтожение семени было тяжелым проступком, но некоторые раввины утверждали, что заповедь не проливать семя относилась к мужчинам, но не к женщинам, так что любые действия женщин по контрацепции были допустимы. Согласно Талмуду, супруги могут свободно прибегать к контрацепции, если беременность влекла за собой угрозу жизни женщины – даже несмотря на заповедь плодиться и размножаться. Некоторые комментаторы допускали контрацепцию и в тех случаях, когда жена была слишком юна, чтобы вынашивать детей, была беременна или кормила ребенка грудью: во всех этих случаях христианские авторы запрещали половой акт. Однако, если беременность серьезно ухудшит экономическое положение семьи, это не было важной причиной для контрацепции. Разумеется, в иудаизме – возможно даже больше, чем в христианстве и исламе – активно подчеркивалось, что продолжение рода является ключевой целью брака.

Возможно, кроме противоправного обращения к контрацепции, на низкий уровень рождаемости в Средние века повлияло и кормление грудью: лактация зачастую подавляет овуляцию, особенно среди недоедающего населения, и средневековый обычай кормить мальчиков грудью до достижения двух лет и даже дольше (а девочек чуть меньше времени) и вера в то, что во время полового акта молоко женщины становится нездоровым, не способствовали зачатию. Более состоятельные люди платили кормилицам – возможно, потому что мужья хотели вернуться к половой жизни с супругами – и дети у них обычно рождались чаще.

При обсуждении контрацепции и воздержания – вопросов, которые и сегодня волнуют многих – важно не забывать, что в Средние века большая часть супружеских пар была намного больше озабочена фертильностью, а не контрацепцией. Аристократы, которым было важно передать по наследству имущество; крестьяне, которым были нужны дополнительные рабочие руки для возделывания земли; люди из всех социальных групп, которые верили в заповедь «плодитесь и размножайтесь» – все они пытались максимизировать, а не минимизировать потомство. Хотя люди победнее могли учитывать то, сколько детей они могли содержать, в эпоху высокой младенческой и детской смертности желания (равно как и возможности) ограничить деторождение было намного меньше, чем сегодня.

Супружеский секс и ритуальная чистота

В средневековой Европе уровень рождаемости был ниже, чем во многих других доиндустриальных обществах, и отчасти это могло быть связано с ограничениями, которые церковь накладывала на возможность заниматься сексом. В литургичесом календаре было полно праздников и постов, когда секс между супругами был запрещен; воскресные и иногда другие дни недели также были под запретом. Супруги также не должны были заниматься сексом во время менструации жены или между исповедью и причастием.

В пенитенциалах[105] раннего Средневековья были перечислены дни, когда пара могла невозбранно заниматься сексом: их было меньше половины в году. Необходимо было воздерживаться от секса во все воскресенья, среды, пятницы, многие праздники, а также в адвент и Великий пост, равно как и в дни менструации, беременности и кормления грудью у женщин. Сложно сказать, насколько серьезно люди относились к таким требованиям. В Декрете «Грациана» отмечено, что воздержание в церковные праздники происходит скорее по согласию сторон, и авторы в более поздний период рассматривали это скорее как наставления, нежели обязательные к выполнению требования. (Запрет супружеских сексуальных отношений по воскресеньям у христиан разительно отличается от еврейской мицвы, или повеления вступать в сексуальные отношения в шаббат, если только у жены нет менструации: это прекрасно иллюстрирует различия между этими двумя религиями в вопросах морального статуса секса между супругами.)

Но даже если секс в определенные дни был запрещен, нарушение этого запрета могло быть меньшим грехом по сравнению с отказом исполнять супружеский долг. В Православной церкви дни перед Пасхой считаются наиболее священными, и один сербский рассказ описывает последствия чересчур ревностного – даже для женатого священника – воздержания:

«В Страстную Субботу одного священника мучил демон сладострастия. Помня о том, что он требовал воздержания, его жена отказалась удовлетворять его порывы. Тогда священник пошел в хлев и нашел облегчение с коровой. На следующий день во время пасхальной службы на церковь налетели стаи птиц. Священник приказал забаррикадировать окна и двери и в слезах покаялся перед общиной в своем грехе. Затем он открыл двери и вместе с прихожанами благополучно покинул церковь. Когда же из церкви вышла его жена, птицы налетели на нее и разорвали ее на части. Очевидно, она считалась виновной, поскольку именно она подтолкнула мужа к греху»[106].

Эта история не только иллюстрирует ожидания людей насчет сексуальных отношений в браке, но также и представление о мужской похоти как о мощной силе, которую нельзя игнорировать: мужское желание тем или иным способом необходимо удовлетворить.

От супружеского секса в недозволенное время предостерегали не так часто, как от сексуальных контактов в недозволенных местах – в первую очередь в церквях. В Средние века была широко известна история о любовниках, которые занималась сексом в церкви и прилипли друг к другу «как две собаки» к удивлению и насмешкам прихожан, нашедших их в таком виде на следующий день. Безусловно, в средневековой деревне паре было бы сложно найти укромный уголок; церкви же, где было безопасно и сухо и где большую часть дня никого не было, могли быть средневековым эквивалентом заднего сиденья машины. Но тишина и безлюдность церквей могла привлекать даже супружеские пары: средневековые дома были маленькими, и супруги, если только они не принадлежали к высшим слоям общества, не имели собственных спален. Приведенный выше сюжет скорее следовало понимать не буквально, а символически, как дихотомию «священное – мирское». Тем не менее эта история может и отражать реальную насущную проблему средневековых людей.

Представление о том, что сексуальный контакт каким-то образом осквернял то место, где он был совершен, также лег в основу обычая послеродового очищения. Родившим женщинам не позволялось входить в церковь на протяжении сорока дней после родов, и после этого они должны были пройти через определенный ритуал. Кажется странным, что в культуре, которая сделала продолжение рода основой брака, роды в то же время считались скверной: это еще один пример того, насколько неоднозначными взаимоотношения между средневековой церковью и телесностью. Этот обычай, возможно, уходит корнями в еврейский обычай ритуального очищения после родов, через которое, как считалось, должна была пройти и Дева Мария. В Средние века этот ритуал интерпретировали как благодарность за успешные роды, и некоторые утверждали, что этот обряд отводил женщинам центральную роль и отдавал им дань уважения.

Хотя Церковь учила, что в соответствии с новым порядком очищать необходимо душу, а не тело, воздаяние благодарности после родов все же несло в себе признание, что сексуальная активность оскверняет женщину. Из-за этого роженицу изолировали от паствы до тех пор, пока она не пройдет ритуал возвращения в общину. Однако церемония не ограничивалась только очищением: она также подчеркивала, что женщина при заступничестве Девы Марии избежала опасности. Через сорок дней после Рождества отмечается Сретение, которое также называют Очищением Девы Марии: в этот день проводятся шествия со свечами, и женщина, которой нужно очищение после родов, могла принести свечу в церковь. Этот ритуал также подчеркивал, что эта женщина – добродетельная жена и мать. Возможно, для самой женщины, а также для повитух и подруг, которые могли ее сопровождать, этот ритуал имел иной смысл, нежели для клириков: женщины могли не рассматривать роды как осквернение тела или души.

Средневековое еврейское общество не так ограничивало возможности для супружеского секса, как христианское. Талмуд запрещает мужчине силой принуждать жену к сексу – в противоположность христианской доктрине супружеского долга; Талмуд также разрешает даже нерепродуктивный секс между супругами. В еврейской культуре существовало одно очень важное общепризнанное табу: во время менструации женщина считалась нечистой, и после окончания менструального кровотечения она должна была пройти ритуальное очищение, погрузившись в водный резервуар (микву), прежде чем она сможет вступить в сексуальные отношения с мужем. Средневековые еврейские авторы зашли гораздо дальше сказанного в Талмуде, утверждая, что последствия женской нечистоты для мужчины будут ужасны. Как писал немецкий раввин Элеазар из Вормса, живший в конце XII – начале XIII веков:

Женщина, которая правильно соблюдает свой статус ниды, не будет готовить для своего мужа, не будет печь, не будет танцевать, не будет стелить постель и не будет переливать воду из одного сосуда в другой, поскольку она нечиста и может передать нечистоту. Ей запрещено входить в синагогу до тех пор, пока она не погрузится в воду. Слюна ниды может передать нечистоту. Если нида вступит в сношение с мужем, то ее сыновей на двадцать поколений постигнет проказа[107].

Раввин Элеазар, конечно же, любил и уважал свою жену; в 1196 году она была убита, и он писал в память о ней сочинения в стихах и в прозе. Впрочем, это совершенно не мешало ему винить женщин в том, что они оскверняют мужчин. Впрочем, обычай омовения также можно было использовать для подчеркивания добродетельности женщин: хотя Талмуд указывал, что добродетель женщин в том, что они занимаются хозяйством и тем самым дают мужчинам возможность уделить время занятиям, средневековые ашкеназы также утверждали, что она достигалась погружением в микву. Однако погружение требовалось только от замужних женщин: нечистота женщины была важна только если она влияла на мужчин.

Представление о женской скверне, разумеется, не было характерно только для иудаизма. Ритуальная чистота была одной из причин, по которым христианские авторы вроде Петра Дамиани настаивали на целибате для клириков. Менструация была «проклятием Евы», наказанием женщин за первородный грех, так что богословы недоумевали, почему у девы Марии, которая еще в утробе матери были очищена от греха, все же было менструальное кровотечение (ответ был дан такой, что она добровольно приняла наказание из смирения, хотя она его не заслужила). Но христианство не соединяло ритуальную нечистоту женщин с менструальным кровотечением так, как это делал иудаизм: женщины не были нечисты только из-за выделения крови или исключительно во время и непосредственно после менструации, и ритуальное омовение не могло их очистить.

В испанских респонсах говорится о женщинах, которые отказывались погружаться в микву, поскольку они не хотели заниматься сексом с мужьями. Одна история конца XII – начала XIII века из «Сефер-хасидим» Иегуды Хасида из Регенсбурга повествует о том, как одна женщина подталкивала мужа к свершению благих дел, отказываясь погружаться в микву, пока он не купит книги для богоугодных целей. Когда ее муж пожаловался раввину, он получил такой ответ: «Благословенна она за то, что принудила тебя исполнить достойное дело. Никакие другие способы принудить тебя ей неведомы»[108]. Тем не менее, ей посоветовали найти другие способы убеждения мужа, поскольку если она отказывается проходить ритуал очищения для секса с ним, она не сможет зачать ребенка, и тогда он может обратиться к иной сексуальной активности. Супружеские пары часто занимались сексом непосредственно после ритуального омовения женщины, как показано в немецком религиозном сборнике начала XV века.[109]

Согласно народным повериям, то, что женщина увидит, выходя из миквы, определит природу зачатого в эту ночь ребенка. Согласно преданию о рождении жившего во II веке рабби Ишмаэля, когда его мать выходила после ритуального омовения, она «увидела свинью. Она вернулась, погрузилась снова, вышла и увидела прокаженного. Она вернулась, погрузилась снова и увидела верблюда. И так было несколько раз, и каждый раз она возвращалась и снова погружалась». Наконец, ангел Гавриэль «стоял рядом со входом в купальни, и она увидела его и поспешила домой. И той ночью она зачала рабби Ишмаэля, и ликом он был так же прекрасен, как Гавриэль»[110].

Визит женщины в микву становился достоянием общественности, и это указывает на то, насколько по-разному относились к супружескому сексу христиане и иудеи. Когда женщина посещала микву, любой мог увидеть, что она входит внутрь, и каждый знал, что в ту ночь она будет заниматься сексом с мужем (считалось, что в это время особенно высок шанс зачать ребенка). Это было ее обязательством, и никто не считал это постыдным. Тем не менее, еврейская культура также была расколота конфликтами о том, как следует расценивать секс – как порок или как ценность.

Мужья, жены и удовольствие

Некоторые еврейские авторы обесценивали удовольствие от секса между супругами. Маймонид утверждал, что обрезание проводится с целью уменьшить сексуальное желание. Хотя некоторые предполагали, что оргазм жены создает благоприятные условия для зачатия сына, Исаак бен Идайя, последователь Маймонида, живший в XIII веке в Провансе, считал, что обрезание снижало сексуальное удовольствие женщины, поскольку мужчина быстрее достигал оргазма, и это было к лучшему:

Он обнаружит, что быстро делает свое дело, испуская семя сразу же, как только введет головку. Если он возляжет с ней, он заснет удовлетворенным и не познает ее снова на протяжении следующей седмицы. Так поступает обрезанный мужчина снова и снова с любимой женщиной. Он первый испытывает оргазм, и он не сдерживает свою удаль. Как только он вступает в сношения с ней, он незамедлительно дойдет до пика. Она не получает удовольствия, когда она ложится с ним и когда она встает, и для нее было бы лучше, если бы он не знал ее и не приближался к ней, ибо он возбуждает ее страсть понапрасну, и она продолжает желать мужа, пристыженная и смущенная.

В этом состояло отличие от секса с необрезанным мужчиной, который может держаться так долго, что женщина начнет получать невероятное удовольствие и требовать секса чаще, отвлекая мужчину от всех остальных дел:

Она тоже будет искать расположения мужчины с необрезанной плотью и прижиматься к груди его с огромной страстью, ибо он будет долго входить в нее из-за крайней плоти, которая препятствует эякуляции при сношении. Так она испытывает удовольствие и первой достигает оргазма. Когда необрезанный мужчина возляжет с ней и затем соберется возвращаться домой, она бесстыже хватает его, держит за половые органы и говорит ему: «Вернись же, люби меня снова». Так происходит от того, что она находит в сношениях с ним удовольствие – от железной силы его тестикул и от извержения, как у жеребца, его семени, которое он стрелой выстреливает в ее лоно. Они едины и неразлучны, и он может возлечь с ней дважды и трижды за одну ночь, но аппетиты так и не оказываются удовлетворены[111].

Элеазар из Майнца, который в XIV веке оставил своим детям «духовное завещание» (заветы), указывал, что его дочери «должны вступать в сношения с мужьями в скромности и праведности; не со страстью и разнузданностью, а с почтением и в молчании»[112]. В целом раввинистическую литературу крайне волновали вопросы сексуального желания и даже привлекательности женщин и опасности, которую они несли для мужчин. Искушение мужчин могло разрушить мир – даже искушение мужчин их собственными женами.

Согласно еврейским законам, мужчина был обязан соблюдать право жены на сексуальное удовлетворение (онах). Это отчасти похоже на христианское понятие супружеского долга – с той разницей, что у иудеев это обязанность мужчины перед женой. Онах было введено не только для продолжения рода, но и для удовольствия: женщина имела право на онах даже если она беременна или уже вышла из возраста деторождения. Частота сексуальных отношений, которые требовались от мужа, зависела от самых разных факторов, включая его статус. Целью онах, по-видимому, было избавить женщину от возможного сексуального искушения, причиной которому был бы недостаток секса с мужем. Тосафист[113] раввин Меир из Ротенбурга утверждал, что раввинский суд может потребовать от мужа, который не спал с женой в течение двух лет, развестись с ней по ее требованию, и может накладывать на него значительный штраф до тех пор, пока он не исполнит это требование. Она сохраняла за собой все права на свою ктубу (оговоренную в брачном контракте сумму, которая выплачивается в случае развода). Жена, которая отказывалась спать с мужем, могла в случае развода потерять права на ктубу: она считалась моредет, или непокорной женой.

Пожалуй, наиболее известной непокорной женой в средневековой традиции была батская ткачиха из «Кентерберийских рассказов» Чосера – но она не отказывает своему мужу в сексуальном удовлетворении: пожалуй, ее бунт заключается в том, что она ищет удовольствия сама. Хотя ей не нравятся сексуальные отношения с первыми тремя мужьями, и она их «терпит», она не отказывает им в сексе:

Взяв верх, лгала, что мне их ласки милы,

Лишь для того, чтоб похоть их продлить

Но жажды невозможно утолить

Копченым окороком из Дэнмау. [114]

Очевидно, что у нее значительные сексуальные аппетиты, которые она удовлетворяет с четвертым и пятым мужем; однако она нарушает общественные нормы не своим сексуальным поведением, а сварливостью. Она явно считает, что она имеет право на сексуальное удовлетворение в браке.

Многие медики считали, что взаимное удовольствие в сексе между супругами крайне важно, поскольку оно способствует зачатию. Впрочем, это не значит, что супружеский секс понимался как отношения между равными партнерами: в нем по-прежнему участвовал доминирующий и подчиненный или активный и пассивный партнеры; под «активным» в данном случае понимается не тот, кто инициирует секс, но тот, кто совершает пенетрацию. В некоторых текстах рекомендовались предварительные ласки, поскольку считалось, что удовольствие женщины вело к женскому семяизвержению, необходимому для зачатия. Однако все авторы сходились на том, что для зачатия необходимо извержение мужского семени внутри влагалища. Считалось, что эякуляция мужчины способствует получению удовольствия женщиной. Мусульманский медик Ибн Сина (Авиценна) в широко цитируемой по-латыни формулировке утверждал, что

«…из-за этого удовольствие женщин приумножается. Они испытывают удовольствие от движения их семени в теле, и они испытывают удовольствие от движения мужского семени в устье матки и дальше в саму матку»[115].

Альберт Великий писал, что в дополнение к семяизвержению и движению в матке, женщины также испытывают удовольствие от принятия мужской спермы, а другой автор писал, что «женщины чувствуют больше удовольствия, нежели мужчины, поскольку женщины получают удовольствие и от испускания, и от принятия семени, тогда как мужчины – только от испускания»[116].

Женское сексуальное желание считалось не желанием объятий, ласк, прикосновений – оно считалось желанием испытать пенетрацию и эякуляцию мужчины. С медицинской точки зрения они получали удовольствие от семени, а не от пенетрации, но именно посредством пенетрации семя испускалось во влагалище, и важность этого процесса подчеркивается во многих средневековых жанрах. Французские фаблио иллюстрируют, насколько пенис важен в отношениях между супругами. В одной такой истории супругам даруют исполнение четырех желаний, и жена немедленно выпалила, что она хочет, чтобы тело ее мужа было «все покрыто членами, и чтобы и на глазах, и на носу, и на голове, и на руках, и на боку, везде были члены». В другой истории жена рассказывает мужу, что она видела сон, в котором она попала на рынок, где были выставлены на продажу всевозможные «яйца и члены», «оптом и в розницу», а на рынок их привозят телегами[117]. История, где жена отвергает мужа, подумав, что он потерял пенис, иллюстрирует ту же мысль.

Разумеется, все эти истории были написаны мужчинами. Они отражают не женские желания, но мужские представления о женских желаниях – во многом, без сомнения, принимая желаемое за действительное. Однако такие тексты могли в каком-то смысле стать нормативными: желание формируется и направляется культурой. Женщины, которые чувствовали иные желания, нежели описанные в прочтенных или услышанных историях, могли переживать о том, что они не такие, как все, или считать, что они ненормальные. Разумеется, это еще больше снижало вероятность, что разобщенные голоса женщин будут услышаны. В результате подобная литература формирует представление о том, что женщины хотят, чтобы над ними совершали определенные действия.

Христианская духовная литература также подкрепляла представление о том, что мужчины активны, а женщины – пассивны. Среднеанглийский текст «Богач и бедняк» (Dives and Pauper), где обсуждаются самые разные виды сексуальных грехов, иллюстрирует такое понимание супружеских сексуальных отношений, говоря о том, как «мужчина может нагрешить в постели с женой». В тексте рассматриваются сексуальные отношения в ненадлежащее время или место или с ненадлежащим намерением[118]. В подобной литературе не говорилось о том, что грешит пара: в них говорилось о том, что грешит мужчина. Он один за все отвечает, он один «влезает в постель»; женщина же несла меньшую моральную ответственность, поскольку она только подчинялась мужу (что для женщин было величайшей добродетелью), но обратной стороной медали стало то, что она не считалась в этом процессе активным действующим лицом.

Следовательно, существовало фундаментальное различие в сексуальном опыте мужа и жены. Муж желал излить семя; и хотя медики могли утверждать, что жена также желала излить семя, они также говорили, что жена получала удовольствие от принятия семени мужа. Тем, кто считал, что у женщин нет семяизвержения, было проще приписать всю активность мужу, и они опирались на утверждение Ибн Сины о том, что женщины испытывают большее наслаждение, чем мужчины, поскольку получают удовольствие от эякуляции мужчины. При такой расстановке акцентов было очевидно, кто действовал, а кто претерпевал это действие. Не все, однако, придерживались одного мнения: араб Ибн Рушд (Аверроэс) рассказывал об одной женщине, которая забеременела, искупавшись в воде, куда попала сперма мужчины. Впрочем, другие авторы сочли эту историю абсурдной выдумкой.

Однако если женщина считалась принимающей стороной в сексе, это не значит, что она считалась пассивной в своем сексуальном желании. В прошлой главе я говорила, что в целомудренном браке сексуальное воздержание с большей вероятностью было выбором мужа, а не жены. Это было связано с тем, что она с меньшей вероятностью участвовала в выборе партнера, нежели мужчина, а также с тем, что именно ей приходилось страдать от беременности и родов – но не с тем, что средневековые люди полагали, как будто у женщины сексуальное желание меньше. Женщины могли быть так же похотливы, как и мужчины – если не больше; в литературе изображалось, как они изнуряют своих мужей. В одном французском фаблио повествуется о паре, которая пользовалась для обозначения секса эвфемизмом «покормить Гнедка». Жена так часто требовала секса от мужа, что он уже больше не мог: в итоге он испражнился в постель со словами «Зерно закончилось; теперь тебе придется довольствоваться отрубями»[119]. Считалось, что у женщин более сильное желание – но это было рецептивное желание.

Похотливость женщин также нашла свое отражение в средневековом отношении ко вдовам. Повторный брак для вдов был допустим юридически, но некоторые клирики его не одобряли: идеалом была бы верность покойному супругу и целомудрие после того, как женщина исполнила свой долг по продолжению рода мужа. Отношение к повторному браку в восточной церкви было еще более негативным – как для мужчин, так и для женщин: вопрос о том, могут ли овдовевшие священники жениться повторно, вызывал горячие споры, а вдовы священников вызывали значительное общественное порицание, если снова выходили замуж. Но образ похотливой вдовы встречается в средневековой культуре повсюду. В одной истории из «Сатирикона» Петрония вдова отправляется в усыпальницу оплакивать тело супруга, где встречает воина, которого приставили охранять тело распятого преступника, чтобы родственники не смогли забрать его. Пока же она занималась сексом с воином, тело преступника украли. Воин испугался наказания, и тогда вдова предложила вынуть тело ее мужа из могилы и прибить к кресту. Этот рассказ подсказывает, что даже убитые горем вдовы настолько сластолюбивы, что они отбросят горе и верность супругу ради первого встречного. Эта история появилась в сборнике exempla для проповедей и в других текстах, а также в фаблио под названием «Женщина, которая дала себя трахнуть на могиле мужа» – и снова женщина играет здесь пассивную роль. В этом рассказе вдова рыдает над могилой мужа, и один прохожий говорит ей, что его жена умерла из-за него. Когда она спрашивает, как именно он погубил ее, он отвечает: «Трахаясь». Она говорит ему, что больше не хочет жить и просит освободить ее от оков этого мира так же, как он освободил свою жену[120]. Сладострастие вдовы было опаснее, чем желания девственницы, поскольку оно опиралось на опыт, а не только на воображение: его разбудил брак.

Сексуальные практики в браке

Здесь наше повествование должно обратиться к описанию типичных сексуальных практик средневековой супружеской пары – однако это едва ли возможно. Как мы бы описали «типичные» сексуальные отношения между супругами сегодня, когда они различаются, среди всего прочего, в зависимости от их социально-экономического статуса и этнической принадлежности? Без сомнения, они точно также различались и в средневековой Европе. Однако сегодня мы располагаем данными социологических исследований, по которым, невзирая на их недостатки, мы можем по крайней мере примерно подставить себе поведение населения в совокупности. В Средние века опросов не проводили – поэтому я опишу то, что мы можем знать, и то, чего мы знать не можем.

Типичную частоту половых актов между супругами установить сложно. Запрет на секс в определенные дни мог бы по крайней мере дать нам максимально возможное число сношений, но маловероятно, что все население соблюдало эти запреты. Однако мы можем кое-что сказать о физических обстоятельствах, в которых пара занималась сексом. У супругов чаще всего была одна кровать; в крестьянских семьях в их постели также могло спать несколько детей. В домах аристократов слуги могли спать в спальне хозяина или хозяйки: в среде высшей знати у каждого из супругов часто была собственная спальня, поэтому прислуга прекрасно знала, когда они спят вместе. Тем не менее, полог скрывал их от посторонних глаз даже когда слуги оставались в спальне, где также хранились важные документы и ценности.

Кажется вероятным, что супруги ложились спать без одежды – по крайней мере, когда вокруг не было толпы слуг. Опять же, это сложно узнать наверняка, и пенитенциалы этого не одобряли. На книжных иллюстрациях, где изображены супруги в постели, они зачастую обнажены по меньшей мере выше пояса (все остальное закрыто простынями) – даже когда они просто сидят. Ту же картину мы наблюдаем на изображениях из медицинских текстов и рыцарских романов. Иногда женщина изображена в головном уборе, а иногда голова покрыта у обоих супругов, как у Лоэнгрина и Эльзы на брачном ложе[121]. Это только художественная условность, позволяющая обозначить их социальный статус: это не значит, что люди действительно ложились спать в головных уборах. У людей, лежащих в постели в одиночестве, тоже часто изображали корону или шапку на голове. Точно так же мы не можем предполагать, что люди обычно спали без одежды, просто потому что их так изображали: это могла быть условность для обозначения того, что на иллюстрации происходит что-то связанное с сексом, или указание на то, что если намечался секс, люди ложились спать обнаженными. Даже если такие иллюстрации действительно отражали реальность, это было бы верно только в отношении аристократов, у которых были большие кровати с балдахином, скрывавшим их от посторонних глаз, и для которых и создавались эти книги. Тем не менее, такие изображения – это один из немногих доступных нам источников, пусть и ненадежный. Талмудические тексты указывали на то, что евреи обычно спали в ночных рубашках, но мы не знаем, насколько этому соответствовала средневековая практика, и не можем сравнивать два совершенно разных текстовых жанра и предполагать, что на основании этого сравнения мы можем что-то понять о различиях в практиках.

Обнаженное тело, в особенности мужское, часто встречается в средневековой литературе. Если человек ходил голым, иногда это считалось признаком безумия, а иногда – дерзости или бескультурья. Обнаженные мужчины и женщины довольно часто встречаются в искусстве позднего Средневековья, хотя их гениталии скрыты, и зачастую в тех же сценках участвуют и другие люди. Это позволяет нам предположить, что даже если эти изображения не отражают обычную практику (и не подразумевают, что купальни – это бордель, а не место для мытья), они вряд ли должны были задеть нежные чувства зрителя.

Даже если люди не ложились спать обнаженными, они вряд ли могли бы хорошо рассмотреть тела друг друга. Нельзя забывать, каким был мир до изобретения электричества или даже газовых ламп. Свечи были такими дорогими, что в большинстве семей их задували сразу же, как только ложились спать – если вообще использовали их, а не ложились сразу же с наступлением темноты. Самыми дешевыми были свечи из жира: в Англии периода позднего Средневековья они стоили примерно 1½ пенса за фунт, что примерно соответствовало четверти дневного заработка умелого работника. Летом, конечно же, солнце заходило позже, и было светлее, но и рабочие часы как в городе, так и в деревнях удлиняли соответственно. Люди ложились спать, когда дневного света больше не хватало, чтобы работать, а вставали, когда уже было достаточно светло. Более состоятельные семьи могли позволить себе больше свечей; в некоторых богатых домах могли позволить себе истратить сотню фунтов свечей из жира и воска за одну ночь.

Как в средневековых романах, так и в фаблио часто попадается сюжет о том, как мужчина вступает в сексуальные отношения не с той женщиной. Это может подразумевать, что половой акт чаще всего происходил в темноте, хотя, разумеется, это может быть просто удобной литературной условностью. В истории о Тристане и Изольде служанка Изольды – Бранжьена – занимает место своей госпожи на брачном ложе, чтобы король Марк не понял, что Изольда не девственна. Текст французского «Тристана в прозе», написанного в XIII веке, здесь пускается в такие подробности насчет процедуры зажжения свечей, что можно заподозрить, что это сюжетный ход – свечи гасит сам Тристан.

Это подразумевает, что читатели нашли бы необычным, что свечи решили погасить. В фаблио «Священник и Алисон» священник предлагает одной матери крупную сумму денег за то, чтобы переспать с ее дочерью, и мать подменяет ее местной проституткой, с которой делит деньги[122]. Соль таких фаблио состоит в том, что их сюжет разворачивается в бытовой обстановке, что дает основания предположить, что в низших слоях общества было нормальным заниматься сексом в темноте – или по крайней мере аристократы считали, что для них это нормально.

Что же именно они делали в темноте? Опять же, наши данные не позволяют делать конкретных выводов, но вполне вероятно, что супружеские пары прибегали к самым разным позам. Нормой считалась миссионерская поза. Трактаты о сексуальном грехе, которые предназначались для мирян, для приходских священников, которые должны были наставлять их, или для юристов, которые обсуждали все эти вопросы в теории, считали любые другие позы противоестественными даже у супружеской пары.

Вильгельм Перальд в своем влиятельном трактате о грехе, на котором были основаны многие пасторские работы, различал грех против природы «в отношении формы» (любой сексуальный контакт, кроме вагинального) и против природы «в отношении сущности» – например, когда женщина находится сверху[123]. Судя по литературным текстам, позиция «мужчина сверху» была более-менее синонимична половому акту. В одном из фаблио, когда мужчина шпионит за женой и видит, как она ему изменяет, он видит ее зад, хотя священник сверху: значит, такая позиция совершенно не означала, что женщина должна лежать на спине[124]. Иудейская традиция также рассматривала миссионерскую позицию как нормативную. В «Алфавите Бен-Сиры», созданном в IX или X веках, рассказана история Лилит, первой жены Адама, которая бежала из Эдема и стала демоницей, поскольку Адам отказался заниматься с ней сексом, когда она сверху.

Столько разных текстов подчеркивают тот факт, что в сексе приемлема только миссионерская позиция, что мы можем заподозрить, что некоторых нужно было в этом убеждать. Среди всего прочего супружеские (или другие) пары могли предпочитать позицию «женщина сверху» потому, что они верили, что в такой позиции сложнее зачать ребенка. В покаянной книге Бурхарда Вормсского (XI век) было указано, что если муж занимался сексом с женой «сзади, по манере собак» или во время ее беременности или менструации, ему следовало поститься десять дней – столько же, сколько полагалось поститься за мастурбацию или блуд, если мужчина неженат. Наказание было вдвое строже за секс с беременной женой, если ребенок уже толкался: следовательно, запрет может быть отчасти связан с опасением навредить ребенку, но связь запрещенных позиций и времени, когда зачатие невозможно, указывает на то, что основной причиной было желание избежать секса ради удовольствия[125].

Разумеется, супружеские пары не должны были избегать зачатия, однако наверняка многие хотели продолжать сексуальную жизнь и при этом больше не рожать детей. Марджери Кемпе, английский мистик XV века, которая погрузилась в глубокую депрессию после рождения первого из своих четырнадцати детей и со временем уговорила супруга отказаться от секса с ней, прибегла к более радикальным (но одобряемым церковью) мерам по контролю деторождения:

«И случилось так в пятницу, в канун Иванова дня, который выдался особенно жарким, что это существо возвращалось из Йорка с бутылкой пива в руке, а ее муж – с хлебом за пазухой, и он задал своей жене такой вопрос:

“Марджери, если бы пришел человек с мечом и пригрозил отрубить мне голову, если я не сойдусь с тобой на ложе, как раньше, скажи мне правду, по совести – ибо ты говоришь, что не возляжешь со мной – ты бы претерпела смерть мою от усекновения головы или лучше бы претерпела, что я лягу в постель с тобой, как в прошлые времена?”

“Увы, господин мой, – сказала она, – зачем ты снова поднимаешь этот вопрос, когда мы хранили целомудрие эти восемь недель?”

“Потому что я хочу знать, что скажет твое сердце”.

И тогда с большой скорбью сказала она: “Поистине лучше я увижу тебя мертвым, чем снова обращусь к той нечистоте, в которой мы жили”.

И он снова сказал: “Ты дурная жена”».

Супруги в итоге договорились: Джон предложил ей блюсти целомудрие, если она продолжит спать в его постели, оплатит его долги и будет разделять с ним трапезу по пятницам. Отказ от пятничного поста ее не устраивал, но в ответ он не захотел отказываться от своих супружеских прав. Она молилась о наставлении и услышала ответ, что Господь призвал ее поститься для того, чтобы ей было от чего отказаться во время переговоров с мужем. В итоге они договорились блюсти целомудрие, и он сказал ей: «Да будет твое тело столь же свободно для Господа, как оно было для меня»[126].

Целомудрие не было целью большинства пар, но сексуальная активность, которая не могла привести к зачатию детей – оральный и анальный секс, мануальные ласки – были христианам строго запрещены. Однако в отличие от позиции «женщина сверху» эти практики редко упоминались в контексте брачных отношений (даже в инструкциях о темах, подлежащих цензуре). Пенитенциалы раннего Средневековья представляют собой редкий пример текстов, которые порицают оральный секс, но при этом они не упоминают его участников (или даже их гендер). В сообщении о беременности, наступившей «содомистским образом, посредством пролития семени, а не введения инструмента» (возможно, имеется в виду анальный секс, но это не факт) речь идет не о чьей-то жене, а о монахине[127]. В сюжете, приведенном в английском «Призраке Ги» (The Gast of Gy) и в других текстах, мертвец восстает, чтобы преследовать свою жену из-за греха, который они совершили вместе – и этим грехом могла быть содомия. По-видимому, власти считали такие практики достаточно редкими, по крайней мере в контексте супружеских отношений, и не поднимали из-за них особого шума. Мы не можем знать, отражает ли это реальность или только неведение церковных властей. Однако люди, по-видимому, считали, что когда двое мужчин занимаются сексом, пенетрация может быть либо анальной, либо между бедер, но не оральной: оральный секс в Средние века, судя по всему, был весьма туманной концепцией.

Средневековые люди считали, что секс в браке может инициировать любой из супругов. Истории о супружеском долге и диктумы о невозможности для женщин принять обет целомудрия без разрешения их мужей указывают на то, что женщины, по-видимому, чаще действовали неохотно, подчиняясь нуждам мужей. Согласно еврейским законам, женщина имела право на сексуальное удовлетворение, но мужчин поощряли первыми инициировать секс, поскольку вполне возможно, что их жены стесняются просить о нем. Литература не говорит нам о внутренней динамике секса между супругами столько, сколько нам бы хотелось знать: среди всего прочего такие тексты чаще посвящены измене и другим внебрачным отношениям, поскольку сюжеты о любовниках получаются интереснее, нежели о долгом браке. Однако существует достаточно литературных источников, где женщины с энтузиазмом воспринимают секс с мужьями – начиная от фаблио, где они могут быть ненасытными, заканчивая рыцарскими романами, где они невыносимо тоскуют по уехавшим мужьям – так что мы можем сделать вывод о том, что это не считалось ненормальным или необычным.

Ряд средневековых текстов также описывает женщин, которые требуют денег или подарков от мужей в обмен на секс. Опять же, совершенно не факт, что это отражает реальную практику, но в мизогинистских стереотипах этот мотив встречается часто. В рассказе шкипера у Чосера монах одалживает деньги у друга-купца, а потом отдает их его жене в обмен на секс. Когда купец просит вернуть долг, монах говорит, что он передал деньги его жене, чтобы она отдала их ему. Жена же, когда купец спрашивает ее про деньги, отвечает, что она все потратила, но возместит ему сексом. Она говорит ему записать долг на ее taille – сленговое слово для «гениталии», созвучное слову tally – «счет». Она четко оговаривает условия:

Тебе платить хочу я лишь в постели.

Ты только вспомни о покорном теле, —

Едва ль иной ты предпочтешь залог[128].

Батская ткачиха у Чосера также рассказывает, как она выкачивала из своих пяти мужей деньги: «От каждого пыталась получить / Я лучшее: мошну или сундук / Опустошать старалась я не вдруг /И всех сокровищ даром не растратить». Жене не стоит слишком легко соглашаться на секс с мужем: «Коль спрос велик – так дороги товары, / А то, что дешево, дадут и даром, – / Известно это женщине любой»[129]. Даже Марджери Кемпе связала секс и деньги, хотя она купила воздержание, а не сам секс: одним из условий, на которых ее муж согласился на целомудренный брак, было то, «что я выплачу твои долги прежде, чем уеду в Иерусалим»[130]. Это представление о продажности женщин было связано не только с проституцией, но и другими видами сексуальной активности женщин – включая брачную. Это негативные стереотипы о женщинах, но они указывают на то, что женщинам была дана определенная власть в браке, включая вопросы о том, вступать ли в сексуальные отношения с мужем.

Приведенное выше описание того, каким должен был быть секс между супругами, во многом неудовлетворительно. Это связано с тем, что мы вынуждены работать с ограниченным числом источников. Не то чтобы супружеский секс в Средние века не обсуждался: специалисты по церковному праву и священники охотно влезали с указаниями о том, что должно происходить в супружеской спальне. Однако их представления о должном и реальная практика – это совершенно разные вещи.

Однако мы можем с уверенностью сказать, что средневековые люди понимали секс между супругами как нечто, что муж совершает над женой. Когда муж Марджери Кемпе – Джон спрашивал ее о том, что для нее лучше – видеть его мертвым или позволить ему снова «лечь с ней», он использовал ту же формулировку, что и в приведенном выше трактате[131]. Когда жена в фаблио отказывается заниматься сексом с мужем, она говорит не о том, чего не сделает она – но о том, что она не позволит сделать ему. Замужние святые также позволяли своим мужьям заниматься с ними сексом, однако эта формулировка не использовалась в отношении святых-мужчин, которые вступали в сексуальные отношения с женами, чтобы продолжить род.

Примечательно, что в некоторых случаях жены отказывают мужьям в сексе, даже если это грех или неправомерный поступок. То, что мы могли бы назвать изнасилованием в браке, в средневековых источниках не встречается. Разумеется, они не стали бы называть это изнасилованием даже если бы оно встречалось, поскольку для них изнасилованием считалось взятие силой того, что насильнику не принадлежит; тело жены или по крайней мере сексуальные права на него принадлежали мужу. Но средневековые люди все же понимали, что муж мог силой принудить жену к сексу с ним, и мы этого не видим. В средневековых рассказах попадаются жестокие мужья, которые избивают жен, но сексуальное насилие не фигурирует в описании жестокого обращения с женами. Вряд ли это значит, что сексуального насилия над женами никогда не было; однако это указывает на то, что люди не считали это обычным делом. Неоспоримое право мужа на сексуальные отношения с женой, наложенные на правовое и социальное доминирование мужчины в отношениях, без сомнения, уже были достаточной мерой принуждения.

Именно муж имел законные права на секс с женой. Существует неискоренимый миф о том, что, согласно средневековым обычаям, господин имел право провести первую ночь со своей зависимой крестьянкой после ее свадьбы и лишить ее девственности. Этот миф нашел свое воплощение, например, в фильме «Храброе сердце» 1995 года, хотя историки на протяжении более чем ста лет регулярно доказывали, что такого обычая не существовало. Существует ряд текстов, которые время от времени интерпретировали так, как будто они ссылаются на этот обычай; самое последнее (и самое детальное и убедительное) разрушение этого мифа Аленом Буро показывает, как именно каждый из них либо был неверно понят, либо вообще является фантастикой даже для средневековых людей. Чаще всего в таких случаях примеры доминирования господина интерпретировали в сексуальном плане. Так, в тексте 1419 года из нормандской Ла-Ривьер-Борде, где по соглашению с арендаторами зафиксированы права господина, утверждается:

Все это представлено как местный обычай, а не повсеместно распространенная практика, и такой обычай похож на многие другие: он связан не с правом первой ночи, а с сексуализированной насмешкой. Без сомнения, многих крестьянок насиловали или принуждали к сексу их господа, и не то чтобы мужчины в их семьях могли что-то с этим сделать – но такая агрессия не была институционализирована. Она никогда не была правом господина – ни по законам, ни по обычаям.

4

Женщины вне брака

Сексуальная активность женщин вне брака не встречала такого же принятия, как активность мужчин. Согласно некоторым средневековым медицинским теориям, женщины испытывали более яркое удовольствие от секса, чем мужчины, или более сильное желание. Как мы увидели в Главе 3, в массовом дискурсе женщины представлены похотливее мужчин. Если большее сластолюбие женщин связывали с биологическими причинами, можно было бы ожидать, что его должны были прощать как нечто естественное и спокойнее относиться к подобным проступкам. Некоторые клирики действительно проповедовали, что мужчины несут бо2льшую ответственность за свои прегрешения, чем женщины, – либо поскольку женщины слабее мужчин и, следовательно, не так удивительно, если они не могли соответствовать высоким стандартам добродетельности, либо потому, что они считались пассивными партнершами в сексе:

Кого же нужно нам винить – его, кто совершает грех,

Или ее, кто терпит то, что делает над ней мужчина?

Мужчину, ибо совершает грех он.[132]

Можно было бы сказать, что Адам в большей степени отвечает за первородный грех, чем Ева, поскольку, как мужчина, он должен был больше сопротивляться.

Однако по большей части представление о женском сладострастии не вело к терпимости в отношении сексуальной активности женщин вне брака. Напротив, церковь и законодатели рассматривали женское сладострастие как угрозу и как повод держать женщин под строгим контролем. То же было верно и для иудаизма, где закон в теории позволял мужчине развестись с женой, которая выходила на люди с непокрытой головой, и запрещал женщине быть одной в комнате с неевреем. Точно так же и в исламе в среде городской элиты поддерживался идеал, когда перемещения женщины были ограничены территорией дома, хотя этот идеал никоим образом не применялся последовательно на практике. Истории о женском сладострастии стали не средством признания сексуальности женщин, но предлогом для того, чтобы лишить их независимости в других жизненных сферах. Когда в 1438 году Каир охватила чума, султан во всем винил женскую сексуальность и запретил всем женщинам появляться на улицах и на рынках, что вызвало серьезные экономические проблемы даже после того, как для рабынь и пожилых женщин было сделано исключение. Однако несмотря на недоверие к женской сексуальности, как мы увидим, общество с неохотой, но признавало права женщин на хорошее обращение с ними и на любовь и сексуальные отношения.

Более строгое отношение к женскому сексуальному поведению вне брака было связано не только с религиозными представлениями об их греховности и похотливости: оно также было связано с их ролью хранительниц семейной чести. Сегодня мы ассоциируем эту идею в первую очередь с мусульманским обществом, и в средневековом исламе это, безусловно, было так, но идея семейной чести была распространена не только в Средневековье. В то время как мужская честь и добродетель могла быть связана с самыми разными вещами – с честностью в торговых сделках, с его военными успехами, с его мудростью – честь и добродетель женщины в первую очередь зависела от ее сексуальности, причем ее поведение отражалось не только на репутации самой женщины, но и на ее семье. Проступки мужчины не умаляли чести его родителей или жены так, как проступки женщины.

В Главе 1 мы отметили, что исследователи средневековой сексуальности часто организуют свои работы на основании различных девиаций, и объяснили, почему эта книга структурирована иначе. Однако эта глава в самом деле построена вокруг различных девиаций, поскольку этого сложно избежать при попытке поговорить о сексуальном поведении женщин вне брака. Женщинам были доступны только две приемлемые роли: девственница либо целомудренная вдова (что мы обсудили в Главе 2) или же жена (что мы обсудили в Главе 3). Все остальное (даже если женщина не давала на это своего согласия) становилось нарушением социальной нормы.

Не следует забывать, что если определенные люди считают греховным некоторое поведение (или это же поведение, но только при определенных обстоятельствах), при других обстоятельствах оно может считаться нормальным или даже ожидаемым. Например, блуд по церковным законам мог считаться преступлением, и как женщины, так и мужчины несли за него суровое наказание, хотя женщины обычно более суровое. Но в то же время во многих средневековых сообществах сексуальные отношения были обычным предварением брака. Так как мы часто узнаем о незаконном сексуальном поведении из судебных протоколов и так как блудники, которые впоследствии заключили брак, с меньшей вероятностью попадали под суд, нежели пары, чьи отношения так или иначе испортились и которые так или иначе нарушили нормы сообщества, эти протоколы могут и не упоминать ситуации, где такое поведение считалось нормальным. Закон – как церковный, так и светский – отражал взгляды элиты (иногда взгляды элиты предыдущих веков), и совершенно не факт, что люди всех социальных классов разделяли эти взгляды. При этом одни и те же законы могли приводить в исполнение с разным рвением в разное время, что может отражать изменения в позиции элит или народа, а может отражать изменения в юридических процедурах и языке.

Женщины и прелюбодеяние

Во всех трех культурных традициях женская измена считалась намного более серьезной, чем мужская. Церковь проповедовала равенство в этом отношении – что для женатого мужчины нарушить брачные обеты столь же плохо, сколько и для женщины, – но на практике существовали совершенно очевидные двойные стандарты. Даже Фома Аквинский наряду с другими богословами – как в восточной, так и в западной церкви – определял прелюбодеяние как недозволенный половой акт с замужней женщиной. Несмотря на то что в глазах большей части церковных авторитетов (и согласно церковным законам) прелюбодеяние мужчин и женщин считалось одинаково тяжелым грехом, светский подход, когда женщины оказываются под контролем своих мужей, значительно повлиял даже на отношение к ним церковных судов. Здесь я привожу примеры в основном из христианских обществ позднего Средневековья, но женская измена была той темой, взгляды на которую в Средние века были довольно однозначными.

Это не значит, что мужчин за измену не наказывали: безусловно, их наказывали, и мужчин за внебрачные отношения могли наказывать чаще или серьезнее, чем женщин. Однако для большинства мужчин, которых судили за прелюбодеяние, их брачный статус не играл никакой роли. Их преступление состояло в том, что они разрушили брак своей партнерши: наиболее пострадавшей стороной считался муж изменницы, а не жена изменника. Мужчинам не позволялось изменять своим женам, но в целом средневековых людей такая измена огорчала не так, как проступок замужней женщины или измена с ней.

Классический пример измены мужчины с замужней женщиной – это библейская история царя Давида, который увидел купающуюся Вирсавию[133], жену его военачальника Урии Хеттеянина, приказал привести ее к себе и переспал с ней. Проступок Давида состоял не только в прелюбодеянии: после того, как Вирсавия забеременела, Давид вызвал Урию домой в надежде, что он займется сексом с женой, и тогда можно будет сделать вид, как будто ребенок зачат от него. Однако Урия предпочел разбить лагерь за пределами города и отказался идти домой к жене. Тогда Давид повелел, чтобы Урию и его войска отправили в самую опасную битву: Урия был убит, и Давид женился на Вирсавии. Пророк Нафан, советник Давида, порицал его преступление, и в результате ребенок Вирсавии умер. Однако Давид раскаялся и понес наказание, и следующим родился Соломон, ставший впоследствии великим царем.

Эта история была кране популярна среди художников-иллюстраторов Библии, которые любили изображать Давида подглядывающим за купальщицей. Женская сексуальность была тесно связана с купанием. Вся эта история использовалась как пример глубочайшего покаяния и основана была именно на том, что Давид подглядывал за купающейся Вирсавией. Давид считался автором Псалтири, и предполагалось, что часть псалмов была написана именно от раскаяния за свершенный им проступок. В иудаизме эта история также преподносится как пример идеального покаяния, хотя некоторые комментаторы утверждали, что воины часто давали женам условный развод прежде, чем уходить на войну (чтобы жена могла выйти замуж повторно, если он не вернется) и, следовательно, действия Давида не были адюльтером[134]. Самое важное, что ни библейский текст, ни средневековые комментарии не подчеркивают грех Вирсавии. Хотя в большинстве случаев женщина подвергалась большему порицанию, нежели мужчина, здесь это не так – возможно, потому, что она подчинялась приказам царя, притом великого царя. Но мы также видим, что Давид, пусть и женат, не совершал преступления по отношению к своим женам. Конечно, он жил в культуре, для которой полигамия была обычным делом, но изначально его отношения с Вирсавией не были скреплены узами брака, а средневековые читатели жили в культуре, где нормой была моногамия. Тем не менее грех Давида заключался в его действиях против Урии – в том, что он взял его жену и навлек на него смерть. Таким образом, хотя вина здесь возлагается в первую очередь на мужчину, а не на женщину, двойные стандарты здесь очевидны.

Измена женщины считалась особенно критичной в средневековых обществах, поскольку она вызывала сомнения в том, что кто же является отцом ее детей, а это могло вызвать проблемы с наследованием. Когда в 1314 году невестки французского короля Филиппа Красивого были уличены в измене с двумя рыцарями, вопрос об отцовстве их детей потряс династию. Дочери Маргариты Бургундской Жанне, отцом которой предположительно являлся Людовик X, не позволили унаследовать престол отчасти из-за подозрений в ее незаконнорожденности, хотя это решение обосновали формулировками, которые запрещали женщине наследовать престол. Эта проблема встала особенно остро после того, как Церковь взяла на себя контроль над брачным законодательством в XI–XII веках: до этого мужчина мог развестись с неверной женой и жениться заново, но после того, как была установлена нерасторжимость брака, муж, который не был уверен в том, кто является отцом детей его жены, больше не имел возможности завести детей с новой женой.

Право наследования было одной из причин, по которым начиная с XII века ряд средневековых письменных жанров делает такой сильный акцент на супружеской неверности женщин. Пасторская литература позднего Средневековья, написанная в помощь приходским священникам, особенно сосредотачивалась на женских проступках. В средневековом искусстве часто фигурировала персонификация похоти как женщины, претерпевающей адские муки, причем змеи или жабы сосут ее груди; в одной крайне популярной истории священнику было видение его матери, претерпевающей подобные муки: она объяснила ему, что это – наказание за внебрачных детей, которых она выносила и вскормила.

В судебных тяжбах о прелюбодеянии мужчина рассматривался как активный партнер, который совершает преступление против мужа женщины. Однако пассивность женщины – она только позволяла событию случиться – ее не оправдывала. Материалы дела, заслушанного в Венеции в 1383 году, указывают на то, какими формулировками суды возлагали на женщин ответственность: «В попрание заветов Божьих, законов и клятв, принесенных вышепоименованному Венерио [мужу], она позволила себе быть познанной указанным Марко»[135]. Хотя в отсылках к самим половым актам действия женщин описываются в страдательном залоге, их все же обвиняли в том, что они желали внебрачных отношений и инициировали их. Однако в Венеции до 1360-х годов женщин наказывали не так строго, как мужчин: преступление было совершено одним мужчиной против другого, пусть оно и было опосредовано женщиной.

Страх женской неверности был частью более общего страха и недоверия к женской независимости – что, возможно, отражает реалии Высокого Средневековья, где у женщин, как среди аристократов, так и среди горожан, были значительные возможности для обретения власти. В своей мизогинистской обличительной речи персонаж французской поэмы XIII века «Роман о розе», выступающий под именем «Ревнивый Муж», выражает мнение, что все замужние женщины хотят завести любовников, и прихорашиваются женщины только для этого.

Для меня ли ты так веселишься?

Для меня ли ты ведешь такую яркую жизнь?

Кого ты пытаешься обмануть?

Я никогда не думал увидеть такие наряды,

Как те, которыми ты распаляешь желания

Грубых развратников…

И в церковь, и на танцы они всегда наряжаются

В свои лучшие одежды, чего они не стали бы делать,

Если бы не надеялись, что присутствующие там мужчины

Оценят их – и быстрее соблазнятся ими.[136]

Опасение, что женщины, которые выходят на люди, выставляют себя напоказ в поиске секса, можно довести до предела, то есть до требования женщинам оставаться дома. Нигде в Западной Европе в период Средневековья, даже в мусульманской Испании не сформировалась система наподобие пурды, при которой достойные женщины не выходили из дома; более того, женщины, в особенности не принадлежащие к социальным элитам, выполняли ряд экономических функций, для чего им было необходимо покидать дом и общаться с другими людьми. Тем не менее всегда оставались подозрения, что они тем самым выставляют себя напоказ, как указывает басня о подпаленной кошке, которую рассказывали на протяжении всего Средневековья. Один кот жалуется другому, что его жена не сидит дома и постоянно где-то бродит, на что его друг советует ему подпалить ее мех: мораль была такова, что в безобразном виде женщина не захочет выходить из дома и показываться людям на глаза. Так, Одон Черитонский (ум. 1247) писал:

«У многих мужчин есть прекрасные жены, сестры и дочери; когда у этих женщин в придачу прекрасные локоны и прекрасные одеяния, их тянет прочь от дома… Поэтому каждому главе семьи следует завязать волосы этих женщин в узел и подпалить, и ему следует одевать их в шкуры, а не в роскошные одежды, ибо так они будут оставаться дома»[137].

Во многих городах по всей средневековой Европе существовали законы, которые указывали, что могли носить женщины различных социальных групп – специально, чтобы различать достойных женщин и блудниц. В некоторых случаях проститутки должны были носить специальные предметы одежды, которые указывали на их род занятий, или не имели права носить определенные виды меха или дорогие ткани. Однако в некоторых итальянских городах определенные дорогие одежды позволялось носить только проституткам: возможно, городские власти надеялись, что жены не будут разорять своих мужей, требуя обновок по последней моде, если такие одежды ассоциируются с аморальным поведением. Переживания мужей насчет верности их жен здесь накладывались на их экономические интересы.

В Юго-Восточной Европе связь между поведением женщин на людях и прелюбодеянием была более явной. Согласно византийским законам, если женщина спала где-либо, кроме как в доме своего мужа или родителей, посещала множество публичных мероприятий или общественные бани, она признавалась виновной в прелюбодеянии. В комментариях к этим законам славянские священники перечислили виды публичных мероприятий, посещение которых приравнивалось к доказательству неверности. Муж мог разойтись с женой, которая покинула его дом или присутствовала на определенных праздниках. Раввины-ашкеназы (в их культуре женщинам доступна бо2льшая свобода перемещений, нежели в сефардской) могли спорить о том, виновна ли в прелюбодеянии женщина, которую изнасиловали во время путешествия, ведь она сама поставила себя в такое положение.

Однако даже в тех средневековых культурах, которые считали женскую неверность такой разрушительной силой для общества, у нас есть некоторые данные в пользу того, что в Западной Европе население (или по крайней мере сами женщины) иногда считало, что измена простительна. Литература не отражает социальную практику в таких вопросах, но она может показать границы того, что могут вообразить себе носители данной культуры и чему они могут посочувствовать. В нескольких лэ Марии Французской, жившей в XII веке, повествуется о женщинах, вышедших замуж за нелюбимых мужчин, которые держат их в черном теле. Например, в «Йонек» старик женится на молодой женщине и на семь лет запирает ее в башне:

И дама жила в глубокой печали,

И вздыхала, и плакала, и рыдала;

Она утратила свою красоту, как будто ей она безразлична.

Она бы хотела, чтобы

Смерть забрала ее поскорее.[138]

Со временем она заводит себе любовника. Смысл, по-видимому, таков, что если жена изменяет мужчине, который плохо обращается с ней, то она только воздает ему по заслугам. Женщины имеют право на любовь, и если они не получают ее от мужей, они получат ее в другом месте.

Был и еще один жанр литературы Высокого Средневековья, в котором женская измена зачастую оценивалась положительно: это куртуазная поэзия – термин, введенный не в Средние века, а уже в XIX веке. Этот корпус поэтических текстов связан, в частности, с трубадурами Южной Франции. Зачастую они написаны от имени мужчины более низкого социального положения и адресованы замужней женщине более высокого статуса:

Искренне, не ведая обмана,

Я люблю наилучшую, наипрекраснейшую.

Мое сердце стонет, мои очи рыдают,

Ведь я так сильно люблю ее, и за это страдаю.

Эта любовь ранит мое сердце так сладко, так нежно:

Сотни раз в день я умираю от горя

И сотни раз в день воскресаю от счастья.

. .

Сударыня, лишь об одном молю вас:

Примите меня в свои слуги,

Ибо я буду служить вам как добрый господин,

Какая бы плата ни ждала меня.

Узрите же! Я в вашей власти, я ваша опора,

Я перед вами, о благородная, нежная, любезная, беззаботная.[139]

Некоторые из таких текстов написаны женщинами и повествуют о том, как замужняя женщина заводит любовников:

Я бы хотела сжимать моего рыцаря

В своих объятиях каждую ночь, обнаженным,

Ибо он был бы вне себя от счастья,

Служи я ему лишь только подушкой,

И рядом с ним я сияю больше,

чем Бланшефлор рядом со своим Флуаром.

Ему я дарю свое сердце, свою любовь,

Свои помыслы, свои очи, свою жизнь.

Прекрасный, покладистый, добрый друг,

Когда же я буду властвовать над тобой,

Лежать рядом с тобой вечером

И тебя целовать любовно?

Знай же, что я бы хотела,

Чтобы ты занял место моего мужа,

Если бы ты только обещал мне

Исполнять любые мои желания.[140]

Некоторые исследователи расценивали такие поэтические сюжеты буквально и утверждали, что адюльтер встречался повсеместно и общество его принимало – по крайней мере при дворах Южной Франции. Они всерьез принимали «правила любви», предложенные Андреем Капелланом в XII веке в работе De arte honesti amandi, переведенной под названием «Искусство куртуазной любви». Андрей также писал о «суде любви», на котором благородные дамы выносят решения о любовных ситуациях:

«Некоторая дама, узами достойнейшей любови связанная, вступив впоследствии в почтенное супружество, стала уклоняться от солюбовника и отказывать ему в обычных утехах. На сие недостойное поведение госпожа Эрменгарда Нарбоннская так возражает: “Не справедливо, будто последующее супружество исключает прежде бывшую любовь, разве что если женщина вовсе от любви отрекается и впредь совсем не намерена любить”»[141].

Однако другие исследователи считают, что внимательное прочтение стихов не позволяет сделать вывод о том, что описанная в них любовь была прелюбодейской или соответствовала какому-либо точно определяемому социальному феномену. Некоторые относятся к куртуазной любви как к литературной игре, утверждая, что с учетом общей позиции по отношению к женской измене в средневековом обществе такие отношения были бы неприемлемы. Чтобы объяснить распространенность такой поэзии в Окситании (Южная Франция), был предложен ряд теорий. По-видимому, стимулом к ее развитию послужили литературные жанры, известные в мусульманской Испании, то есть в том обществе, где женское прелюбодеяние совершенно точно было неприемлемым. На юге Франции была широко распространена ересь катаров; считалось, что, согласно их учению, прелюбодеяние ничуть не хуже секса между супругами, коль скоро в этой связи не рождался ребенок. Исследователи предположили, что именно на этом фоне возник корпус подобной литературы. Недавно Фредерик Чейетт предположил, что такая любовная поэзия не просто превозносила мужа, восхваляя его жену (как утверждалось раньше), а превозносила саму женщину. На юге Франции законы о наследовании позволяли женщинам владеть землей, и многие женщины были влиятельными землевладелицами. Выражение любви и верности в этих стихах может быть выражением политических отношений через сферу чувств и эмоций.

Прелюбодеяние также часто фигурирует в других видах литературы, в частности в текстах артуровского цикла, которые сосредоточены на любовных треугольниках между Ланселотом, Гвиневрой и королем Артуром или же между Тристаном, Изольдой и королем Марком. В этих историях, которые, скорее всего, были созданы на севере Франции или в Британии, описан тот же тип адюльтера (супруга властителя, вовлеченная в отношения с подчиненным ее мужу мужчиной), что и в любовной поэзии. Не все тексты на тему «куртуазной любви» были связаны с изменой: например, история Эрека и Эниды, изложенная по-французски Кретьеном де Труа, а по-немецки – Гартманом фон Ауэ, описывает любовь между мужчиной и женщиной, которая оканчивается браком, пусть и не всегда абсолютно счастливым.

Каковы бы ни были истоки любовной поэзии, адюльтер не принимали в обществе – даже на юге Франции. Так, в сборнике правовых обычаев XIII века из Ажена в Аквитании – области, где зародилась любовная поэзия на тему адюльтера, – изображены суровые наказания прелюбодеев: мужчину и женщину прогоняют по улицам голыми, связанными друг с другом за гениталии. [142] Подобные «наказания стыдом» были распространены по всей Европе и применялись в качестве меры наказания за различные преступления; здесь примечательно то, что за прелюбодеяние наказывали муниципальные власти, а не только церковь.

Однако точно так же, как для голливудских звезд было социально приемлемым заводить романы и разводиться задолго до того, как это стало возможным для других американцев без последствий в виде социального порицания, возможно, простые люди были готовы принять, что обычаи аристократов были иными. Однако даже среди них измена не могла быть нормой. Более того, хотя любовная позиция дает женщине властный статус – мужчина умоляет ее о любви, – она скорее ставит ее на пьедестал и объективирует, нежели дает ей реальную власть в отношениях. Как демонстрируют дела «суда любви», по канонам жанра считалось обязанностью женщины даровать свое расположение, если мужчина был достойным:

Женщина имела право выбора только при абсолютном равенстве кандидатов; в противном случае, в соответствии с решениями суда любви в изложении Андрея Капеллана, любовь была обязанностью женщины – даже если такая любовь приводила к прелюбодеянию, как мы видим из другого судебного дела.

Эти «решения» вряд ли были реальными советами средневековым женщинам о том, как им следовало вести себя в делах любовных. Если такие суды в самом деле существовали, это была игра, разбирающая воображаемые случаи. Тем не менее эта игра была достаточно важной, чтобы повлиять на любовную литературу на три века вперед, где прославлялась любовь между прелюбодеями.

Прославление любви – независимо от того, связана ли она с изменой или нет, – не обязательно идет на пользу женщинам. Хотя писания отцов-пустынников (Глава 2), где женщины обвиняются в искушении и грехах мужчин, представляют собой высшее проявление мизогинии, это не значит, что неаскетическая любовная поэзия не может быть женоненавистнической. Женщина в ней изображена жестокой или опасной, даже когда она является объектом вожделения. Восхваляя женскую красоту, поэзия совершенно не обязательно проявляет уважение к ней как личности в современном понимании, а также, как мы видим в некоторых образцах еврейской любовной поэзии, может подчеркивать, что красота обманчива:

Елей в ее лике и на ее устах —

Смерть под ее одеждами и в ее очах.[143]

Идеал женственности – точно такой же стереотип, как и греховность женщин. Если женщина одновременно и греховна (то есть прелюбодейка), и прекрасна, то описывающий такой идеал жанр никак не может служить интересам женщин. Исследователям, которые превозносят средневековые идеалы любви, стоит не забывать о природе этой любви и о том, что она выражает чувства мужчин намного больше, чем чувства женщин.

История, обрамляющая наиболее известное литературное произведение арабского Средневековья – «Тысяча и одна ночь», – также разрабатывает тему женской измены. Этот сборник существует в разных версиях начиная с IX века, хотя до нас дошли копии Позднего Средневековья. Один царь, которому изменила жена, наносит визит брату и видит его жену и служанок в саду, где они занимаются сексом с африканскими рабами. Здесь мы уже наблюдаем миф о сексуальной мощи африканцев, широко распространенный в эпоху рабовладения. Тогда братья отправляются на поиск мужчины, чьи беды еще горше, и встречаются с женщиной, которую джинн заточил в сундуке и которая тем не менее умудрилась изменить ему с сотней разных мужчин. Для царя это уже чересчур: он отчаивается найти в этом мире верную женщину и решает каждый день жениться на новой, а утром после брачной ночи убивать ее, чтобы она не успела изменить ему. Все это продолжалось до тех пор, пока дочь визиря Шахерезада не вызвалась выйти замуж за царя и не начала рассказывать столь захватывающие сказки, что каждое утро он решал сохранить ей жизнь еще на день, чтобы узнать, чем все кончилось. Основной текст «Тысячи и одной ночи» составляют сказки, часть из которых связана с сексуальными эскападами и повествует, например, о ревнивых мужьях, чья ревность была напрасной. Но все эти истории обрамлены мотивом сексуальной ненасытности женщин и неизбежности измены.

Что касается французских фаблио XII–XIII веков, иногда сложно сказать, должна была аудитория сопереживать неверной жене или нет. В одной истории, «Горожанка из Орлеана», друзья и родственники избивают ревнивого мужа, и он им благодарен. Он уговаривает свою племянницу проследить за его женой, и она говорит ему, что его жена собирается ночью принять у себя студента, когда муж будет в отъезде. Муж притворяется, что уехал, но возвращается переодетым. Жена узнает его и делает вид, как будто она приняла его за молодого человека, которого она ожидала; она говорит ему, чтобы он спрятался на чердаке, пока все домашние не заснут. Затем она говорит родственникам мужа и слугам, что ей докучает мольбами о любви какой-то студент и что она заперла его на чердаке. Они избивают человека, которого они считают студентом – хотя на самом деле это ее муж, – и бросают его в навозную кучу. Остаток ночи она проводит с настоящим студентом. Когда на следующий день муж возвращается домой, его племянник говорит, что его жена велела им избить ее потенциального любовника. Он доволен тем, как она уладила вопрос, и больше никогда не ревновал, хотя его жена втайне продолжала видеться с любовником. Возможно, средневековая аудитория не была на стороне жены, но она совершенно точно не посочувствовала бы ее супругу, который получил по заслугам за свою ревность.

С большой вероятностью симпатии аудитории были на стороне женщины в той ситуации, когда молодая женщина вышла замуж за старика – как в фаблио или же как в любовных треугольниках артурианы. Такие истории могут выражать идею о том, что старики не должны монополизировать молодых (и прекрасных) женщин, но здесь слышно и эхо сочувствия по отношению к женщинам, и представление о том, что они имеют право на любовь, которую они вряд ли получат в браке по расчету (каковым с большой вероятностью и являлся брак между молодой женщиной и стариком).

В «Кентерберийских рассказах» Чосера мы несколько раз встречаем довольно сочувственное отношение к прелюбодейкам. В пример можно привести сюжет о Мае и Януарии из «Рассказа купца», где старик выставляет себя на посмешище тем, что женится на молодой женщине. Ее он совершенно не привлекает, что вполне можно понять:

Бог ведает, что ощущала Мая,

Его в одной сорочке созерцая

И в колпаке ночном. Я убежден,

Что ей не по душе пришелся он[144].

Мая заводит молодого любовника. Языческие боги Плутон и Прозерпина наблюдают, как они занимаются сексом на груше в присутствии ослепшего Януария. Плутон возвращает Януарию зрение, чтобы он мог увидеть, чем занимается его жена, но Прозерпина дарует Мае находчивость, чтобы она могла объяснить ситуацию и выйти сухой из воды. История должна была насмешить читателей, и ее целью не было оправдать прелюбодеяние аристократок, однако она подразумевает, что если старик женится на молодой женщине, он сам напрашивается на неприятности – не потому, что молодые женщины особенно порочны, но потому, что похотливые старики, которые считают, что могут удовлетворить жену, смешны и нелепы.

Похожий сюжет описан в «Рассказе мельника», где молодая жена по имени Алисон выставляет дураком своего мужа-плотника. Алисон заводит роман с молодым школяром, который проживает в их доме. Школяр убеждает старика в том, что грядет потоп, и в назначенный час все трое прячутся в бадьях, подвешенных к потолку. Алисон и школяр, Николас, тихонько сбегают из бадей и проводят ночь вместе. Хотя история очевидно высмеивает мужа-рогоносца, школяру тоже перепадает. Другой воздыхатель, Абсолон, поет под окнами и молит Алисон о поцелуе. Она выставляет в окно зад, так что он целует его, а не губы. Когда он понимает, что произошло, он бежит к кузнецу за раскаленным сошником плуга. Вернувшись, он молит о новом поцелуе. На этот раз свой зад для поцелуя выставляет Николас, который в итоге получает ожог; муж же получает травмы, когда он слышат крики Николаса насчет воды и, решив, что наконец-то настал потоп, срезает веревки, за которые бадья была подвешена к потолку, а Абсолон унижен поцелуем. Только одна Алисон выходит сухой из воды – если только не считать ее запятнанную честь.

Старым дураком

Его считали в городе потом.

…

Так плотника красивая жена

Была студентом сим соблазнена;

Так был красавчик юный Абсолон

В своей назойливости посрамлен:

Во тьме облобызал ее «глазок»,

А Николасу задницу прижег.

Вам избежать такой судьбы желаю

И с Божьей помощью рассказ кончаю[145].

Вряд ли читатель должен был восхищаться Алисон, но этот рассказ и не пускается в чтение моралей о том, что изменниц обязательно постигнет наказание. Алисон молода и красива, и именно такого поведения от нее и можно ожидать.

В литературе прелюбодейкам симпатизируем, но мы не знаем, насколько эти симпатии превращались в снисходительное отношение на практике: гнева в адрес изменниц тоже встречается немало. Так как прелюбодеяние – это смертный грех, в нем необходимо было исповедаться и покаяться. После того, как в 1215 году Четвертый Латеранский собор потребовал от всех христиан хотя бы раз в год являться на исповедь, сформировался крупный корпус текстов, которые наставляли исповедников и предоставляли для них сюжеты, которые можно было использовать на проповедях, чтобы подтолкнуть прихожан к исповеди. Хотя церковь очевидно не оправдывала прелюбодеек, священники должны были хранить тайну исповеди. Это могло вызвать проблемы, если женщина признавалась в прелюбодеянии: исповедник должен был наложить на нее суровую епитимью, но не такую, чтобы ее мужу стало ясно, что она совершила серьезный грех. Это требовало определенной изобретательности со стороны исповедника, но сам факт того, что это требовалось, указывает на реальный интерес в том, чтобы прелюбодеи покаялись, а это было возможно, только если супруг не будет знать о грехе жены. Многие exempla указывали, что грех прелюбодеяния можно загладить исповедью, искренним покаянием и епитимьей. Чтобы подчеркнуть силу исповеди, нужно было привести в пример самый тяжелый грех, и таким грехом зачастую было женское прелюбодеяние.

Пусть на исповеди к прелюбодеянию относились с некоторой долей сочувствия, в церковных судах ее рассматривали более сурово – и это показывает, насколько трудно говорить о «позиции церкви», не говоря уже о «средневековом отношении» к чему-либо. Священники выступали в роли учителей, а также судили грехи и поддерживали общественный и моральный порядок, но чаще всего эти роли играли разные люди, и их цели и задачи могли быть совершенно разными.

Сексуальная активность незамужних женщин

Ограничения на поведение незамужних женщин были не такими суровыми, как для замужних. В некоторых социальных группах – например, среди аристократов – девственность дочери могла быть важной для заключения выгодного брака, и социальные элиты евреев и мусульман также могли следить за целомудрием своих незамужних дочерей. Однако на других уровнях христианского общества секс до брака или то, что называлось «простой блуд» между незамужней женщиной и неженатым мужчиной, был довольно распространен. Это не значит, что его легко принимали: во многом наши знания основаны на судебных протоколах позднего Средневековья, где зафиксированы соответствующие штрафы, а о более ранних периодах у нас меньше данных. Тем не менее секс до брака в этих слоях никоим образом не был чем-то возмутительным.

Однако во многих случаях именно на женщину падала основная тяжесть наказания. В Англии в период Высокого Средневековья вилланство (зависимый статус крестьянина) характеризовалось выплатой «лейрвайта». Такой штраф выплачивала незамужняя крестьянка, которая вступала в сексуальную активность; для ее партнера аналогичного штрафа не существовало. Тот факт, что штрафовали только женщин, мог быть связан с тем, насколько легко было собрать доказательства: если незамужняя женщина забеременела, то ее грех очевиден, но с мужчиной все обстоит намного сложнее. Этот штраф мог быть введен, с тем чтобы не поощрять рождение внебрачных детей, которые были дополнительной нагрузкой на сообщество, но он также мог отражать отношение к сексуальности – или фертильности – зависимых вилланок как собственности землевладельца: если собственность была взята без спроса, за это следует выплатить компенсацию. В этом смысле женщина платила за независимый выбор. Джудит Беннет предположила, что в лейрвайте господин брал долю того, что он рассматривал как прибыль от блуда. Средневековые люди часто полагали, что женщины, когда за ними ухаживают, получают подарки (если не прямую плату за секс), и что такие подарки подталкивали женщин к недозволенным сексуальным отношениям. Землевладелец мог только требовать свою долю дохода принадлежащей ему крестьянки. Лейрвайт совершенно точно не являлся отражением права первой ночи – права господина на секс с невестой в ее первую брачную ночь. У нас нет данных в подтверждение того, что такое право когда-либо существовало (см. Главу 3).

Лейрвайты взимались в манориальных судах. Церковные суды также штрафовали за блуд, и в них наказания для мужчин и женщин чаще всего были похожи. Возможно, что во многих случаях блуд рассматривался как прелюдия к браку: в судебных делах, где рассматривалась действительность брака, зачастую фигурируют показания о сексуальных отношениях, которые связывали партнеров до предполагаемого заключения брака. Мы располагаем приходскими книгами из Англии раннего Нового времени, где зафиксированы даты браков и крещения детей, и 10–30 % невест к моменту заключения брака явно были беременны. Таким образом, в раннее Новое время пары могли планировать брак, но откладывать его до тех пор, пока беременность не вынудит их сыграть свадьбу, и в Средние века это могло быть точно так же.

В Южной Европе, где брачный возраст для женщин был существенно меньше, эти показатели могли быть ниже, поскольку женщины с большей вероятностью до заключения брака жили со своими семьями, которые могли следить за их поведением. Однако и здесь есть крепкие данные – например, из Венеции Позднего Средневековья, – что пары из нижних слоев общества жили, в глазах церкви, «во грехе», пока не решали, что настала необходимость заключить брак. В тех случаях, когда приданое или дети не были большой проблемой, формальный брак мог быть не так важен. Мы располагаем примерами того, как пары с детьми не заключили формальный брак, и их положение не вызывало никаких проблем до тех пор, пока мужчина не бросал женщину и она не подавала в суд ради получения материальной поддержки. В одном таком деле женщина «в хорошем состоянии» приехала в Венецию, поскольку ее партнер обещал на ней жениться, и родила ему пять детей; мужчина был осужден за блуд и был обязан выплачивать определенную сумму на содержание детей, а также заплатить ей «за ее благопристойность»: эта сумма была бы достаточной, чтобы послужить приданым для заключения брака даже после потери девственности[146]. Возможно, власти преследовали блудников, когда такие случаи доходили до их сведения – не чтобы предотвратить блуд, но чтобы гарантировать, что он по-прежнему ведет к заключению брака.

На то, что блуд часто считался простой прелюдией к браку, также указывает распространенная в английских церковных судах мера – клятва sub pena nubendi («под страхом брака»). Как мы уже знаем, согласно церковному праву, брачные клятвы в настоящем времени («Я беру тебя в мужья») немедленно скрепляли узы брака, но клятвы или обещания в будущем времени («Я возьму тебя в жены») или условное согласие независимо от условия делали брак действительным сразу же после сексуального контакта. Таким образом, пара, которая поклялась sub pena nubendi, в сущности обменялась клятвами будущего согласия. Если у них снова будет секс, они не просто будут обязаны заключить брак: их брак уже будет считаться заключенным и нерасторжимым. Представители церкви спорили насчет того, насколько действителен брак между двумя людьми, которые перед этим совершили прелюбодеяние при жизни ныне покойного супруга (в конечном счете постановив, что это приемлемо, коль скоро не ускорило наступление смерти покойного супруга), но насчет превращения блуда в законный брак споров было мало. Здесь скорее решали задачу избежать конкубината или совместного проживания вне брака, а не хотели предотвратить неформальный секс.

Скорее всего, в добрачный секс обычно вступали наемные работницы – как в городах, так и в деревнях, – которые в некоторых местах наверняка составляли бо2льшую часть незамужнего женского населения, и это верно для женщин всех религий. У дочерей, живущих со своими родителями, было меньше возможностей, а аристократки чаще всего выходили замуж молодыми. В Париже в конце XV века женщины, которых судили в церковных судах за сексуальные преступления (плотские сношения, содержанство) или которые сами подавали в суд, чтобы навязать мужчине нерасторжимый брак, чаще всего жили не в родительских домах, а работали, например, служанками. Некоторые из этих предполагаемых браков, по их словам, были заключены довольно неформально, и возможно, что они сознательно пользовались туманными формулировками, когда один партнер считал, что они состоят в браке, а второй – нет. Например, Колин Майяр утверждал, что (неназванная) женщина, с которой он поддерживал отношения, сказала ему, что согласна на секс с ним только ради брака. Колин сказал, что не женится на ней, но секс между ними все равно произошел. Теперь она требовала официально подтвердить, что их брак действителен, поскольку условное согласие, за которым следовал секс, заключало между ними брак – тогда как он говорил, что он ничего не обещал, так что и брака нет. Разумеется, он мог просто врать, но также возможно, что обе стороны верили, что говорят правду, и даже что они сознательно пользовались неоднозначными формулировками. Она могла искренне верить или надеяться, что если он пошел на секс с ней, то он передумал насчет условий, а он мог верить или надеяться, что передумала она[147].

В Венеции разбиралось дело женщины с высоким социальным статусом, отец которой хотел сплавить ее замуж, тогда как она действовала по собственному разумению. Середина XV века; Элизабетта Бадоэр, из благородной семьи, вступила в связь с Пирано Контарини, незаконнорожденным сыном из важной семьи. Он утверждал, что они вступили в сексуальные отношения и втайне поженились; ее отец, опасаясь, что эта история испортит ее шансы на более удачный брак, заставил ее пройти осмотр и пригласил для этого женщин, которые в конечном счете дали показания о том, что она еще девственна. В этом судебном споре между отцом женщины и ее предполагаемым любовником или мужем желания самой Элизабетты никого не волновали. Но, хотя Пирано проиграл суд и отец Элизабетты устроил для нее другой брак, считалось достаточно вероятным, что молодая женщина знатного происхождения завела любовника с намерением выйти за него замуж, чтобы церковный суд Венеции взялся рассматривать дело.

Наемные работницы или служанки, которые жили не с семьей, а со своим нанимателем или с другими работниками, располагали большими возможностями как встретить потенциальных партнеров, так и вступить с ними в половые отношения. Мы не располагаем статистикой по случаям внебрачного секса между наемными работницами, но в стихах и балладах вроде английского «Выходного служанки» XV века воспевается их сексуальная активность:

Джек за мой заплатит эль,

В фестиваль воскресный.

Джек всегда меня поит,

Каждый светлый праздник.

Если праздник удался,

За руку меня возьмет.

Чтоб на землю положить.

Ягодицы все в грязи

В этот светлый праздник.

Входит и выходит Джек.

Ну а я лежу под ним.

«Плохонько ты сделал мне

В Святые эти дни».

Вскоре матка раздуваться

Начала как колокол.

Как признаться госпоже,

Что случилось в те деньки?[148].

Пастурели – французские стихи XII века, в которых прославляется соблазнение или изнасилование пастушки аристократом (см. Главу 5), – указывают на то, что пастушки вступали в связь и с мужчинами своего социального класса: во многих пастурелях они призывают своих любовников спасти их.

«Кентерберийские рассказы» Чосера снова предоставляют нам пример, который может иллюстрировать отношение к сексу у крестьян. В «Рассказе мажордома» мельник обманул двух студентов, которые привезли ему зерно на помол. Чтобы отомстить, когда они оставались у мельника на ночлег, один из них провел ночь с его женой, а другой – с дочерью. В итоге они побили мельника. Из этой истории мы можем сделать несколько выводов. Согласие женщин здесь не имеет никакого значения; им вполне понравилась ночь со студентами, и Чосер не обращает никакого внимания на то, хотели ли они этого вообще изначально. Это очевидно не отражает реальное отношение к сексу женщин, не принадлежащих к элите, но скорее указывает на то, что на согласие женщин никто не обращает внимания, поскольку их считали пассивными партнершами.

Но история также указывает на то, что секс с дочерью и женой мельника – не такая большая трагедия. Студенты не пытаются опозорить мельника, они только берут компенсацию за то, что мельник у них украл; они возмещают убытки в каком-то смысле собственностью мельника.

Так гордый мельник натерпелся зол:

Не получил он платы за помол,

А заплатил за эль, и хлеб, и гуся,

И, в глубине души пред всеми труся,

Не стал вести он счета тумакам,

Не стал и взыскивать за горший срам:

Позор жены и дочери бесчестье

Он утаил, не думая о мести.

И с этих пор он тих и смирен был.

Не жди добра, кто злое сотворил[149].

Здесь не изображается, что женщины что-то потеряли – девственность или супружескую верность. Разумеется, эта история была написана придворным поэтом в шутку и не отражает то, как эта ситуация отразилась бы на настоящем крестьянском доме. Однако она говорит нам о том, что не все средневековое общество купилось на идею о том, что нет ничего важнее женского целомудрия; для высших слоев общества целомудрие крестьянок или ремесленниц в целом не имело никакого значения. И то же самое было в особенности верным в отношении женщин самого нижнего социального класса – рабынь (которые здесь обсуждаются в контексте насилия и принуждения). Рабство было широко распространено в средневековой Европе, как в христианском, так и в мусульманском обществах, и около 80 % рабов составляли женщины. Цены на более привлекательных женщин были значительно выше, и вполне вероятно, что многих из них покупали для секса. Сексуальные услуги могли требовать и от тех женщин, которые не были куплены с такой целью. Согласно мусульманским законам, мужчинам было разрешено вступать в отношения с женщинами, которыми они владели; в христианских сообществах штрафы за секс с чужой рабыней указывают на то, что половые отношения со своей рабыней возможны и без наказания. Рабыни не только были беззащитны перед своим владельцем, его семьей и друзьями: они также были в опасности потому, что именно они редко выходили по делам за пределы дома.

Женщины-рабыни, которых выделяли их правовой статус и этническая принадлежность, были востребованы в том числе из-за ограничений, которые накладывались на женщин из рабовладельческих классов. В семьях среднего и высшего социальных классов женское целомудрие могло иметь крайне большое значение. В Южной Европе оно могло быть гарантом чести ее семьи в намного большей степени, нежели в Англии и Северной Франции, и традиционно лишение женщины девственности требовало мести, которая могла быть заменена приговором суда. Типичный пример из Венеции 1345 года: Филиппо ди Винцоно обвинен в том, что он соблазнил дочь Гвидоно Франо и «имел с ней сношения несколько раз и с большим ущербом и лишениями для означенного мастера Гвидоно»[150]. В Париже конца XV века одним из самых серьезных обвинений, которые попадали в суд архидьякона, было обвинение в дефлорации, и свидетельства для рассмотрения в таких случаях требовались самые детальные. В таких судебных протоколах не упоминается честь, но затрагивается более прозаический вопрос приданого. Иногда женщина, которая утверждала, что ее лишили девственности, желала брака с этим мужчиной. Иногда он уже был женат или был священником; в таких случаях она требовала от него приданого, чтобы она могла выйти замуж за кого-то другого. Считалось, что если она не девственна, это снижало ее шансы на брак. Мужчина в таких случаях часто утверждал, что она потеряла девственность еще до него, и доказывал это либо ссылаясь ее репутацию, либо приводя показания мужчин, которые утверждали, что занимались с ней сексом еще до него.

Конкубинат и квази-брак

Внебрачный секс не всегда приводил к заключению брака – например, брак не заключали с женщинами, которых в Средние века звали конкубинами. В раннее Средневековье, как мы увидели в Главе 3, конкубинат представлял собой квази-брак. В период высокого и позднего Средневековья это понятие могло означать разные вещи: «конкубина» могло значить просто «женщина, с которой данный мужчина спит», и в этом случае конкубина неженатого мужчины может быть его потенциальной супругой. Однако если оба партнера не состоят в браке, это совершенно не значит, что они планируют пожениться, особенно если у них совершенно разный социальный статус.

Конкубина также может быть рабыней, статус которой ниже, чем у жены, но тем не менее она связана с хозяином в сущности перманентными отношениями. Согласно мусульманским законам, рабыня, которая родила хозяину ребенка, должна быть освобождена. Даже несвободная женщина в такой ситуации могла наслаждаться довольно высоким статусом. В основном женатые мужчины, которые держали в домах конкубин, были либо мусульманами, либо евреями в регионах, подконтрольных мусульманам. Однако долгосрочные отношения с рабынями встречались и у христиан. У торговца Франческо Датини из Прато родился от рабыни сын, пока он жил в другой стране как представитель своего торгового дома. Когда Датини вернулся в Прато, он послал за мальчиком, и его жена вырастила его; рабыню же выдали замуж за кого-то другого. Разумеется, никогда нельзя понять, какие отношения могли связывать такого торговца с рабыней; их неравенство подразумевает, что они не могли быть в полной мере добровольными.

Конкубина также могла быть свободной женщиной, которая вступила в сексуальные отношения с женатым мужчиной: в более поздние эпохи ее бы назвали любовницей. Иногда это были долгие отношения, в которых женщина рожала несколько детей. Пожалуй, наиболее известен случай Екатерины Суинфорд, которая в конечном счете стала третьей женой Джона Гонта, влиятельного сына Эдуарда III, дяди Ричарда II и отца Генриха IV. В их отношениях еще при жизни его второй жены родилось четверо детей, которые впоследствии были признаны патентной грамотой Ричарда II (согласно английскому общему праву, в отличие от церковного права, дети не признаются законнорожденными автоматически после брака родителей, так что было необходимо признать их, чтобы они могли наследовать землю). В патентных грамотах не упоминалось право на престолонаследование, а Генрих IV, подтвердив грамоты, тем не менее однозначно запретил им претендовать на корону; однако праправнук Екатерины Суинфорд, который утверждал, что через нее он связан родством с Эдуардом III, успешно вступил на престол в 1485 году как Генрих VII, основав династию Тюдоров.

Подобные случаи конкубината между мужчиной более высокого социального статуса и женщиной более низкого можно найти во многих позднесредневековых городах, где женщина могла вступить в отношения с мужчиной, который стоит на социальной лестнице слишком высоко, чтобы на ней жениться, но который готов жить с ней, пока не женится на другой, и обеспечивать ее средствами к существованию впоследствии: тогда она сможет вернуться на брачный рынок с хорошим приданым. Кэрол Ланзинг описывает заслушанное в 1285 году в Болонье дело, в котором Дивиция обвиняла некого Занноса в изнасиловании после обещания жениться; он сказал, что он обещал содержать ее как amica (как подругу или конкубину), пока у них не родятся дети. «Когда у меня будут от тебя дети, у меня будут веские основания просить у моего отца разрешения взять тебя в жены без приданого, и тогда я на тебе женюсь». Им нужно было не определить, состояли ли они в браке, а понять, виновен ли он в изнасиловании. Возможно, женщину без средств к существованию, какой была Дивиция, не воспринимали бы в таком деле всерьез в любом случае, но, по-видимому, считалось достаточно вероятным, что мужчина мог просить у отца разрешение жениться на конкубине, чтобы Заннос выиграл дело. Ланзинг предполагает, что заключение брака после рождения детей было распространенной в деревнях практикой[151].

Конкубина также могла быть женщиной, которая сожительствует – по сути исполняя роль жены – с мужчиной, который по каким-либо причинам не может на ней жениться. Поскольку в средневековом христианстве не было разводов в том виде, в котором они существуют сейчас (как обсуждалось выше, то, что они иногда называли разводом, мы бы назвали аннулированием, и для этого требовались доказательства тому, что брак изначально был недействителен), многие неофициально расходились с супругами, с которыми они были несчастны. Такие люди не могли вступить в брак повторно. Женщину, которая ушла от мужа и живет с другим мужчиной, назвали бы прелюбодейкой, если бы об этом узнали; однако незамужнюю женщину, которая живет с мужчиной, бросившим жену, скорее всего, назвали бы конкубиной.

Наибольшим нападкам в Средние века подвергались «конкубины священников». Во многих случаях они были де-факто их женами, и «сожительница священника», пожалуй, более точно описывает их статус для современного читателя, для которого средневековое «конкубина» имеет преимущественно сексуальные коннотации. Ранее священникам было запрещено вступать в брак, но если мужчина женился до рукоположения в священники, его брак считался действительным. Начиная с XII века, после установления целибата для священников, многие авторы выступили против их жен, обвиняя их в осквернении церкви и совращении священников. Проповедники нападали на них и за жадность, обвиняя их в расхищении церковного имущества. В одной популярной exempla, рассказанной Джоном Бромьярдом, английским составителем сборников exempla XIV века, священник говорит своей конкубине, что он должен ее бросить, поскольку она разорила его настолько, что у него не осталось ничего, кроме рясы. Она рыдает, и он думает, что это из-за того, что он ее бросает, но на самом деле это из-за того, что она не забрала у него рясу тоже. Бромьярд рассказывает и другую историю, где священник решает оставить церковь, а не бросить конкубину; однако она сама немедленно бросает его, поскольку больше не может выжимать из него деньги[152].

Хотя о жадности конкубин говорили много, их похотливость была не менее важна. Бромьярд поместил десять из четырнадцати историй о вечных муках сексуальных партнерш священников в свою главу о блуде, а не алчности. Принявшие обет безбрачия мужчины относились к конкубинам как к охотницам за деньгами (несмотря на то что у большей части приходских священников было нечего проматывать, так что едва ли они были привлекательной мишенью для таких женщин) и как к шлюхам, а не как к неофициальным женам, и тем самым они перекладывали на женщин ответственность не только за их сексуальные желания, но и за любые желания вести нормальное хозяйство и семейную жизнь.

Можно было бы подумать, что основная вина лежит на самом священнике как в единовременных, так и в долгосрочных отношениях, поскольку именно он нарушал обет безбрачия, однако для средневековых авторов ответственность за это лежала на женщинах. В одном английском тексте XV века, предназначенном для священников, указано: «Если любой [священник] совершит грех блуда или прелюбодеяния с женщиной по случайности или из-за действий женщины, а не по своему желанию, то на него накладывается намного меньшая епитимья»[153].

До нас дошли слова одной конкубины священника – Беатрисы де Планиссоль из Монтайю на юге Франции. В 1320 году инквизиция заподозрила в ереси и допросила всю ее деревню. Вдова Беатриса, пусть и была мелкой аристократкой, водилась с людьми более низкого происхождения и стала любовницей местного священника. Как она сказала инквизитору (возможно, корректируя историю под то, что он хотел от нее услышать),

«Позднее, в пасхальные дни он несколько раз заходил ко мне и просил меня отдаться ему. Однажды я сказала ему, что он так надоедает мне в моем собственном доме, что я бы предпочла отдаться четырем мужчинам, чем одному священнику, поскольку я слышала, что женщина, которая отдала себя священнику, никогда не узрит Господа. На что он ответил, что я невежда, поскольку женщина совершает один и тот же грех и когда ложится с мужем, и когда ложится с другим мужчиной; и что она ложится с мужем, что со священником – грех един. С мужем грех даже больший, сказал он, поскольку жена не думает, что согрешила с мужем, но когда она отдается другому мужчине, она осознает свой грех. Следовательно, в первом случае грех будет большим».

Разумеется, это был необычный аргумент в соблазнении; Пьер Клерг, хотя был местным священником, принадлежал к еретикам-катарам. Он ей сказал, что:

«…мужчина и женщина могут свободно совершать любые грехи, если они живут в этом мире и поступают исключительно сообразно своему удовольствию. Будет довольно, если на смертном одре они будут приняты в орден или веру Добрых христиан [Катаров]».

По ее свидетельству, этими аргументами он ее уговорил, и в итоге он проводил у нее по две-три ночи в неделю в течение полутора лет. «Он даже знал меня в рождественскую ночь, и все равно он служил мессу наутро, хотя в церкви были и другие священники»[154]. Она также вступала в сексуальный контакт с ним в церкви. Во время их сношений он носил амулет с травами, чтобы избежать зачатия.

Беатриса также сказала, что еще при жизни ее мужа ее изнасиловал двоюродный брат Пьера Клерга по имени Реймон, который держал ее как конкубину после смерти ее мужа. Инквизитора Жака Фурнье, епископа Памье, намного больше интересовали еретические мысли, которые Беатриса почерпнула у Пьера и других, нежели ее половая жизнь, и в протоколах инквизиции зафиксировано покаяние только в еретических идеях.

Среди немногих средневековых женщин, которые высказывали свое мнение насчет конкубината, была знаменитая Элоиза. Она была необычайно одаренной племянницей каноника Фульбера, жившей в Париже в XII веке; Фульбер считал, что у нее достаточно дарований, чтобы получить хорошее образование. Он нанял для нее учителя, Пьера Абеляра, который снискал себе солидную репутацию богослова, но нуждался в деньгах. На время уроков они оставались вдвоем: по-видимому, Фульбер не считал, что есть необходимость присматривать за ними. Однако, как позднее описывал Абеляр,

«Сначала нас соединила совместная жизнь в одном доме, а затем и общее чувство. Итак, под предлогом учения мы всецело предавались любви, и усердие в занятиях доставляло нам тайное уединение. И над раскрытыми книгами больше звучали слова о любви, чем об учении; больше было поцелуев, чем мудрых изречений; руки чаще тянулись к груди, чем к книгам, а глаза чаще отражали любовь, чем следили за написанным».

Абеляр формулирует все так, как будто желание было взаимным; однако чуть раньше он описывает всю эту ситуацию как часть своего плана:

«И рассмотрев все, привлекающее обычно к себе влюбленных, я почел за наилучшее вступить в любовную связь именно с ней. Я полагал легко достигнуть этого. В самом деле, я пользовался тогда такой известностью и так выгодно отличался от прочих молодостью и красотой, что мог не опасаться отказа ни от какой женщины, которую я удостоил бы своей любовью… Итак, воспламененный любовью к этой девушке, я стал искать случая сблизиться с ней путем ежедневных разговоров дома, чтобы тем легче склонить ее к согласию. С этой целью я начал переговоры с дядей девушки… Я сильно удивлялся его наивности в этом деле и не менее про себя поражался тому, что он как бы отдал нежную овечку голодному волку. Ведь поручив мне девушку с просьбой не только учить, но даже строго наказывать ее, он предоставлял мне удобный случай для исполнения моих желаний и давал (даже если бы мы оба этого и не хотели) возможность склонить к любви Элоизу ласками или же принудить ее (к любви) угрозами и побоями»[155].

В Средние века было нормальным для учителя избивать своих учеников, и это не считалось насилием; однако то, что Абеляр связывает избиение с сексом, необычно.

Отношения, которые возникли между Абеляром и Элоизой, в XXI веке можно было бы назвать сексуальным домогательством, даже если ученица дала на них согласие, поскольку иерархические отношения можно рассматривать как принуждение. Хотя Абеляра наняли для частных уроков и у него не было институционной власти над Элоизой, ее дядя передал ее полностью в его ответственность, а также дал ему разрешение на телесные наказания. С учетом того, что она никогда не говорила, что Абеляр принудил или соблазнил ее, их отношения следует рассматривать как добровольные (по крайней мере со временем); возможно, ей было тяжело их избежать, если бы она того хотела, но она не утверждала, что ей это было нужно. Заявить, что она вступила в эти отношения по принуждению, значит отнять у нее свободу выбора.

Как бы то ни было, последствия этой связи хорошо известны. Элоиза забеременела, и они тайно заключили брак после ее родов. Расстроенный новостями о браке (возможно, из-за того, что он сомневался насчет мотивов, подтолкнувших Абеляра к такой секретности), Фульбер нанял людей, чтобы кастрировать Абеляра. Абеляр и Элоиза со временем приняли монашеские обеты, и до нас дошла их переписка. Существуют сомнения в подлинности писем Элоизы, некоторые исследователи считают, что всю переписку создал Абеляр, но Барбара Ньюман и многие другие убедительно доказали ее авторство.

В своей автобиографической работе «История моих бедствий» (Historia Calamitatum) Абеляр говорит, что Элоиза сначала отказывалась выходить за него замуж, утверждая, что это помешает его занятиям и свяжет домашними обязательствами. «Кто же, намереваясь посвятить себя богословским или философским размышлениям, может выносить плач детей, заунывные песни успокаивающих их кормилиц и гомон толпы домашних слуг и служанок?»[156] Она сказала, что лучше будет его конкубиной или шлюхой, чем женой, поскольку в этом случае его любовь будет подарена ей свободно, а не вследствие взятых на себя брачных обязательств. Если предположить, что эти слова действительно принадлежат ей, мы получаем женщину, которая считает, что пара может поддерживать полноценные эмоциональные и сексуальные отношения без заключения брака. Элоиза с ее блестящим образованием (позднее она стала аббатисой) едва ли может послужить примером типичной средневековой женщины, но она показывает нам, каких взглядов могли придерживаться люди в Средние века.

Возможно, Элоиза считала, что традиционный брак ограничивает не только Абеляра, но и ее саму. Если она считала, что брачные узы связывают мужчину, возможно, она сама не хотела быть связанной всеми вытекающими домашними обязанностями; когда она говорила о том, что дети отвлекают, возможно, она имела в виду и то, что они отвлекают ее саму. Во многих случаях конкубины священников были их женами во всем, за исключением собственно формального статуса; по сути они были их сожительницами. Но, по-видимому, Элоиза хотела чего-то другого, что освободит от оков домашнего быта и ее, и Абеляра. Позднее она выразила сожаление о своем грехе так, как это могла сделать монахиня:

Я знаю, что есть множество других грехов, которые я совершила ранее и за которые несу ответственность: среди них моя преданность плотским наслаждениям, последствия которых обернулись для меня подобающим наказанием[157].

Но это было не временное помутнение рассудка, а настоящая страсть, которую она надеялась развить не в традиционный брак, а в какую-то иную форму отношений.

Проституция

Еще одна группа женщин, для которых блуд не предварял брак, – это проститутки. Латинским словом, обозначавшим шлюху – meretrix – также называли конкубин священников; слово zonah из иврита могло использоваться для любой женщины, которая нарушала связанные с сексом нормы. Зачастую невероятно сложно разобраться, где в средневековом тексте подразумевается женщина, которая берет плату за секс, а где имеется в виду просто сексуально активная незамужняя женщина. Специалисты по церковному праву в Средние века даже между собой не могли договориться, что2 следует считать проституцией. Чаще всего они не считали, что взимание платы – это решающий фактор: скорее ключевым фактором были беспорядочные сексуальные отношения. Однако мнения о том, с каким числом мужчин должна переспать женщина, чтобы считаться проституткой, разнились: некоторые считали, что достаточно сорока мужчин, а некоторые – что для этого нужно двадцать три тысячи.

Отчасти слияние понятия «проститутка» и «распущенная женщина» в целом произошло потому, что в средневековой картине мира не было места для сексуально активной незамужней женщины, которая при этом не занимается проституцией. В тексте для проповедников Fasciculus Morum («Краткий трактат о морали»), созданном в XIV веке, например, содержится подробное описание грехов, связанных с сексом – опять же, с позиции мужчины. Если мужчина вступал в отношения с замужней женщиной, это прелюбодеяние; если с девственницей – это святотатство, если она монахиня, и stuprum (дефлорация), если нет. Блуд «в частности относится к сношениям с вдовами, шлюхами или конкубинами. Но понятие «шлюха» должно применяться только к тем женщинам, которые отдаются каждому и никому не отказывают, и то за денежное вознаграждение»[158]. Если женщина не была женой, девственницей, вдовой или конкубиной, она была проституткой: других категорий не существовало.

Специалисты по церковному праву и богословы с точки зрения морали не видели различий между проституткой и сексуально активной женщиной, но это не значит, что они не признавали проституцию как форму бизнеса. Они писали, в каких обстоятельствах для проститутки допустимо брать деньги. Парижский богослов Питер Кантор и его соратники Стефан Лангтон, Робер Курсон и Томас Чобхамский утверждали, что проститутка не должна возвращать свои нажитые незаконным трудом деньги. Томас Чобхамский даже говорил, что проститутка имеет право на разумный гонорар за свои услуги – однако это верно, только если не было обмана. Если женщина обманула клиента – например, накрасившись, чтобы казаться моложе или красивее, чем она есть, – она имела право только на ту сумму, которую клиент уплатил бы ей, если бы знал ее истинную внешность. В начале XIII века начали возникать изображения блудного сына, которые весьма детально описывали, как именно он проматывал состояние на проституток. В сюжете о блудном сыне на витраже Шартрского собора (см Рисунок 4.3) показано, как проститутка прогоняет его из борделя после того, как он промотал все деньги. Суть притчи состоит в отцовском прощении, но изображение проститутки, которой нужны только его деньги и которая не хочет иметь с ним никаких дел, как только они закончились, подчеркивает женскую алчность.

В некоторых средневековых текстах признавали, что многих женщин к проституции подталкивала нужда – например, этот мотив виден в деяниях святого Николая, который подбросил в дом бедняка через трубу три кошеля с золотом, чтобы его трем дочерям не пришлось бы зарабатывать себе на жизнь проституцией (три кошеля с золотом стали символом ростовщиков, поскольку святой Николай был их покровителем; три золотых шара, которые сегодня обозначают ломбард, также связаны с этим сюжетом, равно как и идея о том, что Санта-Клаус приносит подарки через трубу.) Однако легенда о святом Николае необычна тем, что она признает: женщин подталкивала к проституции нужда. Точно так же и специалисты по церковному праву верили, что нужда может подтолкнуть мужчину к воровству, но не верили, что она может оправдать женскую проституцию, хотя и позволяет лучше понять ее грех.

В других историях – например, в историях святой Марии Магдалины и святой Марии Египетской, самых известных святых блудниц, – напротив, снимается акцент с финансовой стороны вопроса. Марию Магдалину зачастую изображали как женщину из богатой семьи, и в некоторых французских и немецких драмах о ее жизни прямо говорится, что она отказывалась брать деньги, если ей их предлагали, или что она отдавалась любому и не взимала платы, поскольку деньги ей не были нужны. История Марии Египетской рассказана в двух разных версиях, согласно одной из которых она отказывалась брать деньги с клиентов «если кто-то из них по отсутствию денег не сможет согрешить с ней»[159]. Таким образом, в том, что она совращала своих клиентов, у нее не было смягчающего обстоятельства – финансовой нужды. Однако в тех версиях, где она все же принимает деньги, она не вызывает больше сочувствия: ей просто приписывают не только сластолюбие, но и алчность.

Если мы рассмотрим экономическое положение незамужних женщин в Средние века – в особенности в период позднего Средневековья, о котором у нас есть больше данных, – то легко понять, как много из них было вынуждено обратиться к проституции. Некоторые авторы, которые пишут о проституции – как в Средние века, так и в другие эпохи, – описывают проституток как жертв и даже предлагают понятие «проституированные женщины» вместо «проститутки», чтобы подчеркнуть, что это не их свободный выбор. Другие авторы рассматривают проституцию как профессию ничем не хуже других, а женщины выбирают ее, поскольку в ней можно больше заработать или условия работы лучше, чем в других местах. Эта модель подчеркивает роль женщины в принятии выбора. В Средневековой Европе последняя модель, пожалуй, чуть ближе к истине – были случаи, когда женщин принуждали к проституции их семьи или наниматели, но таких не было большинство, – однако мы не должны рассматривать проституцию как одну из предпочтительных альтернатив. Возможно, это был наилучший вариант для некоторых женщин, поскольку жалованье женщинам было небольшим (что так и было), поскольку женщины были исключены из многих ремесел (что так и было) или поскольку женщина забеременела, а матери-одиночке было очень трудно найти работу. Можно считать, что проституток принуждали к этому экономические обстоятельства; другие женщины, которые также были заняты на плохо оплачиваемых местах, тоже нуждались, но проституция не только плохо оплачивалась, но еще и являлась падением по социальной лестнице.

Условия работы проституток в разных местах были разными. В позднее Средневековье во многих городах Франции, Германии, Италии, Испании и (реже) Англии существовали официальные бордели. Иногда это были частные учреждения, работавшие с позволения местных властей (городских властей или, в некоторых случаях, местных церковных землевладельцев). В других городах бордели принадлежали городу, и управление ими было передано администратору. В таких официальных борделях часто были и бани. Их могли закрывать по определенным поводам – например, в период Великого поста или Страстной недели или, как было в Саутуарке на южном берегу Темзы, когда в Вестминстерском дворце заседал парламент. Правовые нормы, регулирующие жизнь таких борделей, были призваны хоть немного защитить работавших там женщин – например, запрещая владельцу борделя избивать их, – но они также накладывали на них значительные ограничения, например запрещая им заводить любовников, за исключением клиентов. На гравюре из Германии или Нидерландов XIV века, по-видимому, изображена сценка в борделе, где молодой человек забавляется с обнаженной женщиной у него на коленях, тогда как другая за этим наблюдает, и все это в удобной, выложенной плиткой комнате. Мужчина в колпаке с бубенцами подсматривает, закрывая лицо рукой, – жест, который обозначал согласие с действиями. Свиток, представляющий собой слова второй женщины, гласит: «Узри обольщение юности». Это предупреждение мужчинам, а не женщинам, но именно женщины обольщают или искушают их.[160]

Но бо2льшая часть проституток наверняка работала в намного менее формальной обстановке. Женщины, которые работали в официальных борделях, часто жаловались властям на независимых проституток, с которыми им приходилось конкурировать за клиентов, но законы никогда не пытались основательно выступать против них. Некоторые проститутки жили вместе, некоторые работали в тавернах, некоторые снимали комнаты у готовых к этому землевладельцев или землевладелиц, или же работали в домах своих нанимателей. Некоторые работали в банях; несмотря на то что не все бани были борделями и во многих местах бани для мужчин и для женщин были строго разделены, совершенно очевидно, что во многих европейских городах бани в том числе были местом для любовных свиданий – зачастую с проститутками.

Поскольку между проститутками и активными в сексуальном плане женщинами не всегда делали различие, не всегда возможно по протоколам церковных судов понять, идет ли речь о женщине, которая зарабатывала проституцией, или нет; мы можем только строить предположения, основываясь на частоте обвинений и на числе партнеров. Разумеется, бо2льшая часть населения Европы проживала в сельской местности, и деревни могли быть слишком маленькими, чтобы в них работал полноценный бордель, так что проституция должна была быть довольно бессистемной.

Хотя церковь порицала проституцию, во многих городах власти придерживались той позиции, что официальные бордели защищали от большего греха. Они давали выход похоти; Варфоломей Луккский, писавший в XIII–XIV веках, использовал яркую метафору: «шлюха в мире действует как льяло у судна или выгребная яма во дворце: убери выгребную яму – и весь дворец провоняет»[161]. Возможно, самих проституток не уважали, но они выполняли в городе важную функцию, предотвращая «свершение зла над женами и девами»[162]. Насколько жены и девы ценили эту услугу? Если под злом, которое проститутки должны были предотвращать, подразумевались приставания или изнасилование – возможно. Проститутки также могли играть другую важную роль в средневековом городе, в особенности в мультикультурных регионах вроде Испании: они проводили границу между тем, кто был членом сообщества, а кто нет.

Считалось, что проститутки общие у всех мужчин; правовые акты в различных городах Европы запрещали им брать определенных мужчин в любовники или утверждали, что их невозможно изнасиловать, поскольку, выбрав такую профессию, они уже дали согласие на секс всем. Но в то же время средневековые христиане были крайне озабочены тем, кто именно составлял сообщество мужчин, которым принадлежали проститутки. В христианской Испании еврей или мусульманин, который вступил в половой акт с христианкой, мог подвергнуться смертной казни (хотя это нечасто приводили в исполнение). Возможность сексуальных отношений между представителями разных религий или разных этнических групп вызывала серьезную озабоченность. Можно было бы подумать, что если проститутки уже пали, то неважно, если они будут спать с не-христианами, – однако, возможно, из-за того, что проститутки действовали как социальные маркеры, судебные власти были крайне озабочены тем, что евреи или мусульмане могут вступать в сексуальные отношения с проститутками-христианками, и сами проститутки иногда отказывались обслуживать обрезанных мужчин и доносили на них властям. Христианские власти не так переживали насчет того, что христиане могут вступать в сексуальный контакт с нехристианками: они даже поощряли проституцию мудехарок[163]. В христианской Испании евреи спорили насчет того, стоит ли завести проституток-евреек, чтобы их мужчины не тратили семя на иноверок (скорее всего, мусульманок).

Хотя власти – церковные и светские – рассматривали проституток как падших порочных женщин, городской люд мог и не принимать такую точку зрения, особенно там, где в нарушении установленных религией рамок не видели большой проблемы. Для тех людей, которые верили, что в блуде или измене женатого мужчины с незамужней женщиной нет ничего страшного, проститутки могли просто предоставлять еще одну услугу. Они могли быть частью городской женской сети, общаясь с самыми разными служанками, если не их госпожами. В Лондоне разбиралось дело одной проститутки, которая давала другим женщинам информацию о сексуальной удали (вернее, ее отсутствии) их потенциальных брачных партнеров, предупреждая, «что некоторые молодые люди, с которыми они рассматривали возможность брака, не имели того, что мужчина должен иметь, чтобы им угодить»[164]. Один мужчина подал на нее в суд за понесенные по ее вине убытки, так как он упустил возможность жениться на богатой вдове. Была ли в этом ее вина или нет, ясно одно: можно было ожидать, что проститутки сплетничали и с уважаемыми женщинами.

К проституткам также порой обращались как к экспертам на заседаниях церковных судов в период позднего Средневековья. Как мы уже говорили в Главе 3, в случае с импотенцией было важно установить, были ли у мужчины проблемы со всеми женщинами (в этом случае брак признавался недействительным) или же только со своей женой (в этом случае брак признавался действительным). Предполагалось, что осмотр должны были проводить почтенные матроны, и они должны были поклясться в своей добропорядочности. Историк Джереми Голдберг на основании других протоколов установил, что в некоторых случаях такие женщины были проститутками, хотя их клятвы о добропорядочности не оспаривались. И все же их уважали достаточно, чтобы доверять им такую работу, которой другие женщины могли постесняться.

Хотя мы обсуждали контрацепцию в Главе 3, поскольку ее использовали супружеские пары, к ней также могли часто прибегать и незамужние женщины, особенно проститутки (я намеренно пишу «незамужние женщины», а не «пары», поскольку в отсутствие презервативов контрацепция никоим образом не считалась ответственностью мужчины). Насколько было распространено знание о контрацепции, до конца не ясно. Мало кто из женщин – и в особенности проституток, которые чаще были необразованными, – могли прочитать книги по гинекологии, в которых обсуждалась контрацепция, но нет сомнений, что женщины передавали друг другу эти знания устно. Альберт Великий пишет о проститутках и задается вопросом о том, почему они не беременеют в результате стольких половых актов: это может указывать на то, что мужчины не были хорошо знакомы с методами контроля рождаемости. Возможно, проститутки действительно реже беременели. Исследования, проведенные в XX веке, показали, что многие проститутки были бесплодны из-за частых венерических заболеваний, и это могло влиять на положение дел и в Средние века тоже. Кроме того, логично предположить, что проститутки с максимальной вероятностью устно передавали знания о контрацепции. Однако средневековые теоретики в области медицины считали, что проститутки не могли зачать ребенка, поскольку от слишком частых сношений их матка закрывалась или же поскольку от такого большого количества семени она становилась слишком скользкой, и там уже ничего не удерживалось. Теоретики просто могли не владеть теми знаниями, которые проститутки передавали друг другу.

Можно было бы ожидать, что самыми распространенными способами избежать беременности были прерванный половой акт или любой другой секс, кроме вагинального. В средневековых текстах можно встретить массу предостережений против греха Онана и прерванного полового акта, которые связывали с бесплодием и напрасной тратой спермы. Однако в таких текстах встречается удивительно мало комментариев насчет орального, анального или мануального секса между мужчиной и женщиной. В некоторых текстах вроде работы Вильгельма Перальда, секс с женщиной «где-либо за пределами места, положенного природой» определяется как содомия, а «Грациан» принял позицию Августина о том, что худшим грехом в сексе будет то, «когда муж желает соединяться с телом своей жены не так, как предопределено природой» (см. Главу 3). В художественных текстах встречаются обороты, которые иногда можно истолковать как отсылки к оральному сексу – например, в рассветной песни Освальда фон Волькенштейна (конец XIV – начало XV века), – но даже такие метафоры, как:

И нежная дева дозволила ему налить в ее уста

Иванов напиток любви

встречаются сравнительно редко[165].

Однако такие отсылки совсем не так распространены, как можно было бы того ожидать. Вряд ли это связано с тем, что церковные власти или другие авторы считали, что такое поведение допустимо, и вряд ли это связано с тем, что о нем просто не знали. Святой Августин среди всего прочего оправдывал проституцию тем, что если мужчина хотел совершить порочный половой акт, то лучше он сделает это с проституткой – уже павшей женщиной, – а не со своей женой. Однако невагинальный секс очень редко упоминается в связи с проститутками, даже при обсуждении их порочной натуры. Мы вынуждены сделать вывод о том, что средневековые люди просто об этом не говорили или, по крайней мере, не писали; это попало в категорию «неназываемого греха» вместе с гомосексуальной содомией.

Гомосексуальная активность женщин

Наконец, есть еще одна группа женщин, для которых сексуальная активность не предваряла брак: это женщины – как замужние, так и незамужние, – которые вступали в отношения с другими женщинами. Мы мучительно мало знаем о них. Довольно значительное число женщин не выходило замуж – пожалуй, 10–15 % в Северной Европе в период позднего Средневековья, в других областях меньше. Часть из них были монахинями, а некоторые, без сомнения, были бы рады выйти замуж, если бы могли, но не нашли себе мужа; некоторые принадлежали к низшим социальным классам, так что мужчина из того же класса не мог бы содержать семью, и женщине приходилось бы прислуживать в более состоятельном доме или обращаться к другой низкооплачиваемой работе. Многие наверняка выбрали не выходить замуж – либо потому, что их не привлекали мужчины, либо потому, что они хотели сохранить независимость от опеки мужа. К сожалению, источники не говорят нам о том, какие из множества причин стояли за решением той или иной женщины не выходить замуж. Незамужние женщины могли жить вместе, но мы не знаем, были ли они подругами, соседками или любовницами (или всем разом). Важно не применять здесь двойные стандарты в работе с источниками: нам не нужно подтверждение генитального контакта свидетелем, чтобы сказать, что тех или иных мужчину и женщину связывали друг с другом сексуальные отношения, и нам не стоит требовать таких свидетельств и для подтверждения сексуального влечения друг к другу двух женщин. Но даже с учетом вышесказанного, реальных данных у нас ужасно мало. Даже когда у нас есть свидетельства о любви между двумя женщинами – вроде Элизабет Этчингам and Агнессы Оксенбриг, англичанок XV века, которых похоронили друг рядом с другом под одним надгробием, – историки часто их игнорировали.

Отчасти мы располагаем столь скудными данными потому, что бо2льшая часть наших источников о средневековой сексуальности говорит в первую очередь о мужчинах. Поведение женщин важно лишь тогда, когда оно затрагивает мужчин: прелюбодейки лишают мужчин исключительного права на сексуальные отношения с ними, проститутки соблазняют мужчин – и так далее. Женщин могли считать агрессивно похотливыми, но они оставались пассивными в том смысле, что общество считало, что мужчины будут контролировать их и принимать за них решения. Следовательно, любое решение, которое совершила женщина и которое не было связано с мужчинами, выпадало из поля зрения. Возможно, действия женщин попадали под запутанную категорию содомии – а возможно, и нет. Мы не располагаем средневековым понятием, которое можно было бы прямо перевести как «лесбиянка» без значительного числа оговорок. И все же средневековые люди, очевидно, могли себе представить однополые отношения женщин в параллель с мужскими, без использования каких-либо фаллоимитаторов. Есть рисунок из одной из двух дошедших до нас морализованных Библий (1220–1230). В таких работах каждую иллюстрированную сцену из Библии сопровождает вторая, раскрывающая ее моральное содержание. Данная иллюстрация помещена в паре с изображением искушения Евы змеем; в морализации черти подстрекают пару мужчин и пару женщин поцеловаться. Обе пары изображены не в постели, которая была традиционным атрибутом любовных сцен; но позиции пар подразумевают, что они скрываются от чужих глаз.[166] Вместе с комментарием изображения представляют собой искушение и грех, в частности грехи уст. Женщины здесь представлены как любовницы, и это довольно необычно (хотя бывают случаи, когда невозможно понять, кого изображает фигура – мужчину или женщину).

Авторы медицинских текстов мало что говорят о сексе между двумя женщинами. Христиано-арабский врач IX века Юханна Ибн Масвайх считал, что лесбиянство (он использовал арабское слово, этимологически связанное с поглаживанием, которое со временем стало обозначать любовь между женщинами) происходило от того, что мать женщины ела определенную пищу, из-за которой у дочери, которую она выкармливала, на всю жизнь развился зуд. Живший в XIII веке Гульельмо да Саличето писал, что у некоторых женщин на матке возникает вырост, который простирается за пределы влагалища и может использоваться в качестве пениса. В средневековом дискурсе отсутствуют обсуждения увеличенного клитора, которые встречаются в разговоре о женских однополых отношениях XIX века.

Мы встречаем чуть больше свидетельств о наличии любовных отношений между женщинами, нежели о генитальном сексе. Существует любовная поэзия, адресованная от одной женщины к другой, и для современного читателя язык этой поэзии звучит весьма чувственно. Точно так же, как и в случае с любовной поэзией мужчин, обращенной к мужчинам, бо2льшая ее часть создана в монашеском контексте. Разумеется, вполне логично, что у монахинь могли складываться глубокие и страстные отношения друг с другом, но такая возможность редко вызывала беспокойство властей в женских домах. Если инспекция и выявляла нарушение норм в таких домах, то она почти полностью сосредотачивала внимание на гетеросексуальных отношениях (если изучить отчеты инспекции Эда Риго из Руана XIII века, то мы увидим, что женщин обвиняли в сексуальных преступлениях в той же мере, что и мужчин). В паре пенитенциалов раннего Средневековья, предназначенных для использования в первую очередь в монастырях, встречаются епитимьи для женщин, которые «впадали в порок» вместе, но это не наказывается так же сурово, как прелюбодеяние: в Пенитенциале Феодора Кентерберийского на женщину, которая «впадала в порок с женщиной», накладывается епитимья на три года, тогда как мужчине за секс с замужней женщиной – четыре года, а за секс с другим мужчиной – десять[167]. Пенитенциал Беды Достопочтенного накладывает три года епитимьи на женатого мужчину, который вступил в отношения с замужней женщиной, четыре года за «содомию» (определение не уточняется), три года за «блуд женщины с женщиной» и семь лет за «блуд монахини с монахиней посредством инструмента». За прегрешения монахов и монахинь обычно накладываются более серьезные епитимьи, так что не вполне понятно, почему наказание здесь более суровое: поскольку речь идет о монахинях или поскольку был использован инструмент.[168] Почти 700 лет спустя в утверждениях лоллардов выразили аналогичную озабоченность сексуальной активностью монахинь, включая контрацепцию, аборты и детоубийство, секс друг с другом, скотоложество и использование предметов в сексуальных целях.

Подобные обвинения в адрес конкретных людей, а не просто общие утверждения, встречаются довольно редко, и когда автор обращается к иносказанию, как аббатиса Элоиза в письме к Абеляру, можем ли мы сказать точно, что она имеет в виду сексуальные отношения между женщинами? Карма Лохри считает, что Элоиза пишет о монахинях, которых соблазняют нашедшие приют в монастыре мирянки:

Несомненно, ничто так не способствует соблазнению женщины как женская лесть, и ни с кем женщина не делится грязью совращенного ума с такой готовностью, как с другой женщиной; вот почему святой Иероним особенно увещевает женщин священного призвания избегать связей с мирянками[169].

Если так перевести этот отрывок, то легко прочитать его так, как будто мирянки соблазняют монахинь и подталкивают их к сексуальным отношениям. Но латинское слово lenocinium также может значить «убранство», и в таком переводе это будет значить, что роскошные наряды мирских женщин развращают монахинь, но не обязательно подталкивают к сексу. Кроме того, lenocinium также означает сводоничество или сутенерство, что может значить, что мирянки могли подговаривать монахинь на секс с мужчинами. Сохранять объективность здесь значит принимать возможность того, что этот отрывок можно интерпретировать как указание на однополые отношения, но также признавать его неоднозначность – которую, возможно, Элоиза создавала намеренно.

Как и в случае с другими видами сексуального поведения, более однозначные свидетельства до нас доходят по большей части из судебных протоколов. Здесь становится очевидно, насколько редко такие женщины представали перед судом: историки нашли только двенадцать таких случаев за все Средние века.

Вряд ли это связано с тем, что так мало женщин вступали друг с другом в сексуальные отношения: скорее это связано со средневековым представлением о том, что секс – это то, что один человек делает с другим путем пенетрации.

Если женщины не использовали дилдо, это не считалось сексом. Суды и судьи могли затрудняться в определении того, какое именно преступление совершили две женщины, если только они не имитировали половой акт между мужчиной и женщиной.

Этьен де Фужер (ум. 1178) в своей «Книге манер» изображает секс между женщинами скорее как смешной, чем греховный, из-за отсутствия фаллоса.

Хотя Этьену отсутствие мужчины и кажется нелепым, он тем не менее указывает, что женщин такая ситуация вполне устраивает. Сахар Амер предположил, что необычная для западноевропейской культуры формулировка Этьена (щит к щиту – и без копья (“shield to shield without a lance”)) встречается в более ранней арабской литературе и что эти гомоэротические идеи пересекли культурные границы.

Если же использовался искусственный фаллос, то в половом акте возникал пенетрирующий партнер: такая женщина нарушала гендерные роли, принимая на себя роль активного партнера. Пенитенциалы в разговоре об «инструментах», которые используют женщины, также указывают, что прегрешение считалось более серьезным, если в нем использовался фаллос.

Разумеется, в дополнение ко всему однополые отношения не приводили к рождению детей и не могли бросить тень на отцовство детей и поставить под угрозу наследование собственности, а это значит, что в этом отношении они представляли собой меньшую проблему, нежели гетеросексуальное прелюбодеяние.

Следовательно, те женщины, которых суды приговорили за однополые отношения, не рассматривались как лесбиянки (слово, которое в Средние века не использовалось) или как носительницы гомосексуальной ориентации: они посягали на роль мужчин.

Например, Катерина Хетцельдорфер была казнена в Шпайере в 1477 году за неназванное в протоколах преступление; женщины свидетельствовали, что она хотела исполнить с ними «мужскую волю» и что она «вела себя как мужчина с женщинами». Хетцельдорфер призналась, что она использовала «кусок дерева, который она держала между ног» и «что она сделала инструмент из куска красной кожи, передняя часть которого была набита хлопком, и вставила в него деревянную палку»[170].

Зачастую осужденные женщины не только использовали дилдо, но и одевались в мужскую одежду. Это еще больше запутывает источники. Если описано, что женщина одевалась как мужчина, но нет указаний на ее сексуальное поведение, теоретически она могла вступать в однополые отношения, но мы не имеем права делать такой вывод. Когда мужчина переодевался женщиной, чаще всего он это делал с сексуальными целями (или в качестве маскировки, чтобы избежать насилия). Когда женщины переодевались мужчинами, у них могла быть на то масса других причин. Во многих средневековых историях о женщинах в мужской одежде – включая истории о (легендарных) святых, которые вступали в мужские монастыри, и о (скорее всего, реальной) студентке Краковского университета XV века – женщины переодевались в мужчин, чтобы получить доступ к учреждениям, в которые женщины попасть не могли. Путешественницы также могли считать, что безопаснее переодеться в мужчину, чтобы избежать сексуального насилия. В художественной литературе таких примеров больше, чем в реальных документах, но у нас нет совершенно никаких причин предполагать, что что-то такое должно попасть в судебные протоколы; в любом случае, даже если переодевание в мужчину использовалось только для продвижения сюжета, это вполне достоверный ход. Таким образом, женский кросс-дрессинг зачастую встречается в других контекстах помимо сексуальных или романтических отношений с другой женщиной.

Когда мы наблюдаем в художественной литературе несексуальный женский кросс-дрессинг, как во французской «Иде и Оливе» – жесте XIII века, которую в последующие века неоднократно пересказывали, где героиня переодевается мужчиной, чтобы сбежать от отца, – у этого могут быть сексуальные последствия. Ида добирается из Испании до Рима, где дочь императора влюбляется в нее. Они женятся. В первую брачную ночь Ида притворяется, что плохо себя чувствует, поэтому они только «целуются и обнимаются», что может быть вовсе не так целомудренно, как это звучит; такие формулировки также могут указывать на невагинальный сексуальный контакт между двумя женщинами. Две недели спустя Олива узнает секрет своего мужа. Со временем он становится известен всем, и император заставляет Иду раздеться прилюдно. В этот момент Господь чудесным образом превращает ее в мужчину. В этом однополом браке невеста не знает, что жених – это тоже женщина; жених знает, но не может избежать брака, не нанеся императору тяжкого оскорбления. Тем не менее здесь и в других арабских и западноевропейских текстах с аналогичными сюжетными поворотами, безусловно, есть элементы гомоэротического влечения, и оно действует по тем же законам любви с первого взгляда, что и куртуазная любовь между мужчиной и женщиной:

На Иду заглядывались, ее замечали,

Ибо Олива видела ее из своих окон.

Все ее тело задрожало от наслаждения,

И молвила она так, чтобы никто не услышал:

«Другом он будет мне: я хочу ему завтра об этом сказать».[171]

Первая встреча пары следует законам любви между мужчиной и женщиной, и чудо возвращает их к ним же; однополый брак был захватывающим, но опасным приключением. В арабской сказке из «Тысяча и одной ночи» с похожим сюжетом женщины также «стали играть, обниматься и целоваться», хотя арабская лексика здесь несет больший сексуальный подтекст, нежели французская во французской поэме. На третью ночь после свадьбы после угрозы изгнания и даже смерти, если брак не будет консумирован, переодетая царевна Будур рассказывает жене, Хайат ан-Нуфус, всю свою историю. Хайат ан-Нуфус имитирует дефлорацию птичьей кровью и хранит секрет царевны Будур в тайне. Будур правит землей отца Хайат-ан-Нуфус до тех пор, пока не появляется ее муж – Камар аз-Заман. В итоге тайна раскрыта, а Камар аз-Заман женится и на Хайат ан-Нуфус тоже. Сказка построена в основном вокруг подвигов мужчин, и возможные эротические отношения между женщинами составляют небольшую часть текста; обе женщины позднее вступают в связь с сыновьями друг друга, что указывает на определенную степень близости, но вряд ли долгосрочный однополый союз.

Примером институционализированного женского кросс-дрессинга при Омейядском дворе в Багдаде IX века указывает на то, что здесь его не приравнивали к однополым отношениям (если точнее, его приравнивали к мужским однополым отношениям, а не женским!). Рабынь переодевали мальчиками; как выразился один историк, «это одеяние придавало им грациозности и подчеркивало их ягодицы»[172]. Известные как гуламийят (подобные мальчикам), эти женщины, по-видимому, сексуально привлекали придворных мужчин, которых тянуло к мальчикам; как говорят, мать халифа аль-Амина сперва заставляла рабынь переодеваться мальчиками, чтобы «исправить» исключительный интерес своего сына к сексу с евнухами. Стихи, обращенные к гуламийят, показывают, что их привлекательность состоит в смешении гендеров, то есть в том, что они давали мужчинам секс одновременно и с женщиной, и с мальчиком. Но эти женщины становились гуламийят преимущественно по желанию своих хозяев, а не по своей воле. Нет никаких свидетельств о том, что они вступали в сексуальные отношения с другими женщинами, и они только подчеркивают тот факт, что в глазах мужчин все «пассивные» партнеры – то есть претерпевающие пенетрацию – были равны.

Тексты о гинекологии дают нам некоторые данные о сексуальных отношениях женщин с другими женщинами, пусть и весьма уклончиво. Многие средневековые медики считали, что умеренное, регулярное семяизвержение (путем оргазма: считалось, что у женщин тоже есть семяизвержение) необходимо для поддержания здоровья. Девственница или вдова – то есть женщина, у которой не было законного сексуального партнера, но которая все же считалась добропорядочной, – могла заболеть от нехватки оргазмов. В этих случаях, как говорили книги, повивальная бабка должна произвести определенные манипуляции, чтобы облегчить переполненные гениталии женщины. Кажется, что это совсем не похоже на современные лесбийские отношения: мануальную стимуляцию должна выполнять акушерка, и это не считалось половым актом. Тем не менее идея о том, что профессиональный долг одной женщины состоял в том, чтобы дать другой женщине необходимую для ее здоровья стимуляцию, без сомнений, важна для истории женской однополой активности. Один средневековый медик писал о «содомистских» практиках жен итальянских торговцев, которые использовали друг с другом дилдо, пока их мужья были в отъезде, поскольку они не хотели заводить любовников с риском зачать ребенка.[173]

В художественной литературе также присутствуют сцены, где женщины ласкают друг друга. В них одна из женщин ставит себя на место мужчины, даже если она не одета в мужскую одежду, и они скорее написаны для возбуждения мужчин, а не женщин (что верно и для многих современных порнографических сюжетов о любви между двумя женщинами). Например, в каталанском рыцарском романе «Тирант Белый» служанка прячет героя, влюбленного в принцессу, в комнате своей госпожи. Затем он наблюдает из укрытия, как служанка помогает принцессе принять ванну, лаская ее тело и говоря при этом: «Вот ее глаза и уста: я целую их за тебя. Вот ее груди фарфоровой белизны: я держу их в руках и целую вместо тебя… Руки одного лишь Тиранта заслуживают права коснуться того, до чего дотрагиваюсь я»[174].

В романе служанка не представлена как «лесбиянка» – она заводит свои интрижки с мужчинами, – и она только услаждает взор мужчины в тексте и мужчины-читателя. Тем не менее принцесса не возражает против ее ласк, и это многое говорит нам о том, какой уровень физического, даже сексуального контакта между женщинами считался нормальным или приемлемым – или же это говорит нам только о мужских фантазиях. В том же тексте служанка в маске мавра делала вид, как будто ласкает принцессу; Тирант, увидев их, подумал, что принцесса сношается с темнокожим садовником, однако принцесса и ее свита знают, что перед ними женщина, и находят это крайне забавным.

Насилие и принуждение

Разные группы людей относились к женщинам, вовлеченным во все описанные выше внебрачные отношения, по-разному. Почти все дошедшие до нас источники были созданы мужчинами, и женщины могли понимать свои отношения или поведение совсем не так, как они были описаны.

Эта разница в восприятии между женщинами и мужчинами, чьи тексты до нас дошли, нигде не видна так очевидно, как в случае изнасилования. По современным представлениям насилию не место в главе о внебрачном сексуальном поведении женщины: здесь она жертва насилия. Однако мужчины в Средние века наверняка рассматривали бы раздел об изнасиловании как вполне уместный в главе о женщинах. Во многих источниках они почти не проводят различие между изнасилованием и гетеросексуальным половым актом в целом. Согласие женщины действительно не имело никакого значения. То, как это повлияло на мужское сексуальное поведение, мы обсудим в Главе 5; здесь же мы рассмотрим изнасилование в контексте женского сексуального поведения.

Многие средневековые теоретики медицины считали, что зачатие невозможно, если обе стороны не испустили семя, а следовательно, женщина не могла забеременеть, если не испытывала удовольствия, как мы увидели в Главе 3. Следовательно, если женщина зачала ребенка, она должна была дать согласие на половой акт, поскольку она получила от него удовольствие. Однако некоторые авторы проводили различие между телом и разумом в этом отношении: возможно, тело испытывало удовольствие, даже если разум не был к этому расположен. Пусть эта теория и была основана на научном заблуждении, она по крайней мере не делала женщин сообщницами в их же изнасиловании.

Во многих случаях, когда изображается изнасилование, женщин не то чтобы представляют его сообщницами, но просто не считают их согласие важным. Мужчина берет то, что хочет, и источникам все равно, предоставила ли женщина желаемое добровольно. Иногда изображалось, что женщина сперва не хотела, но в результате получила удовольствие. В исландской «Саге о Греттире» XIII века герой объявлен вне закона и пускается в бега, и находит убежище в хлеву. Хозяйская дочка и служанка находят его спящим без одежды, и служанка замечает, что у такого крупного мужчины, знаменитого своими подвигами, такой ужасно маленький член. Он просыпается и сочиняет вису, в которой говорит ей, что хотя его член сейчас кажется маленьким, в других обстоятельствах он может стать крупным. Затем он насилует ее, и, по тексту саги, «когда они расставались, ей уже не приходилось срамить Греттира»[175]. Показательно, что здесь была изнасилована служанка (хозяйская дочка убегает, когда Греттир хватает служанку). Как и в пастурелях (их мы обсудим в Главе 5) и юридических документах о зависимости в Средние века, простолюдинки всегда доступны мужчинам высших классов и мало что могут сказать по этому поводу.

Возможно, нас не должно удивлять отсутствие всякого внимания к согласию или несогласию женщины с учетом того, какую роль ее согласие (или его отсутствие) играет в других жизненных ситуациях. Согласно церковному праву, женщина должна дать согласие на собственный брак, но на практике выбор за нее зачастую делали ее родители, по крайней мере в тех областях и социальных группах, где девочек выдавали замуж в раннем подростковом возрасте (в целом это характерно для аристократии по всей Европе и во всех социальных и религиозных группах Южной Европы позднего Средневековья).

В обществе, которое не сильно ценило личную независимость, согласие приобретало несколько иной смысл. В средневековом обществе узы зависимости были крепки, и было сложно сказать «нет» насчет секса или чего-либо другого тому человеку, от которого ты зависишь. Пра2ва первой ночи как собственно права не существовало, но зато часто встречалось то, что сегодня бы сочли сексуальным домогательством quid pro quo, только в Средние века это не было вне закона. Даже когда речь заходит о долгосрочных отношениях, когда служанка рожает хозяину больше одного ребенка, мы не знаем, насколько это был добровольный выбор; как и в случае с рабами на двоенном Юге США, решение согласиться стать любовницей хозяина могло быть основано как на физическом принуждении и экономической нужде, так и на желании дать своим детям лучшую жизнь. Какой-то выбор при этом мог быть, но все же в основном это было принуждение.

Мы не располагаем статистикой по распространенности изнасилования в средневековом обществе. Есть несколько соответствующих судебных дел, но мы можем предположить, что о случаях изнасилования тогда сообщали еще реже, чем сегодня, так что число судебных разбирательств плохо помогает нам оценить частоту преступлений. Еще чаще о таких ситуациях не просто не заявляли – их вообще не воспринимали как изнасилование, поскольку принуждение было не физическим.

В Средние века, как и сегодня, изнасилование также могло пониматься как насилие против женщины, а не сексуальное насилие. В Англии в конце XII – начале XIII века, например, и юридические трактаты, и реальные судебные разбирательства указывают не на отсутствие согласия со стороны женщины, но на физическое насилие, от которого она пострадала: «Сибба, дочь Уильяма, обвиняет Уильяма, сына Хью Болтонского, что он увел ее из деревни Уэлдрейк и силой взял ее и окровил ее»[176]. Однако позднее язык изложения как в трактатах, так и в судебных делах сосредоточился на потере девственности, и с конца XIII по XV век начали обращать внимание на вопрос о том, дала ли женщина согласие. Эти изменения отражали перемены в политических условиях и в том, что думали о сексе и власти те люди, которые создавали законы и приводили их в исполнение. Ким М. Филлипс утверждает, что акцент на насилии против женщин шел на пользу самим женщинам, поскольку он мог способствовать их безопасности. Но в то же время, если начать сосредотачиваться на вопросе согласия женщины, как сегодня, так и в Средние века все может свестись к ситуации «его слово против ее слова», и репутацию женщины могут извалять в грязи. Однако если сосредоточиваться только на свидетельствах насилия, а не на согласии, то может оказаться, что если принуждением была угроза, а не физическое насилие, то насильника нельзя привлечь к ответственности.

Среди всего прочего женщин могли принуждать к сексуальным отношениям без физического насилия при инцесте. Здесь у нас еще меньше данных, чем по изнасилованию: об инцесте настолько редко заявляли, что здесь совершенно невозможно собрать по Средним векам хоть какую-то статистику. Многие дела об инцесте, которые мы находим в судебных протоколах, в основном касаются не инцеста в одном доме, а сексуальных отношений или даже брака с родственником в четвертом колене или по свойству (то есть с тем, с чьим родственником, включая крестных, человек уже вступал в сексуальные отношения). Из-за высокого уровня смертности многие дети росли в сводных семьях: в современном мире мы знаем, что такая ситуация способствует возникновению сексуальных отношений между отчимом и падчерицей, но у нас очень мало данных (даже из рассказов), что в Средние века это тоже было так. Когда мы все же встречаем в рассказе инцест между отцом и дочерью, речь идет о биологическом отце, а не приемном.

В отличие от средневековых историй об инцесте между матерью и сыном, во многих из которых они просто не знают, кем они друг другу приходятся, средневековые истории об инцесте между отцом и дочерью основаны не на ошибке: обе стороны прекрасно знают, что происходит. Причина приписывается не заблуждению, а жестокости или безумию отца, либо же дьявольскому наущению. В позднеантичной истории Аполлония Тирского, которую часто пересказывали в Средние века (в том числе и Шекспир), царь Антиох насилует свою дочь.

Царь в неистовстве мается, с печалью сражается, любовью побеждается… Он однажды на рассвете проникает в покои дочери, под предлогом секретного разговора с нею, далеко отсылает слуг и, побуждаемый неистовой страстью, несмотря на ее упорное сопротивление, лишает дочь девственности.[177]

Как пишет Чосер,

Богами проклятый, царь Антиох

Свою же обесчестил дочь:

Столь горестный рассказ невмочь

Вести мне о ее страданьях.[178]

Распространен сюжет, когда мужчина настолько обезумел после смерти жены, что он пытается жениться на своей дочери, которая очень на нее похожа (это было и в «Иде и Оливе», о которой мы говорили выше: Ида была вынуждена переодеться мужчиной и бежать, потому что ее отец хотел на ней жениться). Здесь отец не представлен как воплощение зла, а только обезумел от горя. Таким образом, история повествует не об инцесте, а о терпении и непоколебимости перед лицом страданий; этот инцидент будет только первым среди многих несчастий девушки, но она выстоит, сохранит девственность и получит божественную награду. Однако такая история могла вскрывать некоторую встревоженность средневекового общества: в патриархальном мире, где за отцом оставалось последнее слово относительно многих аспектов жизни его ребенка, включая брак, как дочь может сопротивляться принуждению с его стороны? Ведь тем самым она лишит себя средств к существованию. В подобных сюжетах экономическое принуждение к инцесту не рассматривалось как распространенная проблема, и у нас очень мало данных о том, что это было частым явлением, но из более близких к нам эпох мы знаем, что такое принуждение может продолжаться долго, и о нем не будут говорить. Мы должны по крайней мере помнить о том, что в Средние века это могло быть точно так же.

Кроме того, в Средние века была широко известна поэма «Григорий Столпник», в которой дьявол подталкивает мальчика к сексуальному контакту со своей сестрой, которая спит в той же комнате. Она выбирает не навлекать на них обоих бесчестье и не звать на помощь. Когда их брошенный сын вырастает, он женится на своей матери; позднее они узнают правду о своих отношениях, приносят покаяние, и он становится папой римским. Мораль истории в том, как важно покаяние: двойной инцест, если за ним следует раскаяние, не мешает Григорию стать хорошим священником и папой римским. Но в этой истории видна пассивность женщины, которая покорно вступает в эти отношения. Повесть сосредотачивается на покаянии Григория, хотя его мать совершила инцест не один раз, а два. Спавшая в одной комнате с братом, «Конечно, слепа была дева / К греховной природе любви»; он набрасывается на нее, пока она спит, и хотя она просыпается и начинает отбиваться, «Но все ж против воли ее / Он дело довел до конца». Когда она (не зная об этом) встречает своего взрослого сына, и ее тянет к нему, «Виною диавол тому / Толкнувший и Еву во грех»[179]. На брак она соглашается, поскольку ей его предложили советники. Эта повесть также иллюстрирует опасность, которую могут представлять не вышедшие замуж в раннем возрасте дочери: они могут искушать мужчин в родительском доме.

Табу на инцест, закрепленное средневековой церковью, распространялось в Средние века не только на семью, но и на более дальних родственников. Роберт Мэннинг, английский моралист начала XIV века и автор книги «Справляясь с грехом», указывал, что запрет на инцест является для мужчины поводом не ходить к проституткам: клиент не может знать, не было ли у этой женщины сношений с его родственниками в прошлом. Это немного отличается от аргументов Иустина Философа, жившего в Риме в II веке: он утверждал, что мужчине не стоит пользоваться услугами проституток, поскольку проститутка может оказаться его родной дочерью, которую бросили при рождении и которую подобрали работорговцы, чтобы затем отправить работать в публичном доме. К периоду высокого Средневековья Мэннинг уже мог считать, что мужчина наверняка будет знать, не приходится ли проститутка ему родственницей; риск инцеста основан на том, что кто-то из ее клиентов мог приходиться ему родней.

Однако самый распространенный способ принуждения женщин к сексу в Средние века был не инцест и, возможно, не физическое насилие, но рабство. В юридическом смысле изнасилования рабыни быть не могло, поскольку мужчина имел право делать со своей собственностью что угодно. Рабовладение было известно в Европе на протяжении всего Средневековья и больше всего было распространено в период Раннего Средневековья, когда мы о нем знаем меньше, а затем по большей части на юге. На порабощение единоверцев смотрели неодобрительно, поэтому рабовладение было более распространено в регионах, где жили и христиане, и мусульмане. Согласно мусульманским законам и практике мусульманской Испании, мужчина имел полное право на секс со своей рабыней. Если в таких отношениях родится ребенок (и если он будет признан), у него будут те же права, что и у родившегося в законном браке, а рабыня, которая родила хозяину ребенка, получала особые привилегии – вплоть до свободы после смерти хозяина.

В христианской Западной Европе рабыня и ее дети по большей части таких прав не имели, хотя король Валенсии Педро III в 1283 году постановил, что мужчина, чья рабыня выносила его ребенка, должен освободить и ее, и ребенка. Но более типичной была ситуация, которая описана в письме о беременной рабыне, которая прибыла в Геную с Майорки: она утверждала, что забеременела от прошлого владельца, и этот вопрос подробно расследовали. Но, как отвечалось в письме,

Он говорит, можешь бросить ее в море с тем, что она носит в брюхе, поскольку это не его ребенок. И мы считаем, что он говорит правду, ведь если бы она беременна от него, он бы не отослал ее[180].

Здесь предполагается, что хозяин не отошлет своего собственного ребенка, но такое предположение не всегда было оправданно. Воспитывать ребенка рабыни экономически невыгодно, и многие рабыни были вынуждены оставлять своих детей (рожденных и от хозяев, и от других мужчин) в приютах. Однако встречались и случаи, когда таких детей растили в семье – как рабов или как свободных людей.

В Испании, где мусульман порабощали христиане, гендерный баланс среди рабов мог быть практически равным, но в других местах – в Италии (особенно в Венеции и Генуе) и на юге Франции – численный перевес был на стороне женщин: они составляли 80 % всех проданных рабов. Скорее всего, на это повлияли и спрос, и предложение. Нуждающиеся семьи с большей вероятностью продавали бы в рабство девочек, а не мальчиков, и захватить женщин в плен проще, чем мужчин; но кроме того, рабы требовались в основном для домашней работы (которая считалась женской) и для сексуальных услуг. Салли МакКи показала, что цены на рабынь зависели от того, насколько привлекательной считалась их этническая группа; это не значит, что их покупали только для секса (хотя в некоторых случаях это могло быть так), но можно сделать вывод, что владельцы ожидали, что от купленных для работы по дому женщин можно ждать и сексуальных услуг. Неженатые мужчины в особенности могли покупать рабынь для выполнения различных работ, которые в противном случае выполняла бы жена, но наличием рабынь в доме могли пользоваться и семьянины – равно как и другие мужчины: мы располагаем протоколами многочисленных судебных дел о том, как рабыня одного мужчины забеременела от другого, так что последний должен был заплатить ее владельцу за потерю трудоспособной рабыни. Согласие женщины ни на что не влияло. Например, в 1453 году во Флоренции некий Франческо был наказан за то, что он ворвался в дом Андреа делла Стуфа и изнасиловал его рабыню Катерину. Наказание было основано на том, сколько работы она не смогла выполнить[181]. Это считалось преступлением против собственности, за которое следовало отвечать перед ее владельцем, а не преступлением против самой женщины.

Не все отношения между рабынями и свободными мужчинами обязательно были основаны на физическом насилии. Рабыня зависела от своего хозяина: вполне возможно, что ей было больше некуда идти, и экономическое принуждение могло быть столь же эффективно, что и угроза насилия. Чуть в меньшей степени это верно и для служанок: возможно, у них и было больше альтернатив, чем у рабынь (например, живущие неподалеку родственники, которые могли их защитить), но в отношениях с господами у них было мало власти. Некоторые из них могли сами инициировать отношения со своими нанимателями или другими свободными мужчинами, надеясь улучшить свое экономическое положение, защитить себя и своих детей и, возможно, увидеть их свободными. Хотя имеющиеся у нас данные не позволяют нам этого сказать с точностью, в таких отношениях могли быть и настоящие чувства. И все же, с учетом того, насколько неравноправны рабыня и ее владелец, мы не можем сказать, что принуждения к сексу не было, даже если он произошел по инициативе женщины.

Хотя рабство было больше всего распространено на побережье Средиземного моря, рабыни под тем или иным принуждением жили и на севере. В исландской «Саге о людях из Лососьей долины» XIII века, действие которой происходит в X веке, Хёскульд покупает рабыню по имени Мелькорка специально в роли наложницы. Так как его жена ревнует (что нечасто встречается в исландских сагах, где женщины обычно не возражают против того, что у мужа есть наложница), он переселяет ее в отдельный дом. Хёскульд особенно любит ее сына, несмотря на то что у него есть много сыновей от жены, и он умудряется уговорить своих законных сыновей согласиться на то, чтобы разделить наследство со сводным братом. Здесь любопытен сюжет с наследованием, а также тот факт, что эта рабыня происходит из ирландской королевской семьи; то, что он берет наложницу, вполне в порядке вещей.

Согласно законам Восточной Европы, рабыня, родившая ребенка от хозяина, могла быть свободна, за их исполнением особенно не следили. Клирики признавали давление, которое на них оказывали хозяева, не накладывая на них епитимьи за сексуальные отношения или накладывая более легкие епитимьи, нежели на свободных женщин. Рабыня даже имела право на свободу, если ее изнасиловал хозяин, хотя доказать это было сложно: требовались свидетели.

Сексуальность женщины как угроза для мужчин

Женская сексуальность несла в себе самые разные угрозы средневековым мужчинам: женщины могли искушать их и склонять к блуду или худшим грехам; они могли вести себя друг с другом по-мужски и таким образом посягать на мужские гендерные привилегии, или они могли иными способами использовать свою сексуальность, чтобы контролировать мужчин. Очень часто встречается страх перед использованием магии. Бурхард Вормсский в X веке назначал епитимьи женщинам, которые пили семя своих мужей или давали им зелья, в состав которых входила их собственная менструальная кровь. Этих женщин наказывали скорее за их суеверия, а не за использование магии. В художественных текстах женщины изображаются как колдуньи и чаровницы, которые соблазняли мужчин (портрет не вполне в негативных тонах); но за пределами художественного вымысла возможность использования любовной магии рассматривали очень серьезно – как в христианской, так и в еврейской традициях. В еврейском сборнике «Книга любви женской», где содержится информация как по гинекологии, так и по магии, затрагиваются некоторые волнующие женщин вопросы – хотя не вполне очевидно, была ли книга предназначена для женской аудитории. Здесь можно встретить рецепты, с помощью которых и мужчины, и женщины могли помешать своему партнеру завести еще одного любовника или любовницу. Мужчины могли «смазать [половые органы] кровью молодого голубя», или «высушить тестикулы молодого петуха, хорошенько их измельчить и вымочить порошок в уксусе», или «смазать половые органы желчью молочного ягненка» или «кровью горлицы во время сношения». Женщины могли «взять немного его семени во время сношения и нанести на шерсть; затем она должна обнять мужа и повесить этот кусочек шерсти на шею со словами “да будет муж мой со мною связан”» или связать семь цветных нитей, повторяя над узелками наговор, и связать ими лягушку; или угостить его пирогом со своей менструальной кровью[182]. Такие рецепты – как медицинские, так и магические (и даже собственно приведенные выше рецепты) – не уникальны для еврейской культуры, и поскольку еврейская традиция не порицала сексуальность супругов, вполне можно ожидать, что медицинские трактаты и в еврейской, и в христианской традиции сосредоточат свое внимание на лечении различных проблем с репродуктивным здоровьем. Тем не менее редактор этого текста также предполагает, что описания магических ритуалов также отражают традицию женских практик.

Нападки на колдовство вплоть до рубежа XI–XII веков сосредотачивались скорее на искоренении ложной веры в колдовство, нежели на искоренении его самого. Начиная примерно с XII века основную угрозу стали видеть в самих ведьмах, а не в вере в их существование. В период высокого и позднего Средневековья вера в ведьм превратилась из веры в людей, которые способны колдовать, в веру в людей, которые поклоняются дьяволу или состоят в сговоре с ним – иными словами, сатанизм подменил колдовство. В период с 1300 по 1500 год две трети осужденных за колдовство были женщинами, причем в начале этого периода их доля была меньше, а в конце – больше. Масштабная охота на ведьм – не средневековый феномен: она началась в XVI веке.

Однако в XV веке начала расти вера в ведьм и страх перед ними. В трактате Malleus Maleficarum («Молот ведьм»), написанном двумя немецкими монахами доминиканского ордена не позднее 1487 года, помещены нападки на ведьм в рамки давней женоненавистнической традиции, включающей идеи о женской сексуальной ненасытности и то, что они представляют собой угрозу мужчинам. Женщины больше мужчин склонны к колдовству, поскольку:

Они легковерны. Демон жаждет главным образом испортить веру человека. Этого легче всего достигнуть у женщин… Они скорее подвержены воздействию со стороны духов вследствие естественной влажности свого сложения… женщины имеют недостатки как в душе, так и в теле… Ведь женщина более алчет плотских наслаждений, чем мужчина, что видно из всей той плотской скверны, которой женщины предаются… Почти все государства были разрушены из-за женщин… По природе женщина лжива… Она жалит и ласкает в одно и то же время… Всё совершается у них из ненасытности к плотским наслаждениям…[183]

Традиционные атаки на женщин со ссылками на авторитеты здесь подкреплены тем, что женщин связывают с колдовством, и особый акцент делается на их сексуальности.

Согласно «Молоту ведьм», среди всех прочих способов навредить мужчинам для ведьм доступна возможность наложить на них заклятие, чтобы мужчины считали, что у них пропал член. Ведьм не обвиняют в том, что они в самом деле удаляют мужские гениталии, но эффект в конечном счете тот же самый: «по мнению страдальца, это совершенно не иллюзия»[184]. Более того, авторы, пожалуй, слишком сильно напирают на то, что это иллюзия, в то же время пересказывая истории, которые подразумевают, что это не так.

Наконец, что нужно думать о тех ведьмах, которые такие члены в большом количестве, до двадцати или тридцати членов зараз, скрывают в птичьем гнезде или ящике, где они движутся, как живые, и принимают пищу, что многие видели и что повсеместно известно? На это следует сказать, что все это делается дьявольским наваждением и действием, так как чувства зрителей обманываются вышеуказанными способами. Некто рассказывал, что когда он потерял член и обратился за восстановлением своего здоровья к ведьме, та приказала ему подняться на дерево и из находившегося там гнезда, в котором лежало большое количество членов, взять себе один. Когда тот хотел взять из них один побольше, ведьма сказала: «Нет, этот не тронь, – и при этом добавила: – он принадлежит одному попу»[185].

Это одновременно смешная история и попытка объяснить, как магия может создать иллюзию, но ни в одной истории о пропавших членах в «Молоте ведьм» герои-мужчины не понимают, что это только иллюзия. Если эти истории не опирались на уже существовавший страх о том, что женщины кастрируют мужчин, они вполне могли помочь сформировать такой страх.

Кроме того, ведьмы вредят и женщинам, подталкивая их к блуду:

«Падшие девицы, покинутые своими любовниками, которым они отдавались ради обещания жениться на них, потеряв всякую надежду и отовсюду встречая только позор и стыд, обращаются к помощи дьявола или с целью мести, околдовать своего бывшего любовника или ту, с которой он связался, или чтобы просто заняться всеми мерзостями колдовства. И так как подобным девицам нет числа, как, к сожалению, учит опыт, то нет числа и ведьмам, вышедшим из них».[186]

Ведьмы вступают в сексуальные отношения с дьяволом или его помощниками. Демон виден самой ведьме, но больше никому:

«Что касается окружающих, то часто многие видели на полях и в лесах, как ведьмы лежали на спине оголенные ниже пупка и, придав членам соответствующее непотребству положение, двигали бедрами и голенями, в то время как демоны-инкубы действовали невидимо для окружающих».[187]

Демоны в женском обличье (суккубы) также могут соблазнять мужчин; так они собирают мужское семя и затем в половых актах передают его женщинам, чтобы они забеременели.

Причина превращения демонов в инкубов и суккубов лежит не в чувстве наслаждения. Как духи, они не имеют ни мяса, ни костей. Причина лежит в том, что они через порок сладострастия портят и человеческую душу, и тело, и этим делают их восприимчивее ко всем порокам. Не подлежит никакому сомнению, что им известно о росте семени при известных небесных констелляциях. Люди, зачатые под этими констелляциями, с легкостью портятся с помощью чар.[188]

Этот текст, где изложено множество подобных историй и примеров преступлений ведьм, обнаруживает страх перед женщинами и ненависть к ним – к тем, чья власть над мужчинами тесно связана с их сексуальной природой. Это было не просто мнение двух темных немецких монахов: «Молот ведьм» стал крайне популярен в первых печатных версиях и оказал сильное влияние на преследования ведьм в XVI веке. Возможно, эту работу не писали – или не читали, – чтобы демонизировать женщин; недавно один исследователь предположил, что авторы использовали уже существовавшую ненависть к женщинам в своих целях, чтобы доказать телесное существование демонов и таким образом укрепить свою христианскую веру. Однако, пусть мизогинией здесь все не ограничивается, она здесь очевидна; обвинения в ведовстве основаны на уже существовавших представлениях о женской сексуальности. Возможно, совокупление с дьяволами было тем, что охотники на ведьм отчаянно пытались доказать, а не тем, что общество принимало на веру, но авторы смогли его доказать из-за других воззрений о женщинах, которые общество принимало.

Я не хочу заканчивать эту главу на черной ноте. Средневековые женщины оказались в ситуации, где их часто могли принудить к сексу, а если они принимали самостоятельные решения, их часто клеймили как грешниц. И все же они не были заперты в домах. Церковь учила их, что добродетельные женщины не вступают во внебрачные отношения, но многие люди в средневековом обществе не принимали эти слова всерьез. Средневековые тексты изображают женщин как пассивных партнерш, над которыми совершается действие, но в сексе, как и в других сферах жизни, настоящие женщины игнорировали общественные нормы и принимали свои собственные решения – в пределах тех значительных ограничений, в которых они были вынуждены жить.

Нам нужно помнить, что бо2льшая часть текстов, которые демонстрируют средневековое понимание женской сексуальности, написана мужчинами – в частности, церковниками, для которых женская сексуальность представляла угрозу целомудрию. Учения церкви действительно были мощным течением в средневековой мысли, глубоко влиявшим на жизни мужчин и женщин, но это течение никоим образом не было единственным. Женщины жили в рамках социальных ограничений, где им было доступно только две модели – девственница или жена, – но это не значит, что любые другие отношения всегда были омрачены чувством вины и ненависти к себе. Как и в любом другом обществе, социальные подгруппы формировали свои нормы. Если у нас нет соответствующих свидетельств, чтобы изучить эти альтернативные стандарты, это не значит, что они не влияли на жизнь средневековых людей.

5

Мужчины вне брака

Церковь учила, что сексуальная активность вне брака греховна как для мужчин, так и для женщин, но средневековое общество в целом придерживалось двойных стандартов: иногда на прегрешения мужчин вовсе не обращали внимания, в остальных случаях их судили куда как менее строго, нежели женщин. В то время как сексуальное поведение женщин подвергалось пристальному вниманию и порицалось, похождения мужчин вызывали протесты чаще всего тогда, когда они нарушали права других мужчин на исключительность сексуальных услуг своих жен или же на девственность их дочерей. Мужчина, который имел любовницу или часто пользовался услугами проституток, возможно, считался не вполне добродетельным, и его могли подталкивать к покаянию, но он и близко не подвергался такому же поруганию, как женщина в аналогичной ситуации. Как в восточной, так и в западной христианских традициях мужчина, который вступил в сексуальные отношения с чужой женой, монахиней или девственницей, считался человеком, который взял принадлежащую кому-то другому женщину, но мужчина, который вступал в отношения с незамужней женщиной, уже потерявшей девственность, совершал тем самым меньший грех. В мусульманской традиции последнее вообще не считалось грехом.

Поскольку по большей части средневековые мужчины вступали в сексуальные отношения с женщинами, а женщин мы уже обсудили в предыдущей главе, часть представленного здесь материала покажется читателю уже знакомой. В этой главе мы видим обратную сторону ситуации – как все это выглядело с точки зрения мужчины. В этой главе мы также уделим много внимания сексуальным отношениям между мужчинами. Этот вопрос здесь обсуждается так масштабно потому, что он не был затронут в предыдущих главах, а также потому, что такие отношения были особенно спорными и, следовательно, по их поводу существует множество комментариев (несмотря на то что они считались «неназываемыми»). Однако важно помнить, что гендер сексуальных партнеров не был ключевым способом категоризации сексуальной активности в Средние века. Секс между двумя мужчинами был запрещен, но точно так же были запрещены и многие виды секса между мужчиной и женщиной. В категорию запрещенных попадали любые действия, которые не могли привести к рождению детей – независимо от гендера партнеров.

Привилегированность мужчин и запретные связи

Формально любая сексуальная связь вне брака была запрещена, даже если она потенциально могла быть репродуктивной или даже имела целью рождение детей. Люди об этом знали, но они не всегда принимали запреты всерьез, особенно когда речь шла о мужчинах. Читателям старшего возраста, да и читателям помоложе вряд ли будет сложно представить себе эпоху, где социальные нормы запрещали внебрачный секс и мужчинам, и женщинам, но при этом существовало противоположное социальное представление о том, что «Это же мальчишки, что с них возьмешь» и что вполне следует ожидать, что молодые мужчины будут искать выхода для сексуальной энергии. Более того, мы легко можем представить себе общество, где мужская сексуальная удаль вызывает уважение у некоторых других мужчин, даже если она противоречит принятым нормам. Мужчин преследовали за блуд и прелюбодеяние, они никоим образом не оставались безнаказанными, но наказание для них часто было не таким суровым, а репутационные потери для мужчин были и близко не такими серьезными, как для женщин. С раннего и до позднего Средневековья крайне привилегированные мужчины – представители королевских семей и высшей знати – могли совершать прелюбодеяние, изменяя своим женам или склоняя к измене чужих жен, не только безнаказанно, но даже без порицания со стороны церковных хронистов, как мы видим по работам Павла Диакона, жившего в Лангобардском королевстве в VIII веке. То же было верно и для элит в нехристианских обществах.

Имеющиеся у нас отрывочные данные (в основном позднего Средневековья) указывают на то, что возраст вступления в брак для мужчин был сравнительно высоким как в Северной, так и в Южной Европе. В Англии в среднем женились ближе к тридцати годам, в Италии еще позже. Никто не ждал, что молодые мужчины все это время будут обходиться без секса, и учреждение городских борделей отчасти было связано с необходимостью предоставить этим мужчинам способ удовлетворить свои желания и при этом не поставить под угрозу жен и дочерей уважаемых мужчин. Такая аргументация рисовала мужское половое влечение как нечто неостановимое, что можно только перенаправить в более-менее социально приемлемое русло.

Посещение проституток было настолько нормальным, что молодые мужчины часто ходили по борделям вместе. Это могло дать им возможность сблизиться, разделив сексуальный опыт; но даже в отсутствие гомоэротических аспектов это можно рассматривать как типичное вечернее развлечение наряду с пьянством. Так поступали мужчины из числа венецианской и флорентийской элиты в позднее Средневековье, когда брачные стратегии их семей не позволяли им жениться; так поступали и мужчины всех остальных социальных классов, которые не женились, поскольку не могли содержать семью. В контрактах, которые ремесленники заключали с подмастерьями, можно заметить сильную обеспокоенность тем, чтобы работники не ходили по проституткам, – возможно, из опасения, что деньги на такие визиты они будут красть у нанимателей; однако тот факт, что эти опасения были столь сильны, указывает на то, что такие похождения не были редкостью. В протоколах французских церковных судов можно встретить записи о молодых людях, посещавших бордели, «как часто делают молодые холостые слуги и подмастерья», «повинуясь зову природы». Жак Россио утверждает, что такие похождения рассматривали как «доказательство того, что с социальной и физиологической точки зрения с ними все нормально»[189].

Разумеется, далеко не все внебрачные связи мужчин были с проститутками: блуд мог, например, предварять брак. Не всегда можно было определить, о каких отношениях идет речь: в одном судебном споре, прошедшем в Англии в XV веке, женщина утверждала, что мужчина дарил ей подарки – пару перчаток, набор ножей и пятнадцать пенсов, – которые указывали на то, что они состоят в браке, и она дарила ему подарки в ответ. Мужчина же утверждал, что все это он дал не «с намерением жениться на ней, а чтобы угодить ей, чтобы она продолжила жить с ним во грехе»[190]. Возможно, они друг друга неправильно поняли, но более вероятно, что кто-то из них лгал, хотя невозможно сказать, кто именно. Но если одни и те же предметы могли представлять собой и свадебный подарок, и плату проститутке, это указывает на то, что эти категории не всегда можно было с легкостью отличить друг от друга. Не факт, что для мужчины один вид добрачного секса был более приемлем, нежели другой. Юридические документы указывают, что в мусульманском и еврейском обществах доступ мужчин к девушкам на выданье регулировали намного строже, но на практике это, скорее всего, больше применялось в отношении социальных элит.

Чаще всего – хотя и не всегда – считалось, что именно мужчины инициируют сексуальные отношения. В средневековых источниках встречаются упоминания проституток, которые пристают к мужчинам, затаскивают их к себе в дома или зовут с чердака, предлагая подняться, однако это не единственная ситуация, где женщины изображены как агрессоры. В сатирических фаблио и сказках «Тысяча и одной ночи», как мы уже говорили в предыдущих главах, можно встретить сюжеты, где женщины изображены ненасытными блудницами. Несмотря на распространенность таких сюжетов и на то, что в средневековых текстах женщин считали сластолюбивее мужчин, в большей части источников мужчины изображены более агрессивными в инициировании сексуальных отношений. Женщина может быть соблазнительницей, как Ева, но ее соблазнение только распаляет мужское желание, а не инициирует сексуальный контакт. Примерами агрессивного поведения мужчин могут служить часто встречающиеся в литературе изнасилования или приведенные ниже ситуации, в которых сложно различить изнасилование и не-изнасилование, поскольку согласие женщины считалось неважным. Другие примеры мы можем встретить в рыцарских романах, где мужчины пытаются завоевать любовь прекрасной дамы и возможность физической близости с ней.

Вывод о том, что мужчины были агрессивными, а женщины – скорее несговорчивыми, достаточно логичен с учетом того, с какими последствиями могут столкнуться и те, и другие. Женщина могла забеременеть, но и без этого ее репутация могла быть погублена, если она вступила в запретные отношения; репутация мужчины в такой ситуации пострадает гораздо меньше. Следовательно, представление о блудливости женщин не обязательно противоречит нормам культуры, в которой мужчины берут на себя инициативу: женщины могут испытывать более сильное желание, но у них больше причин его контролировать; тогда как мужской страсти, даже если она была не такой сильной, давали волю.

Последствия чрезмерного увлечения мужчины сексом в Средние века могли быть серьезными независимо от того, с кем он вступал в отношения – с другими мужчинами или с женщинами – за исключением того, что женщин чаще упоминали в связи с распространением болезней. Венерические заболевания были только одной из потенциальных проблем. Мы не знаем, входил ли сифилис в число болезней, распространенных в Европе в период до конца XV века; ученые спорят о том, действительно ли его привезли в Европу из Америки и о том, каков был характер заболевания. Возможно, на территории Америки сифилис протекал легче и, может быть, передавался и вне сексуальных контактов, но в новой популяции он начал быстро эволюционировать. Были и другие болезни с удручающе расплывчатыми названиями вроде «жгучая лихорадка», про которые было известно, что они передаются половым путем. В Средние века люди также верили, что при половом акте мужчина может подхватить то, что они называли проказой (это название относилось к нескольким заболеваниям – не только к болезни Хансена).

Кроме того, слишком большое количество секса, как считалось, могло нарушить баланс гуморов в теле мужчины, из-за чего он мог заболеть. Медицинские тексты рекомендовали мужчинам не полное воздержание, но умеренность: если мужчина не знал меры, он мог заработать бесплодие или подхватить срамную болезнь. Судя по всему, эти тексты ссылаются в основном на сам половой акт, а не на мастурбацию. В отличие от людей викторианской эпохи, которые переживали, что мастурбация истощает силы мальчиков, средневековые авторы – по крайней мере вне монастырей – не так сильно волновались на этот счет, хотя как еврейские, так и христианские законы ее запрещали. В раннехристианских пенитенциалах можно найти наказания за мастурбацию и за поллюции, которые приводили к состоянию ритуальной нечистоты. Моралисты и позднее считали поллюции дурными, но не потому, что они вредили здоровью, а потому, что они вредили душе. Поллюции не заслуживают порицания, если они вызваны естественными причинами вроде болезни, но куда хуже, если мужчина поддавался греху, каким-то образом поощряя его, например предаваясь перед сном непотребным мыслям, то есть поддаваясь наслаждению, а не преодолевая его силой разума.

Даже сам факт поллюций мог считаться доказательством того, что мужчина недостаточно контролирует свои желания, и они являются ему во снах. Согласно труду «Сефер Хасидим», мастурбация допустима, если мужчина таким образом удовлетворяет свои желания, чтобы не допустить более серьезных грехов, хотя позднее ему следует покаяться. С другой стороны, каббалистический текст «Зоар» считает мастурбацию сродни убийству – убийству своих собственных детей, – а поллюцию чем-то демоническим.

У христиан мастурбация по-прежнему вызывала озабоченность, особенно в монастырях. Гвиберт Ножанский в XII веке описал монаха, который желал обучиться черной магии. Один его знакомый еврей согласился представить его дьяволу, который потребовал от монаха возлияния в виде его семени: «Когда ты изольешь его для меня, ты вкусишь его первым, как подобает приносящему жертву»[191]. Гвиберт не говорит, что любая мастурбация есть возлияние дьяволу, но намек ясен, равно как и связь между евреями и дьяволом.

По большей части неженатый христианин вне монастыря мало чем рисковал, если вступал в сексуальные отношения, коль скоро он не злоупотреблял ими и не выбирал в качестве партнерши жену, дочь или сына мужчины с более высоким социальным статусом. Пока он играл роль активного партнера, люди вне Церкви готовы были прощать ему его сексуальное поведение, за исключением пары периодов, когда содомия вызывала сильную обеспокоенность. Хотя масса религиозных текстов раз за разом повторяла, что даже простой блуд между неженатым мужчиной и незамужней женщиной был смертным грехом для обоих, требование целомудрия от мужчин так и не вошло в общественное сознание в той же мере, что требование целомудрия от женщин (вернее, воззрения мирян накладывались на учения церкви о женской сексуальности и укрепляли его, но не совпадали с мнением церкви о мужской сексуальности).

За блуд церковь предусматривала иногда довольно позорные наказания – например, обязывала любовников определенное число раз обойти церковь со свечой в руке. Однако нельзя не задаться вопросом, насколько это можно считать наказанием: с учетом того, насколько слабо общество протестовало против сексуальной активности мужчин, действительно ли так позорно было бы предстать перед людьми блудником? Это был не позорный столб, и общество тоже не было пуританским. У средневековых мужчин была не такая сексуальная свобода, как, скажем, у древнеримских – учения церкви по крайней мере внушили людям мысль, что им есть что прятать и в чем исповедоваться, – но все же разница между ними была не такой большой. Средневековые европейские евреи поощряли детей жениться в молодом возрасте, по крайней мере в среде элиты, и в целом считали брак разумным ответом на сексуальное искушение.

Нас не должно удивлять то, что взгляды на сексуальную активность молодых мужчин у молодежи и у старейшин различались: такой феномен можно встретить во многих социумах. Когда средневековые авторы критиковали мужчин за блуд, это часто было связано не с греховностью их действий или тем, что они искушали других (как это было в случае женщин), но скорее с тем, что они нарушали социальный порядок. Те, кто занимался сексом с женами или дочерями других мужчин, нарушали патриархальную систему, которая вверяла конкретным мужчинам контроль над их женщинами. Они также могли подрывать мужскую социальную иерархию, когда отец или хозяин должен был контролировать поведение молодого мужчины (включая его выбор супруги), а гильдия или клан должны были контролировать зрелых мужчин. В некоторых случаях мужское сексуальное поведение могло подрывать и божественный порядок вещей – например, когда мужчина вступал в отношения с монахиней, или женщина – со священником, или пара занималась сексом в церкви, или евреи поддерживали сексуальную связь с христианами: в Венеции XV века и, по-видимому, в других местах тоже такие поступки могли считать преступлением против Бога. Однако такие обвинения встречались нечасто. По большей части мужской блуд одновременно был под запретом и вполне в порядке вещей.

Отчасти мы можем представить, насколько общество ценило мужскую гетеросексуальную активность, по именам и прозвищам. В английских документах конца XIII – начала XIV века можно встретить множество прозвищ, которые позволяли установить личность человека до того, как повсеместно стали использоваться фамилии. В число налогоплательщиков здесь включали всех, кто обладал движимым имуществом определенной стоимости, – разумеется, не всех крестьян, но по крайней мере самых зажиточных. Имена мы можем почерпнуть также и из других источников, включая судебные протоколы и налоговые документы. Поразительно, сколько имен с сексуальным подтекстом признавали официально – так, что их использовали в подобных документах, а не просто в бытовой речи. Можно привести несколько примеров таких прозвищ: Баллок («яичко»), Добедам («соблазнитель женщин»), Левелонс («поднимающий копье»), Грантамур («большая любовь»), Койледор («золотые яйца»), Клокунт[192] (оставим без комментариев), Кольтепинтель («пенис жеребца»), Витепинтель («белый пенис»), Сильвирпинтель («серебряный пенис»), Ассболлок («ослиные яйца»), Плаккероз («срывающий розу», метафора к половому акту), Прикетайл («проникай-в-вагину»), Светабедде («сладкий в постели»), Лувеледи («люби-дам»), Стрекелеведи («гладящий даму»). Некоторыми прозвищами мужчину могли наградить в насмешку, а они прилипли – но, пожалуй, так было не во всех случаях: многие прозвища явно отражают неуклюжее восхищение мужчиной. Может, церковь и опасалась мужской сексуальности и пыталась контролировать ее, но миряне чаще относились к ней спокойно.

Доминирование и сексуальные возможности

Привилегированность мужчин подразумевала, что неженатые мужчины подвергались меньшему порицанию за блуд, нежели их партнерши. Это также значило, что как холостые, так и женатые мужчины зачастую вступали в асимметричные с точки зрения социального класса и власти отношения. Аристократы имели возможность поддерживать сексуальные отношения с женщинами других социальных групп – иногда на короткий срок, но иногда и надолго. Примером может послужить герцог Нормандии Роберт I, отец Вильгельма Завоевателя (которого также звали Вильгельм Бастард, поскольку его родители не состояли в браке). Дочь придворного (возможно, она была дочерью кожевника, как утверждали злопыхатели) родила Роберту I двоих детей, сына и дочь, которых он признал; сын впоследствии стал его наследником. То, что внебрачный сын смог унаследовать престол, было связано с особенностями нормандских обычаев. Брак more danico («на датский манер»), то есть нехристианский брак, который не являлся нерасторжимым и, скорее всего, подразумевал многоженство, оставался не так далеко в прошлом. Норманны принесли с собой этот скандинавский обычай за полтора века до того, и хотя такие отношения больше не признавались брачными, родившиеся в них дети получали возможность унаследовать власть в отсутствие законных наследников – хотя иногда им приходилось бороться за это право. Согласно мусульманским законам, сыновья принадлежащих мужчине рабынь имели те же права на наследование, что и рожденные в законном браке.

Чаще всего такие дети не могли быть наследниками своих отцов, но в течение всего Средневековья в христианских обществах незаконнорожденные дети аристократов получали земли и титулы (мальчики) и заключали брак с другими аристократами, чуть менее знатными. Такие дети не бросали тень на репутацию своих отцов, и в средневековых источниках указание на то, что они рождены вне брака, никогда не подавалось как причина их не признавать. Король Англии Генрих I (1069–1135), единственный законный сын которого умер в молодости (что привело после смерти Генриха к гражданской войне между его дочерью Матильдой и племянником Стефаном), имел шесть конкубин и двадцать незаконнорожденных детей – по крайней мере это те, о которых мы знаем, – но он все равно считался добрым христианином, преданным церкви. Уильям Мальмсберийский даже писал о нем, что:

Всю жизнь он был совершенно свободен от плотских порывов, бросаясь в объятия женщин (как я слышал от тех, кто знает точно) от любви к зачатию детей, а не для удовлетворения страсти; ибо он считал ниже своего достоинства идти на поводу у удовольствий, если только его королевское семя не выполнит то, что предназначено ему природой[193].

Сомнительно, что его действиями руководил именно этот мотив, поскольку Генрих только следовал принятым в тогдашней аристократической среде моделям мужского поведения.

Авторы церковных хроник могли оправдывать королей, как Уильям Мальмсберийский для Генриха I, или других знатных мужчин. Жорж Дюби утверждал, что «Хроника графов де Гин и сеньоров д’Ардр» Ламберта Ардрского, написанная в начале XIII века во Фландрии, даже превозносила сексуальную распущенность мужчин. Дюби рассматривает текст Ламберта как отражение позиции аристократов – или как такое изображение действительности, каким его хотели видеть его покровители. И действительно, для Ламберта рождение у знатного мужчины внебрачных детей до свадьбы кажется вполне обыденным. Но даже Ламберт в некоторой степени пытается оправдать их поведение точно так же, как Уильям Мальмсберийский пытается оправдать поведение Генриха I. Ламберт утверждал, что он пишет свою хронику для Бодуэна II Гинского и его сына, но он не превозносит сексуальную активность Бодуэна. Напротив, он вкладывает описание его сексуальных похождений в уста его врагов:

Как говорят, он был столь горяч с молодыми девушками и в особенности девственницами, что ни Давид, ни сын его Соломон не могли быть равными ему в развращении стольких молодых женщин, ни даже Юпитер не сравнится с ним, когда его изощренные лести обрушиваются на девушек[194].

Ламберт называет их лжецами, хотя в итоге так и не отрицает эти обвинения открыто. Эти слова выглядят так, как будто Ламберт скорее пытался оправдать репутацию Бодуэна, нежели прославить ее. Но даже если сексуальная распущенность и наличие внебрачных детей скорее прощались, чем превозносились, это было верно в первую очередь для аристократов.

Но не только аристократы заводили детей с подчиненными им женщинами. Флорентийский торговец Грегорио Дати, живший в XV веке, например, записал в дневнике, что у него было двадцать пять детей от трех из его четырех жен, а еще сын от татарской рабыни Маргариты. Рабыня жила не в его флорентийском доме, а в Валенсии, где Дати провел два года. Когда он перечисляет своих детей, он указывает: «Я был холост, когда родился мой первый сын, Мазо», – а не называет его незаконнорожденным. Однако, когда он пишет о рождении сына, он все же указывает, что тот был рожден от рабыни.[195] Тем не менее он привез Мазо во Флоренцию и вырастил в своем доме, где его жена относилась к нему так же, как и к своим детям. Дати в своем дневнике рисует себя крайне благочестивым, но он не выражает никаких сожалений по поводу своих внебрачных отношений. Все считали, что это нормально и вполне ожидаемо от мужчины.

Вследствие дисбаланса власти, присущего сексуальным отношениям между аристократом и служанкой, в них всегда было принуждение – явное или скрытое. Таким образом, невозможно четко разграничить, где отношения были основаны на взаимном согласии, а где было изнасилование. Если отношения продолжались несколько лет и в них родилось несколько детей, мы можем предположить, что женщина до какой-то степени была согласна, но мы не знаем ни какое давление на нее могли оказывать, ни как эти отношения начались. Судебные дела по обвинению в изнасиловании в Средние века и так встречались довольно редко, но обвинений в адрес мужчины в изнасиловании своей собственной служанки почти нет. В прошлой главе мы обсуждали изнасилование с точки зрения женщины; здесь же мы сосредоточимся на положении мужчины. Пастурели – один из жанров средневековой французской литературы – эротизируют идею изнасилования простолюдинки благородным мужчиной. В таких стихотворениях рыцарь встречает пастушку и пытается ее соблазнить; иногда она соглашается, иногда он пытается ее изнасиловать, но ее защищает пастух, а в 38 из 160 дошедших до нас пастурелей он ее насилует. Для описания изнасилования и соблазнения используются одни и те же обороты. Поскольку женщина здесь – простая пастушка, ее согласие мало кого волнует. Например, в одном из стихотворений герой говорит:

И когда я узрел, что ни мои мольбы, ни обещания осыпать ее драгоценностями не могли растопить ее сердце, как бы я ни старался, я повалил ее на траву; она не подумала, что испытает великое наслаждение, и вздыхала, сжимала кулаки, рвала на себе волосы и пыталась вырваться.

Но в конце концов она получает удовольствие: «Когда я уходил, она сказала мне: “Господин, возвращайтесь сюда почаще”»[196]. В пастурелях отражается разница в классовом положении персонажей: господа могли спать с крестьянками и заявлять право на их тело, и крестьяне не возражали. Точно так же Андрей Капеллан в своей работе «О науке куртуазной любви» дает мужчинам рекомендации, как добиться расположения женщин разных социальных классов, но когда доходит до крестьянок, он прямо советует читателю-аристократу: «когда найдешь удобное место, бери искомое не колеблясь и силой прижимай их к себе», поскольку крестьянок словами все равно не убедишь[197]. Возможно, это была ирония, но ее подхватили многие голоса.

В рыцарских романах изнасилование тоже нормализовано. Кретьен де Труа (XII век) в своем «Ланселоте» объясняет обычаи (выдуманного) логрского королевства:

Обычай этот, этот долг

Повелевал всем в старину:

Коль даму, девушку одну

Вдруг рыцарь встретит на дороге,

Воздать почёт ей должен многий,

Чтоб сохранить лицо; сиречь,

Чем даму горести обречь,

Вспороть себе уж лучше глотку.

Но коль обидит кто красотку,

Тот о пристанище забудь,

Изгоем стань и проклят будь.

А если с ней уж спутник есть, то

Страждущий на это место

Тогда лишь ею завладеет,

Когда другого одолеет.

И удоволится тогда

Без унижений и стыда[198].

Разумеется, это не настоящий закон, который существовал где-либо в Европе. Однако это указывает на то, что в мире рыцарских романов важны не желания женщины, а мужской этикет: одинокую женщину насиловать нельзя, но если победить ее защитника в честном поединке, то тогда можно.

Изнасилование существовало не только в литературе: оно было частью обыденного опыта и мужчин, и женщин. Статистическое исследование обвинений в изнасиловании в Венеции показало, что исход судебного разбирательства полностью зависел от контекста. Изнасилование ребенка наказывалось крайне сурово. Изнасиловать замужнюю женщину было хуже, чем вдову. Однако изнасилование взрослой незамужней женщины наказывалось очень легко, и это считалось только этапом ухаживаний или шагом на пути к браку; изнасилование незамужней женщины более низкого социального положения вообще редко влекло за собой наказание. В других итальянских городах тоже выделяли женщин, которые, как считалось, в принципе не могли дать на что-либо согласие, поскольку их сексуальность контролировал кто-то другой, и женщин с дурной репутацией, из-за которой их изнасилование редко считалось серьезной проблемой; штраф за это мог быть таким же, как и за секс с согласия женщины. В Болонье в 1435 году двух еврейских торговцев из Франции обвинили в изнасиловании одиннадцатилетней еврейской девочки и мальчика, «чье имя в данный момент лучше не называть». В болонских архивах с 1400 по 1465 год содержится двадцать пять дел об изнасиловании женщин и шестьдесят семь дел об изнасиловании детей или подростков (среди них было тридцать четыре мальчика и тридцать три девочки), но формулировки здесь разные: в случае девочек и женщин секс был «жестокий и против ее воли», но в случае мальчиков он был просто «содомистским»[199]. В итальянских городах было в порядке вещей отправлять маленьких девочек (в возрасте 7–12 лет) в более состоятельные дома, где они были кем-то между служанкой и рабыней: они должны были работать в этом доме определенное количество лет, и тогда они получат приданое. В 1420 году в Венеции разбиралось дело домовладельца, который изнасиловал такую девочку и понес суровое наказание: здесь подчеркивается, что именно эта девочка была хорошо одета, и с ней обращались как с членом семьи. Однако это необычайно строгое наказание только обнажает контраст с более привычной ситуацией, когда служанки были доступны главе дома и другим живущим в нем мужчинам. Как мы уже говорили в Главе 4, в отношении рабынь это тоже было верно.

Но женщины подчиненной социальной группы были зачастую доступны для секса мужчинам доминирующей группы, даже если они не были рабынями. Например, в мусульманской Испании мусульмане и евреи нередко имели конкубин-христианок, тогда как в христианской Испании у христиан и евреев были конкубины-мусульманки. Власти в основном пеклись о защите «своих» женщин, не допуская их к сексу с иноверцами, а что делали при этом их мужчины, их мало волновало. Они могли порицать межэтнические или межрелигиозные связи между своими мужчинами и другими женщинами, но обычно не наказывали их. Четвертый Латеранский собор в 1215 году постановил, что евреи и «сарацины» (мусульмане) во всех христианских государствах должны носить особые одежды, чтобы ни христиане, ни христианки не могли по незнанию вступить в сексуальные отношения с иноверцами.

С точки зрения маскулинности как гендерной идентичности (а также ее связи с сексуальностью) между блудом и изнасилованием разницы было немного, если только мужчина не насиловал женщину из защищенной категории. Это было связано как с классовыми, так и с гендерными привилегиями. В некоторых случаях, как при вспышке групповых изнасилований в Дижоне XV века, изнасилование было восстановлением гендерной субординации: женщины не должны были заниматься сексом вне брака, служанки не должны были спать с господами, а жены не должны были оставаться на пару дней в одиночестве без присмотра мужей. За любой такой проступок женщину можно было наказать изнасилованием. Такое изнасилование могло быть направлено против мужа или любого другого мужчины-опекуна жертвы, хотя физически при этом страдала именно она; изнасилование несло символическое значение в контексте властных отношений между мужчинами. Но во многих случаях изнасилование было выражением власти не только над женщинами, но и над подчиненным социальным классом в целом: особенно ярко это видно тогда, когда нам очевидно, что речь идет об изнасиловании, но средневековые люди его таковым не считали.

Изнасилование было не только половым актом, а еще проявлением классовых привилегий и актом насилия против женщин (как мы говорили в Главе 4): оно также было направлено против семьи женщины и семейной чести. В этом контексте согласие женщины тоже не имело значения: важно отсутствие согласия семьи. Один такой пример мы находим в свидетельствах о вторжении мусульман в Испанию в 711 году. Согласно этой истории, последний король вестготов Родерих не только узурпировал престол в обход сыновей предыдущего короля, но и изнасиловал дочь влиятельного градоправителя, который отомстил ему, позвав арабских завоевателей. Проверить эту историю трудно, но вряд ли она исторически достоверна. Тем не менее здесь важно, что ее считали вполне возможной, и разные хронисты пересказывали эту историю, поскольку это объясняло, как кто-либо мог предать своего короля и свою веру. В этих текстах не обсуждается ни согласие дочери градоправителя, ни изнасилование. Напротив, в них подчеркивается, что Родерих взял дочь против воли отца, унижая ее социальное достоинство: «Король Родерих в пылу схватил ее не как жену, но как конкубину, ибо казалась она ему прекрасной»[200]. Изнасилование становится одним из примеров моральной слабости последнего короля вестготов, наказанного за это Господом посредством мусульман.

Средневековая гендерная система допускала у мужчин распущенность, которую порицала у женщин, и это оказывало определенное давление на мужчин, которые постоянно должны были доказывать свою мужественность. Сексуальная активность и насилие были не единственными способами доказать ее; самоконтроль и честность также считались мужскими чертами, равно как и возможность содержать семью. Но последнее также требовало от мужчины сексуальной активности, чтобы можно было родить детей, которых потом нужно будет обеспечивать. Секс и насилие оставались важным способом демонстрации маскулинности в Средние века, и мужчины часто прибегали к возможности объединить их в одном действии.

Гендерные роли и мужская сексуальность

Во многих средневековых текстах об изнасиловании согласие женщины не имело никакого значения, поскольку в любом случае она пассивная партнерша, с которой что-то делают, которая претерпевает действие. Во многих случаях мужчина считался активным, пенетрирующим партнером, и из-за этого и согласие на секс, и гендер второго партнера не имели никакого значения. Средневековая Европа не вполне следовала древнегреческой традиции, для которой с точки зрения морали не было никакой разницы между тем, пенетрировал ли он женщину или мальчика (или юношу), коль скоро он был активным партнером: это было только дело вкуса. Тем не менее элементы этой традиции находят свое отражение и в средневековой культуре.

Некоторые могли считать, что активный мужчина будет оставаться мужчиной независимо от гендера его пассивного партнера, поскольку понятия гомосексуальной идентичности, основанной на выборе партнера, тогда не существовало. Иными словами, мужчину определяли не предпочтения в гендере партнеров, а роль, которую он играл в половом акте. Сегодня мы часто называем мужчин, которые предпочитают секс с другими мужчинами, геями независимо от того, какую роль они играют в половом акте. В Средние века такой категории не существовало. Если мужчина и женщина, занимаясь сексом, в глазах средневекового общества не совершали одно и то же действие, то же было верно и для двух мужчин. Например, когда обвиненный в ереси Арнольд Верньольский признался в своих преступлениях перед Инквизицией, он описал свои сексуальные отношения с другими мужчинами, тщательно подбирая слова таким образом, чтобы подчеркнуть, что активны были оба: «Каждый из них по разу совершил содомский грех» или «Он совершил содомский грех с Гильомом Росом, а Гильом с ним»[201].

Дэвид Гальперин описал четыре категории «мужской сексуальной и гендерной девиации», которые можно встретить в исторических обществах, где не было концепции гомосексуальности. Первая – женоподобие. Однако, как указывает Гальперин, женоподобие не всегда связывается с мужскими однополыми отношениями; в античности и иногда в средневековом мире женоподобный мужчина был донжуаном, которым слишком много времени проводит в компании женщин, а не в компании мужчин. Вторую категорию – «педерастия или активная содомия» – мы встречаем в Средние века, но активного содомита не считали немужественным, и о нем не думали, что он предпочитает исключительно мужчин. Третья категория – мужская дружба и любовь – особенно часто встречалась в монастырях, но ее можно обнаружить и в других местах. Мужчины, которые чувствовали и выражали любовь друг к другу, иногда впадали вместе в содомский грех, но средневековые источники не приравнивают эти две категории друг к другу; они могут пересекаться, но все же они разные. Наконец, четвертая категория Гальперина – это гендерная инверсия, то есть мужчины, которые играют пассивную роль. Это не то же самое, что женоподобность, хотя, опять же, эти две категории могут сильно пересекаться. Гальперин считает, что только одна из этих четырех категорий может составлять сексуальную ориентацию, и эта категория была крайне важна для понимания того, как средневековые европейцы интерпретировали мужское сексуальное поведение. Мужчина, который играл пассивную роль, не предпочитал мужчин: он предпочитал быть женщиной.

Примеры всех этих категорий мужской сексуальной и гендерной девиации можно встретить в текстах арабского писателя аль-Джахиза, багдадского придворного.

Он пишет о евнухах:

Поразительно то, что, несмотря на свое перемещение из сферы мужских черт в сферу женских, они не подвержены женоподобию (takhnīth)… И что в них в связи с этим еще более поразительно, так это то, насколько распространена среди них пассивная гомосексуальность (hulāq) несмотря на редкость меж ними женоподобия[202].

Он полагал, что отсутствие мужских гениталий, женоподобие и сексуальная пассивность должны наблюдаться вместе, но он был достаточно непредвзят, чтобы заметить, что в данном случае это не так. Век спустя при династии Аббасинов, артистам, переодевавшимся в женщин – муканнатун, – запрещали входить в женские покои; они иногда женились, но считалось, что они должны быть пассивными партнерами для других мужчин. Аль-Джахиз приводит множество цитат из арабской и персидской поэзии IX века, где встречаются и любовные послания к мальчикам, и грубая сексуальность:

Мне пизда не нужна.

Ебаться – омерзительно.

К пизде обращаются

Только бедные и нуждающиеся.

Так что если уж трахаешь, то трахай

Безбородого юнца с кожей белой, как слоновая кость.[203]

Здесь, как и в христианском обществе, существовала разница между религиозными учениями и придворными обычаями, и мы не знаем, насколько популярные практики отражали либо то, либо другое. По-видимому, выбор в пользу молодых людей, а не женщин, не делал мужчину женоподобным или тем, кого мы сегодня назвали бы «гомосексуал», хотя Хью Кеннеди утверждает, что такое предпочтение рассматривалось как непреднамеренное, перманентное и определяющее идентичность человека. Следовательно, «мужское гомосексуальное поведение» не было единой категорией, равно как и «содомия». Однако мы можем делать некоторые выводы о том, как типичный обыватель – не богослов – понимал разные типы сексуальных отношений, в которые вовлекались мужчины, и кем были эти мужчины: для этого мы можем рассматривать оскорбления, которыми они обменивались друг с другом. О таких оскорблениях мы знаем в первую очередь из тех дел, где один человек подавал в суд на другого за оскорбление. Репутация в Средние века была крайне важна, от нее могло зависеть экономическое положение человека (в английском языке значение слова credit сменилось с «вера» на «репутация» и «достаточная благонадежность для дачи ссуды»). Таким образом, оскорбление могло быть не простой перебранкой, но нанести реальный ущерб. Такие дела разбирались в церковных, а не светских судах.

До нас дошло некоторое количество таких документов из Англии периода позднего Средневековья; здесь поразительно то, насколько мало против мужчин направлено сексуализированных оскорблений – или по крайней мере таких, на которые жаловались в суд. Если соседи поносили женщину, они чаще всего ссылались на ее сексуальное поведение и называли ее шлюхой или потаскухой. Однако мужчин чаще всего оскорбляли сомнениями в их честности, называя их ворами или иным образом указывая на их неблагонадежность. В тех протоколах лондонских судебных разбирательств, которые до нас дошли, сексуальные оскорбления мужчин чаще всего касаются поведения связанных с ними женщин – например, «рогоносец». Возможно, мужчины чаще жаловались в суд на оскорбления, которые напрямую влияли на их заработок, то есть которые ставили под сомнение их честность в ведении дел, а с сексуальными оскорблениями разбирались иными способами, но у нас слишком мало данных в пользу этой теории. Женщины обращались с подобными оскорблениями в суд, чтобы получить публичное подтверждение тому, что их честь не запятнана, а если мужчины в суд не обращались, это указывает на то, что либо в Лондоне мужчин редко оскорбляли обвинениями в сексе с другими мужчинами, либо это их мало волновало. В протоколах лондонских церковных судов из пяти тысяч дел о поругании чести, заслушанных в конце XV века, только одно было связано с мужским гомосексуальным поведением и только в одном речь шла о реальной содомии (а не обвинении в содомии).

Касательно Исландии мы располагаем данными из художественной литературы, а не судебных протоколов, и, по-видимому, здесь оскорбления насчет сексуальной связи мужчины с другими мужчинами были одними из самых порочащих. Однако все эти оскорбления объединяет одна особенность. Сказать, что мужчина был активным партнером, – не оскорбление: если мужчина ведет себя как женщина или позволяет использовать себя в женской роли – вот это проблема. Слово argr, которое означало пассивного мужчину в половом акте с другим мужчиной, также значило «трус»: в цивилизации эпохи викингов для мужчины не было худшего оскорбления.

Согласно исландским и норвежским законам, сравнение мужчины с самкой любого животного относилось к тем оскорблениям, за которые в качестве наказания полагалось объявление вне закона. Согласно одному из норвежских законов,

«Ниже следуют оскорбительные замечания, за которые полагается выплата полной компенсации. Первое оскорбление – когда мужчина говорит о другом мужчине, что тот родил ребенка. Второе – когда он говорит, что мужчина был использован в роли женщины. Третье – когда он уподобляет мужчину кобыле, или называет его потаскухой или шлюхой, или уподобляет его самке любого животного. За все эти слова он должен выплатить мужчине полную компенсацию; но за перечисленные мною выше изречения мужчина также вправе искать снятия оскорбления кровью или требовать объявления обидчика вне закона»[204].

Согласно исландским законам, мужчина имел право на убийство за оскорбление одним из трех слов, и все три намекают на пассивную роль в половом акте (два значат «быть сексуально использованным мужчиной», а третье значит склонность к трусости, женоподобию и пассивности в сексе).

В самих сагах чаще всего встречаются либо обвинения в трусости, либо в пассивности. Последние включают в себя: «Как говорят, ты жена великана со Свиной Горы и каждую девятую ночь он приходит к тебе как к жене[205]» – абсурдное оскорбление, из-за которого не получилось покончить с распрями; обвинение в том, что жеребец покрыл кобылу, на которой ехал мужчина, и, возможно, самого всадника тоже; а в ответ на угрозу устроить засаду на горном перевале – «С твоей стороны будет серьезной ошибкой закрыть для меня перевал, так что я со своими соратниками не смогу там проехать, хотя ты не сумел удержать закрытым перевальчик между твоими собственными ягодицами»[206].

В другом исландском сказании мужчина восхищается гравированным топором, принадлежащим норвежскому королю:

«Король тотчас же это заметил и спросил Халли, нравится ли ему топор. Халли ответил, что очень нравится.

«Видел ли ты когда-нибудь лучший топор?»

«Не думаю», – ответил Халли.

«А ты позволишь себя трахнуть в обмен на этот топор?» – спросил король.

«Нет, – ответил Халли, – но мне кажется вполне нормальным, что ты хочешь продать топор за ту же цену, что сам уплатил за него».

«Да будет так, Халли, – сказал король. – Бери его и владей им достойно: он был подарен мне, и я дарю его тебе».[207]

Юмор состоит в том, что мужчина нашелся с ответом и смог вернуть королю оскорбление, но завуалированно. Однако ни в одной из этих историй говорящий не рассчитывает на то, что его оскорбление будет понято в буквальном смысле. Никто не верил, что другого мужчину анально изнасиловал великан. Такие оскорбления скорее были самоисполняющимися обвинениями в трусости. Если мужчина не отвечал на них физическим насилием, то смысл оскорбления – если не его буквальное прочтение – был верен: он был трусом. Такие оскорбления были запрещены законом, поскольку они нарушали мирную жизнь. В Исландии пассивная роль в половом акте была связана не с грехом, а с недостатком мужественности. Не было оскорблением сказать, что у мужчины был секс с другим мужчиной, если он был активным партнером.

Содомия и инаковость

Гомосексуальное поведение между мужчинами могло стать почвой для оскорбления – хотя зачастую только в адрес мужчины, игравшего пассивную роль. Его также можно было использовать для социальной критики обществ, которые средневековые европейцы хотели изобразить как «другие». Это могло быть любое общество: например, после нормандского завоевания Англии Гиральд Камбрийский, сам наполовину нормандец, выступил с нападками на нормандцев, которые, как ему казалось, слишком офранцузились:

Тот неназываемый, омерзительный грех нормандцев, который они позаимствовали у французов, был столь силен именно в этом нормандце, что он выступал в этом отношении знаменосцем для всех остальных[208].

Другие английские авторы на протяжении всего XII века также использовали отсылки к содомии в рамках критики всего французского, но содомию не противопоставляли влечению к женщинам: любые сексуальные излишества считались признаками изнеженности и чрезмерно пышного образа жизни, который критиковали и отвергали как чужеродный.

Кроме того, с содомией связывали и еретиков – возможно, из-за того, что катаров обвиняли в нерепродуктивных, «противоестественных» сексуальных практиках. В Германии периода позднего Средневековья слово Ketzer («еретик») часто использовали в значении «содомит», и «совершить друг с другом ересь» было эвфемизмом для мужского однополого соития, как в одном регенсбуржском деле, где мужчину обвинили в «ереси с несколькими мужчинами и мальчиками»[209]. Распространенность этого слова может отражать тот факт, что содомия рассматривалась не просто как светское преступление, но была глубоко связана с грехом и считалась – по крайней мере властями – преступлением против Бога.

Христианские тексты особенно часто обращаются к обвинениям в содомии при обсуждении ислама, чтобы подчеркнуть инаковость мусульман. В европейском христианстве существует долгая традиция приписывания мусульманам содомистских практик; один из наиболее ранних таких текстов – это «Пелагий» Хросвиты Гандерсгеймской о христианском юноше, который предпочитает умереть мучеником, нежели поддаться на сексуальные домогательства эмира Кордовы. В письме, которое якобы было отправлено византийским императором Алексеем I Комнином не позднее 1098 года, в котором жителей Западной Европы призывают отправиться в крестовый поход против мусульман в Святую Землю, среди всех прочих преступлений неверных указано:

Они содомизировали и тем самым осквернили мужчин всех возрастов и статусов – мальчиков, подростков, молодых мужчин, стариков, аристократов, слуг и – наихудшее преступление, вопиющее злодейство! – клириков и монахов, и даже епископов! Стыд и позор! С начала времен неслыханное дело! Они уже уничтожили одного епископа этим гнусным грехом[210].

По словам Алексея, это было не единственное сексуальное преступление мусульман: изнасилование матерей и дочерей предваряет в этом списке содомию, и все это скорее попытка приписать врагу все самые ужасные преступления, которые только можно придумать, нежели точное описание их порядков. В свете того, что однополые сексуальные отношения часто использовались как средство критики мусульманских обществ и что в восточноазиатских культурах раннего Нового времени содомия сурово преследовалась, пожалуй, несколько удивительно, что средневековые повествования путешественников о Монголии, Китае, Бирме, Индии и Юго-Восточной Азии не ссылаются на нее постоянно.

Среди западноевропейских христиан больше всего контактировали с мусульманами испанцы, а они – по крайней мере в более ранний период – не выделяли содомию как присущий мусульманам грех. Многие мусульманские авторы порицали однополые отношения во многом так же, как и христиане. Некоторые авторы мусульманской Испании детально обсуждали однополые отношения, но всегда как преступление. Ахмад ат-Тифаши, североафриканский мусульманский автор, живший в XIII веке, начинает свою главу об однополых отношениях с такого замечания:

«Следует помнить о том, что многие интеллектуалы, равно как и большая часть членов высшего общества, вступают в гомосексуальные отношения. Как следствие, мы сочли за мудрость не указывать здесь их имен, чтобы не запятнать их популярность.»

Такое поведение широко распространено, но не вполне допустимо. Ахмад ат-Тифаши постоянно напоминает нам о том, что секс с женами и рабынями допустим, но с мужчинами – нет[211].

Хотя гомосексуальное поведение в исламе официально не допускалось точно так же, как в христианстве, якобы написанное Алексеем письмо следует традиции выставления мусульман содомитами, которая сохранялась в течение всего Средневековья. Гийом Адам в XIV веке критиковал христиан, которые продавали мальчиков в рабство мусульманам для сексуальных целей:

И когда они находят подходящего телом мальчика – христианина или тартарина, они выставляют его на продажу, и для тех, кто склонен к греховности такого рода, – а именно их разыскивают продавцы – такой товар никогда не бывает слишком дорог. Купив таких мальчиков, они наряжают их в шелка и золото, как статуи, а их тела и лица часто омывают в купальнях; их потчуют роскошными блюдами и изысканными напитками, чтобы сделать их пухлее, розовее и пышнее, и так они становятся соблазнительнее и могут удовлетворить всю похоть сарацин. И когда эти распутные, гнусные, омерзительные люди, сарацины, развратители человеческой природы, видят этих мальчиков, в них незамедлительно разгорается похоть, и они, как безумные псы, мчатся выкупать этих мальчиков для себя, чтобы обойтись с ними по своему злодейскому обычаю[212].

Приписывая «сарацинам» содомистские желания – в частности, содомию с изнасилованием христианских мальчиков, – христиане демонизировали мусульман. Позднее авторы ссылались на эти представления, чтобы подчеркнуть упадок исламской цивилизации, а не ее греховность, таким образом объясняя реконкисту.

Подозрение в содомии помещало в категорию «иных» не только мусульман. Талмуд предупреждал, что нельзя доверять воспитание детей «безбожникам», то есть неевреям. Северофранцузский автор Раши (1040–1105), один из крупнейших средневековых комментаторов Талмуда, пояснил: это связано с тем, что учитель может попытаться склонить ребенка к половому акту. Упоминания «безбожников» и «языческих» обычаев могли быть завуалированной отсылкой к христианам. Мусульмане попадали под подозрение точно так же, как и христиане: в XIII веке один иберийский еврейский автор писал, что «исмаилиты» (арабы или мусульмане) практиковали ритуальную мужскую проституцию. Повсюду в Талмуде четко говорится, что «Израиль не подозревается в половых связях между мужчинами или зоофилии», – иными словами, те пассажи, которые позволяют заподозрить еврея в совершении таких преступлений (например, запрет холостым мужчинам учить детей), нужно интерпретировать иным образом. В частности, приведенный выше запрет объясняется тем, что учитель может вступить в отношения с матерью своих учеников.

Христиане демонизировали евреев иным образом: считалось, что они представляют собой угрозу христианским женщинам, а не мужчинам. Когда Четвертый Латеранский собор в 1215 году постановил, что все евреи должны носить на одежде отличительные знаки, это обосновали тем, что христианки не должны по незнанию вступать в сексуальные отношения с евреями. Исследование еврейских общин в средневековой Умбрии показывает, что это беспокойство было небеспочвенным: многие евреи в самом деле вступали в сексуальные, даже любовные отношения с христианками, хотя женились на еврейках в рамках договорных браков. Формально наказанием за такие отношения должна быть смерть, но на практике все ограничивались только штрафами. Страх перед такими отношениями был одной из причин, которые по крайней мере внешне повлияли на насильственное обращение испанских евреев в христианство и изгнание из Испании всех, кто того не сделал. Доступ к телу христианок, как мы говорили в Главе 4, в период позднего Средневековья был основанием для проведения важной границы между своими и чужими социальными группами. В начале XV века проповедники вроде Викентия Феррера обращались к этому аргументу, обосновывая необходимость полной сегрегации евреев и мусульман от христиан. Еще раньше в Европе общее недоверие к евреям могли выражать в связи с сексуальностью: например, когда Гвиберт Ножанский описывает злодея графа Жана Суассонского, который «мог отвергнуть свою молодую и прекрасную жену ради забав с морщинистой старой ведьмой», причем эти забавы происходили в доме у одного.[213] Однако евреев не связывали с однополыми отношениями.

Содомия и грех

Бо2льшая часть наших знаний о средневековых мужчинах, занимавшихся сексом с другими мужчинами, опирается на тексты тех людей, которые беспокоились о нравственности христианского общества. Понятие «грех против природы» не всегда подразумевало содомию, но часто выступало в качестве синонима к ней. Однако содомия обозначает не только секс между двумя мужчинами: это был противоестественный акт, поскольку он бесплоден, так что слово «содомия» могло означать любой половой акт, в результате которого невозможно рождение детей. Некоторые славянские авторы считали содомией позицию «женщина сверху»; с другой стороны, они считали интрафеморальный (между бедрами) половой акт между двумя мужчинами сродни мастурбации, но не таким серьезным проступком, как анальный секс или гетеросексуальное прелюбодеяние. В Западной Европе Вильгельм Перальд в своем широко цитируемом трактате классифицировал грехи против природы по двум видам – гетеросексуальный вагинальный половой акт в необычной позиции или эякуляция куда-либо, кроме влагалища. Если закрыть глаза на первый тип грехов, к которому нечасто обращались цитировавшие Перальда авторы, остается ясным, что анальный половой акт (или оральный, хотя он встречался реже или по крайней мере реже обсуждался) считался прегрешением против природы независимо от пола партнеров. В этом грехе возмутительно то, что такой секс был нерепродуктивным, что противоречило мнению церкви о том, что секс должен быть неразрывно связан с деторождением. Если в сексе участвовали двое мужчин, это нарушало гендерный порядок, определяя мужчине женскую роль, но не всегда в нем должны были участвовать только мужчины.

Было бы лицемерием утверждать, что слово «содомия» всегда использовалось в таком широком смысле, что мы не можем сказать, что именно оно подразумевало в тех или иных обстоятельствах. Бо2льшую часть времени это слово использовали явно для обозначения анального секса между двумя мужчинами, хотя более общего значения оно при этом не потеряло. Когда группу мужчин, например тамплиеров, обвиняли в сексуальных отношениях друг с другом в рамках еретических практик, современники называли это содомией. Даже если в формальных обвинениях использовались понятия вроде carnaliter commiscere («смешаться плотски»), хронисты приравнивали это к содомии. Подобные обвинения были обычным делом в судебных процессах над еретиками, и их нельзя рассматривать как доказательство вовлеченности обвиняемых в такие практики, но мы можем считать их указанием на то, что именно средневековые люди понимали под категорией содомии.

С периода раннего Средневековья до нас дошло несколько пенитенциалов и законов против содомии, но эти тексты не вдаются в подробности насчет самого греха – они только указывают конкретные епитимьи за анальный и интрафеморальный половой акт в зависимости от возраста партнера. Наказания были сравнимы с наказаниями за иные сексуальные преступления вроде прелюбодеяния. Однако масштабная христианская критика содомии началась в XI веке с Петра Дамиани. Дамиани особенно яростно нападал на клириков, которые впадали в этот грех. Содомия как секс между мужчинами действительно на протяжении всего Средневековья ассоциировалась с клириками – возможно, потому, что они были не женаты, а возможно, потому что монастырь предоставлял возможности для построения особенно близких отношений между мужчинами. Изображения Ганимеда на капителях колонн средневековых монастырей указывают на то, что аббаты считали это большой проблемой. На протяжении всего Средневековья священников и монахов высмеивали не только за их гетеросексуальные похождения, но и за любовь к мальчикам. Уолтер Мап цитирует одного аббата ордена цистерцианцев, который рассказывал, как Бернард Клервосский пытался сотворить чудо и оживить мертвого мальчика: он возлег на него на постели и молился, но тщетно. Уолтер затем отмечает: «Поистине он был несчастнейшим из монахов; ибо никогда я не слышал, чтобы монах возлег на мальчика, и мальчик не восстал бы следом за ним»[214]. К XV веку обвинения священников в содомии стали одним из аргументов, которые английские лолларды (еретическая группа) использовали в своей критике церкви и, в частности, требования целибата для священников:

«Требование о воздержании, прилагающееся к священническому сану, которое первоначально было принято в ущерб женщинам, подталкивает к содомии всю Святую Церковь»[215].

Византийская церковь, которая не требовала безбрачия клириков, в основном переживала насчет однополых отношений в монастырях. Это не значило, что среди мирян гомосексуальное поведение было допустимым: разумеется, оно было запрещено определенными церковными канонами. Однако средневековые комментарии к этим канонам не так подробны и полны примеров, как комментарии по другим вопросам. По-видимому, этот вопрос меньше заботил власти после V века – возможно, поскольку это поведение терпели, пока оно не становилось известно всему обществу. Византийскому обществу также был известен обряд адельфопоэзис, который одни считали духовным братством, а другие – однополым союзом вроде брака. Церковь его не одобряла; его основная цель, по-видимому, не сводилась только к сексу, но он мог создать между людьми тесную связь, в которой зачастую возникали сексуальные отношения.

На Западе Фома Аквинский подробно исследовал прегрешения против природы, утверждая, что определенные действия противоестественны, поскольку они «не полезны роду человеческому»[216]. Другие университетские авторы, однако, были настроены более мирно. «Натурфилософы» (условно – средневековый аналог ученых) разбирали приписываемый Аристотелю вопрос о том, почему мужчины, «с которыми совершается соитие» (опять же, секс здесь понимается как нечто, что делают над другим человеком), испытывают удовольствие. Некоторые считали, что пассивная содомия «естественна» для некоторых мужчин, биологическое сложение которых таково, что они ощущают удовольствие от ощущения пенетрации или анальной стимуляции. Например, Пьетро д’Абано примерно в 1310 году писал, что у некоторых мужчин заблокированы проходы, по которым сперма попадает в пенис, в результате чего она накапливается вокруг анального отверстия, и такие мужчины испытывают удовольствие от анальной пенетрации. Хотя для некоторых мужчин это может быть «естественно» – они родились такими, – это все равно противоестественно в том смысле, что это нарушение законов природы. Пьетро сравнивает это со слепотой. Однако у других мужчин страсть к анальной стимуляции произрастает от привычки. Для активного мужчины умеренное семяизвержение было необходимо для поддержания здоровья, но необязательно было извергать семя в какое-то конкретное место.

Данте много пишет о содомии в своем «Аде», хотя первый ее пример – его бывший учитель Брунетто Латини, которого он встречает на пустошах седьмого круга Ада, – не назван содомитом прямо. Однако Вергилий описывает этот пояс для Данте с упоминанием Содома:

Насильем оскорбляют божество,

Хуля его и сердцем отрицая,

Презрев любовь Творца и естество.

За это пояс, вьющийся вдоль края,

Клеймит огнем Каорсу и Содом,

И тех, кто ропщет, бога отвергая.[217]

Убийцы и самоубийцы находятся в первых двух поясах седьмого круга; содомиты и лихоимцы (последние ассоциировались с Каорсой) в третьем. Именно здесь Данте и встречает Брунетто вместе с толпой других грешников, часть из которых названа в тексте Песней 15–16. Вопрос о том, применимо ли к ним упоминание Содома в Песни 11 и следует ли так понимать текст, что они поддерживали сексуальные отношения с другими мужчинами, вызвал горячие споры. Многие исследователи ставили под сомнение такую интерпретацию, поскольку хотели опровергнуть, что Данте вообще уделял много внимания сексуальности, или поскольку они хотели подчеркнуть, насколько расплывчато понятие «содомия», которое нельзя сопоставлять с современным «гомосексуальность». Майкл Камил считал, что художественные изображения Брунетто Латини, особенно в рукописи из замка Шантийи явно подразумевают содомию – такой, как ее понимали в XIV веке.

Латини, очевидно, помещен за свое преступление в Ад, хотя содомиты есть и в Чистилище (Песня 26): их грех состоит скорее в неуемной любви, а не в насилии над природой. Разница между содомитами в Аду и в Чистилище может состоять в том, что первые совращали других, но в Чистилище один грешник говорит: «Наш грех, напротив, был гермафродит[218]». Это указывает на то, что эти мужчины, возможно, действовали согласно своей природе, а не против нее. Очевидно, Данте не был согласен с богословами в том, что содомия – худший грех, так как те, кто попал в Чистилище, когда-нибудь смогут попасть в Рай. Пылающие равнины Ада отсылают к бесплодности, которая, согласно средневековым взглядам, и делала содомию противоестественной и достойной порицания; те же, кто страдает в Чистилище, включая любовников женщин, пытаются искупить свои чрезмерные желания, которые не считаются неестественными, а не за свои действия.

Содомия не только вызывала неодобрение церкви, но и активно преследовалась по закону начиная с XII века. Третий Латеранский собор в 1179 году постановил, что клирики, совершившие «противоестественную невоздержанность, из-за которой «приходит гнев Божий на сынов противления [Еф 5:6] и пять городов были сожжены», должны быть исключены из рядов духовенства или покаяться в монастыре, а миряне должны быть отлучены от церкви[219]. Местные церковные соборы последовали этому примеру, и эта норма была зафиксирована в церковных законах. Некоторые светские правовые системы – в Кастилии, Португалии, некоторых итальянских городах и французских графствах – в течение XIII века начали приговаривать за мужские однополые отношения к смертной казни, хотя до нас не дошли протоколы той эпохи, которые указывали бы на то, что это наказание когда-либо приводилось в исполнение (в XIV–XV веках это уже случалось). Хотя церковь активно осуждала содомию как грех, церковные суды преследовали ее совсем не так активно, как городские. Возможно, церковь не хотела выносить на публику случаи содомии среди клириков.

Некоторые исследователи утверждали, что, хотя содомия была объявлена вне закона, в Средние века содомиты не считались особым типом людей. Если изучить дошедшие до нас документы, то станет ясно, что это не совсем так. Содомию мог совершить кто угодно, и не только с другим мужчиной, однако были мужчины, которые имели явные склонности либо к самой содомии, либо к выбору мужчин в качестве сексуальных партнеров. Например, король Англии Эдуард II был женат имел детей (в их отцовстве не сомневается ни один средневековый источник), включая незаконнорожденного сына, однако известно, что у него были отношения по крайней мере с двумя любовниками. В современных хрониках отношения Эдуарда II с Пирсом Гавестоном не называются «содомией», и Пьер Шапле пишет, что «нигде в “Жизнеописании” [Эдуарда Второго, одной из наиболее подробных современных ему хроник] не содержится указания на то, что между Эдуардом II и Гавестоном произошел неподобающий физический контакт»[220], но они пишут о его неуемной любви к Гавестону. Некоторые источники утверждают, что Эдуард умер из-за того, что ему в задний проход вставили раскаленный прут: это указывает на то, что его считали любителем анального секса, что считалось «неподобающим физическим контактом». Назвать его «гомосексуалом» или «бисексуалом» было бы неуместно, но его увлечение сексом с мужчинами очевидно повлияло на его идентичность, по крайней мере в глазах его хронистов.

Как мы видим из судебных протоколов, такие мужчины не всегда предпочитали секс только с другими мужчинами. В Южной Франции в XIIΙ веке в связи с обвинениями в ереси был допрошен инквизицией, в частности, субдиакон Арнольд Верньольский. Он признался в содомии с несколькими мужчинами. Один из свидетелей, давших против него показания, брат-кармелит Пьер Рекор, утверждал, что:

Когда Пьер спросил его, почему он продолжал вступать в отношения с юношами, когда вокруг было предостаточно женщин, Арнольд ответил, что в те времена, когда сжигали прокаженных, он был в Тулузе и попробовал секс с проституткой. После совершения этого греха его лицо распухло, и он испугался, что сам заразился проказой. Тогда он поклялся с того момента никогда больше не знать женщины; и, чтобы сдержать свою клятву, он вышеописанным образом обращался к юношам. [221]

По крайней мере по словам свидетеля, Арнольд свободно менял партнеров. На современный взгляд кажется, что он слишком рьяно защищается, утверждая, что мальчики только заменяли ему женщин, чтобы его не обвинили в гомосексуализме. Однако причины, по которым он выбирал для секса мужчин, не умаляли его проступков; кроме того, свидетель счел этот аргумент вполне нормальным. Английская транс-проститутка Джон/Элеанора Райкенер после ареста описывал свои сексуальные похождения в роли женщины с разными мужчинами, но и с женщинами тоже. Про него тоже нельзя сказать, что у него были исключительно гомосексуальные предпочтения.

Поскольку содомия считалась действием или действиями, которые мужчина мог совершить, а не отдельной ориентацией, она не связывалась с каким-либо меньшинством, но рассматривалась как более общая угроза. Тексты для исповедников описывали ее как грех, в который может впасть любой: они утверждали, что исповедник должен спрашивать о нем с осторожностью, поскольку даже простой вопрос может вложить человеку в голову соответствующие идеи и желания. Роберт Фламбурусский наставлял исповедников спрашивать: «Оскверняла ли тебя похоть? Противоестественная? С мужчинами? С монахами или мирянами?», но предупреждал, что не нужно быть слишком дотошным: «Я никогда не упомяну ему ничего такого, что может побудить его к греху, но только то, про что каждый знает, что это грехи»[222]. По всей Европе упоминается «неназываемый грех», что также указывает на то, что даже называть его считалось опасным – возможно, поскольку это могло ввести человека в искушение.

Такое отношение к содомии было очень показательно. Содомия может быть наихудшим грехом – грехом, который нельзя называть, – но в то же время она была необычайно притягательным грехом, который мог искушать каждого. В этом отличие средневековых взглядов от современных, согласно которым у людей есть соответствующие склонности (хотя и в современном дискурсе можно встретить опасения, что если толерантно относиться к гомосексуальности, больше людей захочет быть гомосексуалами). Медик Жак Деспар, живший в XV веке, также предупреждал, что:

Можно было бы… перечислить несколько видов содомитских совокуплений, которыми злоупотребляют как мужчины, так и женщины… но я счел более благоразумным хранить молчание, чтобы человек, в природе которого легко поддаваться злу и новым соблазнам, не попытался, узнав о них, попробовать их на деле и тем самым запятнать свою честь и свою душу.[223]

Такая позиция отражает не только средневековые взгляды на секс, но и средневековые взгляды на человеческую природу: чем ужаснее грех, тем больше людей склонны впасть в него. Но это также указывает на то, что исповедники верили: содомия может доставлять удовольствие всем, а не только небольшому число людей, пусть даже на практике особенно активно ее практиковали немногие.

Но хотя содомия и может быть привлекательна для всех, а не только для немногих людей с особенной ориентацией, при некоторых обстоятельствах мужчины приобретали нечто очень близкое к тому, что можно было бы назвать сексуальной идентичностью содомита. В Италии позднего Средневековья упоминаются наказания содомитов, включающие в себя поджаривание на вертеле, явно отсылающее к анальной пенетрации: по-видимому, они относились именно к тем мужчинам, которые предпочитают однополый секс. Больше всего информации об однополых отношениях в Средние века до нас дошло из Флоренции. Это связано не только с тем, что по воле случая во Флоренции сохранилось больше документов: Флоренция была тогда известна склонностью своих жителей к содомии, так что слово florentzen («флорентийствовать») в Германии XV века вошло в обиход в значении «совершить гомосексуальный половой акт» (еще один пример того, как связываются содомия и инаковость).

Отчасти мы знаем о положении дел во Флоренции из пылких проповедей Бернардина Сиенского (1380–1444). Бернардин много за что критиковал сексуальное и иное поведение всех флорентийских мужчин и женщин – не одних только мужчин, которые участвовали в содомии. Однако его нападки на содомию были самыми яростными; он считал «грех против природы» худшим из грехов в противоположность, например, Фоме Аквинскому, который считал, что духовные грехи хуже. Бернардин утверждал, что содомия распространилась настолько, что почти переросла в эпидемию. Он описывал, как в содомии участвовали мужчина постарше в роли активного партнера и мальчик-подросток в качестве пассивного. Мальчиков он обвинял в том, что они сами провоцируют мужчин на содомские отношения, когда носят женственную, изящную одежду, а их семьи (главным образом матерей) – в том, что они поощряют содомию, позволяя своим сыновьям наряжаться, чтобы привлечь внимание богатых любовников. Содомиты были убийцами своих собственных детей, поскольку их секс был нерепродуктивным. Этот грех был настолько ужасен, что «от одной мысли ужасный смрад чувствует душа моя». Он превозносил венецианцев за то, что они сжигали содомитов на костре.[224]

В течение XV века во Флоренции и Венеции изменились административные и судебные структуры, занимавшиеся вопросами содомии: они начали подходить к ним более серьезно. В обоих случаях это, по-видимому, было связано не с переменами в практике содомии, но скорее с переменами в нравственном климате. В Венеции существование субкультуры содомитов явно вызывало тревогу, и власти начали преследовать содомистские «кружки» или группы; во Флоренции отношение к содомии изменили проповеди Савонаролы и других реформаторов.

В средневековых еврейской и мусульманской культурах не было подобной моральной паники насчет однополых отношений. Как и христиане, они различали активную и пассивную роль в сексе; виновными в содомии могли счесть обоих партнеров, но мы редко встречаем примеры жестоких репрессий вроде тех, которые иногда проводили христианские власти. В арабской и еврейской любовной поэзии можно встретить обращения к юношам или мальчикам: пусть мы и не знаем, во всех ли случаях это искреннее выражение чувств автора, но это все же указывает на то, что в рамках литературной традиции такая любовь представлялась возможной.

Однополые практики

Во Флоренции вопрос содомии волновал не только Бернардина, хотя, возможно, именно его проповеди разожгли беспокойство других людей по этому поводу. Отчасти оно могло быть связано с тем, что уровень рождаемости тогда был опасно низким. Флорентийские мужчины довольно поздно вступали в брак, и городские власти по крайней мере отчасти винили в этом содомию. В 1403 году они учредили для управления общественной нравственностью Канцелярию Добропорядочности. В постановлении было указано, что его целью было искоренение «порока содомии», но для достижения этой цели власти учредили официальные бордели, чтобы дать мужчинам доступ к проституткам.

Критика содомии могла быть основана на искреннем беспокойстве насчет деторождения только в том случае, если содомиты не занимались сексом также и с женщинами. В отличие от других городов, во Флоренции сохранилось множество найденных Майклом Роке документов, которые позволяют установить, так ли это. В 1432 году во многом в результате проповедей Бернардина город учредил «Канцелярию ночи». Этот орган установил в городе коробки, куда люди могли бросать анонимные обвинения в содомии: обвиненных допрашивали и склоняли к тому, чтобы выдать других. Наказание смягчалось, если мужчина сознавался и называл своих партнеров, и в среднем так поступало около сорока мужчин каждый год – предположительно потому, что им рассказали об обвинениях, или потому, что близилось судебное разбирательство.

Благодаря дошедшим до нас документам из «Канцелярии ночи» мы довольно многое знаем об этих обвинениях. Это не то же самое, что знания о непосредственной практике содомии, и все же в других местах нам доступно намного меньше информации. Согласно материалам «Канцелярии ночи», пассивными партнерами в содомии были преимущественно подростки (опять же, по современным меркам – преимущественно слишком юные мальчики, чтобы дать согласие на половой акт, и, следовательно, по определению жертвы насилия). Возраст пассивных партнеров чаще всего составлял от 12 до 18–20 лет (84 % в возрасте 13–18 лет, 92 % в возрасте 13–20 лет); только 3 % были старше 20 лет. Среди активных партнеров 82,5 % были в возрасте 19 лет и старше. В XIV веке партнеров различали как «человека, совершившего указанное преступление с любым другим человеком» и «человека, который мог по доброй воле претерпеть совершаемое над ним указанное преступление»; в XV веке доносы на партнеров различались грамматически.[225]

Первая из этих закономерностей – что пассивные партнеры были юными – нарушалась гораздо реже, чем вторая – что активные партнеры были зрелыми мужчинами. Для взрослого мужчины считалось особенно позорным оставаться пассивным содомитом. Закоренелый содомит Сальви Пануцци был приговорен к смерти в 1496 году в возрасте 63 лет, но наказание было уменьшено до штрафа и жизни на хлебе и воде, поскольку публичная казнь могла опозорить город, обнаружив тот факт, что старики здесь выбирают роль пассивного партнера. Для мальчика, который еще не стал настоящим мужчиной, женоподобное поведение намного меньше било по репутации; иногда мальчики одного возраста также вступали в сексуальные отношения.

Переход из пассивной роли в активную происходил в позднем подростковом возрасте. Мы не только видим, что пассивные партнеры моложе определенного возраста, а активные – старше; мы видим, что некоторые имена появляются в записях несколько раз, и одни и те же мальчики сперва играют роль пассивных партнеров, а позднее – активных. Согласно этим источникам, интерес к содомии стихал ближе к тридцати годам – то есть тогда, когда флорентийские мужчины чаще всего женились. В тех случаях, когда Роке удавалось проследить дальнейшую биографию тех или иных мужчин, он отмечал, что их имена пропадали из обвинительных протоколов примерно тогда, когда они вступали в брак. Это может указывать на то, что секс с мальчиками был для них временным увлечением – то есть эти мужчины не имели особой склонности к сексу с другими мужчинами или мальчиками, но считали его удобным до вступления в законный брак – или же на то, что для женатого мужчины, в отличие от молодых холостяков, считалось неподобающим поддерживать сексуальные отношения с мальчиками. Однако некоторые мужчины и после заключения брака не оставляли содомию, и их уже в зрелости и старости продолжали обвинять в сексе с мальчиками. Их могли высмеивать как грязных стариков, но они даже близко не навлекали на себя такой позор, как пожилые мужчины, игравшие в сексе пассивную роль.

Дихотомия между активной и пассивной ролью усложняется в случае орального секса. В случае анального, интрафеморального или, если уж на то пошло, вагинального секса, активным партнером считался тот, кто пенетрирует. Согласно римским представлениям, в оральном сексе активным партнером также был пенетратор; таким образом, пенетрация была ключевой для различения ролей в половых актах. Однако во Флоренции ключевым был вопрос о том, кто делал всю работу, а не кто пенетрировал и эякулировал, и активным партнером считался не пенетрирующий. Таким образом, возможно, пожилой мужчина мог и не быть пассивным партнером в том смысле, что претерпевал анальную пенетрацию со стороны молодого человека. Однако в целом оральный секс в контексте однополых отношений в средневековых источниках упоминается намного реже, чем анальный.

Хотя в каком-то смысле прегрешение пассивного партнера серьезнее, поскольку он принимал женскую роль и таким образом отрекался от своего гендера, во Флоренции, Венеции и других местах к пассивному партнеру относились более снисходительно, если он был мальчиком, хотя он все же не считался жертвой, как сегодня. Особенно яркий пример мы находим в 1320 году в Авиньоне. По словам кардинала Якобо Каэтани дельи Стефанески, одну пару поймали за совершением содомии; пассивному партнеру было 13 лет. Обоих приговорили к казни через сожжение, но хотя мужчину сожгли в соответствии с приговором, мальчика спасло чудесное явление Девы Марии, которая освободила его за мгновения до того, как зажгли костер. Папа Римский впоследствии приказал возвести часовню в честь этого случая. На иллюстрации, созданной в конце 1330-х годов, изображено спасение мальчика из огня[226].

Возможно, считалось, что мальчик совращен не так глубоко, как впавший в этот грех взрослый мужчина, или же роль пассивного партнера считалась для него не таким извращением, поскольку он еще не стал мужчиной. Напротив, в Северной Европе как дихотомия «активный – пассивный партнер», так и возрастная иерархия были в этом отношении намного менее важны.

Тот факт, что активный партнер получал более суровое наказание, нежели пассивный, хотя он в меньшей степени нарушал гендерные роли, может быть также связан с понятием ответственности. Пассивный партнер, который претерпевает действия активного, имеет больше возможности встать в позицию жертвы (которую убедили, соблазнили или изнасиловали, хотя последнее в Средние века встречается редко), нежели активный. Однако мы уже видели, что на изменивших мужу женщин возлагали вину, и точно так же пассивность в самом половом акте не обязательно означала отсутствие вины в инициировании отношений. Возрастная структура таких отношений может оказаться более важным фактором, оказавшим влияние на разное отношение к партнерам.

Возрастная структура участников однополых отношений во Флоренции (равно как и в Венеции) совпадала с древнегреческой: активный взрослый мужчина, пассивный юноша. Некоторые исследователи предположили, что такая модель была распространена по всей Европе до тех пор, пока Новое время не разрушило ее. Впрочем, другие считают, что обращение к этой модели в Средние века отражает злоупотребления со стороны церкви, на которые закрывали глаза из-за опасений церкви вызвать скандал. В самой Флоренции такие модели поведения полезнее сравнить не с однополыми отношениями в других местах, но с гетеросексуальными отношениями в самой Флоренции. В Италии в брак вступали не так, как в Северо-Западной Европе: женщины чаще выходили замуж в раннем и среднем подростковом возрасте, а мужчины ближе к тридцати годам или чуть позже. Это не значит, что однополые отношения следовали традициям гетеросексуальных (или наоборот): это может значит, что в данном случае социальные условности в отношении возраста преобладали над гендерными. Возможно, в тех регионах, где возраст вступления в гетеросексуальные отношения был другим, он был другим и для вступления в гомосексуальные отношения.

Такая радикальная разница в брачном возрасте у флорентийцев значила, что мужчины – даже те, кто со временем женится, – многие годы жили без женщин и в чьем-то чужом доме, а также что у супругов было мало общего – не только из-за разницы в возрасте, но еще и потому, что подобные браки чаще всего были договорными и редко когда были заключены по свободному выбору супругов. По этим двум причинам флорентийские мужчины вели гомосоциальную жизнь. Супруги не выходили вместе в общество: мужчины уходили одни, причем зачастую в таверны, куда в основном ходили другие мужчины. Они работали с мужчинами в мастерских. Мужчина, который поддерживал сексуальные отношения с другими мужчинами, в конечном счете жил в мире, где вовсе не было женщин. Во Флоренции это чувствовалось намного острее, чем в других местах, где мужчины и женщины вступали в брак примерно в одном возрасте – женщины примерно в двадцать лет, мужчины в двадцать пять. В таких регионах – во Франции и Англии – браки скорее были заключены по выбору партнеров, которые могли сами встретить потенциальных супругов и с большей вероятностью питали друг к другу страстные чувства. Кроме того, если женщина выходила замуж в более позднем возрасте, она с большой вероятностью работала, а это значило, что место работы в таких регионах становилось менее гомосоциальной средой.

Однако даже в менее гомосоциальных обстоятельствах таверны чаще всего были мужским местом. В немецком Регенсбурге в XV веке некоторые таверны названы в судебных протоколах местами, где мужчины могут встретиться для сексуальной связи. И там, и в других немецких городах общественные туалеты также давали мужчинам возможность встретиться и заняться сексом (в Регенсбурге такую роль играли, в частности, отхожие места монастыря августинцев).

Мы не располагаем такой же обширной информацией о других европейских городах, хотя в Венеции сохранилось некоторое число соответствующих дел и документов. Как и во Флоренции, венецианские городские власти разными методами пытались искоренить то, что считали серьезным преступлением (включая сожжение нескольких содомитов и обезглавливание одного мужчины в 1481 году за «частую содомию с собственной женой»[227]). Однако, как и во Флоренции, бо2льшая часть дошедших до нас сведений об однополых отношениях в других европейских городах содержится в судебных протоколах. Им нельзя доверять, если мы хотим установить распространенность изучаемого нами поведения. В одни временные периоды таких дел было заведено больше, чем в другие, и это наверняка связано не с тем, что тогда в гомосексуальные отношения вступало больше людей, а с тем, что их стали более жестко преследовать. Периодическая «гомосексуальная паника» (которая является современным, а не средневековым понятием) вела к всплескам уголовных преследований, после чего какое-то время ничего не происходило. Во Флоренции было точно так же: например, проповеди Савонаролы в конце XV века привели к тому, что в течение какого-то времени преследования ужесточились. Но есть также и отдельные случаи – например, сожжение одного мужчины на костре императором Священной Римской Империи в 1277 году или другого – в 1369 году. В последнем случае император Карл IV якобы сам видел, как мужчина занимается сексом с десятилетним мальчиком, по-видимому, прилюдно, так как их можно было увидеть из его окна.

В средневековых городах Германии и Швейцарии мы встречаем несколько уголовных дел; из 388 смертных приговоров, вынесенных в Цюрихе в XV веке, 5 были за содомию. На севере содомию преследовали реже, чем в Италии, но и наказания чаще всего были строже, особенно за анальный секс (интрафеморальный секс и взаимная мастурбация считались менее серьезными преступлениями).

Отличительной чертой многих обвинений в содомии была их политизированность: такое обвинение было удобно, чтобы очернить имя врага. Это стало очевидным во время процесса над тамплиерами во Франции, но также на других процессах – например, в период позднего Средневековья в Брюгге. Возможно, обвиненные в самом деле состояли в гомосексуальных отношениях, а может, и нет – но тот факт, что их обвиняли в этом в определенный период времени, скорее связан с политическими обстоятельствами, а не с тем, что они именно тогда поддерживали гомосексуальные отношения. Как ни странно, Англию такая паника минула стороной за исключением того, что насчет короля Эдуарда II (правил в 1307–1327 гг.) ходили слухи, что он содомит и его смерть была унизительной. Разумеется, в Англии для низвержения политических соперников было доступно другое обвинение – в лоллардской ереси. Хотя в других случаях обвинения в содомии часто сопровождали обвинения в ереси (как было с французскими катарами или альбигойцами), в случае с лоллардами это было не так – возможно, потому, что лолларды сами бросали клирикам обвинения в содомии, а те не хотели приковывать к этому вопросу больше внимания, чем абсолютно необходимо.

Поскольку в этом обсуждении содомии мы опираемся на судебные протоколы, мы больше говорили о действиях, нежели чувствах. Мы не знаем, были ли эти сексуальные отношения только временными или же они были долгосрочными любовными отношениями. В редких случаях мы видим подтверждения последнему. В одном из флорентийских дел говорится о мужчине, который держал мальчика в качестве жены (come sua donna, но также per moglie, что скорее значит «жена»).[228]

Однако большинство мужчин, чьи голоса мы слышим в судебных протоколах, были вовлечены в краткосрочные отношения. Во многих случаях они занимались проституцией, поскольку властям было важнее допрашивать мужчин, которые в течение долгого времени поддерживали множество однополых отношений, нежели тех, кто обращался к содомии лишь время от времени. Арестованный в 1354 году в Венеции Роналдино/Роналдина Ронкайя, возможно, был интерсексуалом, или по крайней мере имел женственную внешность. Хотя он был женат, он утверждал, что

…никогда не знал ни ее, ни любую другую женщину плотски, поскольку в нем никогда не было плотского желания, а его детородный орган никогда не поднимался… и поскольку его лицо, голос и поведение были сродни женским, хотя он и не имел женского лона и располагал мужским детородным органом и тестикулами, многие по его внешнему виду принимали его за женщину.[229]

У него также были «груди, как у женщины». В результате он переодевался в женщину и занимался проституцией. Когда он вступал в сношения с мужчинами, он «прятал свой орган», и у него никогда не было эрекции[230]. Возможно, в современном мире Роналдино/Роналдину сочли бы интерсексуалом или трансгендером, а не гомосексуалом. Он скорее считал, что играет женскую роль, нежели чувствовал влечение к мужчинам.

Случай Джона/Элеаноры Райкенер (Лондон, 1394 год) очень похож на этот. Райкенера, одетого в женскую одежду, арестовали за «совершение омерзительного, неназываемого, позорного греха» на улице с неким Джоном Бритби. Райкенер назвал имя женщины, которая «первой научила его практиковать этот омерзительный грех на манер женщины» и которая «первым нарядила его в женскую одежду» и нашла для него клиентов. Он перечислил других мужчин, которые вступали с ним в отношения как с женщиной: он работал вышивальщицей в Оксфорде и вступал в отношения с несколькими студентами, никто из которых не знал, что он мужчина, а также кабатчиком в Бурфорде, где он вступал в отношение с многими клириками, которые ему хорошо платили. Он также «как мужчина вступал в отношения со многими женщинами, замужними и незамужними», но, по-видимому, не за плату. [231]

Случаи Ронкайи и Райкенера не были типичными в делах о содомии: большинство содомитов не носили женскую одежду. Возможно, их показания, которые в судах фиксировались на латыни (на которой обвиняемые не говорили), не отражают то, что они сказали на самом деле. Это мало что нам может сказать о сексуальной идентичности в Средние века. Однако это говорит нам о сильной связи между женственностью и пассивной ролью в сексе. Приведенные выше случаи настолько поражали властей тем, что мужчины не просто вели себя женоподобно, но даже решились сменить гендер, что власти решили допросить их и сохранить протоколы. Но те мужчины занимались проституцией, и их сексуальная активность мало что говорит об их собственных желаниях. Райкенер сказал, что он предпочитал священников, но только потому, что они больше платили. О его чувствах здесь не говорится ничего.

Любовь между мужчинами

Существуют и другие примеры, когда судебные протоколы или любые другие документы не указывают на наличие сексуальной связи, но тем не менее между двумя мужчинами существовала мощная эмоциональная связь. Такие примеры составляют столь же неотъемлемую часть истории однополых отношений, как и преследования содомитов. Некоторые такие примеры связаны с монашеской жизнью. Элред Ривоский, английский аббат-цистерцианец, живщий в XII веке, весьма красноречиво писал о своей глубокой дружбе с несколькими монахами. Одним из них был его товарищ, с которым он познакомился, приняв постриг, и еще один юный монах, с которым он поддерживал дружбу в старости. Он пишет о них в таких выражениях, которые сегодня показались бы однозначно эротическими:

…к чьей дружеской груди ты можешь прильнуть вдали от мирских горестей; чьему любящему сердцу ты можешь без колебаний, как самому себе доверить все свои самые сокровенные мысли; чьи духовные поцелуи, как целебный бальзам, смоют с тебя изнеможение от волнующих тебя забот.[232]

Но здесь мы находимся в XII веке, и Элред вряд ли считал такую любовь плотской, однако подобными словами могли бы обмениваться влюбленные миряне. Оплакивая смерть своего друга Симона, он даже признавал, что другие люди считали его любовь к нему слишком плотской, однако он настаивал на том, что это было не так: по его словам, Господь, которому он адресовал свои записи, найдет его невиновным. «Некоторые рассудят по слезам моим, что моя любовь к нему была плотской. Пусть думают, что хотят; но ты, Господи, узри мои слезы и пойми их»[233]. Человек в его положении вряд ли сказал бы такое, если бы он в самом деле поддерживал с покойным сексуальные отношения. С другой стороны, в письме к сестре он писал о монахе, снедаемом похотью, которому приходилось погружаться в ванны с ледяной водой и хлестать себя крапивой, чтобы ее побороть. Скорее всего, этим монахом был сам Элред, и хотя он не писал, к какому полу тот монах испытывал влечение, его глубокие, любящие отношения с мужчинами заставляют заподозрить, что, скорее всего, его влекло именно к ним. Его биограф указывает, что в отличие от некоторых строгих аббатов, которые не позволяют монахам заводить дружбу, Элред позволял своим монахам держаться за руки.[234] Очевидно, для него однополые чувственные отношения, пусть даже и без секса, были важны.

Такие отношения могли быть важны и в высших слоях аристократии. Исследователи спорят о сущности дружбы между английским королем Ричардом I Львиное Сердце и королем Франции Филиппом II Августом. Хронисты пишут, что «ночью и постели не могли разлучить их. И король французский любил его, как свою душу»[235]. Если двое спали в одной постели, в Средние века это не значило то же самое, что мы автоматически предполагаем сегодня, поскольку люди часто спали в одной постели, особенно в пути – иногда даже с незнакомцами. Разумеется, принцу не нужно было делить постель с другими, если он того не хотел, но это не казалось бы странным. Тем не менее вполне возможно, что между ними было нечто большее, чем просто дружба. Ричард женился очень поздно и после свадьбы в основном игнорировал свою жену, и наследников он не оставил. Это нельзя считать доказательством того, что его сексуальные предпочтения были постоянными, поскольку известно, что у него был незаконнорожденный ребенок. Сексуальные предпочтения в Средние века часто были переменчивы, так что это не значит, что они с Филиппом не были любовниками, но это значит, что мы не можем придавать слишком большого значения тому, что его брак был бесплоден.

Проблема здесь не только в том, что мы не можем знать, чем на самом деле занимались Ричард и Филипп: нам очень трудно даже установить, что их современники думали по этому поводу. Церковь порицала содомию, и вполне возможно, что если хронисты и другие люди подозревали содомию между принцами, они бы отозвались об этом негативно. Однако возможно, что некоторый уровень терпимости все-таки был, и не факт, что люди всегда связывали любовные и физические отношения между двумя мужчинами с содомией, которая представляла собой отречение от Господа. В тех документах, где подчеркивается любовь между Ричардом и Филиппом, не указано, чтобы кто-либо из них был женоподобен.

Существует и пример дружбы между рыцарями, жившими через два века после Филиппа и Ричарда: эту дружбу можно понимать по-разному, хотя мы опять-таки не можем знать наверняка, какая из теорий верна. На могильной плите двух английских рыцарей, погибших в Константинополе в 1391 году, говорится, что в течение тринадцати лет они были постоянными спутниками, и когда один из них умер, другой отказался принимать пищу и скончался через несколько дней. В дополнение к этой романтической истории на плите вырезаны два рыцаря с одинаковыми щитами, и гербы их семей на щитах объединены в один: каждый герб занимает половину щита. Это было крайне необычно. Общий герб делали супружеские пары и епископы, которые объединяли семейный герб с гербом престола. Редко можно увидеть, чтобы гербы объединили двое мужчин, и это, безусловно, указывает на особый род существовавших между ними отношений, даже если мы не можем точно сказать в точности, что именно это были за отношения.

Пожалуй, самое поразительное в мужских однополых отношениях в Средние века было то, что средневековое общество, в отличие от современного, по-видимому, высоко ценило глубокую, страстную мужскую дружбу. Если сегодня мужчины попробуют выразить свои чувства друг к другу так же, как в Средние века, все решат, что между ними существуют сексуальные отношения. Средневековые люди в таких ситуациях либо не верили, что их связывает секс, либо не считали это особенно важным, поскольку комментариев на этот счет мы не видим.

Но хотя такие теплые, любящие отношения между мужчинами воспринимались в Средние века намного лучше, чем аналогично выраженные чувства сегодня, они все же иногда вызывали вопросы. Люди прекрасно знали о том, что существует особая социальная система, в рамках которой молодые люди, избранные за их воинскую доблесть (что подразумевает сильное, атлетичное тело) и привлекательность, воспитывались и получали привилегии при дворе. В рыцарском романе начала XII века «Амис и Амилун» двое мужчин:

…они поклялись в верности друг другу… Они вместе прибыли ко двору короля Карла, который счел их скромными, умными и необычайно прекрасными молодыми людьми … Ами стал королевским тезаурарием, а Амиль – его сенешалем.[236]

Эта история напомнила бы образованным читателям о Юпитере и его виночерпии Ганимеде: именно от его имени произошло слово «катамит» (пассивный партнер в сексе между мужчинами). Этот сюжет был широко известен в Средние века и часто изображался в искусстве – например, на капителях колонн церкви XII века во французском Везле. На этой скульптуре изображено, как Юпитер похищает мальчика: возможно, это отсылка к тому, какая судьба может ждать молодых облатов в монастырях. Но Ганимед мог напоминать об осторожности не только монахам, принявшим обет безбрачия, но и мирянам. Архиепископ Турский, Хильдеберт Лаварденский, в XII веке напоминал им:

Мальчики совсем не безопасны; не следует посвящать себя кому-либо из них. Во многих домах, как говорят, можно найти Юпитеров. Но не стоит надеяться на вечную жизнь в раю, свершив Ганимедов грех: никто не восходит к звездам такими деяниями. Лучший закон посвящает райские чертоги одним лишь Юнонам: женам-мужчинам достается преисподняя.[237]

Любовь между королями и их рыцарями – Артуром и Ланселотом, Марком и Тристаном или у Марии Французской – любовь безымянного короля, который радуется возвращению человеческого обличья Бисклаврета и «обнимает и целует его больше ста раз»[238], когда тот возвращается ко двору, – не описывается как сексуальная, но тем не менее она глубока и эмоциональна, и мы можем вполне обоснованно назвать ее чувственной. Глубокая связь между повелителями и их вассалами восходит еще к германской литературе, например «Беовульфу»; там такие отношения не кажутся столь эротическими, но в описаниях любви между мужчинами и женщинами мы также не находим эротику, что снова напоминает нам о том, как опасно предполагать, что во всех обществах глубина чувств и яркость их текстуального описания одинаковы.

Воины могли выстраивать особую эмоциональную связь друг с другом, но они не должны были игнорировать женщин. У Марии Французской Гвиневра жалуется мужчине, который отвергает ее знаки внимания (поскольку влюблен в другую женщину): «Люди часто говорили, что женщины тебе не по сердцу. Тебе больше по душе юноши, и с ними ты находишь удовольствие»[239]. Такое поведение было недопустимо, если оно отдаляло мужчин от женщин и, следовательно, продолжения рода. Ордерик Виталий, писавший не позднее 1140 года, критиковал содомию при дворе английского короля Вильгельма II Рыжего:

«В то время женоподобные задавали моду по всему миру: грязные катамиты, обрекшие себя на вечные муки, без удержу закатывали свои пирушки и бесстыдно предавались греху содомии». Женоподобность не означала, что такие мужчины не вступали в половые отношения с женщинами: «Наша распутная молодежь погрязла в женоподобии, а придворные, раболепствуя, ищут расположения женщин с совершенной непристойностью»[240].

Тем не менее Вильгельм II Рыжий так и не женился, и его отказ от женщин поставил под угрозу наследование престола.

Один из наиболее известных примеров мужской любви, превознесенной в христианских и еврейских средневековых текстах, – это отношения между Давидом и Ионафаном, которые опять-таки понимались как утонченная, облагораживающая дружба, которая существовала параллельно брачным отношениям, не заменяя их или, по крайней мере, не исключая их возможности. Современные христиане и евреи часто указывают на сексуальную природу их отношений как на прецедент, закрепляющий права геев, однако библеисты оспаривают такую точку зрения. Ни в христианстве, ни в иудаизме в Средние века отношения между Давидом и Ионафаном не обсуждались в сексуальном ключе: это была чистая, беззаветная любовь[241]. Иерархия здесь тоже неоднозначна: Ионафан – сын царя и опытный воин, тогда как Давид – всего лишь мальчик с пращой, когда Ионафан дарует ему оружие и доспехи. Однако в латинской Вульгате, использовавшейся в Средние века, Давид после смерти Ионафана говорит о себе как о любовнике, а об Ионафане – как о возлюбленном, а затем деэротизирует эти слова, сравнивая свою любовь с любовью матери к ребенку.

Хотя во многих случаях содомия была связана с гендерной инверсией, а пассивность и женственность были тесно связаны, так было не всегда. Корпус куртуазной литературы хотя и не отражает социальное поведение, тем не менее был необычайно популярен среди влиятельных людей и на протяжении многих веков служил источником в научных дискуссиях о средневековой любви. В последнее время ученые, исследовавшие ее с позиции квир-теории, показали, что гетеросексуальность не так явно доминирует в средневековой литературе, как считалось ранее. Хотя любовь к прекрасным дамам, безусловно, кажется основным мотивом действий рыцарей, мы не можем не задаться вопросом о том, насколько такая любовь глубока. Рыцари совершали подвиги ради признания со стороны других мужчин; они добивались любви женщин, чтобы продемонстрировать другим мужчинам, что они могут это сделать. Женщины для рыцарей были средством измерить свою маскулинность, но целью была именно маскулинность, а не любовь. Даже в величайших историях гетеросексуальной любви, как у Кретьена де Труа, самыми близкими людьми для рыцаря чаще всего были его сюзерен и другие рыцари. Любить женщин – это обязанность рыцаря. Гижмар у Марии Французской необычен именно тем, что никогда не проявлял интереса к любви: не было на свете женщины или девушки, какой бы благородной или красивой она ни была, которая не согласилась бы взять его в любовники, если бы он искал ее любви. Многие женщины пытались добиться его расположения, но сам он не чувствовал такого желания[242]. По сюжету он проклят и может быть излечен только любовью женщины.

Во французской литературе XII века некоторые рыцари явно предпочитают мужчин, что не делает их менее мужественными. Из-за того, как герой Эней обошелся с Дидоной, мать Лавинии считает его одним из таких мужчин:

Что же ты говоришь, безумная? Знаешь ли ты, кому ты отдаешь себя? Этот похотливый мучитель из тех, кто мало интересуется женщинами. Он предпочитает тех, кто торгует гибкими розгами: ему не по нраву курятина, но он обожает петушиное мясо. Он скорее сожмет в объятиях мальчика, чем тебя или любую другую женщину. Он не знает, как играть с женщинами, и не увидишь ты, как он подбирается к щели в воротах, но он с радостью бросится к разлому юноши. Разве ты не слышала, как он обошелся с Дидоной? Ни одна женщина ни разу от него ничего не получила; не получишь ничего и ты от него – предателя и содомита. Он всегда будет готов бросить тебя. Если он найдет смазливого мальчика, ему покажется совершенно справедливым, что ты должна отпустить его ухаживать за ним. И если твоя красота поможет ему привлечь мальчика, ему вовсе не покажется странным заключить такую сделку: в обмен на то, что мальчик повеселится с тобой, он в свою очередь повеселится с ним[243].

В этой истории обвинения в адрес Энея оказались беспочвенными, но формулировки здесь очень важны. Если Эней предпочитает мальчиков, это не делает его трусом или неженкой. Даже тот мальчик не становится женоподобным: она считает, что более зрелый мужчина может его купить, пообещав ему сексуальные отношения с его молодой женой в обмен на пассивную роль в сексе с ним. Здесь содомия подразумевает гомосексуальный половой акт между мужчинами, но, судя по словам царицы, это совершенно не противоречит рыцарскому духу. Ричард Львиное Сердце может послужить еще одним примером мужчины, чей сексуальный интерес к другим мужчинам не ставил под сомнение его рыцарство или маскулинность.

Бо2льшая часть рыцарей в куртуазной литературе не обращается к содомии и в основном ухаживает за женщинами. Их любовь связана не с их ориентацией или врожденными желаниями, но, как показывает нам художественная литература, с прекрасным телом и куртуазной обходительностью. Любовника тянет к женщине не потому, что она женщина, но потому, что она прекрасна и благородна; иногда он влюбляется в нее только из-за одной ее репутации, ни разу ее не увидев. Этот идеал тесно связан с социальными классами: рыцари в средневековой литературе должны вести себя обходительно с дамами, но не с женщинами более низкого происхождения, и поведение средневековых армий в реальности это подтверждает. Однако с гендером этот идеал связан в меньшей степени, чем мы могли бы подумать: красота и утонченность встречаются как среди женщин, так и среди мужчин, и любовь между двумя мужчинами иногда соперничает с любовью к женщинам. В любовной литературе мы не находим откровенно постельных сцен ни между мужчиной и женщиной, ни между двумя мужчинами, но страстная любовь может присутствовать в обоих случаях (но любовь между двумя женщинами в этом корпусе литературы встречается реже).

Мужчина, умоляющий о любви, ставит себя в подчиненное положение, а значит, делает себя менее мужественным: так бы это восприняли средневековые читатели. Разумеется, это всего лишь литературный вымысел. Пожалуй, это становится более очевидным, когда мужчина подчиняется женщине: это совершенно очевидная инверсия гендерных ролей – перчинка, драматический ход в игре, а не постоянное положение мужчины. Как утверждает Джеймс Шульц, «любовное служение как в прозе, так и в лирике представляет собой стилизацию мужского поведения, которое реализуется мужчинами для мужчин»: оно показывает мужское самообладание[244]. Но писатели не считали, что мужчинам следует вести себя так в жизни. Для мужчины подчиниться (эмоционально) другому мужчине, даже в литературе, может быть более унизительно, но это будет зависеть от социального статуса их обоих. В обществе с иерархической структурой было не так позорно служить и подчиняться тому, кто превосходит вас по социальному статусу, и точно так же не позорно подчиняться тому, кто превыше всех, – Господу. Не всякое подчиненное положение лишало мужественности или делало «квирами». Друзья Амис и Амилун, история которых многократно излагалась как на латыни, так и на народных языках, могут послужить примером того, как между двумя мужчинами может возникнуть глубокая связь, которая в средневековой литературе соперничает с связью между женщиной и мужчиной. Двое друзей дают друг другу клятву, которая оказывается важнее брачной. Здесь даже не стоит вопрос о том, вступают ли они в сексуальные отношения: читатель, вероятно, не должен был приходить к выводу о том, что они вступают в генитальный контакт. Тем не менее эта история – такая же история любви, как и любая другая.

Мужчин критиковали за обращение к «Ганимедам» и отдаление от женщин, но это не помешало идеалу мужской любви и дружбы сохраняться на протяжении всего Средневековья. Это было связано с тем, что средневековые люди не считали, что содомитские отношения исключают все остальные. Если с мужской дружбой и любовью вся проблема состоит в том, что из-за нее мужчины игнорируют супружеские обязанности, то коль скоро они их исполняют, в их отношениях с мужчинами нет ничего дурного. И хотя критика содомии не стихала, любовь между мужчинами также продолжалась, и эти явления не всегда противопоставлялись друг другу: к ним относились как к двум совершенно разным категориям деятельности.

Мы находим примеры любовных отношений между мужчинами в крупном корпусе поэзии мусульманской Испании, написанной как мусульманами, так и евреями. В обеих этих конфессиях содомия порицалась почти как в христианстве, но в среде социальной элиты эти запреты игнорировались – опять-таки, почти как в христианстве.

В действительности, историческая ценность типа отношений, освященных этой церемонией, заключалась не в том, что она представляла собой предшественницу сегодняшних однополых браков. Брак в Средневековье был не столько закреплением и официальным заявлением о любви между двумя людьми, сколько созданием юридического подразделения, которое узаконивало детей и облегчало передачу собственности от одной семьи к другой и от одного поколения к другому. Однополые союзы представляли собой противоположность. Эта церемония демонстрировала тип отношений, которые не получали признания в обществе, которые можно назвать «страстной» или «эротической дружбой». Люди были преданы друг другу и связаны друг с другом так, как современная им культура не признавала.

Вышедшая в 1994 году книга Джона Босуэлла «Однополые союзы в Европе до Нового времени» (Same-Sex Unions in Premodern Europe) вызвала в среде исследователей ожесточенные споры о том, соответствует ли описанная им церемония процедуре заключения брака или же такие церемонии похожи скорее на создание братского союза (речь идет об обряде адельфопоэзиса, о котором мы упоминали выше, на стр. 186). Однако историческая важность взаимоотношений, которые освящала подобная церемония, состоит не в том, что они являются прототипом современных однополых браков. В Средние века брак был не подтверждением и официальным признанием любви между двумя людьми: он скорее формировал юридическую единицу, позволяя узаконить рождение детей и облегчить передачу собственности, во-первых, от одной семьи к другой, а во-вторых, от предыдущего поколения к следующему. Очевидно, что однополые союзы не решали такую задачу. Подобная церемония освящала взаимоотношения, для которых в современном обществе нет формальной процедуры легитимизации: мы бы назвали такие отношения страстной или чувственной дружбой. Это не брак; тем не менее таких мужчин нельзя назвать и просто хорошими друзьями. Современная культура не знает названия для такой тесной, крепкой связи между двумя мужчинами.

В современной теории культуры для тех, кто нарушает или подрывает гетеросексуальный порядок, используется термин «квир». Судя по тому, что мы видим в средневековых источниках, страстную дружбу между мужчинами можно было бы назвать квирной. Такая дружба не мешала мужчинам жениться (если только они не приняли обет безбрачия) и заводить детей и вполне допускала, что время от времени они будут вступать в сексуальные связи с женщинами. Однако в Средние века от многих мужчин, которые поддерживали сексуальные отношения исключительно с женщинами, ожидалось, что приносящие наибольшее удовлетворение и радость несексуальные отношения они будут поддерживать с мужчинами (а от женщин ожидалось, что подобные дружеские отношения они должны поддерживать с женщинами). Должно быть, такие плодотворные, сердечные, даже страстные отношения нередко влекли за собой и сексуальный контакт.

От сексуальных связей, которые мы встречаем в судебных протоколах, такие любовные взаимоотношения отличает то, что они чаще всего не иерархичны с точки зрения возраста. Те отношения, которые суды расценивали как преступные, подразумевали преимущественно связь между мужчиной и «юношей» или по крайней мере подавались таким образом – независимо от фактического возраста участников. Мы не знаем точно возраст мужчин, которые с такой любовью писали друг другу или друг о друге, и иногда в таких текстах речь действительно идет о мальчиках или юношах, но чаще это не так. Возможно, подчеркивание молодости – это просто литературный прием: как и сегодня, в Средние века молодость часто ассоциировалась с красотой.

В силу специфики наших исторических источников мы не можем знать, вступали ли те или иные люди в сексуальные отношения. Как историки мы должны остерегаться того, чтобы применять для однополых и разнополых отношений разные стандарты доказывания. Если мы не предполагаем, что мужчина, адресующий другому мужчине любовные стихи, поддерживает с ним сексуальную связь, то мы не должны этого предполагать и в том случае, когда мужчина адресует такие стихи женщине. Эта проблема встает особенно остро, когда мы имеем дело не с оформленными отношениями, а только с желаниями. Однако в каком-то смысле можно сказать, что неважно, вступал ли некто в сексуальные отношения с другим человеком или нет: с исторической точки зрения важно, какие эмоции и отношения считались допустимыми или недопустимыми, а также как общество понимало людей, состоявших в тех или иных отношениях. Проблема в том, что уловить по дошедшим до нас источникам эмоции и желания еще сложнее, нежели конкретные действия.

В Средние века язык использовался не так, как сегодня, – даже если не учитывать очевидные различия вроде того, что тогда писали либо на латыни, либо на старых формах современных языков. Некоторые фразы или обороты, которые сегодня кажутся чрезмерно эмоциональными, тогда могли быть просто принятой речевой формулой или отсылкой к другому тексту. Когда мы начинаем письмо с обращения «Дорогой…» или завершаем его словами «Искренне ваш», мы не имеем в виду, что получатель письма нам дорог или что мы ему принадлежим; возможно, мы даже с ним не знакомы. Это просто принятая в данном языке формула, и если бы историки будущего по таким письмам попытались сделать какие-либо выводы о нашей коллективной или индивидуальной психике, они бы допустили серьезную ошибку. Точно так же, когда мы читаем средневековые тексты, мы не должны вырывать отдельные фразы из контекста и делать вывод о том, что они указывают на наличие в отношениях чувственного желания.

Однако даже когда тот или иной оборот очевидно следует понимать в прямом смысле, а не как принятую в языке фигуру речи, все равно довольно сложно с уверенностью сделать вывод о том, следует ли понимать такие фразы в эротическом ключе. Утверждать, что мы можем распознать сексуальное желание в речи носителя другой культуры, значит утверждать, что сексуальное желание универсально, что оно является частью человеческой природы, которая всегда выражается схожим образом даже в разных обществах. К подобным утверждениям прибегают сторонники психоанализа, по мнению которых человеческий разум работает строго определенным образом и проходит в своем развитии строго определенные этапы.

В этой ситуации историк сталкивается с дилеммой. С одной стороны, многие исследователи не спешат принимать объяснения, основанные на представлении о неизменности человеческой природы, что вполне оправданно: такая позиция приведет их к тому, что они будут вынуждены пренебречь глубочайшими различиями между культурами прошлого (или, если уж на то пошло, другими современными культурами) и нашей культурой. С другой стороны, если мы не считаем, что можем делать некоторые выводы о мыслях или чувствах человека по тому, что он написал, мы тем самым значительно ограничиваем наши возможности интерпретировать имеющиеся в нашем распоряжении документы. Нам следует попытаться отыскать золотую середину между двумя крайностями, первая из которых – представление о том, что в Средние века люди испытывали сексуальное желание точно так же и точно в тех же обстоятельствах, что и в наше время, а вторая – идея о том, что они настолько сильно от нас отличались, что мы не имеем никакой возможности их понять. Я считаю, что, когда мы видим перед собой текст, где один человек выражает глубокое желание находиться рядом с другим человеком и чувствовать его прикосновения, мы можем расценивать это желание как чувственное, даже если сам автор не счел бы его таковым. Это не значит, что все эти чувственные желания – как гетеросексуальные, так и гомосексуальные – претворялись в жизнь или что люди в Средние века хотели бы, чтобы они претворились в жизнь; но это значит, что история подобных желаний является неотъемлемой частью истории сексуальности.

Послесловие

Сексуальность в Средние века и в наши дни

В предыдущих главах мы рассмотрели особенности отношения к сексу и сексуальности в Средние века. Теперь перед нами встают более масштабные вопросы: насколько важно исследование сексуальности для понимания Средних веков и насколько исследование Средних веков важно для понимания сексуальности? Может показаться немного странным, что эти вопросы поднимаются в конце этой книги, а не в начале; впрочем, если эта тема не показалась вам важной, скорее всего, вы бы не дочитали до послесловия. Но именно сейчас, когда мы получили некоторое базовое представление о том, как люди Средневековья понимали сексуальность, мы можем сделать несколько более общих выводов.

В эпоху, не знавшую фотографий, видео и интернета, люди не могли наблюдать обнаженное человеческое тело так часто и в таких деталях, как мы. В отсутствие СМИ и рекламы попытка использовать сексуальное желание, чтобы стимулировать потребление, в Средние века была бы бессмысленной. Секс настолько глубоко проник в современную западную – да и мировую – культуру, что от него невозможно укрыться. Во многом быстрый рост новых коммуникационных технологий (главным образом видео и интернета) связан с тем, что они облегчают распространение порнографии; потребительский капитализм сексуализирует детей, рекламируя им одежду и музыку, которые первоначально были созданы для использования взрослыми, для соблазнения; во многих СМИ появляются прямые советы о сексуальной жизни; истории о сексуальном поведении публичных лиц или сексуальном унижении заключенных появляются на первых страницах газет.

Люди Средневековья не видели откровенные изображения в газетных киосках, на рекламных щитах или на экранах компьютеров, хотя временами они могли встречать такие образы на стенах церквей. В средневековом обществе секс занимал не такое положение среди человеческих нужд и забот, как сегодня, и этот факт может поставить под сомнения как вопрос о центральном положении сексуальности в средневековой культуре, так и вопрос о значении Средних веков в истории сексуальности. Сперва я обращусь к тому, какое место сексуальность занимает в понимании Средних веков, а затем – к тому, какое место Средние века занимают в понимании сексуальности.

Эта книга появилась на свет исключительно благодаря массе опубликованных за последние сорок лет превосходных исследований, касающихся различных аспектов сексуальности в Средние века. Некоторые медиевисты порицают эту тенденцию: они считают, что если мы сосредотачиваем свое внимание на сексуальности, это скорее отражает современные воззрения, а не средневековые, а также что такие исследования искажают средневековую культуру и потакают любви широкой общественности к сенсациям, а также ко всему гротескному и маргинальному. Сосредотачиваясь на теме секса, мы творим Средние века по своему образу и подобию. В сущности, такие исследователи утверждают, что сексуальность не должна стоять в центре нашего понимания европейского Средневековья. Отчасти такая критика призвана защитить идеализированный образ Средневековья, где все люди вели благочестивую жизнь под крылом мудрой Церкви. Однако такой акцент на сексуальности критикуют в том числе и авторы важнейших современных работ о Средних веках – чуткие и вдумчивые истолкователи средневековых текстов, для которых чрезвычайно важно достоверно изображать различия между людьми Средневековья и нашими современниками, – не с тем, чтобы их идеализировать, но с тем, чтобы продемонстрировать богатство ушедшей эпохи.

В современных исследованиях Средние века уже не описываются как эпоха, озабоченная исключительно духовными вопросами, а не плотской жизнью, – или как культура, где люди настолько сильно от нас отличались, что телесное для них стало неважным. Часть таких исследований полностью отошла от духовных вопросов и сосредоточилась исключительно на материальных условиях повседневной средневековой жизни, прямо или косвенно занижая роль религиозных верований для обычного жителя средневековой Европы. Но мы не должны отрицать важность духовной жизни, чтобы признать важность материальной. Сейчас совершенно очевидно, что духовное и материальное были тесно связаны (что можно увидеть в телесном воплощении Христа, чья более чем материальная и кровавая смерть стала предметом поклонения в период позднего Средневековья) и что тело ни в коем случае не было незначительным для судьбы души. Тело скорее было реальностью, с которой должны были считаться все люди Средневековья, включая тех, кто выбрал духовную жизнь и удалился от мира: они могли считаться со своими физиологическими нуждами и тем, как они влияют на спасение, или же они могли рассматривать тело как творение Божье. Но возникает вопрос: какие аспекты материального тела были важнее всего для понимания средневековыми людьми самих себя и своих отношений с миром и Богом?

Кэролайн Байнум – самый влиятельный и новаторский историк средневековой телесности – утверждает, что хотя сегодня мы думаем о телесном в первую очередь с точки зрения секса, для людей Средневековья первостепенное значение имели другие вопросы. В частности, она затронула две темы – еду и статус тела после смерти, – которыми было одержимо средневековое общество. Сегодня представители западного среднего класса смогли сосредоточиться на удовольствиях только благодаря тому, что наши базовые нужды по большей части удовлетворены. Как Байнум писала в своей знаменитой работе Holy Feast and Holy Fast: The Religious Significance of Food to Medieval Women («Церковный праздник и церковный пост: религиозное значение пищи для средневековых женщин»), в Средние века это было не так: еда для них могла иметь намного большее символическое значение, чем для нас – именно из-за того, что ее наличие не всегда можно было гарантировать, а добыча и приготовление еды требовали серьезных усилий. Для людей Средневековья потребность в пище была намного важнее, нежели сексуальные потребности, и пост был намного важнее, нежели отказ от половой жизни: пост требовал от них истинный контроль над телом – в особенности от монахов. Ключевой ритуал в христианстве связан с приобщением к телу Христа – не через секс, но через поглощение частички его тела. Законы ритуальной чистоты в иудаизме и исламе во многом были связаны с тем, что можно, а что нельзя есть.

Кроме голода существовала еще одна сила, которая терзала тело средневекового человека, – смерть и разложение. Как утверждают некоторые исследователи, в Средневековье в борьбе между Эросом и Танатосом постоянно побеждал Танатос. В Средние века люди видели болезни и смерти каждый день, а если они на время забывали о вездесущности смерти, то христианам об этом напоминали тексты проповедей и изображения на церковных стенах. Если люди думали о «телесном», то они могли представить себе гниющую плоть и кости с той же легкостью, как и сексапильных девиц и мускулистых качков. Состояние их тел после смерти было для них жизненно важным вопросом: может ли воскреснуть разложившееся, выеденное червями тело? Будут ли их тела нетленны, как тела святых? Эти вопросы о физических аспектах смерти сопровождала озабоченность духовными вопросами: что произойдет с душой после смерти? Именно такие проблемы должны были занимать главенствующее положение в сознании многих людей Средневековья независимо от их религиозных воззрений.

И если пища и смерть были так важны для них, насколько важен был для них секс? Пища представляет собой более базовую потребность, нежели секс, и Байнум вознесла ее на подобающую ей высоту в нашем понимании средневековой телесности. Однако современный мир унаследовал средневековое отношение не к пище, а именно к сексу – конкретные формы и обстоятельства, в которых секс считался легитимным. И несмотря на то, что еда была связана с религиозной символикой, проповеди, exempla и прочие нравственные наставления мирянам больше были озабочены сексуальным желанием, а не чревоугодием – по крайней мере в рамках христианства.

Эти два желания были тесно связаны. Советы о том, как побороть сексуальное желание, включали в себя рекомендации поститься, а невоздержанность в еде часто считалась одним из факторов, которые могут усилить сексуальное искушение. Пища позволяла существовать и функционировать телу – телу, которое само по себе не было злом, но всегда было связано с риском плотского, в первую очередь сексуального греха. Воплощение Христа в теле человека подразумевало, что плоть была отчасти творением Божьим, а значит, не была злом, но очень мало кто из людей Средневековья мог надеяться, что он так же успешно контролирует свои плотские желания, как Христос.

Роль женщины как кормилицы и воспитательницы была также связана с ее ролью матери, и до возникновения эффективной контрацепции их фертильность и их сексуальность были тесно связаны. Изображения женской груди в средневековом искусстве могли не нести в себе то же сексуальное значение, как сегодня, поскольку чаще всего они использовались для обозначения вскармливания (чаще всего вскармливания Христа девой Марией), однако материнство как вскармливание детей было неотделимо от процесса зачатия. У всех женщин, за исключением девы Марии, этот процесс был связан с половым актом. Идея Энгельса о том, что домашнюю работу (которую чаще всего выполняют женщины) следует рассматривать как репродуктивную в противоположность продуктивной работе (ремеслу или сельскому хозяйству), которой чаще всего занимались мужчины, относилась к социальному производству (обеспечение рабочей силы едой, одеждой и жилищем), а не физическому (процессу зачатия и родов). Тем не менее социальное производство подразумевает и физическое. Без пищи секс невозможен, но без секса нет необходимости в пище.

Взаимосвязь между сексом и смертью (даже если воздержаться от интерпретации в ключе психоанализа) оказывается еще сложнее, но с ней можно столкнуться столь же часто. Искусство позднего Средневековья подталкивало людей постоянно думать о смерти; эта мысль позволяла им вести праведную жизнь и готовиться к ее неизбежному концу. Те символы, которые использовались в искусстве для изображения жизни на контрасте со смертью – например, молодость и физическая красота или плодородие растений и животных, – зачастую были связаны с сексуальностью. Рождение и развитие были противоположностью смерти, а секс был неотделим от рождения.

Разумеется, далеко не все изображения смерти в Средние века были связаны с процессом рождения. Повсеместно распространенные в христианском мире изображения распятия подчеркивали либо триумф, либо страдания Христа, но так или иначе они сосредотачивались на смерти, а не на рождении; то же было верно и в отношении святых мучеников. Однако рождение Христа также было частым сюжетом в искусстве, а Мадонна с Младенцем встречались в нем еще чаще.

Эти последние сюжеты (которые люди могли видеть или представлять себе во время чтения или слушая проповеди) должны были напоминать людям о чистоте девы Марии, что подразумевало относительную порочность рождения всех остальных людей. Пожалуй, было бы натяжкой утверждать, что Распятие вызывает в сознании образ Мадонны с Младенцем, которые в свою очередь напоминают о непорочном зачатии, что опять же напоминает о том, что зачатие всех остальных людей произошло благодаря греху и сексу. Но распятие, особенно в период позднего Средневековья, безусловно, указывает на человеческую природу Христа, что должно было наталкивать людей на вопрос о разнице между божественным отцовством и зачатием без полового акта в противоположность человеческому отцовству и зачатию во время полового акта. Некоторые исследователи утверждали, что изображения Мадонны с Младенцем и Распятия Христа подчеркивают его гениталии, хотя такую точку зрения в дальнейшем оспаривали. Даже если акцент на его гениталиях должен был подчеркнуть то, что он обрезан (а обрезание является символом распятия), то обрезание все равно указывает на то, что он мужчина, и на мужскую фертильность и сексуальность.

Параллель с темами пищи и смерти заставляет нас усомниться в том, что секс важен для нашего понимания Средних веков. Безусловно, в средневековом дискурсе тема секса совсем не так значима, как в современном; помимо всего прочего, люди Средневековья по чисто технологическим причинам не имели доступа к такому количеству откровенных изображений и текстов, даже если бы социальные элиты того бы хотели. Однако тема секса может проникать во все сферы жизни даже без участия СМИ. В Средние века люди намного реже видели изображения полового акта, но они намного чаще, чем современные люди, видели сам этот акт непосредственно. В конце концов, бо2льшая часть средневекового населения проживала в сельской местности и наблюдала поведение домашних животных – пусть даже только кур и петухов. Условия для сна как в среде аристократов, так и у простых людей были таковы, что редко давали возможность уединиться. После свадьбы пару вполне могли отправить в постель обнаженными перед свидетелями. Средневековый ребенок, скорее всего, к подростковому возрасту знал о сексе намного больше, чем современные дети, которые с раннего возраста видят откровенные изображения на рекламных щитах и в кинотрейлерах. Для средневековых детей знание о сексе, скорее всего, было намного менее захватывающим и намного более будничным, чем для современных.

Идея о невинности детей в Средние века тоже работала не так, как сегодня. Современные родители в США настраивают на компьютерах детей родительский контроль и требуют, чтобы аналогичные сервисы приобретали и публичные библиотеки, которые должны запрещать показ любой страницы, на которой встречается слово «грудь» (включая материалы о раке, лактации или рецептах приготовления куриной грудки) или «сука» (включая материалы о собачьих выставках). До развития цифровой фотографии людей порой арестовывали за распространение порнографии: они делали фотографии своих детей в ванне, а фотоателье сдавали их властям. Демонстрация женской груди, которая так часто встречается в средневековом искусстве (хотя зачастую в контексте кормления детей, а не в эротических обстоятельствах), во многих американских юрисдикциях запрещена. Невинность современных американских детей сохраняется за счет того, что их учат: некоторые части тела стыдные, и их нужно прятать. С другой стороны, средневековые дети могли вступать в брак в 12 лет (девочки) и в 14 лет (мальчики), и среди аристократов такое случалось нередко. В современном мире сексуальная активность детей вызовет только возмущение (и криминализацию тех взрослых, которые принимают в этом участие), но в Средние века человек в таком возрасте уже не считался ребенком, хотя в некоторых отношениях и не был полноценным взрослым; в любом случае он уже считался достаточно созревшим для заключения брака. В протоколах средневековых судов можно встретить массу примеров изнасилования девочек (иногда и мальчиков), не достигших этого возраста. Дело не в том, что в средневековом обществе было невероятно много педофилов: дело в том, что граница между детством и сексуальной зрелостью проводилась раньше. Педофилы считают детей привлекательными среди всего прочего потому, что считают их невинными, но невинность иначе понималась в Средние века, когда дети в подростковом и предподростковом возрасте зарабатывали на жизнь и готовились принять на себя управление хозяйством. Секс был признаваемой, а не скрываемой частью взрослой жизни, к которой они готовились. Разумеется, сексуальная активность вне брака жестко порицалась, но, как утверждал Фуко в разговоре о «репрессивной гипотезе» (см. Главу 1), терпимое к сексу общество совершенно не обязательно то, которое больше всего о нем говорит. Обсуждение греховности секса – это все равно обсуждение секса, и в результате эта тема начинает занимать важное место в сознании людей. Воздержание от приема пищи также было борьбой с плотским искушением, но в средневековом сознании люди не делились, например, на вегетарианцев и мясоедов; воздержание от сексуальной активности же было фундаментальной частью идентичности священников и членов религиозных орденов (а также многих мирян). Это не делало сексуальность для них незначительной: напротив, сексуальность постоянно была в их мыслях и в том, как их воспринимали другие.

Помимо вопроса о том, для кого сексуальная активность допустима и даже обязательна, существовало также и другое проявление эротического в культуре: во всех трех религиях эротическое использовалось для того, чтобы выразить отношения человека с божественным. В Главе 2 мы обсудили вопрос о метафорической природе эротических выражений в этом контексте. Независимо от того, действительно ли он был метафорическим, язык страсти – язык слияния с другим на пике удовольствия, язык пенетрации и обладания – был знаком людям Средневековья если не из книг, то из проповедей. В этом смысле мы можем сказать, что сексуальность стояла в центре средневековой культуры, и соответствующий язык часто использовался для описания ключевых таинств доминировавшей в обществе веры. Понимание средневекового отношения к сексуальности – наряду с пищей и смертью – необходимо для понимания того, как люди Средневековья относились к Богу.

Следовательно, сексуальность важна при изучении Средних веков. Средние века в свою очередь так же важны при изучении сексуальности, поскольку в этот период уходят корнями многие законы и нормы, управляющие нашим сексуальным поведением сегодня, и поскольку, несмотря на общую культурную традицию, то, как люди в Средние века конструировали сексуальную идентичность, разительно отличается от того, как это делали в Новое и Новейшее время. Нам стоит изучать европейское Средневековье именно из-за того, что Средние века похожи на современность и в то же время отличаются от нее. Нас не удивит идея о том, что сексуальные идентичности, представления и практики Папуа – Новой Гвинеи отличаются от таковых в современной Европе и Северной Америке. Тем не менее сексуальные идентичности, представления и практики культуры, которая подарила нам наши правовые системы и религиозные традиции, отличаются от наших. Это учит нас тому, что современное положение вещей (или наше представление о нем) – это не нечто «естественное»: оно обусловлено историей.

Немедиевисты часто считают, что Средние века так сильно отличаются от современности, что любые сравнения невозможны и в целом эта эпоха для нас неактуальна. Средневековье становится для нас хронологически Иным, Прошедшим. Исторический интерес, по их мнению, представляют только эпохи, в которые начинает складываться капитализм или национальное государство: все это можно отнести к XVI, XVII, XVIII или даже XIX веку. Предполагалось, что сексуальность как часть дискурса в целом и гомосексуальность как идентичность в частности не могли существовать до появления государственного регуляторного аппарата, который мог бы затрагивать сексуальное поведение людей. Однако в этой книге мы установили, что в Средние века действительно существовали определенные элементы дискурса, который можно назвать сексуальностью. Это не то же самое, что современная «сексуальность», но ее предшественница, и произошедшие с ней изменения многое говорят нам об эволюции современного западного общества.

Не только немедиевисты хотят считать, что средневековое общество полностью отличается от нашего. Даже сами исследователи Средневековья на протяжении долгого времени игнорировали материальные основы средневековой культуры и сосредотачивались на духовных вопросах, предполагая, что Средние века были временем господства веры, где каждый человек, независимо от его верований, был поглощен мыслями о Боге, а не об окружающем его социальном мире. Но духовных лидеров заботили не только души людей, но и тела, в которых эти души обитали, а также то, как следует регулировать поведение этих тел. Величайшие достижения средневековой мысли включали в себя не только абстрактную теологию, но также право, политическую и экономическую теорию, естественные науки: все это оказало вполне конкретное влияние на последующие эпохи, которое признают все мыслители. Сексуальность – это только одна из частей дискурса, где средневековая мысль сопоставима – хотя совершенно не идентична – с современной мыслью.

Представление о том, что секс – это нечто порочное, поскольку нужно отринуть все телесное или поскольку он в том или ином отношении оскверняет человека, возникло не в Средние века; как мы говорили в Главе 2, оно развивалось на протяжении всего Средневековья из концепций, зародившихся еще в античном Средиземноморье. Однако именно в Средние века на основании этих идей сформировался обширный корпус законов – не только в церковном праве, но также и на разных уровнях светских органов управления. Поместить государство в спальни людей – это средневековая идея, хотя именно Новое время вознесло ее до уровня искусства. Кроме того, в Средние века западная христианская (а также в определенной степени еврейская и мусульманская) культура определила границы допустимого и недопустимого в сексуальной активности. Представление о том, что брак должен быть моногамным и нерасторжимым, было разработано именно в этот период. Понятие о том, что законный брак представляет собой отношения, где половой акт может привести к рождению детей, которые позднее унаследуют имущество, было выковано в течение Средних веков. Вопрос о том, должен ли половой акт быть репродуктивным – по крайней мере потенциально, – чтобы считаться дозволенным, также обсуждался именно в это время.

В Средние века уходят корнями и современные споры о том, является ли секс даром Божьим, связанным с любовью и обогащающим жизнь человека, или же необходимым для сохранения вида злом, следствием греха – безумием, подталкивающим людей к тому, чтобы игнорировать все, кроме непосредственного удовольствия. Средневековые теологи занимали различные позиции по этому вопросу, которые они завещали раннему Новому времени. Эти различия сохраняются и в современном христианстве, разделенном на Католическую, Православную и Протестантскую церкви: секс – это зло, которое следует терпеть в браке, но минимизировать, или же его следует прославлять как высшее проявление любви? Позиция некоторых средневековых монахов, которые критиковали секс, сегодня кажется близкой пуританству некоторых современных протестантов, а не учениям современной Римской Католической церкви – по крайней мере применительно к состоящим в браке мирянам.

Некоторые перемены, которые оказались предельно важны для возникновения современного мира и современных сексуальностей, уходят корнями в Средние века. Безусловно, Реформация принесла с собой высокую моральную оценку брака и продолжения рода в рамках порицания монашества и целибата духовных лиц. Но, как мы уже видели, многие средневековые авторы прославляли брак со всеми его сексуальными аспектами; реформаторы только распространили его на все общество, не исключая из него одну привилегированную группу. Реформация – не сразу, но в конечном счете – привела к секуляризации общества в эпоху Просвещения и позднее. Но религиозные корни развившегося в Средние века отношения к сексуальности оказались поразительно устойчивы даже в светском мире, даже среди неверующих. От людей вроде Мэй Уэст, которая называет себя «плохой», хотя на самом деле плохой себя не считает, до тех, кто надевает футболки с надписью «плохая девчонка», – даже те, кто не принимает средневековые представления о том, какое сексуальное поведение подобает женщине, признают, что таких представлений придерживается бо2льшая часть общества.

И церковь, и государство после Реформации начали играть более важную роль в контроле над браком. На Тридентском соборе в 1563 году впервые было зафиксировано постановление о том, что в Римской католической церкви действительным считается только брак, заключенный священником, и в ряде протестантских юрисдикций были созданы законы, регулирующие вопросы о заключении брака и о том, какой брак считается действительным. Дела тех людей, кто совершил прелюбодеяние или имел секс до брака, могли рассматриваться как в светских, так и в церковных судах. Однако, как мы уже увидели, хотя в некоторых случаях браку уделяли особенное внимание, в целом в государственном регулировании супружеских отношений – их благопристойности и законности – не было ничего нового. Городские власти регулировали сексуальное поведение своих жителей и в Средние века – не только проституцию, которую чаще всего считали нарушением общественного порядка, но зачастую и прелюбодеяние, и блуд тоже. Возможно, эти сферы жизни регулировали не слишком действенно, но в Новое время изменилась только эффективность реализации этих целей, но не их природа.

Наряду с прочими наработками Нового времени – Реформацией, появлением буржуазного капитализма, Просвещением – исследователи выделяют зарождение индивидуализма и закат коммунитаризма. Среди всего прочего это привело к тому, что в центре внимания оказалась нуклеарная семья в противоположность более широким родственным группам, а также домашнее хозяйство как личное пространство в противоположность общественному. Эти перемены, очевидно, крайне важны в истории сексуальности, так как в рамках современных представлений секс зачастую предстает как нечто очень индивидуальное и частное. Но, как мы видим по тому, что в регулирование, если не в создание «сексуальности» вмешивалось государство, это не было переходом от общественного регулирования к индивидуальным решениям – а по средневековой литературе мы видим, что представление о крайне индивидуалистичной любви пронизывало средневековую культуру, даже если оно не оказало значительного эффекта на повседневное поведение. Не каждый средневековый брак был заключен между семьями в отсутствие любви и вопреки желаниям пары, и не каждый брак в последующие эпохи был заключен исключительно по любви без учета экономических и социальных нужд семей жениха и невесты.

Точно так же в Новое время мы не видим радикальных перемен в научном понимании телесных процессов. Томас Лакер утверждает, что односеменная теория Аристотеля доминировала в Европе начиная с Античности до конца XVIII века, когда ее вытеснило открытие яйцеклетки. Однако, как мы увидели в Главе 3, представления Аристотеля не были приняты в Средние века повсеместно, и многие считали, что женщина вкладывала в зачатие ребенка свое семя (хотя ни сперматозоиды, ни яйцеклетки не были известны). Лакер продемонстрировал, как понимание природы деторождения сформировало представление раннего Нового времени о женском теле как гомологичном мужскому: именно общество формирует представления о теле человека, а не наоборот. Это, разумеется, мы наблюдаем и сегодня: в медицинских учебниках по гинекологии изображена «женская репродуктивная система» в разрезе, где не показан клитор – возможно, из-за того, что он не имеет никакого отношения к «размножению» в том виде, в котором его представляет учебник. В Средние века примерно все в женском теле имело отношение к размножению, и сексуальное удовольствие женщины было довольно важно.

Вопрос о том, была ли гомосексуальность сексуальной идентичностью до Нового времени, сравнительно подробно обсуждался в Главе 5, и здесь мы не будем снова в него погружаться. Достаточно будет повторить, что и в этой области можно поставить под сомнения разительные различия между современностью и Средневековьем, на которые указывали некоторые исследователи. И все же на некоторые расхождения следует обратить серьезное внимание – в особенности на разницу между взглядом на секс как нечто, что двое (чаще всего) делают вместе, в противоположность действию, которое один партнер совершает над другим. Этот сдвиг в представлениях тесно связан с развитием гендерных идеологий и уходом от того, чтобы приравнивать женственность к пассивности (пусть транзитивный подход и продолжает существовать в современной культуре). История сексуальности и история гендера неразрывно связаны, и мы можем это увидеть, когда начинаем сравнивать европейское Средневековье и современный мир.

Таким образом, Средние века представляют собой не просто период, который предварял Новое время, ознаменовавшее собой глубокий сдвиг парадигмы в истории сексуальности. Напротив: это был период, когда позиции по вопросам сексуальности были столь же разнообразны и могли меняться в той же мере (пусть и не так быстро), как и в современную эпоху. И все же позиции людей Средневековья довольно значительно отличались от позиции образованных носителей западной культуры в XXI веке – в частности, в вопросе о том, что секс – это то, что один человек делает над другим, а не то, что два человека делают вместе, а также в вопросе о том, что «сексуальность» – это вопрос выбора объекта, а не гендерной роли. Такая разница в позициях делает средневековые взгляды крайне полезным инструментом для осмысления сексуальности.

Многие люди в отношении сексуальных практик придерживаются взглядов, которые они считают традиционными, однако тоска по традициям зачастую основана на мечте о безвозвратно утерянном идеальном прошлом, а не на знании о том, каковы были идеи и обычаи реального прошлого. Средневековая Европа дает нам пример общества, которое похоже на современное западное общество в том, что оно предваряет его законы и представления, однако конструирует гендеры и сексуальности совершенно иначе. Я надеюсь, что эта книга описывает средневековый мир, чтобы помочь нам понять современный, обнажая позиции людей Средневековья по разным вопросам во всей их сложности и разнообразии.

Европейское Средневековье в области сексуальности или любой другой нельзя свести ни к золотому веку, когда все преданно следовали заветам Церкви, ни к его противоположности, где и мужчины, и женщины свободно наслаждались собой на большом празднике жизни. Ни та, ни другая модель не может быть для нас полезна – если только мы не хотим создать ложную ностальгию по славному прошлому. Но нам может быть полезен пример того, как общество, во многих отношениях похожее, а во многих – непохожее на наше, может интерпретировать поведение и желания человека одновременно и как мы, и совсем не так, как мы.

Дополнительная литература

В каждом из приведенных ниже библиографических эссе указаны научные работы, которые могут заинтересовать желающего более глубоко изучить ту или иную тему читателя, а затем приведены конкретные работы, использованные в данной главе. Мое исследование, как и любое другое, опирается на идеи и разработки многих других ученых, и я выражаю благодарность авторам, чьи работы я попыталась здесь обобщить.

1. Секс и Средневековье

В последние годы не выходило объемных исследований средневековой сексуальности в целом (именно поэтому и была написана эта книга). Однако существуют сборники статей, призванных осветить самые разные аспекты этой темы, и многие из них созданы ведущими экспертами в своей сфере. Один из самых свежих таких сборников – A Cultural History of Sexuality in the Middle Ages, ed. Ruth Evans, vol. 2 of A Cultural History of Sexuality (Oxford: Berg, 2011). Прорывная в свое время, но немного устаревшая сейчас работа – Handbook of Medieval Sexuality, eds. Vern L. Bullough and James A. Brundage (New York: Garland, 1996). Кроме того, существует много сборников статей, которые не ставят перед собой задачу охватить все аспекты темы, но все же затрагивают многие из них. В их число входят: Sexual Practices and the Medieval Church, eds. Vern L. Bullough and James Brundage (Buffalo: Prometheus Books, 1982); Constructing Medieval Sexuality, eds. Karma Lochrie, Peggy McCracken and James A. Schultz (Minneapolis: University of Minnesota Press, 1997); Desire and Discipline: Sex and Sexuality in the Pre-Modern West, eds. Jacqueline Murray and Konrad Eisenbichler (Toronto: University of Toronto Press, 1996); Sexuality in the Middle Ages and Early Modern Times: New Approaches to a Fundamental Cultural-Historical and Literary-Anthropological Theme, ed. Albrecht Classen (Berlin: Walter de Gruyter, 2008).

Существует множество других работ, которые освещают те или иные стороны средневековой сексуальности; они будут упомянуты в этом разделе или далее. Некоторые такие работы представляют собой всеобъемлющие исследования одного конкретного типа исторических источников. Незаменимый источник по церковному праву – James A. Brundage, Law, Sex, and Christian Society in Medieval Europe (Chicago: University of Chicago Press, 1987). О богословии позднего Средневековья чуть менее подробно, но не менее полезно: Pierre J. Payer, The Bridling of Desire: Views of Sex in the Later Middle Ages (Toronto: University of Toronto Press, 1993). Работа John W. Baldwin, The Language of Sex: Five Voices from Northern France around 1200 (Chicago: University of Chicago Press, 1994) сосредотачивается на конкретной эпохе и регионе и на взглядах разных авторов, работавших в разных жанрах. Для изучения темы секса в средневековом искусстве можно обратиться к работам Майкла Камила, в особенности – Michael Camille, The Medieval Art of Love: Objects and Subjects of Desire (New York: Abrams, 1998), и Diane Wolfthal, In and Out of the Marital Bed: Seeing Sex in Renaissance Europe (New Haven: Yale University Press, 2010). Об «Игре престолов» см. Carolyne Larrington, Winter Is Coming: The Medieval World of Game of Thrones (London: I.B. Tauris, 2015). О священниках и сексуальном домогательстве см. Dyan Elliott, “Sexual Scandal and the Clergy: A Medieval Blueprint for Disaster,” in Why the Middle Ages Matter: Medieval Light on Modern Injustice, eds. Celia Chazelle, Simon Doubleday, Felice Lifshitz and Amy G. Remensnyder (London: Routledge, 2012), 90–105.

О видеоигре Dante’s Inferno см. введение за авторством исполнительного продюсера и креативного директора корпорации Electronic Arts к переизданию перевода «Божественной комедии» Генри Уодсворта Лонгфелло: Jonathan Knight, “Is Dante Alighieri Laughing, or Rolling, in His Grave?” in Dante Alighieri, Inferno, trans. Henry Wadsworth Longfellow (New York: Ballantine Books/Del Rey, 2010), ix – xxiv, а также Lorenzo Servitje, “Digital Mortification of Literary Flesh: Computational Logistics and Violences of Remediation in Visceral Games’ Dante’s Inferno,” Games and Culture 9 (2014), 368–88. Среди работ об Алане Лилльском наиболее полезны Jan Ziolkowski, Alain of Lille’s Grammar of Sex: The Meaning of Grammar to a Twelfth-Century Intellectual (Cambridge, MA: Medieval Academy of America, 1985) и Elizabeth B. Keiser, Courtly Desire and Medieval Homophobia: The Legitimation of Sexual Pleasure in Cleanness and Its Contexts (New Haven: Yale University Press, 1997).

Теорию о том, что в биологии Аристотеля был только один пол, а не бинарная система, первым предложил Thomas Laqueur, Making Sex: Body and Gender from the Greeks to Freud (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1990). Касательно представления о том, что в средневековом обществе было больше двух гендеров, см. R.N. Swanson, “Angels Incarnate: Clergy and Masculinity from Gregorian Reform to Reformation,” in Masculinity in Medieval Europe, ed. Dawn M. Hadley (New York: Longman, 1999), 160–77, ряд статей в Gender and Difference in the Middle Ages, eds. Sharon Farmer and Carol Braun Pasternack (Minneapolis: University of Minnesota Press, 2003), и Jacqueline Murray, “One Flesh, Two Sexes, Three Genders?” in Gender and Christianity in Medieval Europe: New Perspectives, eds. Lisa M. Bitel and Felice Lifshitz (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2008), 34–51. В основном научная дискуссия о подвижности гендера представлена в исследованиях положения женщин в религии; историография по этому вопросу предложена в работе Dyan Elliott, “The Three Ages of Joan Scott,” American Historical Review 113 (2008): 1390–1403.

В последнее десятилетие появилось множество работ об истории сексуальности в целом, а не только в Средние века. Фундаментальный теоретический текст об истории сексуальности – Michel Foucault, The History of Sexuality, vol. 1, an Introduction[245], trans. Robert Hurley (New York: Vintage, 1990). Наиболее важным истолкователем Фуко является Дэвид Гальперин; например, см. David M. Halperin “Forgetting Foucault: Acts, Identities, and the History of Sexuality,” Representations 63 (1998), 93–120, переизданную вместе с другими статьями в его How to Do the History of Homosexuality (Chicago: University of Chicago Press, 2002), где он демонстрирует, как идея Фуко о действии и идентичности была неправильно истолкована; также можно обратиться к более ранней его работе One Hundred Years of Homosexuality, and Other Essays on Greek Love (New York: Routledge, 1990). Дискуссия между эссенциалистами и конструктивистами, в которой Гальперин занял сторону конструктивистов, к настоящему времени в основном завершена, но желающие ознакомиться с ее историей могут обратиться к работе Forms of Desire: Sexual Orientation and the Social Construction Controversy, ed. Edward Stein (New York: Garland, 1990). Anna Clark, Desire: A History of European Sexuality (New York and London: Routledge, 2008) – это более общая работа по истории (включая Средние века), в которой весьма вдумчиво проанализированы идеи Фуко и других теоретиков. В работе James Schultz, Courtly Love, the Love of Courtliness, and the History of Sexuality (Chicago: University of Chicago Press, 2006), ch. 4: Джеймс Шульц критикует исследователей, которые настаивают на использовании термина «гетеросексуальность», хотя и признавая термин «гомосексуальность» анахронизмом. Karma Lochrie, Heterosyncrasies: Female Sexuality When Normal Wasn’t (Minneapolis: University of Minnesota Press, 2005): Карма Лохри использует неологизм «гетеросинкразия», чтобы подчеркнуть, что в Средние века невозможно говорить о «гетеронормативности», поскольку тогда еще не родилась социологическое представление о «норме».

О квир-теории в медиевистике: Karma Lochrie, “Mystical Acts, Queer Tendencies,” in Constructing Medieval Sexuality, eds. Karma Lochrie, Peggy McCracken and James A. Schultz (Minneapolis: University of Minnesota Press, 1997), 180–200; см. также Queering the Middle Ages, eds. Glenn Burger and Steven F. Kruger (Minneapolis: University of Minnesota Press, 2001). Помимо тех авторов, чьи статьи вошли в последний сборник, среди писавших о понятии «квир» в Средние века можно выделить следующих: Tison Pugh, Sexuality and Its Queer Discontents in Middle English Literature (New York: Palgrave Macmillan, 2008). В работе David Clark, Between Medieval Men: Male Friendship and Desire in Early Medieval English Literature (Oxford: Oxford University Press, 2009) рассматриваются «Плач жены» и иные примеры англосаксонской поэзии, касательно которых исследователи ранее предполагали, что речь в них идет об отношениях между мужчиной и женщиной.

Исследования сексуальности в Древней Греции и Древнем Риме в отношении разработки новых концептуальных подходов значительно опередили исследования средневековой Европы. В пример можно привести работы: Eva C. Keuls, The Reign of the Phallus: Sexual Politics in Ancient Athens, an Illustrated History (New York: Harper and Row, 1985); Before Sexuality: The Construction of Erotic Experience in the Ancient Greek World, eds. David M. Halperin, John J. Winkler and Froma I. Zeitlin (Princeton: Princeton University Press, 1990); Eva Cantarella, Bisexuality in the Ancient World, trans. Cormac Ó Cuilleanáin (New Haven: Yale University Press, 1992); Amy Richlin, “Not before Homosexuality: The Materiality of the Cinaedus and the Roman Law against Love between ‘Men’,” Journal of the History of Sexuality 3 (1993), 523–73; Roman Sexualities, eds. Judith Hallett and Marilyn B. Skinner (Princeton: Princeton University Press, 1997); James N. Davidson, Courtesans and Fishcakes: The Consuming Passions of Classical Athens (New York: St. Martin’s, 1998); Craig A. Williams, Roman Homosexuality: Ideologies of Masculinity in Classical Antiquity (New York: Oxford University Press, 1999).

О жанре фаблио и о том, как в нем отражено отношение к сексуальности, см. R. Howard Bloch, The Scandal of the Fabliaux (Chicago: University of Chicago Press, 1986); Marie-Thérèse Lorcin, Façons de sentir et de penser: les fabliaux français (Paris: Honoré Champion, 1979); и несколько статей Obscenity: Social Control and Artistic Creation in the European Middle Ages, ed. Jan Ziolkowski (Leiden: E.J. Brill, 1998). О гобелене из Байё см. Karen Rose Mathews, “Nudity on the Margins: The Bayeux Tapestry and Its Relationship to Marginal Architectural Sculpture,” in Naked before God: Uncovering the Body in Anglo-Saxon England, eds. Benjamin C. Withers and Jonathan Wilcox (Morgantown: West Virginia University Press, 2003), 138–61; об изображениях в рукописях см. Michael Camille, Image on the Edge: The Margins of Medieval Art (London: Reaktion Books, 1992); о вырезанных в камне изображениях см. Anthony Weir and James Jarman, Images of Lust: Sexual Carvings on Medieval Churches (London: B.T. Batsford, 1986).

О «Песни песней» в Средние века см. E. Ann Matter, The Voice of My Beloved: The Song of Songs in Western Medieval Christianity (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1990).

Об Элреде Ривоском и дружбе – можно обратиться к работам Брайана Патрика Макгуайра, в частности: Brian Patrick McGuire, Brother and Lover: Aelred of Rievaulx (New York: Crossroad, 1994). Очень важная работа о природе дружбы и любви в период высокого Средневековья, а также об их связи с эротическим – C. Stephen Jaeger, Ennobling Love: In Search of a Lost Sensibility (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1999).

Перальд и его концепция греха против природы обсуждаются в работе Karma Lochrie, Covert Operations: The Medieval Uses of Secrecy (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1999), 179–205. Наиболее полезное обсуждение Фомы Аквинского в этом контексте: Mark D. Jordan, The Invention of Sodomy in Christian Theology (Chicago: University of Chicago Press, 1997). Об идее природы в средневековом исламе см. F. Jamil Ragep, “Islamic Culture and the Natural Sciences,” in The Cambridge History of Science, vol. 2, Medieval Science, eds. David C. Lindberg and Michael H. Shank (Cambridge: Cambridge University Press, 2013), 1–26. Работа Джордана также является ключевой для понимания средневековой концепции «содомии». В работе Susan Schibanoff, “Sodomy’s Mark: Alan of Lille, Jean de Meun, and the Medieval Theory of Authorship,” in Burger and Kruger, Queering the Middle Ages, 28–56, предполагается, что средневековые тексты и все наследие Аристотеля «гетеросексуализированы», поскольку их интерпретировали как активное маскулинное начало, формирующее пассивную женскую материю, – важная идея, сформулированная в анахронизмах. Обсуждение мазохизма опирается на работу Robert Mills, Suspended Animation: Pain, Pleasure, and Punishment in Medieval Culture (London: Reaktion Books, 2005).

О любви как эмоции в Средние века см. William Reddy, The Making of Romantic Love: Longing and Sexuality in Europe, South Asia and Japan, 900– 120 °CE (Chicago: University of Chicago Press, 2012).

О параллелях с современностью: о делении лесбийских сообществ на «бучей» и «фэм»: Elizabeth Lapovsky Kennedy and Madeline Davis, Boots of Leather, Slippers of Gold: The History of a Lesbian Community (New York: Penguin, 1994); о мире мужчин-геев в Нью Йорке см. George Chauncey, Gay New York: Gender, Urban Culture, and the Making of the Gay Male World, 1890–1940 (New York: Basic Books, 1994).

О сексуальности в средневековом еврейском обществе в целом см. David Biale, Eros and the Jews: From Biblical Israel to Contemporary America (New York: Basic Books, 1992); конкретные аспекты этой темы рассмотрены в следующих главах. Регулирование сексуальности в Савойском графстве описано в работе Prisca Lehmann, La repression des délits sexuels dans les États Savoyards: Châtellenies des dioceses d’Aoste, Sion et Turin, fin XIIIe – XVe siècle (Lausanne: Cahiers Lausannois d’histoire médiévale, 2006).

2. Сексуальность целомудрия

Идеи о целомудрии настолько часто встречаются в средневековых религиозных текстах, что их обсуждают во всех исследованиях гендера, сексуальности и духовной жизни, но существует очень мало работ, посвященных исключительно этой теме. Однако тема девственности – это очень активно развивающаяся область исследований. В число ключевых работ по этой теме входят работы Jocelyn Wogan-Browne, Saints’ Lives and Women’s Literary Culture c.1150–1300: Virginity and Its Authorizations (Oxford: Oxford University Press, 2001), которая сосредотачивается преимущественно на англо-норманнской литературе (написанной на французском языке в Англии в XII–XIII веках); Sarah Salih, Versions of Virginity in Late Medieval England (Woodbridge, Suffolk: D.S. Brewer, 2001); Kathleen Coyne Kelly, Performing Virginity and Testing Chastity in the Middle Ages (London: Routledge, 2000); Karen A. Winstead, Virgin Martyrs: Legends of Sainthood in Late Medieval England (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1997). Все приведенные выше работы созданы литературоведами и сосредотачиваются на женской девственности. Чуть более широкий круг вопросов охватывают статьи в некоторых сборниках: Menacing Virgins: Representing Virginity in the Middle Ages and Renaissance, eds. Marina Leslie and Kathleen Coyne Kelly (Newark, DE: University of Delaware Press, 1999); Constructions of Widowhood and Virginity in the Middle Ages, eds. Cindy L. Carlson and Angela Jane Weisl (New York: St. Martin’s, 1999); Medieval Virginities, eds. Anke Bernau, Ruth Evans and Sarah Salih (Toronto: University of Toronto Press, 2003). Работа John Bugge, Virginitas: An Essay in the History of a Medieval Ideal (The Hague: Martinus Nijhoff, 1975) меньше сосредотачивается на художественной литературе, нежели другие работы, а также, в силу даты создания, не может учитывать крупный корпус феминистских исследований по теме. О целомудрии в романах см. Peggy McCracken, “Chaste Subjects: Gender, Heroism, and Desire in the Grail Quest,” in Queering the Middle Ages, eds. Steven Kruger and Glenn Burger (Minneapolis: University of Minnesota Press, 2001), 123–42.

Лучшей работой о раннехристианской церкви и ее отношении к сексуальности и целомудрию в целом по-прежнему остается работа Peter R.L. Brown, The Body and Society: Men, Women, and Sexual Renunciation in Early Christianity (New York: Columbia University Press, 1988). Более свежая работа, сосредоточившаяся на чуть более ранней эпохе: William Loader, “Marriage and Sexual Relations in the New Testament World,” in Oxford Handbook of Theology, Sexuality, and Gender, ed. Adrian Thatcher (Oxford: Oxford University Press, 2014), 189–205. О женщинах в частности см. Jo Ann McNamara, A New Song: Celibate Women in the First Three Christian Centuries (New York: Haworth Press, 1983). Многие работы Элизабет Кларк также затрагивают раннюю церковь и вопросы целомудрия; главным образом см. Elizabeth A. Clark Reading Renunciation: Asceticism and Scripture in Early Christianity (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1999).

Об отношении к сексуальности в иудаизме в целом см. David Biale, Eros and the Jews: From Biblical Israel to Contemporary America (New York: Basic Books, 1992). Daniel Boyarin, Carnal Israel: Reading Sex in Talmudic Culture (Berkeley: University of California Press, 1993) – здесь нарратив выстроен более сложным образом, нежели просто по хронологии. О менструации см. Sharon Faye Koren, Forsaken: The Menstruant in Medieval Jewish Mysticism (Waltham, MA: Brandeis University Press, 2011).

О том, как женщины в период раннего Средневековья выбирали девственность, см. McNamara, A New Song. О святых Перпетуе и Фелицитате см. Joyce E. Salisbury, Perpetua’s Passion: The Death and Memory of a Young Roman Woman (London: Routledge, 1997). О Деве Марии крайне занимательно, но слегка тенденциозно – Marina Warner, Alone of All Her Sex: The Myth and the Cult of the Virgin Mary (New York: Vintage Books, 1983); см. также Miri Rubin, Mother of God: A History of the Virgin Mary (Harmondsworth: Penguin, 2010).

Взгляды Отцов Церкви на сексуальность обсуждаются в работе Brown, Body and Society, и во многом я опираюсь именно на нее. Более подробно об Аврелии Августине см. также: Peter Brown, Augustine of Hippo: A Biography, second edition (Berkeley: University of California Press, 2000). Для информации о других Отцах Церкви см. Elizabeth A. Clark, Ascetic Piety and Women’s Faith: Essays on Late Ancient Christianity (Lewiston, NY: Edwin Mellen Press, 1986). О сексуальности в языческом Риме см. Roman Sexualities, eds. Judith P. Hallett and Marilyn B. Skinner (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1997). Отрывки из работы святого Августина о браке и сексуальности также доступны в работе Gender and Sexuality in the Middle Ages: A Medieval Source Documents Reader, ed. Martha A. Brozyna (Jefferson, NC: McFarland, 2005). В работе Kyle Harper, From Shame to Sin: The Christian Transformation of Sexual Morality (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2013) утверждается, что христианство фундаментальным образом изменило сексуальные обычаи, требуя целомудрия или верности и от женщин, и от мужчин.

Существует множество исследований монашества, и в основном они не уделяют особенного внимания целомудрию, которое принимается в них как данность. Бо2льшая часть соответствующих исследований сосредотачивается на вопросах духовности и познания либо на владении имуществом и институциональной структуре. Очень полезное обзорное исследование – Jo Ann McNamara, Sisters in Arms: Catholic Nuns through Two Millennia (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1996). Об истоках монашества см. Albrecht Diem, “The Gender of the Religious: Wo/Men and the Invention of Monasticism,” in Oxford Handbook of Women and Gender in Medieval Europe, eds. Judith M. Bennett and Ruth Mazo Karras (Oxford: Oxford University Press, 2013), 432–46, где предполагается, что ключевым было женское монашество. О посте и сексуальном желании в раннем монашестве, а также о других вопросах см. Joyce E. Salisbury, “When Sex Stopped Being a Social Disease: Sex and the Desert Fathers and Mothers,” in Medieval Sexuality: A Casebook, eds. April Harper and Caroline Proctor (New York: Routledge, 2008), 47–58.

Об отсутствии сексуального желания как самоцели см. Mary B. Cunningham, “‘Shutting the Gates of the Soul’: Spiritual Treatises on Resisting the Passions,” in Desire and Denial in Byzantium, ed. Liz James (Aldershot: Ashgate, 1997), 23–32.

О евнухах (и многих других вопросах, связанных с сексуальностью в период поздней Античности) см. Matthew Kuefler, The Manly Eunuch: Masculinity, Gender Ambiguity, and Christian Ideology in Late Antiquity (Chicago: University of Chicago Press, 2001). См. также Kathryn M. Ringrose, “Living in the Shadows: Eunuchs and Gender in Byzantium,” in Third Sex, Third Gender: Beyond Sexual Dimorphism in Culture and History, ed. Gilbert Herdt (New York: Zone Books, 1994), 85–110, и ее более подробную работу The Perfect Servant: Eunuchs and the Social Construction of Gender in Byzantium (Chicago: University of Chicago Press, 2003).

О вдовстве в сравнении с девственностью в христианской мысли см. Bernhard Jussen, Der Name der Witwe: Erkundungen zur Semantik der mittelalterlichen Busskultur (Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 2000).

О праведницах и о других аспектах жизни женщин в период раннего Средневековья см. Suzanne F. Wemple, Women in Frankish Society: Marriage and the Cloister, 500 to 900 (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1981), и Lisa M. Bitel, Women in Early Medieval Europe 400–1100 (Cambridge: Cambridge University Press, 2002). Об агиографии в целом см. Jane Tibbetts Schulenberg, Forgetful of Their Sex: Female Sanctity and Society, ca. 500–1100 (Chicago: University of Chicago Press, 1998).

О пенитенциалах и раннем монашестве см. Pierre J. Payer, Sex and the Penitentials: The Development of a Sexual Code, 550–1150 (Toronto: University of Toronto Press, 1984), а также работу James Brundage, Law, Sex, and Christian Society in Medieval Europe (Chicago: University of Chicago Press, 1987). Некоторые отрывки из пенитенциалов включены в Brozyna, Gender and Sexuality.

Идея о том, что монахи в каком-то смысле были не мужчинами, а третьим гендером, позаимствована из работы R.N. Swanson, “Angels Incarnate: Clergy and Masculinity from Gregorian Reform to Reformation,” in Masculinity in Medieval Europe, ed. Dawn M. Hadley (New York: Longman, 1999), 160–77; немного в другом виде эта идея высказана в работе Jo Ann McNamara, “Canossa and the Ungendering of the Public Man,” in Render unto Caesar: The Religious Sphere in World Politics, eds. Sabrina Petra Ramet and Donald W. Treadgold (Washington, DC: American University Press, 1995), 131–50. О кросс-культурном подходе к этому явлению, включая примеры бердашей и хиджр, см. в статьях в Third Sex, Third Gender: Beyond Sexual Dimorphism in Culture and History, ed. Gilbert Herdt (New York: Zone Books, 1993).

Прекрасный обзор на тему целибата у клириков – Helen Parish, Clerical Celibacy in the West: c. 1100–1700 (Farnham, Surrey: Ashgate, 2010), где освещается не только заявленный в названии период, но и ранняя церковь и раннее Средневековье. Об изменениях, вызванных движением XI–XII веков за целибат священников, см. Jo Ann McNamara, “The ‘Herrenfrage’: The Restructuring of the Gender System, 1050–1150,” in Medieval Masculinities: Regarding Men in the Middle Ages, eds. Clare A. Lees with Thelma Fenster and Jo Ann McNamara (Minneapolis: University of Minnesota Press, 1994), 3–29; в работе Megan McLaughlin, Sex, Gender, and Episcopal Authority in an Age of Reform, 1000–1122 (Cambridge: Cambridge University Press, 2010) на стр. 31–35 обсуждается влияние целибата священников на мирян; на стр. 51–91 она говорит об образе епископа как жениха церкви. Мизогинистская литература, к развитию которой привела реформа, обсуждается в работе Katharina M. Wilson and Elizabeth M. Makowski, Wykked Wyves and the Woes of Marriage: Misogamous Literature from Juvenal to Chaucer (Albany: State University of New York Press, 1990).

О Гвиберте Ножанском и целомудрии души см. Jay Rubenstein, Guibert of Nogent: Portrait of a Medieval Mind (London: Routledge, 2002). О взгляде на сексуальную активность как на скверну см. Dyan Elliott, Fallen Bodies: Pollution, Sexuality, and Demonology in the Middle Ages (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1999).

О сексуальной активности клириков см. Jennifer D. Thibodeaux, “The Sexual Lives of Medieval Norman Clerics: A New Perspective on Clerical Sexuality,” in Classen, Sexuality, 471–83; Michelle Armstrong-Partida, “Priestly Marriage: The Tradition of Clerical Concubinage in the Spanish Church,” Viator 40 (2009), 221–53; Daniel Bornstein, “Parish Priests in Late Medieval Cortona: The Urban and Rural Clergy,” Quaderni di Storia Religiosa 4 (1997), 165–93. О детях священников см. Ludwig Schmugge, Kirche, Kinder, Karrieren: Päpstliche Dispense von der unehelichen Geburt im Spätmittelalter (Zürich: Artemis & Winkler, 1995); Laura Wertheimer, “Children of Disorder: Clerical Parentage, Illegitimacy, and Reform in the Middle Ages,” Journal of the History of Sexuality 15 (2006), 382–407.

О священниках и браке в восточных православных церквях см. Eve Levin, Sex and Society in the World of the Orthodox Slavs, 900–1700 (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1989). Почти вся представленная мной информация о восточноевропейских верованиях и практиках позаимствована из работы Левин. См. также несколько статей в Desire and Denial in Byzantium, ed. Liz James (Aldershot: Ashgate, 1997).

О средневековых классификациях населения см. by Giles Constable, Three Studies in Medieval Religious and Social Thought (Cambridge: Cambridge University Press, 1995).

В последнее время к Кристине Маркьятской приковано внимание многих исследователей; главным образом см. Christina of Markyate, eds. Samuel Fanous and Henrietta Leyser (London: Routledge, 2004). О Госцелине и Еве см. H.M. Canatella, “Long-Distance Love: The Ideology of Male – Female Spiritual Friendship in Goscelin of Saint Bertin’s ‘Liber Confortatorius’,” in Desire and Eroticism in Medieval Europe, Eleventh to Fifteenth Centuries: Sex without Sex, eds. Sally N. Vaughn and Christina Christoforatou, special issue of Journal of the History of Sexuality 19 (2010), 35–53, и Dyan Elliott, “Alternative Intimacies: Men, Women, and Spiritual Direction in the Twelfth Century,” in Fanous and Leyser, Christina of Markyate, 160–83; о другой такой паре, жившей столетие спустя во Франции, см. Jennifer N. Brown, “The Chaste Erotics of Marie d’Oignies and Jacques de Vitry,” in Vaughn and Christoforatou, 74–93.

О приписывании еретикам сексуальной развращенности см. Peter Dinzelbacher, “Gruppensex im Untergrund: Chaotische Ketzer und kirchliche Keuschheit im Mittelalter,” in Classen, Sexuality, 405–27.

Святые женщины позднесредневековой Италии обсуждаются в ряде статей в сборниках Gendered Voices: Medieval Saints and Their Interpreters, ed. Catherine M. Mooney (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1999); Women and Religion in Medieval and Renaissance Italy, eds. Daniel Bornstein and Roberto Rusconi, trans. Margery J. Schneider (Chicago: University of Chicago Press, 1996); несколько спорна работа Rudolph M. Bell, Holy Anorexia (Chicago: University of Chicago Press, 1985). Об исторической достоверности приведенной истории Фомы Аквинского см. James A. Weisheipl, Friar Thomas d’Aquino: His Life, Thought, and Work (Garden City, NY: Doubleday, 1974).

О женщинах, которые хранили целомудрие в браке, см. Dyan Elliott, Spiritual Marriage: Sexual Abstinence in Medieval Wedlock (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1993). Работа Джона Арнольда, в которой он проводит различие между целомудрием и девственностью мужчин: John Arnold “The Labour of Continence: Masculinity and Clerical Virginity,” in Bernau, Evans, and Salih, Medieval Virginities, 102–18. Представленный здесь материал о средневековой медицине опирается преимущественно на работу Joan Cadden, The Meanings of Sex Difference in the Middle Ages: Medicine, Science, and Culture (Cambridge: Cambridge University Press, 1993), Monica Green, Making Women’s Medicine Masculine: The Rise of Male Authority in Pre-Modern Gynaecology (Oxford: Oxford University Press, 2008), and Katharine Park, “Medicine and Natural Philosophy: Naturalistic Traditions,” in Bennett and Karras, Oxford Handbook of Women and Gender in Medieval Europe, 84–100. Все это незаменимые работы в данной области. Также полезен труд Danielle Jacquart and Claude Thomasset, Sexuality and Medicine in the Middle Ages, trans. Matthew Adamson (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1988). О поллюциях см. Elliott, Fallen Bodies, и несколько статей в Obscenity: Social Control and Artistic Creation in the European Middle Ages, ed. Jan Ziolkowski (Leiden: Brill, 1998). Clarissa Atkinson, “‘Precious Balsam in a Fragile Glass’: The Ideology of Virginity in the Later Middle Ages,” Journal of Family History 8 (1983), 131–43: Аткинсон утверждает, что к концу Средневековья девственность была скорее духовным, нежели физическим состоянием.

О женщинах, которых привлекают другие женщины и которых все равно могли расценивать как целомудренных, см. Judith M. Bennett, “‘Lesbian-Like’ and the Social History of Lesbianisms,” Journal of the History of Sexuality 9 (2000), 1–24; E. Ann Matter, “My Sister, My Spouse: Woman-Identified Women in Medieval Christianity,” Journal of Feminist Studies in Religion 2 (1986), 81–93.

Средневековая эротика обсуждается в работе Cory J. Rushton and Amanda Hopkins, “Introduction: The Revel, the Melodye and the Bisynesse of Solas,” in The Erotic in the Literature of Medieval Britain, eds. Amanda Hopkins and Cory James Rushton (Woodbridge, Suffolk: D.S. Brewer, 2007), 1–17. Об использовании любовного языка для описания дружбы и о том, считать ли его эротическим, см. C. Stephen Jaeger, Ennobling Love: In Search of a Lost Sensibility (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1999). См. также Sarah Salih, “When Is a Bosom Not a Bosom? Problems with ‘Erotic Mysticism’,” in Bernau, Evans, and Salih, Medieval Virginities, 14–32. О Кристине Маркьятской см. статьи в Christina of Markyate, eds. Fanous and Leyser. О пытках девственных мучениц и о том, насколько они эротичны, см. Mills, Suspended Animation; см. также Martha Easton, “‘Was It Good For You, Too?’ Medieval Erotic Art and Its Audiences,” Different Visions: A Journal of New Perspectives on Medieval Art 1 (2008), <http://www.differentvisions.org/issue1PDFs/Easton.pdf>, дата обращения 24 ноября 2010.

Об изображениях раны Христа см. Lochrie, “Mystical Acts, Queer Tendencies”; Albrecht Classen, “The Cultural Significance of Sexuality in the Middle Ages, the Renaissance, and beyond: A Secret Continuous Undercurrent or a Dominant Phenomenon of the Premodern World? Or: the Irrepressibility of Sex Yesterday and Today,” in Classen, Sexuality, 1–141.

О Руперте из Дойца см. John Van Engen, Rupert of Deutz (Berkeley: University of California Press, 1983), и Garrett P.J. Epp, “Ecce Homo,” in Burger and Kruger, Queering the Middle Ages, 236–51; о Марджери Кемпе см. Clarissa Atkinson, Mystic and Pilgrim: The Book and the World of Margery Kempe (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1985), и Karma Lochrie, Margery Kempe and the Translations of the Flesh (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1991). О Жане Жерсоне см. Dyan Elliott, “Seeing Double: John Gerson, the Discernment of Spirits, and Joan of Arc,” American Historical Review 107 (2002), 26–54.

3. Секс и брак

Не существует одной всеобъемлющей книги о браке в Средние века. Christopher Brooke, The Medieval Idea of Marriage (Oxford: Oxford University Press, 1994) – это серия связанных с этой темой статей, сосредотачивающих свое внимание на церкви. Работа Georges Duby, The Knight, the Lady, and the Priest: The Making of Modern Marriage in Medieval France, trans. Barbara Bray (New York: Pantheon, 1983) охватывает XII век и не принимает в расчет более новые исследования о женщинах в истории. Эта книга является расширением более ранней работы Дюби: Georges Duby, Medieval Marriage: Two Models from Twelfth-Century France, trans. Elborg Forster (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1978). Dyan Elliott, Spiritual Marriage: Sexual Abstinence in Medieval Wedlock (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1993): хотя эта работа сосредотачивается на необычном браке, пожалуй, она наилучшим образом пытается осмыслить значение брака в целом. Первоисточники можно найти в сборнике Love, Marriage, and Family in the Middle Ages: A Reader, ed. Jacqueline Murray (Peterborough, ON: Broadview Press, 2001).

Данные, согласно которым 15 % людей не вступали в брак («Северо-западная европейская брачная модель»), позаимствованы из работы John Hajnal, “European Marriage Patterns in Perspective,” in Population in History, eds. D.V. Glass and D.E.C. Eversley (Chicago: Aldine, 1965), 101–43. Более актуальный обзор взглядов демографов на статистику заключения браков в Средние века: Maryanne Kowaleski, “Singlewomen in Medieval and Early Modern Europe: The Demographic Perspective,” in Singlewomen in the European Past, 1250–1800, eds. Judith M. Bennett and Amy M. Froide (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1999), 38–81. Tison Pugh, Sexuality and Its Queer Discontents in Middle English Literature (New York: Palgrave Macmillan, 2008): здесь утверждается, что сексуальная активность в браке является «квирной». О том, что для незамужних женщин существует концептуальное пространство, см. Cordelia Beattie, Medieval Single Women: The Politics of Social Classification in Late Medieval England (Oxford: Oxford University Press, 2007). О теме брака в проповедях см. David D’Avray, Medieval Marriage: Symbolism and Society (Oxford: Oxford University Press, 2004); о метафоре «невеста Христа» см. Dyan Elliott, The Bride of Christ Goes to Hell: Metaphor and Embodiment in the Lives of Religious Women, ca. 200–1461 (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2011). Обзор брачного права в библейский и классический период см. в работе Ruth Mazo Karras, Unmarriages: Women, Men, and Sexual Unions in Medieval Europe (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2012), 10–18; о тех же вопросах в исламе см. Jonathan P. Berkey, “Women in Medieval Islamic Society,” in Women in Medieval Westsern European Culture, ed. Linda E. Mitch-ell (New York: Garland, 1999), 95–111.

О конкубинате и франкских королях см. Suzanne F. Wemple, Women in Frankish Society: Marriage and the Cloister, 500 to 900 (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1981), и Lisa M. Bitel, Women in Early Medieval Europe 400–1100 (Cambridge: Cambridge University Press, 2002). О формах германского брака и конкубинате см. Rolf Köstler, “Raub-, Kauf-, und Friedelehe bei den Germanen,” Zeitschrift der Savigny-Stiftung für Rechtsgeschichte, Germanistische Abteilung 63 (1943), 92–136; Margaret Clunies Ross, “Concubinage in Anglo-Saxon England,” Past and Present 108 (1985), 3–34; Ruth Mazo Karras, “The History of Marriage and the Myth of Friedelehe,” Early Medieval Europe 14 (2006), 114–51; Sylvie Joye, La femme ravie: Le marriage par rapt dans les sociétés occidentales du haut Moyen Age (Turnhout: Brepols, 2012).

О попытках церкви контролировать брак см. Duby, The Knight, the Lady, and the Priest (в особенности о вопросе нерасторжимости брака), и Jack Goody, The Development of the Family and Marriage in Europe (Cambridge: Cambridge University Press, 1983). В последней работе утверждается, что запрет на наследование детям, рожденным вне законного брака, был сознательной попыткой минимизировать число наследников и тем самым повысить число завещаний в пользу церкви. Правовые аспекты взглядов церкви на брак обсуждаются в работе James Brundage, Law, Sex, and Christian Society in Medieval Europe (Chicago: University of Chicago Press, 1987). Примеры практического применения церковного права относительно брака приведены в работе David D’Avray, Papacy, Monarchy and Marriage, 860–1600 (Cambridge: Cambridge University Press, 2015), в которой освещаются также и многие другие вопросы помимо церковного права; Charles Donahue Jr., Law, Marriage, and Society in the Later Middle Ages (New York: Cambridge University Press, 2007); Ruth Mazo Karras, “The Regulation of Sexuality in the Late Middle Ages: England and France,” Speculum 86 (2011), 1010–39; Shannon McSheffrey, Marriage, Sex, and Civic Culture in Late Medieval London (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2006); Matrimonio in dubbio: Unioni controverse e nozze clandestine in Italia dal XIV al XVIII secolo, eds. Silvana Seidel Menchi and Diego Quaglioni, Annali dell’Istituto storico italo-germanico in Trento, Quaderno 57 (Bologna: Il Mulino, 2001); Sara McDougall, “Bigamy: A Male Crime in Medieval Europe?” Gender & History 22 (2010), 430–46, and Bigamy and Identity in Late Medieval Champagne (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2012); Christina Deutsch, Ehegerichtsbarkeit im Bistum Regensburg (1480–1538) (Cologne: Böhlau Verlag, 2005), 296–9; R. H. Helmholz, Marriage Litigation in Medieval England (Cambridge: Cambridge University Press, 1974), и Michael Sheehan, Marriage, Family, and Law in Medieval Europe, ed. James K. Farge (Toronto: University of Toronto Press, 1996).

Классическая книга о женщинах в средневековом иудаизме, которая содержит массу материала об иудейском браке и о других связанных с сексуальностью вопросах: Avraham Grossman, Pious and Rebellious: Jewish Women in Medieval Europe, trans. Jonathan Chipman (Waltham, MA: Brandeis University Press, 2004). О браке в более раннем иудаизме см. Michael Satlow, Jewish Marriage in Antiquity (Princeton: Princeton University Press, 2001). О многоженстве среди средневековых евреев и о документах Каирской генизы см. S.D. Goitein, A Mediterranean Society: The Jewish Communities of the Arab World as Portrayed in the Documents of the Cairo Geniza, vol. 3, the Family (Berkeley: University of California Press, 1978). Ситуация в Западной Европе обсуждается в работе Avraham Grossman, “The Historical Background to the Ordinances on Family Affairs Attributed to Rabbenu Gershom Me’or ha-Golah (‘The Light of the Exile’),” in Jewish History: Essays in Honor of Chimen Abramsky, eds. Ada Rapoport-Albert and Steven J. Zipperstein (London: Peter Halban, 1988), 3–23. О мусульманских законах и практиках см. Basim Musallam, Sex and Society in Islam: Birth Control before the Nineteenth Century (Cambridge: Cambridge University Press, 1983); Shirley Guthrie, Arab Women in the Middle Ages: Private Lives and Public Roles (London: Saqi Books, 2001); Yossef Rapoport, Marriage, Money and Divorce in Medieval Islamic Society (Cambridge: Cambridge University Press, 2007), 38–44 – о разведенных или овдовевших женщинах; Avner Giladi, Muslim Midwives: The Craft of Birthing in the Premodern Middle East (Cambridge: Cambridge University Press, 2014). Отрывки из текстов, регулирующих брачное и иное сексуальное поведение в иудаизме и исламе, см. также в сборнике Gender and Sexuality in the Middle Ages: A Medieval Source Documents Reader, ed. Martha A. Brozyna (Jefferson, NC: McFarland, 2005).

Женщины, владеющие имуществом, обсуждаются в большинстве работ о женщинах в средневековой истории. Особенно полезны следующие работы: Aristocratic Women in Medieval France, ed. Theodore Evergates (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1999); Martha Howell, The Marriage Exchange: Property, Social Place, and Gender in Cities of the Low Countries 1300–1550 (Chicago: University of Chicago Press, 1998); Janet S. Loengard, “Legal History and the Medieval Englishwoman Revisited: Some New Directions,” in Medieval Women and the Sources of Medieval History, ed. Joel T. Rosenthal (Athens, GA: University of Georgia Press, 1990), 210–36; Married Women and the Law in Premodern Northwest Europe, eds. Cordelia Beattie and Matthew Frank Stephens (Woodbridge, Suffolk: Boydell Press, 2013). Об Эрменгарде, виконтессе Нарбонна, см. Frederic L. Cheyette, Ermengarde of Narbonne and the World of the Troubadours (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1999).

О женах в проповедях в добавление к работе Katharina M. Wilson and Elizabeth M. Makowski, Wykked Wyves and the Woes of Marriage: Misogamous Literature from Juvenal to Chaucer (Albany: State University of New York Press, 1990), см. Ruth Mazo Karras, “Misogyny and the Medieval Exemplum: Gendered Sin in John of Bromyard’s ‘Summa Praedicantium’,” Traditio 47 (1992), 233–57. О «Батской ткачихе» Чосера написано множество исследований; отрывки из некоторых приведены в сборнике The Wife of Bath, ed. Peter G. Beidler (Boston: Bedford Books, 1996); см. Ruth Mazo Karras, “The Wife of Bath,” in Historians on Chaucer: The General Prologue to the Canterbury Tales, ed. Stephen Rigby (Oxford University Press, 2014), 319–33.

О роли деторождения в браке см. Peter Biller, The Measure of Multitude: Population in Medieval Thought (Oxford: Oxford University Press, 2000); о деторождении как о благе в браке см. Ruth Mazo Karras, “The Reproduction of Medieval Christianity,” in The Oxford Handbook of Gender and Christian Theology, ed. by Adrian Thatcher (Oxford University Press, 2014), 271–86.

Материалы о медицинской мысли также позаимствованы в основном из работы Joan Cadden, The Meanings of Sex Difference in the Middle Ages: Medicine, Science, and Culture (Cambridge: Cambridge University Press, 1993), а также из работ Danielle Jacquart and Claude Thomasset, Sexuality and Medicine in the Middle Ages, trans. Matthew Adamson (Princeton: Princeton University Press, 1988); Monica Green, “Bodies, Gender, Health, Disease: Recent Work on Medieval Women’s Medicine,” Studies in Medieval and Renaissance History 3rd Series 2 (2005), 1–49; Monica Green, Making Women’s Medicine Masculine: The Rise of Male Authority in PreModern Gynaecology (Oxford: Oxford University Press, 2008); Katharine Park, “Medicine and Natural Philosophy: Naturalistic Traditions,” in Bennett and Karras, Oxford Handbook of Women and Gender in Medieval Europe, 84–100.

О переоценке брака в XII веке см. Duby, The Knight, the Lady, and the Priest; Jo Ann McNamara, “The ‘Herrenfrage’: The Restructuring of the Gender System, 1050–1150,” in Medieval Masculinities: Regarding Men in the Middle Ages, eds. Clare A. Lees with Thelma Fenster and Jo Ann McNamara (Minneapolis: University of Minnesota Press, 1994), 3–29; и R.I. Moore, The First European Revolution, c. 971–1215 (Oxford: Blackwell, 2000). О том, что людей, состоявших в браке, в период позднего Средневековья почитали как святых, см. Donald Weinstein and Rudolph M. Bell, Saints and Society: The Two Worlds of Western Christianity, 1000–1700 (Chicago: University of Chicago Press, 1982). О целомудрии в браке в восточной церкви см. Eve Levin, Sex and Society in the World of the Orthodox Slavs, 900–1700 (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1989). О женах священников см. Dyan Elliott, Fallen Bodies: Pollution, Sexuality, and Demonology in the Middle Ages (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1999). Классическая работа на английском языке о катарах: Malcolm Lambert, The Cathars (Oxford: Blackwell, 1998).

О церковном семейном праве см. Brundage, Law, Sex, and Christian Society. Датировка и атрибуция «Декрета» обсуждаются в работе Anders Winroth, The Making of Gratian’s Decretum (Cambridge: Cambridge University Press, 2000). Сам текст «Декрета» не переведен на английский; оригинальный латинский текст можно найти в первом томе Corpus iuris canonici, ed. Emil Friedberg (Graz: Akademische Drucku. Verlagsanstalt, 1959). О «Сентенциях» Петра Ломбардского ключевая работа – Marcia Colish, Peter Lombard (Leiden: E. J. Brill, 1994).

О природе брачных клятв и о роли настоящего согласия см. Helmholz, Marriage Litigation in Medieval England. О коллегии почтенных матрон см. Jacqueline Murray, “On the Origins and Role of ‘Wise Women’ in Causes for Annulment on the Grounds of Male Impotence,” Journal of Medieval History 16 (1990), 235–49. О том, что «коллегия почтенных матрон» на самом деле состояла из проституток, см. P.J.P. Goldberg, “Women in Fifteenth-Century Town Life,” in Towns and Townspeople in the Fifteenth Century, ed. John A.F. Thompson (Gloucester: Alan Sutton, 1988), 107–28.

Об использовании контрацептивов и о греховности нерепродуктивного секса помимо работы Biller, Measure of Multitude см. также John T. Noonan, Jr., Contraception: A History of Its Treatment by the Catholic Theologians and Canonists, 2nd edition (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1986). О самих контрацептивных практиках см. John M. Riddle, Contraception and Abortion from the Ancient World to the Renaissance (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1992), и Eve’s Herbs: A History of Contraception and Abortion in the West (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1997). Об исламских практиках см. Musallam, Sex and Society. Работа Brozyna, Gender and Sexuality включает в себя отрывки из некоторых медицинских текстов, где обсуждается контрацепция. В работе Catherine Rider, Magic and Impotence in the Middle Ages (Oxford: Oxford University Press, 2006) подробно разбираются идеи о вызванной колдовством импотенции с точки зрения церковного права, богословия и медицины.

О запрете секса в определенные дни см. Brundage, Law, Sex, and Christian Society. См. также Jean-Louis Flandrin, Un temps pour embrasser: aux origines de la morale sexuelle occidentale (VIe – XIe siècle) (Paris: Editions du Seuil, 1983). О том, как пару наказали за секс в церкви тем, что они прилипли друг к другу, как две собаки, см. Elliott, Fallen Bodies.

О ритуале очищения после родов см. Gail Gibson, “Blessing from Sun and Moon: Churching as Women’s Theater,” in Bodies and Disciplines: Intersections of Literature and History in Fifteenth-Century England, eds. Barbara A. Hanawalt and David Wallace (Minneapolis: University of Minnesota Press, 1996), 139–54; Paula M. Rieder, On the Purification of Women: Churching in Northern France, 1100–1500 (New York: Palgrave Macmillan, 2006).

О еврейках см. David Biale, Eros and the Jews: From Biblical Israel to Contemporary America (New York: Basic Books, 1992); Ze’ev Falk, Jewish Matrimonial Law in the Middle Ages (Oxford: Oxford University Press, 1966); Judith R. Baskin, Midrashic Women: Formations of the Feminine in Rabbinic Literature (Hanover: Brandeis University Press, 2002); Judith R. Baskin, “Jewish Women in the Middle Ages,” in Jewish Women in Historical Perspective, ed. Baskin (Detroit: Wayne State University Press, 1998), 101–27; Judith R. Baskin, “Male Piety, Female Bodies: Men, Women, and Ritual Immersion in Medieval Ashkenaz,” in Studies in Medieval Halakhah in Honor of Stephen M. Passamaneck, eds. Alyssa Gray and Bernard Jackson, Jewish Law Association Studies 17 (2007), 11–30.

О похотливости вдов см. Bernhard Jussen, Der Name der Witwe: Erkundungen zur Semantik der mittelalterlichen Busskultur (Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 2000); см. также James A. Brundage, “Widows and Remarriage: Moral Conflicts and Their Resolution in Classical Canon Law,” in Wife and Widow in Medieval England, ed. Sue Sheridan Walker (Ann Arbor: University of Michigan Press, 1993), 19–31.

Об отдельных супружеских спальнях см. A History of Private Life, vol. 2, Revelations of the Medieval World, eds. Philippe Ariès and Georges Duby (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1988); C.M. Woolgar, The Great Household in Medieval England (New Haven, CT: Yale University Press, 1999). О художественной репрезентации супружеских пар в постели см. Camille, The Medieval Art of Love, и Diane Wolfthal, In and out of the Marital Bed: Seeing Sex in Renaissance Europe (New Haven: Yale University Press, 2010). О свечах см. Christopher Dyer, Standards of Living in the Later Middle Ages: Social Change in England, c. 1200–1520 (Cambridge: Cambridge University Press, 1989). О наготе см. Albrecht Classen, “Naked Men in Medieval German Literature and Art: Anthropological, Cultural-Historical, and Mental-Historical Investigations,” in Classen, Sexuality, 143–69. О сексуальных позициях см. James A. Brundage, “‘Let Me Count the Ways’: Canonists and Theologians Contemplate Coital Positions,” Journal of Medieval History 10 (1984), 81–93. О содомии в браке см. Robert Sturges, “Purgatory in the Marriage Bed: Conjugal Sodomy in ‘The Gast of Gy’,” in Framing the Family: Narrative and Representation in the Medieval and Early Modern Periods, eds. Rosalynn Voaden and Diane Wolfthal (Tempe: CMRS, 2005), 57–78.

О связи супружеского секса с денежным обменом см. Ruth Mazo Karras, Common Women: Prostitution and Sexuality in Medieval England (New York: Oxford University Press, 1996), и Sheila Delany, “Sexual Economics, Chaucer’s Wife of Bath, and ‘The Book of Margery Kempe’,” in Writing Woman: Women Writers and Women in Literature, Medieval to Modern (New York: Schocken Books, 1983), 76–92.

4. Женщины вне брака

Большая часть работ о женщинах в Средние века преимущественно исследует их жизнь в контексте брака, работы или религии; научных работ, посвященных сексуальному поведению женщин вне брака, не существует. Однако было создано несколько общих исследований жизни средневековых женщин, которые предоставляют важную дополнительную информацию по теме: Margaret Wade LaBarge, A Small Sound of the Trumpet: Women in Medieval Life (Boston: Beacon, 1986); Shulamith Shahar, The Fourth Estate: A History of Women in the Middle Ages, trans. Chaya Galai (London: Methuen, 1983); Edith Ennen, The Medieval Woman, trans. Edmund Jephcott (Oxford: Blackwell, 1989); A History of Women in the West, vol. 2, Silences of the Middle Ages, ed. Christiane Klapisch-Zuber (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1992). Ни в одной из этих книг не освещен период раннего Средневековья (в последней книге есть посвященная этому периоду глава); о раннем Средневековье см. Lisa M. Bitel, Women in Early Medieval Europe 400–1100 (Cambridge: Cambridge University Press, 2002). Информацию о женщинах в еврейских и мусульманских обществах можно найти в работе Avraham Grossman, Pious and Rebellious: Jewish Women in Medieval Europe, trans. Jonathan Chipman (Waltham, MA: Brandeis University Press, 2004), и в работе Yossef Rapoport, Marriage, Money and Divorce in Medieval Islamic Society (Cambridge: Cambridge University Press, 2007).

О купании женщин см. Olivia Remie Constable, “From Hygiene to Heresy: Changing Perceptions of Women and Bathing in Medieval and Early Modern Iberia,” in La cohabitation religieuse dans les villes européennes, Xe-XVe siècles, eds. Stéphane Boissellier and John Victor Tolan (Turnhout: Brepols, 2014), 185–206. О французских королевах и прелюбодеянии см. Charles T. Wood, Joan of Arc and Richard III: Sex, Saints, and Government in the Middle Ages (Oxford: Oxford University Press, 1988). О похоти (и других пороках) женщин в средневековом искусстве, в том числе на знаменитой капители из Везле, см. Adolf Katzenellenbogen, Allegories of the Virtues and Vices in Medieval Art from Early Christian Times to the Thirteenth Century (Toronto: University of Toronto Press, 1989), см. также Anthony Weir and James Jarman, Images of Lust: Sexual Carvings on Medieval Churches (London: B. T. Batsford, 1986).

О законах о роскоши см. Ruth Mazo Karras, Common Women: Prostitution and Sexuality in Medieval England (New York: Oxford University Press, 1996), и о платьях почтенных дам см. Dyan Elliott, “Dress as Mediator between Inner and Outer Self: The Pious Matron of the High and Later Middle Ages,” Mediaeval Studies 53 (1991), 279–308. Материал о Византии и славянских Православных церквях позаимствован из работы Eve Levin, Sex and Society in the World of the Orthodox Slavs, 900–1700 (Ithaca: Cornell University Press, 1989). О французских фаблио см. R. Howard Bloch, The Scandal of the Fabliaux (Chicago: University of Chicago Press, 1986); Marie-Thérèse Lorcin, Façons de sentir et de penser: les fabliaux français (Paris: Honoré Champion, 1979).

Термин «куртуазная любовь» был введен Гастоном Пари в 1883 году; см. David Hult, “Gaston Paris and the Invention of Courtly Love,” in Medievalism and the Modernist Temper, eds. R. Howard Bloch and Stephen G. Nichols (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1996), 192–224. Споры о том, насколько поэзия трубадуров выражает прелюбодейское желание: William D. Paden, “The Troubadour’s Lady through Thick History,” Exemplaria 11 (1999), 221–44, а также дальнейшее обсуждение вопроса в “An Exchange between Don A. Monson and William D. Paden: The Troubadour’s Lady,” <http://web.english.ufl.edu/exemplaria/exchanges/main.htm>. James Schultz, Courtly Love, the Love of Courtliness, and the History of Sexuality (Chicago: University of Chicago Press, 2006) – это лучшее исследование о произведениях данного жанра на средневерхненемецком. Классическая статья, в которой ставится под сомнение реалистичность куртуазной любви: John Benton, “Clio and Venus: An Historical View of Medieval Love,” in The Meaning of Courtly Love, ed. Francis X. Newman (Albany: SUNY Press, 1969), 19–42. В работе Maria Rosa Menocal, The Arabic Role in Medieval Literary History: A Forgotten Heritage (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1987) обсуждаются ее истоки в арабской литературе. В работе Georges Duby, “Youth in Aristocratic Society: Northwestern France in the Twelfth Century,” in The Chivalrous Society, trans. Cynthia Postan (London: Edward Arnold, 1977), 111–22, утверждается, что в Северной Франции куртуазная литература перенаправляла реальную возможность измены женщины с неженатым мужчиной на менее опасный путь. В работе John T. Noonan, Jr., Contraception: A History of Its Treatment by the Catholic Theologians and Canonists, 2nd edition (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1986) предполагается, что этот феномен может быть связан с религиозными убеждениями катаров. В работе Frederic Cheyette, “Women, Poets and Politics in Occitania,” in Aristocratic Women in Medieval France, ed. Theodore Evergates (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1999), 138–77 используется пример Эрменгарды, виконтессы Нарбонна, для демонстрации тезиса о том, что в литературе отражена реальная власть женщин. Joan Kelly, “Did Women Have a Renaissance?” in Women, History and Theory: The Essays of Joan Kelly (Chicago: University of Chicago Press, 1984), 19–50 – здесь утверждается, что эта традиция служит опорой для социального положения женщин. Tova Rosen, Unveiling Eve: Reading Gender in Medieval Hebrew Literature (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2003) – здесь утверждается, что аналогичная традиция в еврейской литературе в сущности своей была женоненавистнической.

О блуде см. Ruth Mazo Karras, “Two Models, Two Standards: Moral Teaching and Sexual Mores,” in Bodies and Disciplines: Intersections of Literature and History in Fifteenth-Century England, eds. Barbara A. Hanawalt and David Wallace (Minneapolis: University of Minnesota Press, 1996), 123–38; Shannon McSheffrey, “Men and Masculinity in Late Medieval London Civic Culture: Governance, Patriarchy, and Reputation,” in Conflicted Identities and Multiple Masculinities: Men in the Medieval West, ed. Jacqueline Murray (New York: Garland, 1999), 234–78: здесь утверждается, что двойные стандарты были распространены не так повсеместно, как считают некоторые авторы, включая Каррас.

О лейрвайте см. Judith M. Bennett, “Writing Fornication: Medieval Leyrwite and Its Historians,” Transactions of the Royal Historical Society, 6th Series 13 (2003), 131–62. О праве первой ночи см. Alain Boureau, The Lord’s First Night: The Myth of the Droit de Cuissage, trans. Lydia G. Cochrane (Chicago: University of Chicago Press, 1998). О блуде и церковных судах см. Michael M. Sheehan, “Theory and Practice: Marriage of the Unfree and Poor in Medieval Society,” Mediaeval Studies 50 (1988), 457–87; статья перепечатана вместе с другими материалами в сборнике Marriage, Family and Law in Medieval Europe: Collected Studies, ed. James K. Farge (Toronto: University of Toronto Press, 1996), и L.R. Poos, “Sex, Lies, and the Church Courts of Pre-Reformation England,” Journal of Interdisciplinary History 25 (1995), 585–607, а также R.H. Helmholz, Marriage Litigation in Medieval England (Cambridge: Cambridge University Press, 1974). Статистика о раннем Новом времени позаимствована из работы Keith Wrightson, English Society 1580–1680 (New Brunswick: Rutgers University Press, 1982). О заслушанном в Венеции деле см. Guido Ruggiero, The Boundaries of Eros: Sex Crime and Sexuality in Renaissance Venice (Oxford: Oxford University Press, 1985). В работу Brozyna, Gender and Sexuality входят некоторые отрывки из протоколов церковных судов Англии и Польши.

О сексе с крестьянками в пастурелях см. Kathryn M. Gravdal, Ravishing Maidens: Writing Rape in Medieval French Literature and Law (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1991). О «конкубинах» священников см. Dyan Elliott, Fallen Bodies: Pollution, Sexuality, and Demonology in the Middle Ages (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1999). О деревне Монтайю см. Emmanuel Le Roy Ladurie, Montaillou: The Promised Land of Error, trans. Barbara Bray (New York: G. Braziller, 1978). О рабынях см. ряд статей Салли Макки, включая Sally McKee, “Slavery,” in The Oxford Handbook of Women and Gender in Medieval Europe, eds. Judith M. Bennett and Ruth Mazo Karras (Oxford: Oxford University Press, 2013), 281–94, и Deborah Blumenthal, Enemies and Familiars: Slavery and Mastery in Fifteenth-Century Valencia (Ithaca: Cornell University Press, 2009).

Об Абеляре и Элоизе написано множество исследований. Подлинность писем Элоизы отстаивается в работе Barbara Newman, From Virile Woman to Woman Christ: Studies in Medieval Religion and Literature (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1995). В работе Marilynn Desmond, “‘Dominus/ Ancilla’: Rhetorical Subjectivity and Sexual Violence in the Letters of Heloise,” in The Tongue of the Fathers: Gender and Ideology in Twelfth-Century Latin, eds. David Townsend and Andrew Taylor (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1998), 35–54 обсуждаются некоторые сексуальные аспекты; см. также Juanita Feros Ruys, “Heloise, Monastic Temptation, and ‘Memoria’: Rethinking Autobiography, Sexual Experience, and Ethics,” in Classen, Sexuality, 383–404. О подлинности «Писем двух влюбленных» (Epistolae duorum amantium), приписываемых Абеляру и Элоизе, см. Constant J. Mews, The Lost Love Letters of Heloise and Abelard: Perceptions of Dialogue in Twelfth-Century France (New York: Palgrave Macmillan, 1999); Jan M. Ziolkowski, “Lost and Not Yet Found: Heloise, Abelard, and the ‘Epistolae duorum amantium’,” Journal of Medieval Latin 14 (2004), 171–202; C. Stephen Jaeger, “‘Epistolae duorum amantium’ and the Ascription to Heloise and Abelard,”; Giles Constable, “The Authorship of the ‘Epistolae duorum amantium’: A Reconsideration,” и C. Stephen Jaeger, “A Reply to Giles Constable,” in Voices in Dialogue: Reading Women in the Middle Ages, eds. Linda Olson and Kathryn Kerby-Fulton (Notre Dame, IN: University of Notre Dame Press, 2005), 125–86. См. также Karma Lochrie, Heterosyncrasies: Female Sexuality When Normal Wasn’t (Minneapolis: University of Minnesota Press, 2005).

О проституции см. Karras, Common Women; Jacques Rossiaud, Medieval Prostitution, trans. Lydia G. Cochrane (Oxford: Basil Blackwell, 1988); Lydia Leah Otis, Prostitution in Medieval Society: The History of an Urban Institution in Languedoc (Chicago: University of Chicago Press, 1985); Richard Trexler, “La prostitution florentine au XVe siècle: patronages et clienteles,” Annales: Economies, societe’s, civilizations 36 (1981), 983–1015; Peter Schuster, Das Frauenhaus: Städtische Bordelle in Deutschland (1350–1600) (Paderborn: Ferdinand Schöningh, 1992); Ruggiero, The Boundaries of Eros; Guy Dupont, Maagdenverleidsters, hoeren en speculanten: Prostitutie in Brugge tijdens de Bourgondische periode (1385–1515) (Bruges: Marc Van de Wiele, 1996). Отрывки из английских законов о борделях можно найти в работе Brozyna, Gender and Sexuality. О гравюре из Германии см. Gertrud Blaschitz, “Das Freudenhaus im Mittelalter: ‘In der stat was gesessen/ain unrainer pulian’. .” in Classen, Sexuality, 715–50. Church, eds. Vern L. Bullough and James A. Brundage (Buffalo: Prometheus Books, 1982), 187–205. Информация о «лесбийских» отношениях в арабских текстах позаимствована из работы Sahar Amer, Crossing Borders: Love between Women in Medieval French and Arabic Literatures (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2008). Историю царевны Будур и Хайят ан-Нуфус можно найти в книге The Arabian Nights II: Sindbad and Other Popular Stories, trans. Husain Haddawy (New York: Norton, 1995) – хотя Амер указывает, что данный перевод основан не на самом раннем списке текста и некоторые слова в нем переведены более сексуализированно.

О сексуальной распущенности монахинь (или ее отсутствии) см. Penelope Johnson, Equal in Monastic Profession: Religious Women in Medieval France (Chicago: University of Chicago Press, 1991); о пенитенциалах см. Payer, Sex and the Penitentials: The Development of a Sexual Code 550–1150 (Toronto: University of Toronto Press, 1984). О критике лоллардов в адрес монахинь см. Lochrie, Heterosyncrasies. См. также Louis Crompton, “The Myth of Lesbian Impunity: Capital Laws from 1270 to 1791,” Journal of Homosexuality 6 (1980), 11–26. О переодевшейся студентке университета см. Michael H. Shank, “A Female University Student in Late Medieval Krakow,” Signs: Journal of Women in Culture and Society 12 (1987), 373–80.

О книгах по гинекологии см. Monica H. Green, The Trotula: A Medieval Compendium of Women’s Medicine (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2001), а также ее работу Women’s Healthcare in the Medieval West: Texts and Contexts (Aldershot: Ashgate, 2000). О контрацепции см. в первую очередь John M. Riddle, Contraception and Abortion from the Ancient World to the Renaissance (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1992), и Eve’s Herbs: A History of Contraception and Abortion in the West (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1997), и Noonan, Contraception.

Крупная работа об инцесте: Elizabeth Archibald, Incest and the Medieval Imagination (Oxford: Oxford University Press, 2001). Об изнасиловании см. Gravdal, Ravishing Maidens, и Representing Rape in Medieval and Early Modern Literature, eds. Elizabeth Robertson and Christine M. Rose (New York: Palgrave, 2001). Обе эти работы опираются преимущественно на материал художественной литературы. John Marshall Carter, Rape in Medieval England: An Historical and Sociological Study (Lanham, MD: University Press of America, 1985): эта работа опирается на судебные протоколы, но относиться к ней следует с осторожностью.

О рабстве в Средиземноморье см. Susan M. Stuard, “Ancillary Evidence for the Decline of Medieval Slavery,” Past & Present 149 (November 1995), 3–28; Sally McKee, “Domestic Slavery in Renaissance Italy,” Slavery and Abolition 29 (2008), 305–26; McKee, “The Implications of Slave Women’s Sexual Service in Late Medieval Italy,” in Unfreie Arbeit: Ökonomische und kulturgeschichtliche Perspektiven, eds. M. Erdem Kabadayi and Tobias Reichardt (Hildesheim: Georg Olms Verlag, 2007), 101–14. О сексуальной эксплуатации рабынь см. также Steven A. Epstein, Speaking of Slavery: Color, Ethnicity, and Human Bondage in Italy (Ithaca, NY: Cornell University Press, 2001). О рабстве и сексуальном принуждении в древнеисландском обществе см. Ruth Mazo Karras, “Servitude and Sexuality in Medieval Iceland,” in From Sagas to Society: Comparative Approaches to Early Iceland, ed. Gísli Pálsson (Enfield Lock, Herts: Hisarlik Press, 1992), 289–304. О рабстве в исламе см. R. Brunschvig, “‘Abd,” in Encyclopedia of Islam, vol. 1, eds. P. Bearman, T. Bianquis, C. E. Bosworth, E. van Donzel, and W. P. Heinrichs

Взгляды канонистов о том, сколько партнеров должно быть у женщины, чтобы ее посчитали проституткой, позаимствованы из работы James A. Brundage, Law, Sex, and Christian Society in Medieval Europe (Chicago: University of Chicago Press, 1987). Касательно парижских взглядов XII века на проституцию (и другие вопросы). см. John W. Baldwin, Masters, Princes, and Merchants: The Social Views of Peter the Chanter and His Circle, 2 vols. (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1970). О Марии Магдалине см. Katherine Ludwig Jansen, The Making of the Magdalen: Preaching and Popular Devotion in the Later Middle Ages (Princeton: Princeton University Press, 2000), и Ruth Mazo Karras, “Holy Harlots: Prostitute Saints in Medieval Legend,” Journal of the History of Sexuality 1 (1990), 3–32. О св. Николае см. Charles W. Jones, St. Nicholas of Myra, Bari, and Manhattan: Biography of a Legend (Chicago: University of Chicago Press, 1978).

О проститутках и евреях в Испании см. David Nirenberg, “Religious and Sexual Boundaries in the Medieval Crown of Aragon,” in Christians, Muslims, and Jews in Medieval and Early Modern Spain: Interaction and Cultural Change, eds. Mark D. Meyerson and Edward D. English (Notre Dame: Notre Dame University Press, 1999), 141–60, и “Conversion, Sex, and Segregation: Jews and Christians in Medieval Spain,” American Historical Review 107 (2002), 1065–93; и Mark D. Meyerson, “Prostitution of Muslim Women in the Kingdom of Valencia: Religious and Sexual Discrimination in a Medieval Plural Society,” in The Medieval Mediterranean: Cross-Cultural Contacts, eds. Marilyn J. Chiat and Kathryn L. Reyerson (St. Cloud, MN: North Star Press, 1988), 87–95. О браке с богатой вдовой см. Poos, “Sex, Lies, and the Church Courts.” Статья, в которой свидетельницы в судебных разбирательствах об импотенции определяются как проститутки: P.J.P. Goldberg, “Women in Fifteenth-Century Town Life,” in Towns and Townspeople in the Fifteenth Century, ed. John A. F. Thompson (Gloucester: Alan Sutton, 1988), 107–28.

О женщинах, которые не выходили замуж, см. Judith M. Bennett and Amy M. Froide, Singlewomen in the European Past 1250–1800 (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1999). Judith M. Bennett, “ ‘Lesbian-Like’ and the Social History of Medieval Lesbianisms,” Journal of the History of Sexuality 9 (2000), 1–24, и E. Ann Matter, “My Sister, My Spouse: Woman-Identified Women in Medieval Christianity,” Journal of Feminist Studies in Religion 2 (1986), 81–93, а также Karma Lochrie, “Between Women,” in The Cambridge Companion to Medieval Women’s Writing, ed. Carolyn Dinshaw and David Wallace (Cambridge: Cambridge University Press, 2003), 70–88, и Jacqueline Murray, “Twice Marginal and Twice Invisible: Lesbians in the Middle Ages,” in Handbook of Medieval Sexuality, eds. Vern L. Bullough and James A. Brundage (New York: Garland, 1996), 191–222 – все это основные работы по женским однополым отношениям в Средние века; см. также статьи в Same Sex Love and Desire among Women in the Middle Ages, eds. Francesca Canadé Sautman and Pamela Sheingorn (New York: Palgrave, 2001), и The Lesbian Premodern, eds. Noreen Giffney, Michelle M. Sauer and Diane Watt (London: Palgrave Macmillan, 2011). Пример Элизабет Этчингам и Агнессы Оксенбриг позаимствован из Judith M. Bennett, “Remembering Elizabeth Etchingham and Agnes Oxenbridge,” in Giffney, Sauer, and Watt, The Lesbian Premodern, 132–43. О Гульельмо да Саличето см. Helen Rodnite Lemay, “Human Sexuality in Twelfththrough Fifteenth-Century Scientific Writings,” in Sexual Practices and the Medieval Brill, 1960), 24–40. Информация о рабстве в Восточной Европе позаимствована из работы Eve Levin, Sex and Society in the World of the Orthodox Slavs, 900–1700 (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1989).

О колдовстве написано много исследований, но по большей части они сосредоточены на раннем Новом времени, когда развернулась масштабная охота на ведьм. Хороший источник, раскрывающий этот феномен в Средние века: Richard Kieckhefer, European Witch Trials: Their Foundations in Popular and Learned Culture (London: Routledge, 1976). «Молот ведьм» недавно обсуждался в работе Walter Stephens, Demon Lovers: Witchcraft, Sex, and the Crisis of Belief (Chicago: University of Chicago Press, 2002), согласно которой женоненавистнические мотивы в текстах наподобие «Молота ведьм» существуют преимущественно чтобы подчеркнуть реальность и телесность демонов. О чародейках в художественной литературе см. Corinne Saunders, “Erotic Magic: The Enchantress in Middle English Romance,” in Hopkins and Rushton, 38–52; в еврейских текстах – см. The Book of Women’s Love and Jewish Medieval Medical Literature on Women: Sefer Ahavat Nashim, ed. and trans. Carmen Caballero-Navas (London: Kegan Paul, 2004).

5. Мужчины вне брака

О сексуальности мужчин опубликовано немного работ; яркое исключение – исследование Jacqueline Murray, “Hiding behind the Universal Man: Male Sexuality in the Middle Ages,” in Medieval Sexuality: A Handbook, eds. Vern L. Bullough and James A. Brundage (New York: Garland, 1996), 123–52. О маскулинности в целом существует несколько сборников статей: Medieval Masculinities: Regarding Men in the Middle Ages, eds. Clare A. Lees with Thelma Fenster and Jo Ann McNamara (Minneapolis: University of Minnesota Press, 1994); Masculinity in Medieval Europe, ed. D.M. Hadley (New York: Longman, 1999); Conflicted Identities and Multiple Masculinities: Men in the Medieval West, ed. Jacqueline Murray (New York: Garland, 1999); Becoming Male in the Middle Ages, eds. Jeffrey Jerome Cohen and Bonnie Wheeler (New York: Garland, 1997). О Павле Диаконе см. Ross Balzaretti, “Sexuality in Late Lombard Italy, c. 700–800 AD,” in Medieval Sexuality: A Casebook, eds. April Harper and Caroline Proctor (New York: Routledge, 2008), 7–31.

Данные о возрасте вступления в брак и другие демографические вопросы обсуждаются в работе P. J. P. Goldberg, Women, Work, and Life-Cycle in a Medieval Economy: Women in York and Yorkshire c. 1300–1520 (Oxford: Oxford University Press, 1992), а также David Herlihy and Christiane Klapisch-Zuber, Tuscans and Their Families: A Study of the Florentine Catasto of 1427 (New Haven: Yale University Press, 1985).

О визитах молодых людей в бордели и о связи этих визитов с браком см. Guido Ruggiero, The Boundaries of Eros: Sex Crime and Sexuality in Renaissance Venice (New York: Oxford University Press, 1985); Richard Trexler, “La prostitution florentine au XVe siècle: patronages et clientèles,” Annales: Economies, sociétés, civilizations 36 (1981), 983–1015. О визитах подмастерьев в бордели см. Ruth Mazo Karras, From Boys to Men: Formations of Masculinity in Later Medieval Europe (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2003).

О пенитенциалах см. Pierre J. Payer, Sex and the Penitentials: The Development of a Sexual Code 550–1150 (Toronto: University of Toronto Press, 1984). О мастурбации и других аспектах мужской телесности см. Jacqueline Murray, “‘The Law of Sin That Is in My Members’: The Problem of Male Embodiment,” in Gender and Holiness: Men, Women, and Saints in Late Medieval Europe, eds. Samantha J. E. Riches and Sarah Salih (London: Routledge, 2002), 1–22. О сексуальных преступлениях против Бога см. Ruggiero, Boundaries of Eros, и Dyan Elliott, Fallen Bodies: Pollution, Sexuality, and Demonology in the Middle Ages (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1999). О сексуальных коннотациях прозвищ см. Dave Postles, Talking Ballocs: Nicknames and English Medieval Sociolinguistics (Leicester: University of Leicester, 2003).

О норманнах и о браках more danico («на датский манер») см. Eleanor Searle, Predatory Kinship and the Creation of Norman Power (Berkeley: University of California Press, 1988). О Генрихе I см. C. Warren Hollister, Henry I, ed. Amanda Clark Frost (New Haven: Yale University Press, 2001). О Ламберте Ардрском см. Georges Duby, The Knight, the Lady and the Priest: The Making of Modern Marriage in Medieval France, trans. Barbara Bray (Chicago: University of Chicago Press, 1993); Cameron Bradley and Ruth Mazo Karras, “Masculine Sexuality and a Double Standard in Early Thirteenth-Century Flanders?” Leidschrift 25 (2010), 63–77.

Обсуждение изнасилования в различных жанрах французской литературы опирается главным образом на работу Kathryn Gravdal, Ravishing Maidens: Writing Rape in Medieval French Literature and Law (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1991). См. также Barbara Hanawalt, Of Good and Ill Repute: Gender and Social Control in Medieval England (Oxford: Oxford University Press, 1998) – о лондонском разбирательстве. Данные об изнасилованиях в Венеции приведены в работе Ruggiero, Boundaries of Eros. Соответствующая информация о Болонье позаимствована из работы Didier Lett, “Genre, enfance et violence sexuelle dans les archives judiciaires de Bologne au XVe siècle,” in Clio: Femmes, genre, histoire 42 (2015), 202–15. О групповых изнасилованиях в Дижоне см. Jacques Rossiaud, Medieval Prostitution, trans. Lydia G. Cochrane (Oxford: Basil Blackwell, 1988). История Родериха приводится в работе Thomas Deswarte, “Le viol comis par Rodrigue et la perte de l’Espagne dans la tradition mozarabe (VIIIe – XIIe siècles),” in Mariage et sexualité au Moyen Age: Accord ou crise? ed. Michel Rouche (Paris: Presses de l’Université de Paris-Sorbonne, 2000), 69–79. О межэтнических связях см. Mark Meyerson, “Prostitution of Muslim Women in the Kingdom of Valencia: Religious and Sexual Discrimination in a Medieval Plural Society,” in The Medieval Mediterranean: Cross-Cultural Contacts, eds. Marilyn J. Chiat and Kathryn L. Reyerson (St. Cloud, MN: North Star Press, 1988), 87–95. О Четвертом Латеранском соборе см. Steven F. Kruger, “Conversion and Medieval Sexual, Religious, and Racial Categories,” in Constructing Medieval Sexuality, eds. Karma Lochrie, Peggy McCracken and James A. Schultz (Minneapolis: University of Minnesota Press, 1997), 158–78.

Об Арнольде Верньольском см. Michael Goodich, The Unmentionable Vice: Homosexuality in the Later Medieval Period (Santa Barbara, CA: ABC–Clio, 1979). О четырех категориях «мужской сексуальной и гендерной девиации» Гальперина см. David Halperin, How to Do the History of Homosexuality (Chicago: University of Chicago Press, 2002). Обсуждение женоподобности и евнухов в Багдаде опирается на работу Everett Rowson, “Gender Irregularity as Entertainment: Institutionalized Transvestism at the Caliphal Court in Medieval Baghdad,” in Gender and Difference in the Middle Ages, eds. Sharon Farmer and Carol Braun Pasternack (Minneapolis: University of Minnesota Press, 2003), 45–72, и Hugh Kennedy, “Al-Jahiz and the Construction of Sexuality at the Abbasid Court,” in Harper and Proctor, Sexuality, 175–88.

Касательно судебных дел об оскорблениях, которые рассматривались в лондонских церковных судах, см. Richard M. Wunderli, London Church Courts and Society on the Eve of the Reformation (Cambridge, MA: Medieval Academy of America, 1981). О сексуализированных оскорблениях в древнеисландской культуре см. Preben Meulengracht Sørenson, The Unmanly Man: Concepts of Sexual Defamation in Early Northern Society, trans. Joan Turville-Petre (Odense: Odense University Press, 1983), и Kari Ellen Gade, “Homosexuality and Rape of Males in Old Norse Law and Literature,” Scandinavian Studies 58 (1986), 124–41. В работе David Clark, Between Medieval Men: Male Friendship and Desire in Early Medieval English Literature (Oxford: Oxford University Press, 2009) обсуждаются родственные древнеанглийские слова к исландскому argr и пересекающиеся коннотации трусости, женоподобия и нравственной низости.

О связи содомии с инаковостью в еврейском обществе см. Ruth Mazo Karras, “The Aerial Battle in the ‘Toledot Yeshu’ and Sodomy in the Late Middle Ages,” Medieval Encounters 19 (2013), 493–533. Об использовании слова «еретик» вместо «содомит» в Германии (а также о многих других фактах о гомосексуальных отношениях в средневековой Германии) см. Helmut Puff, Sodomy in Reformation Germany and Switzerland, 1400–1600 (Chicago: University of Chicago Press, 2003). О «Пелагии» см. Mark D. Jordan, The Invention of Sodomy in Christian Theology (Chicago: University of Chicago Press, 1997). Об образе мусульман как содомитов см. Gregory S. Hutcheson, “The Sodomitic Moor: Queerness in the Narrative of ‘Reconquista’,” in Burger and Kruger, Queering the Middle Ages, 99–122. См. также ряд статей в Queer Iberia: Sexualities, Cultures, and Crossings from the Middle Ages to the Renaissance, eds. Josiah Blackmore and Gregory S. Hutcheson (Durham, NC: Duke University Press, 1999). По той же теме, но в Азии см. Kim M. Phillips, “‘They Do Not Know the Use of Men’: The Absence of Sodomy in Medieval Accounts of the Far East,” in Harper and Proctor, Sexuality, 189–208.

О сексе между евреями и христианками см. Ariel Toaff, Love, Work, and Death: Jewish Life in Medieval Umbria, trans. Judith Landry (London: Litman Library of Jewish Civilization, 1998); а также статьи David Nirenberg, “Religious and Sexual Boundaries in the Medieval Crown of Aragon,” in Christians, Muslims, and Jews in Medieval and Early Modern Spain: Interaction and Cultural Change, eds. Mark D. Meyerson and Edward D. English (Notre Dame: Notre Dame University Press, 1999), 141–60, и David Nirenberg, “Conversion, Sex, and Segregation: Jews and Christians in Medieval Spain,” American Historical Review 107 (2002), 1065–93.

История использования и значение слова «содомия» в работах Отцов Церкви и в период раннего Средневековья изложены в работе Clark, Between Medieval Men. Обзор данных о мужских однополых отношениях, приведенных для одной конкретной страны за один период: Tom Linkinen, Same-Sex Sexuality in Later Medieval English Culture (Amsterdam: Amsterdam University Press, 2015). О Перальде и грехе против природы см. Karma Lochrie, Covert Operations: The Medieval Uses of Secrecy (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1999). Об обвинениях против тамплиеров см. Malcolm Barber, The Trial of the Templars (Cambridge: Cambridge University Press, 1978). О лоллардах и однополых отношениях см. Carolyn Dinshaw, Getting Medieval: Sexualities and Communities, Preand Post-Modern (Durham, NC: Duke University Press, 1999). О Петре Дамиани см. William E. Burgwinkle, Sodomy, Masculinity, and Law in Medieval Literature: France and England, 1050–1230 (Cambridge: Cambridge University Press, 2004); Jordan, Invention of Sodomy; и Larry Scanlon, “Unmanned Men and Eunuchs of God: Peter Damian’s ‘Liber Gomorrhianus’ and the Sexual Politics of Papal Reform,” New Medieval Literatures 2 (1998), 38–64. Отрывки из «Книги Гоморры» Дамиани переведены на английский в работе Brozyna, Gender and Sexuality. Прочие аспекты монашества и его связи с содомией (и многие другие вопросы) обсуждаются в работе Robert Mills, Seeing Sodomy in the Middle Ages (Chicago: University of Chicago Press, 2015).

О восточной церкви см. Eve Levin, Sex and Society in the World of the Orthodox Slavs, 900–1700 (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1989). Об адельфопоэзисе см. Dion C. Smythe, “In Denial: Same-Sex Desire in Byzantium,” in Liz James, Desire, 139–48; John Boswell, Same-Sex Unions in Premodern Europe (New York: Villard, 1994); и Claudia Rapp, “Ritual Brotherhood in Byzantium,” Traditio 52 (1997), 285–326.

О Фоме Аквинском см. Jordan, Invention of Sodomy. О Пьетро д’Абано см. Joan Cadden, “Sciences/Silences: The Natures and Languages of ‘Sodomy’ in Peter of Abano’s ‘Problemata’ Commentary,” in Constructing Medieval Sexuality, 40–57, Joan Cadden, Nothing Natural is Shameful: Sodomy and Science in Late Medieval Europe (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2013) и William Burgwinkle, “‘The Form of Our Desire’: Arnaut Daniel and the Homoerotic Subject in Dante’s ‘Commedia’,” GLQ: A Journal of Lesbian and Gay Studies 10 (2004), 565–97. Информация о законодательстве в различных светских юрисдикциях позаимствована из работы John Boswell, Christianity, Social Tolerance, and Homosexuality: Gay People in Western Europe from the Beginning of the Christian Era to the Fourteenth Century (Chicago: University of Chicago Press, 1980) и James Brundage, Law, Sex, and Christian Society in Medieval Europe (Chicago: University of Chicago Press, 1987). Об отражении в искусстве наказания за содомию см. Robert Mills, Suspended Animation: Pain, Pleasure, and Punishment in Medieval Culture (London: Reaktion Books, 2005).

О Данте см. работу Michael Camille, “The Pose of the Queer: Dante’s Gaze, Brunetto Latini’s Body,” in Burger and Kruger, Queering the Middle Ages, 57–86, которая крепко опирается на предыдущие исследования этой темы; Joseph Pequigney, “Sodomy in Dante’s ‘Inferno’ and ‘Purgatorio’,” Representations 26 (Autumn 1991), 22–42; John E. Boswell, “Dante and the Sodomites,” Dante Studies 112 (1994), 63–76; and Gary P. Cestaro, “Queering Nature, Queering Gender: Dante and Sodomy,” in Dante for the New Millenium, eds. Teodolinda Barolini and Wayne Storey (New York: Fordham University Press, 2003), 90–103.

Пьер Шапле отрицает наличие сексуальных отношений между Эдуардом II и Пирсом Гавестоном в работе Pierre Chaplais, Piers Gaveston: Edward II’s Adoptive Brother (Oxford: Clarendon Press, 1994). См. также Claire Sponsler, “The King’s Boyfriend: Froissart’s Political Theater of 1326,” in Burger and Kruger, Queering Medieval Sexuality, 143–67. Об Арнольде Верньольском см. Goodich, Unmentionable Vice. Об английском трансвестите Джоне/Элеаноре Райкенер см. Ruth Mazo Karras and David L. Boyd, “‘Ut Cum Muliere’: A Male Transvestite Prostitute in Fourteenth-Century London,” in Premodern Sexualities, eds. Louise Fradenburg and Carla Freccero (London: Routledge, 1996), 101–16, а также Dinshaw, Getting Medieval, и Ruth Mazo Karras and Tom Linkinen, “John/Eleanor Rykener Revisited,” in Founding Feminisms in Medieval Studies: Essays in Honor of E. Jane Burns, eds. Laine E. Doggett and Daniel E. O’Sullivan (Cambridge: DS Brewer, 2016), Gallica 39, 111–21, О слове «флорентийствовать» в немецком сленге см. Bernd-Ulrich Hergemöller, Sodom and Gomorrah: On the Everyday Reality and Persecution of Homosexuals in the Middle Ages, trans. John Phillips (London: Free Association Books, 2001).

О Бернардине Сиенском см. Franco Mormando, The Preacher’s Demons: Bernardino of Siena and the Social Underworld of Early Renaissance Italy (Chicago: University of Chicago Press, 1999). О флорентийском борделе и его влиянии на содомистские практики см. Richard Trexler, “La prostitution florentine au XVe siècle: patronages et clientèles,” Annales: Economies, sociétés, civilizations 36 (1981), 983–1015. Вся информация о Канцелярии ночи и содомии во Флоренции позаимствована из незаменимой работы Michael Rocke, Forbidden Friendships: Homosexuality and Male Culture in Renaissance Florence (Oxford: Oxford University Press, 1996). О возрастных закономерностях см. также Dyan Elliott, “Sexual Scandal and the Clergy: A Medieval Blueprint for Disaster,” in Why the Middle Ages Matter: Medieval Light on Modern Injustice, eds. Celia Chazelle, Simon Doubleday, Felice Lifshitz and Amy G. Remensnyder (London: Routledge, 2012), 90–105.

О случае в Авиньоне см. Bernhard Degenhart, “Das Marienwunder von Avignon,” Pantheon 33 (1975), 191–203, from BN Ms Lat 5931, fol. 99r; Michael Camille, “The Pose of the Queer: Dante’s Gaze, Brunetto Latini’s Body,” in Burger and Kruger, Queering the Middle Ages, 57–86.

О возрасте партнеров в гомосексуальных отношениях в исторический период начиная с Древней Греции до Нового времени см. Randolph Trumbach, Sex and the Gender Revolution (Chicago: University of Chicago Press, 1998). О разнице в возрасте, характерной для флорентийских браков, см. Herlihy and Klapisch-Zuber, Tuscans and Their Families.

О тавернах как местах сексуальных встреч см. A. Lynn Martin, Alcohol, Sex, and Gender in Late Medieval and Early Modern Europe (Basingstoke: Palgrave, 2001). Мартин критикует ряд исследователей, которые писали о сексуальности (включая меня), за то, что они игнорировали влияние алкоголя на сексуальное поведение, но сам он пишет только о гетеросексуальном поведении.

О случаях гомосексуального поведения в прочих европейских регионах: Hergemöller, Sodom and Gomorrah (including the example from the latrines in Regensburg); Ruggiero, The Boundaries of Eros, on Venice (включая случай Роналдино/Роналдины Ронкайя); Marc Boone, “State Power and Illicit Sexuality: The Persecution of Sodomy in Late Medieval Bruges,” Journal of Medieval History 22 (1996), 135–53; Puff, Sodomy. Несколько судебных разбирательств XV века также обсуждаются в работе N.S. Davidson, “Sodomy in Early Modern Venice,” in Sodomy in Early Modern Europe, ed. Tom Betteridge (Manchester: Manchester University Press, 2002), 65–81. Об актах содомии и гендерной инверсии см. Burgwinkle, Sodomy, Masculinity, and Law. О рыцарстве и маскулинности см. Ruth Mazo Karras, From Boys to Men: Formations of Masculinity in Late Medieval Europe (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2003). Описание привязанности в любовной литературе опирается на работу James Schultz, Courtly Love, the Love of Courtliness, and the History of Sexuality (Chicago: University of Chicago Press, 2006); о староанглийской литературе см. Clark, Between Medieval Men.

О любовных отношениях между мужчинами, включая обсуждение Элреда Ривоского, см. Boswell, Christianity, Social Tolerance, and Homosexuality. Многие историки сейчас считают спорным использование Босуэллом термина «гей». См. также Linkinen, Same-Sex Sexuality. О любовном языке в византийских письмах см. Margaret Mullett, “From Byzantium, with Love,” in Desire and Denial in Byzantium, ed. James, 3–22. О дружбе между Ричардом I Львиное Сердце и Филиппом II Августом см. C. Stephen Jaeger, Ennobling Love: In Search of a Lost Sensibility (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1999), и Burgwinkle, Sodomy, Masculinity, and Law. Об отношениях между рыцарями в Константинополе см. Siegrid Düll, Anthony Luttrell and Maurice Keen, “Faithful unto Death: The Tomb Slab of Sir William Neville and Sir John Clanvowe, Constantinople 1391,” Antiquaries Journal 71 (1991), 174–90. О Ганимеде см. Ilene Forsyth, “The Ganymede Capital at Vézelay,” Gesta 15 (1976), 241–6. О том, связывали ли люди в Средние века мужскую дружбу и содомию, см. Matthew S. Kuefler, “Male Friendship and the Suspicion of Sodomy in Twelfth-Century France,” in Gender and Difference, eds. Farmer and Pasternack, 145–81. О любовной поэзии в мусульманской Испании см. Norman Roth, “A Note on Research into Jewish Sexuality in the Medieval Period,” и “A Research Note on Sexuality and Muslim Civilization,” in Medieval Sexuality: A Handbook, eds. Bullough and Brundage, 309–28.

О художественной репрезентации фертильности см. Michael Camille, The Medieval Art of Love: Objects and Subjects of Desire (New York: Abrams, 1998). О поллюции см. Dyan Elliott, Fallen Bodies: Pollution, Sexuality, and Demonology in the Middle Ages (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1999), и Marie Theres Fögen, “Unto the Pure All Things Are Pure: The Byzantine Canonist Zonaras on Nocturnal Pollution,” in Obscenity: Social Control and Artistic Creation in the European Middle Ages, ed. Jan Ziolkowski (Leiden: Brill, 1998), 260–78.

Послесловие

Хотя я писала о реакционной критике и нападках на современные исследования сексуальности, приведенные здесь статьи не поддерживают этот тренд, но скорее предлагают вдумчивую критику исследовательских парадигм в контексте общей историографии Средневековья и в контексте более широкого взгляда на средневековую телесность соответственно: Paul Freedman and Gabrielle M. Spiegel, “Medievalisms Old and New: the Rediscovery of Alterity in North American Medieval Studies,” American Historical Review 103 (1998), 677–704; Caroline Bynum, “Why All the Fuss about the Body? A Medievalist’s Perspective,” Critical Inquiry 22 (1995), 1–33. Ставшая классической работа Байнум о пище: Holy Feast and Holy Fast: The Religious Significance of Food to Medieval Women (Berkeley: University of California Press, 1987).

В труде Leo Steinberg, The Sexuality of Christ in Renaissance Art and in Modern Oblivion, 2nd ed. (Chicago: University of Chicago Press, 1996) обосновывается важность демонстрации гениталий Христа для подчеркивания его человечности. Кэролайн Байнум отвечает в работе “The Body of Christ in the Later Middle Ages: a Reply to Leo Steinberg,” Renaissance Quarterly 39 (1986), 399–439, перепечатанной в сборнике Fragmentation and Redemption: Essays on Gender and the Human Body in Medieval Religion (New York: Zone Books, 1991), 79–117. Она указывает, что Христа также представляли и описывали как женственного и что ни в одном тексте пенис Христа не связывается с его маскулинностью или сексуальностью. В издании книги Стейнберга от 1996 года приводится ответ на ее статью, где утверждается, что женская грудь и мужской пенис в целом, пусть не грудь Девы Марии и пенис Христа, в Средние века несли в себе сексуальный смысл. О вездесущности смерти, включая ее репрезентации в средневековом искусстве, см. Paul Binski, Medieval Death: Ritual and Representation (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1996); Colin Platt, King Death: The Black Death and Its Aftermath in Late-Medieval England (Toronto: University of Toronto Press, 1996).

О том, какое место занимает Средневековье в истории европейской сексуальности в целом, см. Anna Clark, Desire: A History of European Sexuality (New York and London: Routledge, 2008); Katherine Crawford, European Sexualities, 1400–1800 (Cambridge: Cambridge University Press, 2007). Ни в той, ни в другой работе не проводится граница между позднесредневековым искусством и искусством раннего Нового времени: это видно по названию книги Клоуфорд и по статье Кларк, охватывающей период с XIII по XVI век. О важности Средневековья для современных идей о праве и сексуальности см. James A. Brundage, Law, Sex, and Christian Society in Medieval Europe (Chicago: University of Chicago Press, 1987). Книга Томаса Лакера о конструировании телесности: Thomas Laqueur Making Sex: Body and Gender from the Greeks to Freud (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1990).

Примечания

1

“The Good Woman of Orléans,” in The Fabliaux: A New Verse Translation, trans. Nathaniel E. Dubin (New York: Liveright, 2013), 629. (Фаблио. Старофранцузские новеллы: «Горожанка из Орлеана»: пер. С. Вышеславцевой)

2

Middle English Dictionary, ed. Robert E. Lewis (Ann Arbor: University of Michigan Press, 1988), s.v. swiven.

3

David Lorenzo Boyd and Ruth Mazo Karras, “The Interrogation of a Male Transvestite Prostitute in Fourteenth-Century London,” GLQ: A Journal of Lesbian and Gay Studies 1 (1995), 463.

4

Memoriale Credencium: A Late Middle English Manual of Theology for Lay People, Edited from Bodley MS Tanner 201, ed. J.H.L. Kengen (Nijmegen: n.p., 1971), 141. Под «претерпеванием» имеется в виду не терпение боли, а просто пассивная роль женщины. (Прим. пер.)

5

Alain of Lille, The Plaint of Nature, trans. James J. Sheridan (Toronto: Pontifical Institute for Medieval Studies, 1980), 67–8, 133–5. (Алан Лилльский, «Плач Природы», пер. Р. Л. Шмараков)

6

Anna Clark, Desire: A History of European Sexuality (New York and London: Routledge, 2008), 3.

7

David M. Halperin, “Is There a History of Sexuality?” History and Theory 28 (1989), 257–74, quote at 257.

8

Karma Lochrie, “Mystical Acts, Queer Tendencies,” in Constructing Medieval Sexuality, eds. Karma Lochrie, Peggy McCracken and James A. Schultz (Minneapolis: University of Minnesota Press, 1997), 180.

9

William Burgwinkle, “Queer Theory and the Middle Ages,” French Studies 60 (2006), 79–88, here 79.

10

Diane Wolfthal, In and Out of the Marital Bed: Seeing Sex in Renaissance Europe (New Haven: Yale University Press, 2010).

11

Madeline H. Caviness, “Anglo-Saxon Women, Norman Knights, and a ‘Third Sex’ in the Bayeux Embroidery,” in The Bayeux Tapestry: New Interpretations, eds. Martin K. Voys, Karen Eileen Overbey and Dan Terkla (Woodbridge, Suffolk: Boydell Press, 2009), 85–118.

12

Русский синодальный перевод. Православная редакция (прим. пер.)

13

Aelred of Rievaulx, Speculum Caritatis, 3:109, in Opera Omnia, vol. 1, ed. Anselm Hoste, Corpus Christianorum Continuatio Medievalis 1 (Turnhout: Brepols, 1971), 159.

14

David Clark, Between Medieval Men: Male Friendship and Desire in Early Medieval English Literature (Oxford: Oxford University Press, 2009), 18.

15

Alain of Lille, The Plaint of Nature, trans. James J. Sheridan (Toronto: Pontifical Institute for Medieval Studies, 1980), 136. (Алан Лилльский, «Плач Природы», пер. Р. Л. Шмараков)

16

Gulielmus Peraldus, Summa de Vitiis, 3:2.2. Выражаю благодарность Зигфриду Вензелю за возможность использовать его черновик нормализованного издания Summa de Vitiis.

17

Karma Lochrie, Heterosyncrasies: Female Sexuality When Normal Wasn’t (Minneapolis: University of Minnesota Press, 2005), xxii.

18

Dubin, 883. Дубин переводит вторую версию названия этого фаблио, “La damoiselle qui n’oit oïr parler de foutre qui n’aüst mal au cuer,” как «Девица, которая не выносила непристойных слов», 873. Приведенное здесь название взято из работы Nouveau recueil complet des fabliaux, vol. 4, 82. (прим. пер.)

19

“The Reeve’s Prologue,” l:3917, in Geoffrey Chaucer, The Riverside Chaucer, ed. Larry D. Benson, 3rd edition (Boston: Houghton Mifflin, 1987), 78. Пер. И. Линева.

20

Clark, Desire, 7.

21

The Exeter Book Riddles, trans. Kevin Crossley-Holland (London: Penguin, revised edition 1993), 44, 48.

22

Lawrence v. Georgia, 123 S.Ct. 2472 (2003), 578.

23

Peter Abelard, “The Calamities,” in Abelard & Heloise: The Letters and Other Writings, trans. William Levitan (Indianapolis: Hackett, 2007), 12. Пьер Абеляр, «История моих бедствий», пер. Н. А. Сидоровой, В. А. Соколова

24

Guibert of Nogent, A Monk’s Confession: The Memoirs of Guibert of Nogent, trans. Paul J. Archambault (University Park, PA: Pennsylvania State University Press, 1996), 19.

25

Кастеллания – минимальная административная единица; территории, прилегающие к замку и находящиеся в его юрисдикции (прим. пер.).

26

Рисунок/ Ева. Тимпан северного портала собора Сен-Лазар, Отён. Приписывается Жильберу (Gislebertus). В настоящее время находится в Музее Ролен, Отён. © Ville d’Autun, Musée Rolin, cliché S. Prost

27

Eusebius, Church History, 6:8, trans. Paul L. Maier (Grand Rapids, MI: Kregel Publications, 1999), 212.

28

Tertullian, De virginibus velandis, ch. 14, in Opera, vol. 2, Corpus Christianorum Series Latina 2 (Turnhout: Brepols, 1954), 1224.

29

“Gospel of Thomas,” 114, in The Nag Hammadi Library in English, ed. James M. Robinson, trans. Thomas O. Lambdin (San Francisco: Harper and Row, 1981), 130.

30

The Passion of St. Perpetua, trans. R. Waterville Muncey (London: J.M. Dent, 1927), 32–3, 41. Ранние мученичества. Переводы, комментарии, исследования. Страсти Перпетуи и Фелицитаты. (А.Д. Пантелеев).

31

Contra Jovinianum, 1:39, trans. W.H. Fremantle, in The Principal Works of St. Jerome, A Select Library of Nicene and Post-Nicene Fathers of the Christian Church, 6 (Grand Rapids, MI: Eerdmans, 1983). Творения блаженного Иеронима Стридонского. – Киев. 1880–1903. / Ч. 4. – 1880. – 365 с. / Две книги против Иовиниана. 122–192 с.

32

Contra Jovinianum, 1:13, p. 357. Творения блаженного Иеронима Стридонского. – Киев. 1880–1903. / Ч. 4. – 1880. – 365 с. / Две книги против Иовиниана. 122–192 с.

33

Ambrose, De virginibus, 1:8:52; Patrologia Cursus Completus, ed. J.P. Migne, 221 vols. (Paris: Migne, 1844–64) [henceforth PL], vol. 16, col. 214. Творения св. Амвросия, епископа Медиоланского, по вопросу о девстве и браке / пер. с лат. А. Вознесенский, под ред. Л. Писарева – Казань: Типо-литогр. Импер. Унив., 1901. – 266 с.

34

Ambrose, 1:5:21, col. 205.

35

Peter Damian, De coelibatu sacerdotium; PL, 145:380.

36

Augustine, The Good of Marriage, 8, in St. Augustine on Marriage and Sexuality, ed. and trans. Elizabeth A. Clark (Washington, DC: Catholic University of America Press, 1996), 50. О благе супружества. (Бл. Августин Гиппонский). М.: Сибирская Благозвонница, 2022.

37

Augustine, Holy Virginity, 1, in Clark, 61.

38

Augustine, De sancta virginitate, 5; PL, 40:399.

39

Augustine, Confessions, 8:7, trans. R.S. Pine-Coffin (Harmondsworth: Penguin Books, 1961), 169. Пер. М. Е. Сергеенко.

40

Ammianus Marcellinus, Historia, 25:4:2, trans. John C. Rolfe (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1937), 502–3. Пер.: Юлиан Андреевич Кулаковский, А. И. Сонни.

41

Бегинки – члены женских религиозных союзов; жили в общинах, подобных монашеским, и посвящали себя богоугодным делам, однако не приносили монашеских обетов и были вольны при желании вернуться к обычной жизни. – Прим. Перев.

42

Терциарии – члены «третьего» монашеского католического ордена, посвятившие свою жизнь Богу; не приносят монашеских обетов и живут в миру, однако имеют собственный устав. – (прим. перев.)

43

Благочестивые вдовы (англ. vowed widows) приносят клятву хранить верность покойному мужу, не выходят замуж повторно и проводят свою жизнь в молитвах и помощи ближним. – (прим. перев.)

44

The Desert Fathers, trans. Helen Waddell (Ann Arbor: University of Michigan Press, 1957), 86.

45

Athanasius, Life of Antony, 5, trans. Caroline White, Early Christian Lives (Harmondsworth: Penguin, 1998), 12. Рус. пер. «Жития святых» святителя Димитрия Ростовского

46

Waddell, 137.

47

Palladius, The Lausiac History, trans. Robert T. Meyer, Ancient Christian Writ– ers Series 34 (Westminster, MD: Newman Press, 1965), 36–7.

48

Abelard, “Sixth Letter,” in Abelard & Heloise: The Letters and Other Writings, trans. William Levitan (Indianapolis: Hackett, 2007), 150.

49

Caesarius of Heisterbach, Dialogue on Miracles, 4:97, trans. H. von E. Scott and C. C. Swinton Bland (New York: Harcourt Brace, 1929), 302–3.

50

Caesarius of Arles, Sermons au peuple, 6:7, ed. Marie-José Delage (Paris: Editions du Cerf, 1971), 1:332.

51

Venantius Fortunatus, Life of the Holy Radegund, ch. 5, in Sainted Women of the Dark Ages, ed. and trans. Jo Ann McNamara and John H. Halborg with E. Gordon Whatley (Durham, NC: Duke University Press), 73. Использованное в оригинале латинское слово monacha – это существительное женского рода, образованное от «монах», но «монахиня» по-латыни обычно писали по-другому.

52

Рисунок/ Радегунда молится у ложа своего мужа. Жизнеописание святой Радегунды, Венанаций Фортунат. Пуатье, медиатека Франсуа Миттерана, Ms 250 (136), fol. 24r, фрагмент. Изображение предоставил Оливье Нюийе.

53

Life of Balthild, ch. 3, in McNamara and Halborg, 269

54

Jacobus de Voragine, The Golden Legend, trans. Granger Ryan and Helmut Ripperger (New York: Longmans Green, 1941), 196. Иаков Ворагинский, Золотая легенда. Том I (пер. И. И. Аникьев,И. В. Кувшинская).

55

Theodore of Stoudios, Magna Catechesis, trans. Peter Hatlie, “The City a Desert: Theodore of Stoudios on Porneia”, in Desire and Denial in Byzantium, ed. Liz James (Aldershot: Ashgate, 1997), 70.

56

Aldhelm, “De Virginitate,” 48, in The Prose Works, trans. Michael Lapidge and Michael Herren (Totowa, NJ: Rowman and Littlefield, 1979), 129.

57

Damian, Letter 112, in ed. Kurt Reindel, Die Briefe des Petrus Damiani, 4 vols. (Munich: Monumenta Germaniae Historica, 1983–93), 3:278–9.

58

Paris, Archives Nationales, Z/1o/20, fol 173r.

59

Gérard of Cambrai, “Acta synodi Atrebatensis in Manichaeos,” 10, PL, 142:1299.

60

Ralph of Coggeshall, Chronicon Anglicanum, ed. Joseph Stevenson, Rerum Britannicarum Medii Aevi Scriptores 66 (London: Her Majesty’s Stationery Office, 1875), 121–4.

61

The Book of Blessed Angela of Foligno, 1:1, in Angela of Foligno, Complete Works, trans. Paul Lachance (New York: Paulist Press, 1993), 126. Откровения блаженной Анджелы, перевод Л. П. Красавина и А. П. Печковского.

62

William of Tocco, Ystoria sancti Thome de Aquino, ed. Claire le Brun-Gouanovic (Toronto: Pontifical Institute of Medieval Studies, 1996), ch. 11:112–13.

63

Jocelyn Wogan-Browne, Saints’ Lives and Women’s Literary Culture c. 1150–1300: Virginity and Its Authorizations (Oxford: Oxford University Press, 2001), 47–8.

64

“Vida de Sancta Delphina, Vergis,” 4:3, in Vies Occitanes de Saint Auzias et de Sainte Dauphine, ed. P. Jacques Cambell (Rome: Pontificum Athenaeum Antonianum, 1963), 160–3.

65

Étienne de Bourbon, Anecdotes historiques, légendes et apologues, tirés du recueil inédit d’Étienne de Bourbon, Dominicain du XIIIe siècle, ch. 502, ed. A. Lecoy de la Marche (Paris: Librairie Renouard, 1877), 432.

66

Представление о том, что женщины не могут зачать без оргазма – а значит, если женщина забеременела, то она не была изнасилована – вернулось в общественный дискурс в 1980-х годах по меньшей мере в двух законодательных собраниях США: ссылаясь на эту идею, законотворцы утверждали, что нет никакой необходимости добавлять в запрет на аборты какие-либо исключения. В 1988 году Стивен Фрейнд из округа Делавэр (штат Пенсильвания) утверждал, что при изнасиловании женщины не могут зачать ребенка, поскольку у женщин в таких случаях выделяется «определенный секрет», который препятствует зачатию. Генри Олдридж из округа Питт (штат Северная Каролина) в 1985 году заявлял, что женщина не может забеременеть, если ее изнасиловали, поскольку в этом случае «не текут соки». Тодд Акин, член Палаты представителей США и кандидат в сенаторы от штата Миссури (2012), заявил, что «если это и правда изнасилование, женское тело может отключить всю эту систему». Избиратели могли по праву гордиться тем, что их законотворцы остаются на острие науки образца XIV века.

67

Waddell, 76.

68

Waddell, 74–6.

69

Aelred, «A Rule of Life for a Recluse in Treatises: The Pastoral Prayer», trans. Mary Paul McPherson, vol. 1 of The Works of Aelred of Rievaulx (Spencer, MA: Cistercian Publications, 1971), 64–5.

70

Ancrene Wisse, in Anchoritic Spirituality, trans. Nicholas Watson and Anne Savage (New York: Paulist Press, 1991), 68.

71

Speculum Virginum, 7, ed. Julia Seyfarth, Corpus Christianorum Continuatio Medievalis 5 (Turnhout: Brepols, 1990), 211.

72

Ancrene Wisse, 134.

73

Margery Kempe, The Book of Margery Kempe, 1:22, trans. Lynn Staley (New York: W. W. Norton, 2001), 39.

74

Alcuin to Charlemagne, “Epistle 121,” in Monumenta Germaniae Historica, Epistolae 4, Epistolae Karolini Aevi 2, ed. Ernest Dümmler, 2nd edition (Berlin: Weidmann, 1974), 176; translation in C. Stephen Jaeger, Ennobling Love: In Search of a Lost Sensibility (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1999), 48.

75

Sally N. Vaughn and Christina Christoforatou, “Introduction,” to Desire and Eroticism in Medieval Europe, Eleventh to Fifteenth Centuries: Sex without Sex, special issue of Journal of the History of Sexuality, 19 (2010), 1–16.

76

Life of Christina of Markyate, ed. and trans. C.H. Talbot (Oxford: Oxford University Press, 1959), 116.

77

Life of Christina, 118.

78

Aelred of Rievaulx, Rule for a Recluse, in The Works of Aelred of Rievaulx, vol. 1, trans. T. Berkeley, Cistercian Fathers Series 2 (Spencer, MA: Cistercian Publications, 1971), 96.

79

þe Wohunge of ure Lauerd, ed. W. Meredith Thompson, Early English Text Society Original Series 241 (London: Early English Text Society, 1958), ll. 18–20; trans. in Susannah Mary Chewning, “The Paradox of Virginity within the Anchoritic Tradition: The Masculine Gaze and the Feminine Body in the Wohunge Group,” in Constructions of Widowhood and Virginity in the Mid– dle Ages, ed. Cindy L. Carlson and Angela Jane Weisl (New York: St. Martin’s, 1994), 113–34 (at 115).

80

Osbern Bokenham, Legendys of Hooly Wummen, ll. 4172–6, ed. Mary S. Serjeantson, Early English Text Society Original Series 206 (London: Oxford Uni– versity Press, 1938), 114–15.

81

The Book of Margery Kempe, ch. 36, trans. Staley, 66.

82

Moshe Sluhovsky, “The Devil in the Convent,” American Historical Review 107 (2002), 1399.

83

The Book of St. Gilbert, 3, eds. Raymonde Foreville and Gillian Keir (Oxford: Clarendon Press, 1987), 16–17.

84

Jeffrey F. Hamburger, Nuns as Artists: The Visual Culture of a Medieval Convent (Berkeley: University of California Press, 1997), 219.

85

Bernard of Clairvaux, On the Song of Songs, 3:3:5 and 1:6:12, trans. Kilian Walsh, vol. 1, Works of Bernard of Clairvaux series, vol. 2 (Spencer, MA: Cistercian Publications, 1971), 19, 7.// Бернард Клервоский, Проповеди на Песнь Песней, Проповедь Третья, пер. С. Аверенцев/ И. Линева.

86

Robert Mills, Suspended Animation: Pain, Pleasure, and Punishment in Medieval Culture (London: Reaktion Books, 2005), 110–11; фраза «икона непобедимости» на стр. 138.

87

Рисунок/ Млекопитание святого Бернарда Девой Марией. Фрагмент алтаря святого Бернарда из капеллы тамплиеров, Пальма, Музей Майорки. © Museu de Mallorca, DA05/09/0028

88

Jean Gerson, “On Distinguishing True from False Revelations,” in Early Works, trans. Brian Patrick McGuire (New York: Paulist Press, 1995), 357–8.

89

Christine de Pisan, The Treasure of the City of Ladies, trans. Sarah Lawson (Harmondsworth: Penguin, 1985), ch. 7, p. 49, and ch. 12, pp. 62–4.

90

Jacques de Vitry, The Exempla, ed. Thomas Frederick Crane (Reprint, Nendeln: Kraus Reprint, 1967), no. 27, p. 94.

91

John of Bromyard, Summa Predicantium (Venice: D. Nicolinus, 1586), s.v. homo, h.1.16.

92

Monumenta germaniae historica, Legum, vol. 1, ed. Georg Heinrich Pertz (Hanover: Hahn, 1835), 345.

93

The Trotula: A Medieval Compendium of Women’s Medicine, ed. and trans. Monica H. Green (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2001), 97–9.

94

Statuta populi et communis Florentiae, vol. 3 (Freiburg: Michael Kluch, 1783), 41, cited in Richard Trexler, “La prostitution florentine au XVe siècle: patronages et clientèles,” Annales: Economies, sociétés, civilizations 36 (1981), 983– 1015 (at 1008 n. 12).

95

Трактаты о любви/ Рос. АН, Ин-т философии, Центр этич. исслед.; [Сост. О. П. Зубец]. – М.: ИФРАН, 1994. – 186 [1] с. / Блаженный Аврелий Августин. О супружестве и похоти, 9-20 c. ISBN 5-201-01859-9.

96

Borthwick Institute for Historical Research, CP.F.111 and CP.F.175; часть перевода приведена по R.H. Helmholz, Marriage Litigation in Medieval England (Cambridge: Cambridge University Press, 1974), 89, перевод остальных фрагментов мой.

97

Рисунок Освидетельствование импотенции. Декрет Грациана. Балтимор, Художественный музей Уолтерса, Ms. 10.133, fol. 277.

98

Сага о Ньяле // Исландские саги / Гл. VI. М., 1956. Пер. С. Д. Кацнельсон.

99

Сага о Ньяле // Исландские саги / Гл. VII. М., 1956. Пер. С. Д. Кацнельсон/

100

Njal’s Saga, 6–7, in Complete Sagas of Icelanders, vol. 3, ed. Viðar Hreinsson (Reykjavík: Leifur Eiriksson, 1997), 9–11.

101

Guibert of Nogent, Self and Society in Medieval France: The Memoirs of Abbot Guibert of Nogent, ed. and trans. John F. Benton (New York: Harper, 1970), 64–5.

102

John T. Noonan, Jr., Contraception: A History of Its Treatment by the Catholic Theologians and Canonists (New York: New American Library, 1965), 257.

103

John M. Riddle, Eve’s Herbs: A History of Contraception and Abortion in the West (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1997), 106.

104

Kasanı¯, Bada’i’ al sana’i’, in Basim Musallam, Sex and Society in Islam: Birth Control before the Nineteenth Century (Cambridge: Cambridge University Press, 1983), 21.

105

Пенитенциал – составленный для священников сборник, содержащий перечни возможных грехов, а также полагающиеся за них епитимьи, то есть искупительные дела (например, молитвы, пост и т. п.) – прим. перев.

106

Eve Levin, Sex and Society in the World of the Orthodox Slavs, 900–1700 (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1989), 166–7, основано на тексте XVII века.

107

Отрывок из Sefer HaRoqeah HaGadol of R. Eleazar of Worms, перевод приведен в Judith R. Baskin, “Women and Ritual Immersion in Medieval Ashkenaz: The Sexual Politics of Piety,” in Judaism in Practice: From the Middle Ages through the Early Modern Period, ed. Lawrence Fine (Princeton: Princeton University Press, 2001), 131–42, quote at 140.

108

Sefer Hasidim, 670, trans. Abraham Cronbach, “Social Thinking in the Sefer Hasidim,” Hebrew Union College Annual 22 (1949), 1–147, at 59.

109

Рисунок 3.2 Жена в микве, муж ждет в постели. Гамбургский сборник, Государственная и университетская библиотека, Гамбург, Cod. Heb. 37, fol. 79v, фрагмент.

110

Micha Joseph Bin Gorion [Berdichevsky], Mimekor Yisroel: Classical Jewish Folktales, abridged edition, ed. Emanuel bin Gorion, trans. I.M. Lask (Bloomington: Indiana University Press, 1990), 127–8.

111

R. Isaac b. Yedediah, Commentary on the Midrash Rabbah, trans. in Marc Saperstein, Decoding the Rabbis: A Thirteenth-Century Commentary on the Aggadah (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1980), 98.

112

Ethical Will of Eleazar of Mainz, trans. in Baskin, “Women and Ritual Immersion,” 141.

113

Автор Тосафот, то есть комментариев к Талмуду – прим. перев.

114

“Wife of Bath’s Prologue,” ll. 412, 416–17, in Geoffrey Chaucer, The Riverside Chaucer, ed. Larry D. Benson, 3rd edition (Boston: Houghton Mifflin, 1987), 110.

115

Ibn Sina (Avicenna), Liber Canonis, bk. 3 fen. 21 tr. 1 ch. 2, trans. (into Latin) (Venice, 1507; facsimile Hildesheim: Georg Olms, 1964), fol. 362r.

116

Pseudo-Isidore, De Spermate, MS Bodley 484, fol. 46r, quoted in Joan Cadden, The Meanings of Sex Difference in the Middle Ages: Medicine, Science, and Culture (Cambridge: Cambridge University Press, 1993), 153 n. 139.

117

“Les quatre sohais Saint Martin,” in Nouveau recueil complet des fabliaux, vol. 4, eds. Willem Noomen and Nico van den Boogaard (Assen: Van Gorcum, 1988), 213, ll. 94–8; “Le Sohait des Vez,” in Nouveau recueil, vol. 6, ed. Noomen (1991), 269, ll. 82–97.

118

Dives and Pauper, ed. Priscilla Heath Barnum, Early English Text Society 280 (Oxford: Oxford University Press, 1980), vol. 1:2, ch. 6:1, p. 18.

119

“La dame qui aveine demandoit pour Morel sa provender avoir,” Nouveau recueil, vol. 9, ed. Noomen (1996), 198–9, ll. 303–9.

120

“Cele qui se fist foutre sur la fosse de son mari,” Nouveau recueil, vol. 3, eds. Noomen and van den Boogard (1986), 400–3.

121

Рисунок 3.3 Лоэнгрин и Эльза. Из «Лоэнгрин», мастерская Людвига Хенффлинга, Гейдельбергский университет имени Рупрехта и Карла, Университетская библиотека, Cod. Pal. Germ. 345, fol. 57v.

122

“Le prestre et Alison,” Nouveau recueil, vol. 8, ed. Noomen (1994), 195–206.

123

Gulielmus Peraldus, Summa de Vitiis, 3:2:2. Черновик нормализованного издания текста – Зигфрид Вензель.

124

“Le prestre qui abevete,” Nouveau recueil, vol. 8, ed. Noomen (1994), 308, l:64.

125

Burchard, Decretum, 19:5; PL, 140:959.

126

The Book of Margery Kempe, ch. 11, trans. Lynn Staley (New York: W.W. Norton, 2001), 18–20.

127

The Chronicle of Adam of Usk, ed. C. Given-Wilson (Oxford: Clarendon Press, 1977), 120.

Важно помнить, что в ряде случаев под содомией понимались не только анальные сексуальные контакты, но в принципе любые «противоестественные» половые акты, перечень которых мог быть довольно обширен. Из-за этого не всегда можно однозначно сказать, что источники подразумевали под «содомистским» актом. – прим. перев.

128

“Shipman’s Tale,” l:416, 423–4, Riverside Chaucer, 208. Пер. И. Кашкина.

129

“Wife of Bath’s Prologue,” ll. 44a–44b, 523–4, Riverside Chaucer, 105, 112., Пер. И. Кашкина.

130

Book of Margery Kempe, trans. Staley, 20.

131

Book of Margery Kempe, trans. Staley, 20.

132

The Southern Passion, ed. Beatrice Daw Brown, Early English Text Society Original Series 169 (London: Early English Text Society, 1927), 71.

133

Рисунок. Купание Вирсавии; царь Давид тайно смотрит на нее из окна. Из часослова конца XV века. Библиотека Хоутона, Гарвард. MS Lat 251, fol. 47r

134

Babylonian Talmud, Tractate Shabbat 56a.

135

Guido Ruggiero, The Boundaries of Eros: Sex Crime and Sexuality in Renaissance Venice (New York: Oxford University Press, 1985), 47.

136

Jean de Meun, The Romance of the Rose, trans. Harry W. Robbins (New York: E. P. Dutton, 1962), 172, 182.

137

The Fables of Odo of Cheriton, trans. John C. Jacobs (Syracuse: Syracuse Uni– versity Press, 1985), 143.

138

The Lais of Marie de France, trans. Robert Hanning and Joan Ferrante (Durham, NC: Labyrinth, 1982), 138, ll. 45–50.

139

Bernart de Ventadorn, poem no. 21, in Lyrics of the Troubadours and Trouvères, ed. and trans. Frederick Goldin (Garden City, NY: Anchor Books, 1973), 127–30.

140

Comtessa de Dia, “Estat ai en gren cossirier,” in Songs of the Women Troubadours, ed. and trans. Matilda Tomaryn Bruckner, Laurie Shepard and Sarah White (New York: Garland, 1995), 11.

141

М. Гаспаров, Жизнеописания трубадуров / Сост., вст. ст., прим. М.Б. Мейлаха. М.: Наука, 1993. 735 с.

142

Наказание прелюбодеев. Книга обычаев, Ажен, Муниципальная библиотека, MS 42, fol. 39v, detail.

143

Samuel ha-Nagid, Dı¯wa¯n, 302, trans. in Tova Rosen, Unveiling Eve: Reading Gender in Medieval Hebrew Literature (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2003), 43.

144

“The Merchant’s Tale,” ll. 1851–4, in The Riverside Chaucer, ed. Larry D. Benson, 3rd edition (Boston: Houghton Mifflin, 1987), 161; пер. О. Румера.

145

“The Miller’s Tale,” ll. 3846–54, Riverside Chaucer, 77; пер. И. Кашкина.

146

Ruggiero, The Boundaries of Eros, 30. Вся представленная здесь информация о сексуальности в Венеции позаимствована из этой работы.

147

Paris, Archives Nationales, Z/1o/19, 285r. Первая ссылка – на отдельный лист пергамента, недатированный, который был подшит в книгу; вторая – идентичная запись с проставленной датой. Возможно, это указывает на то, как составлялась книга: каждое дело велось на отдельном листе, а затем копировалось в книгу.

148

“A Servant-Girl’s Holiday,” in The Oxford Book of Medieval English Verse, eds. Celia Sisam and Kenneth Sisam (Oxford: Clarendon Press, 1970), 452–4, пер. И. Линева.

149

“Reeve’s Tale,” ll. 4313–18, Riverside Chaucer, 84.

150

Cited in Ruggiero, Boundaries of Eros, 17.

151

Цитируется по Carol Lansing, “Concubines, Lovers, Prostitutes: Infamy and Female Identity in Medieval Bologna,” in Beyond Florence: The Contours of Medieval and Early Modern Italy, eds. Paula Findlen, Michelle Fontaine and Duane J. Osheim (Palo Alto: Stanford University Press, 2003), 85–100, here 93–4.

152

John of Bromyard, Summa Praedicantium, l.7.35 (Venice: Domenico Nicolino, 1586), 1:463v.

153

Speculum Sacerdotale, ed. Edward N. Weatherly (London: Oxford University Press, 1936), 89.

154

Jean Duvernoy, ed., Le registre d’inquisition de Jacques Fournier (Toulouse: Édouard Privat, 1965), 1:224–6, trans. in Readings in Medieval History, ed. Patrick J. Geary (Peterborough, ON: Broadview Press, 1998), 505–6.

155

Abelard & Heloise: The Letters and Other Writings, trans. William Levitan (Indianapolis: Hackett, 2007), 11–12. История моих бедствий, пер. Нина Александровна Сидорова, В. А. Соколов.

156

Levitan, 15. История моих бедствий, пер. Нина Александровна Сидорова, В. А. Соколов.

157

Heloise to Abelard, “Third Letter,” in Levitan, 78.

158

Fasciculus Morum: A Fourteenth-Century Preacher’s Handbook, ed. Siegfried Wenzel (University Park: Pennsylvania State University Press, 1989), 7:7, p. 69.

159

The Early South-English Legendary or Lives of Saints, ed. Carl Horstmann, Early English Text Society vol. 87 (London: N. Trübner, 1887), 261, lines 15–16.

160

Рисунок Соблазнение юноши. Мастер бандеролей, © Albertina, Vienna, DG1926/934.

161

Ptolemy of Lucca, On the Government of Rulers: De Regimine Principium, 4:14:6, trans. James M. Blythe (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1997), 254. Варфоломей приписывает аналогию Августину, но ни в одной его работе она не встречается.

162

Stadtarchiv München, Urkunden A Ia Nr. 24, cited in Peter Schuster, Das Frauenhaus: Städtische Bordelle in Deutschland (1350–1600) (Paderborn: Ferdinand Schöningh, 1992), 41.

163

Мудехары – мусульмане, которые в результате Реконкисты оказались на отвоеванных испанцами территориях Пиренейского полуострова. – Прим. перев.

164

Corporation of London Records Office, Repertory Book 3, fol. 40r (1515).

165

Цитата и перевод по Rasma Lazda-Cazers, “Oral Sex in Oswald von Wolkenstein’s ‘Es Seusst dort her von orient’ (Kl. 20),” in Sexuality in the Middle Ages and Early Modern Times: New Approaches to a Fundamental Cultural-Historical and Literary-Anthropological Theme, ed. Albrecht Classen (Berlin: Walter de Gruyter, 2008), 598.

166

Обнимающиеся пары, морализация на тему искушения Евы змеем. Морализованная Библия, Австрийская национальная библиотека, Codex Vindobonensis 2554, fol. 2, detail.

167

Medieval Handbooks of Penance, trans. John T. McNeill and Helena M. Gamer (New York: Columbia University Press, 1938), 185.

168

Penitential of Bede, 3:14, 3:19, 3:23–4, in Die Bussordnungen der abendländischen Kirche, ed. W.H. Wasserschleben (Halle: Ch. Graeger, 1851), 222–3.

169

Heloise to Abelard, “Fifth Letter.” Перевод по Lochrie, Heterosyncrasies: Female Sexuality When Normal Wasn’t (Minneapo– lis: University of Minnesota Press, 2005), 31.

170

Stadtarchiv Speyer, 1A704/11, fols. 12r–14r, ed. and trans. Helmut Puff, “Female Sodomy: The Trial of Katherina Hetzeldorfer (1477),” Journal of Medieval and Early Modern Studies 30 (2000), 59–61.

171

Translated in Sahar Amer, Crossing Borders: Love between Women in Medieval French and Arabic Literatures (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2008), 58.

172

Al-Mas’u¯ dı¯, Murı¯u¯ j al-dhahab, trans. in Everett Rowson, “Gender Irregularity as Entertainment: Institutionalized Transvestism at the Caliphal Court in Medieval Baghdad,” in Gender and Difference in the Middle Ages, eds. Sha-ron Farmer and Carol Braun Pasternack (Minneapolis: University of Minnesota Press, 2003), 45–72, quotation at p. 47.

173

Opera Arnaldi de Villanova (Lyon: F. Fradin, 1504), fols. 190v–191r; trans. D. Jacquart and C. Thomasset, Sexuality and Medicine in the Middle Ages, trans. Matthew Adamson (Princeton: Princeton University Press, 1988), 153. Этот текст, Breviarum Practice, ошибочно приписывается Арнольду из Виллановы; настоящий автор неизвестен.

174

Joanot Martorell and Marti Joan de Galba, Tirant lo Blanc, trans. David H. Rosenthal (New York: Warner Books, 1984), 426. М.А. Абрамова. Перевод, статья, 2005. Е.Э. Гущина. Примечания, 2005. Г.В. Денисенко. Перевод, 2005. Г.В. Денисенко. Перевод, 2005. П.А. Скобцев. Перевод, 2005.

175

The Saga of Grettir the Strong, 75, trans. Bernard Scudder, The Complete Sagas of Icelanders, ed. Viðar Hreinsson (Reykjavík: Leifur Eiríksson, 1997), 2:166; пер. О. Смирницкой.

176

Pleas before the King or His Justices 1198–1202, vol. 4, ed. Doris Mary Stenton, Selden Society 84 (London, 1967), 114.

177

Historia Apollonia Regis Tyri, ch. 1, trans. in Elizabeth Archibald, Incest and the Medieval Imagination (Oxford: Oxford University Press, 2001), 96–7; Пер. Феленковская И.

178

Когда король проклятый Антиох,

Объятый похотью и жаждой мести,

Дочь свою он обесчестил,

И горше всех в той повести строка мне,

Как девушку злодей швырнул на камни. (Пер. И. Линева).

179

Hartmann von Aue, Gregorius: A Medieval Oedipus Legend, ll. 345–6, 394–5, 1960–1, trans. Edwin H. Zeydel (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1955), 27–8, 74.

180

Iris Origo, “The Domestic Enemy: The Eastern Slaves in Tuscany in the Fourteenth and Fifteenth Centuries,” Speculum 30 (1955), 321–66.

181

Maria Serena Mazzi, Prostitute e lenoni nella Firenze del Quattrocento (Milan: Il Saggiatore, 1991), 119.

182

The Book of Women’s Love and Jewish Medieval Medical Literature on Women, ed. and trans. by Carmen Caballero-Navas (London: Kegan Paul, 2004), 112–14.

183

Heinrich Krämer and Jakob Sprenger, Malleus Maleficarum, 1:6, trans. Montague Summers (New York: Dover, 1971), 43–8. Молот ведьм / Пер. с лат. Н. Т. Цветкова.

184

Пер. И. Линева.

185

Malleus Maleficarum, 1:9, p. 58; 2:1:7, p. 121. Молот ведьм / Пер. с лат. Н. Т. Цветкова.

186

Malleus Maleficarum, 2:1:1, pp. 97–8. Молот ведьм / Пер. с лат. Н. Т. Цветкова.

187

Malleus Maleficarum, 2:1:4, p. 114. Молот ведьм / Пер. с лат. Н. Т. Цветкова.

188

Malleus Maleficarum, 1:3, p. 25. Молот ведьм / Пер. с лат. Н. Т. Цветкова.

189

Jacques Rossiaud, Medieval Prostitution, trans. Lydia G. Cochrane (Oxford: Basil Blackwell, 1988), 39; цитаты из судебных протоколов приведены по тексту Россио (прим. пер.).

190

Greater London Record Office, Consistory Court Instance Act Book, DL/C/1, fol. 55v.

191

Guibert, A Monk’s Confession: The Memoirs of Guibert of Nogent, trans. Paul

192

Clawcunte созвучно английским claw (коготь, когтистая лапа) и cunt (груб. для «влагалище») (прим. пер.).

193

William of Malmesbury, Gesta regum anglorum, 5:412, ed. and trans. R.A.B. Mynors, R.M. Thomson and M. Winterbottom (Oxford: Oxford University Press, 1998), 1:744–5.

194

Lambert of Ardres, The History of the Counts of Guines and Lords of Ardres, 89, trans. Leah Shopkow (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2001), 122.

195

Two Memoirs of Renaissance Florence, ed. Gene Brucker, trans. Julia Martines (New York: Harper Torchbooks, 1967), 112, 134.

196

Karl Bartsch, Romances et Pastourelles françaises des XIIe et XIIIe siècles (Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 1870, reprinted 1967), 2:17, trans. in Kathryn Gravdal, Ravishing Maidens: Writing Rape in Medieval French Literature and Law (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1991), 110–11.

197

Andreas Capellanus, The Art of Courtly Love, trans. J.J. Parry (New York: W. W. Norton, 1941), 1:11, p. 150.

198

Lancelot (The Knight of the Cart), in Chrétien de Troyes, Arthurian Romances, trans. D.D.R. Owen (London: J. M. Dent, 1987), 202. Ланселот, или Рыцарь Телеги (пер. Нина Владимировна Забабурова, А. Н. Триандафилиди).

199

Didier Lett, “Genre, enfance et violence sexualle dans les archives judiciaires de Bologne au xve siècle,” Clio: Femmes, genre, histoire 14 (2015), 203–5.

200

Historia Silense, eds. Justo Pérez de Urbel and Altilano González Ruiz-Zorilla (Madrid: Consejo Superior de Investigaciones Cientificas, 1959), 127.

201

Le registre d’inquisition de Jacques Fournier, vol. 3, ed. Jean Duvernoy (Toulouse: Edouard Privat, 1965), 41.

202

Al-Jahiz, Kitab al-ayawan, trans. in Everett Rowson, “Gender Irregularity as Entertainment: Institutionalized Transvestism at the Caliphal Court in Medieval Baghdad,” in Gender and Difference in the Middle Ages, eds. Sharon Farmer and Carol Braun Pasternack (Minneapolis: University of Minnesota Press, 2003), 55.

203

Translated in Hugh Kennedy, “Al-Jahiz and the Construction of Sexuality at the Abbasid Court,” in Medieval Sexuality: A Casebook, eds. April Harper and Caroline Proctor (New York: Routledge, 2008), 175–88, quote on 181.

204

Gulathing Law, 196, in The Earliest Norwegian Laws, ed. Laurence M. Larson (New York: Columbia University Press, 1937), 143.

205

Сага о Ньяле // Исландские саги / Перевод С. Д. Кацнельсона (гл. I–XXXVIII), В. П. Беркова (гл. XXXIX–CXXIV и CXXXI–CLIX), М. И. Стеблин-Каменского (гл. CXXV–CXXX). Стихи в переводе О. А. Смирницкой и А. И. Корсуна. – М., 1956. Глава CXXIII.

206

Njal’s Saga, 123, trans. Robert Cook, Complete Sagas of Icelanders, ed. Viðar Hreinsson (Reykjavík: Leifur Eiríksson, 1997), 3:148; Olkofri’s Saga, 3–4, trans. John Tucker, Complete Sagas of Icelanders, 5:236–7. Пер. И. Линева.

207

“The Tale of Sarcastic Halli,” trans. George Clark, Complete Sagas of Icelanders, 1:356.

208

Gerald of Wales, Opera, 4:423–4, trans. in Hugh M. Thomas, The English and the Normans: Ethnic Hostility, Assimilation, and Identity 1066–c. 1220 (Oxford: Oxford University Press, 2003), 329.

209

Christine Reinle, “Zur Rechtspraxis gegenüber Homosexuellen: Eine Fallstudie aus dem Regensburg des 15: Jahrhunderts,” Zeitschrift für Geschichtswissenschaft 44 (1996), 323.

210

Trans. in John Boswell, Christianity, Social Tolerance, and Homosexuality: Gay People in Western Europe from the Beginning of the Christian Era to the Fourteenth Century (Chicago: University of Chicago Press, 1980), 368.

211

Ahmad al-Tifashi, The Delight of Hearts, or What You Will Not Find in Any Book, ed. Winston Leyland, trans. Edward A. Lacey (San Francisco: Gay Sun– shine Press, 1988), 55. В контексте средневекового ислама с понятием «гомосексуальный» были связаны такие же трудности, как и в контексте христианства (прим. пер.).

212

Guilielmus Adae, De modo Sarracenos extirpandi, trans. Michael Uebel in “Re– Orienting Desire: Writing on Gender Trouble in Fourteenth-Century Egypt,” in Gender and Difference, eds. Farmer and Pasternack, 244.

213

Guibert, A Monk’s Confession, 3:16, p. 194.

214

Walter Map, De Nugis Curialium, 24, trans. Frederick Tupper and Marbury Bladen Ogle (London: Chatto and Windus, 1924), 49.

215

“Twelve Conclusions of the Lollards,” in Selections from English Wycliffite Writ– ings, ed. Anne Hudson, Medieval Academy Reprints for Teaching 38 (Toronto: University of Toronto Press, 1997), 25.

216

Thomas Aquinas, Summa Theologica I, 2a2ae.154.11 (New York: McGraw– Hill, 1964), 43:245.

217

Dante Alighieri, The Divine Comedy, vol. 1, Inferno, Canto 11, 46–51, ed. and trans. Robert M. Durling (New York: Oxford University Press, 1996), 172–3. // Данте, Божественная комедия, пер. М. Л. Лозинского.

218

Данте, Божественная комедия, пер. М. Л. Лозинский.

219

“Concilio Laternanense III,” ch. 11, in Conciliorum Oecumenicorum Decreta, eds. Giuseppe Alberigo, Perikle-P. Joannou, Claudio Leonardi and Paulo Prodi, 3rd edition (Bologna: Ediziani Dehoniane, 1991), 217–18. Хотя здесь не используется слово «содомия», упоминание уничтоженных городов (в тексте канонов собора, не в библейской цитате) является ясной отсылкой к Содому и Гоморре. (прим. пер.)

220

Pierre Chaplais, Piers Gaveston: Edward II’s Adoptive Brother (Oxford: Clarendon Press, 1994), 8.

221

Le registre d’inquisition de Jacques Fournier, ed. Jean Duvernoy (Toulouse: Edouard Privat, 1965), 3:31, translated in Michael Goodich, The Unmentionable Vice: Homosexuality in the Later Medieval Period (Santa Barbara, CA: ABC–Clio, 1979), 105–6.

222

Robert of Flamborough, Liber Poenitentialis, 4:8:223–4, trans. J. J. Francis Firth (Toronto: Pontifical Institute of Medieval Studies, 1971), 195–6.

223

Jacques Despars, Expositiones in librum tertium canonis Avicennae, fen 20, tr. 1, ch. 6, translated in Danielle Jacquart and Claude Thomasset, Sexuality and Medicine in the Middle Ages, trans. Matthew Adamson (Princeton: Princeton University Press, 1988), 159.

224

Bernardino of Siena, Opera Omnia, 9 vols. (Quaracchi: Collegio San Bonaventura 1950–65), 3:267, translated in Franco Mormando, The Preacher’s Demons: Bernardino of Siena and the Social Underworld of Early Renaissance Italy (Chicago: University of Chicago Press, 1999), 150.

225

Michael Rocke, Forbidden Friendships: Homosexuality and Male Culture in Renaissance Florence (Oxford: Oxford University Press, 1996), 89–90.

226

Рисунок// Дева Мария спасает мальчика из огня. Рисунок Симона Мартини; «История чуда Марии в Авиньоне», Якобо Каэтани дельи Стефанески, Париж, Национальная библиотека, MS Lat 5931 fol. 99r, detail.

227

Venetian State Archives, Dieci, Miste, Reg. 20, fl. 117v, quoted in Guido Ruggiero, The Boundaries of Eros: Sex Crime and Sexuality in Renaissance Venice (Oxford: Oxford University Press, 1985), 135.

228

Michael Rocke, Forbidden Friendships: Homosexuality and Male Culture in Renaissance Florence (Oxford: Oxford University Press, 1996), 108.

229

Archivio di Stato, Venice, Signori di Notte al Criminal, R.6, f.64. Переписан А. Шталем.

230

Archivio di Stato, Venice, Signori di Notte al Criminal, R.6, f.64. Пер. И. Линева.

231

David Lorenzo Boyd and Ruth Mazo Karras, “The Interrogation of a Male Transvestite Prostitute in Fourteenth-Century London,” GLQ: A Journal of Lesbian and Gay Studies 1 (1995), 482–3.

232

Aelred of Rievaulx, Speculum Caritatis, 3.109, in Opera Omnia, vol. 1, ed. Anselm Hoste, Corpus Christianorum Continuatio Medievalis 1 (Turnhout: Brepols, 1971), 159. The rest of the passage is quoted above, p. 19.

233

Aelred, Speculum Caritatis, 1:112, p. 63.

234

Walter Daniel, Vita Aelredi Abbatis Rievall’, ed. M. Powicke (Oxford: Oxford University Press, 1978), 40.

235

Roger of Hoveden (Benedict of Peterborough), Gesta Regis Henrici II, 7, ed. William Stubbs, Rolls Series 49:2, trans. in C. Stephen Jaeger, Ennobling Love: In Search of a Lost Sensibility (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1999), 11.

236

“Life of the Dear Friends Amicus and Amelius,” in Medieval Hagiography: An Anthology, ed. Thomas Head, trans. Matthew S. Kuefler (New York: Garland, 2000), 448.

237

Hildebert of Lavardin, “Ad S. nepotem,” trans. in Matthew S. Kuefler, “Male Friendship and the Suspicion of Sodomy in Twelfth-Century France,” in Gender and Difference, eds. Farmer and Pasternack, 155.

238

Marie de France, “Bisclavret,” in The Lays of Marie de France, trans. Edward J. Gallagher (Indianapolis: Hackett, 2010), 33.

239

Marie de France, “Lanval,” Lays, 37.

240

Orderic Vitalis, The Ecclesiastical History, 8:325, ed. and trans. Marjorie Chibnall (Oxford: Clarendon Press, 1973), 4:189.

241

Рисунок Объятия Давида и Ионафана, иллюстрируют добродетель дружбы. Из книги XIII века «Somme le Roi» © The British Library Board (Add. 54180, f. 107).

242

Marie de France, “Guigemar,” Lays, 4.

243

Roman d’Eneas, trans. in William E. Burgwinkle, Sodomy, Masculinity, and Law in Medieval Literature: France and England, 1050–1230 (Cambridge: Cambridge University Press, 2004), xi – xii; см. другой перевод и интерпретацию: Noah D. Guynn, Allegory and Sexual Ethics in the High Middle Ages (New York: Palgrave Macmillan, 2007), 81–6.

244

James Schultz, Courtly Love, the Love of Courtliness, and the History of Sexuality (Chicago: University of Chicago Press, 2006), 164.

245

Мишель Фуко, «История сексуальности», т. 1 (прим. пер.).

Content

Рут Мазо Каррас
Секс в Средневековье

Благодарности

Благодарности издателя

1 Секс и Средневековье

Исследования сексуальности

Источники знаний о средневековой сексуальности

Средние века и современный мир

2 Сексуальность целомудрия

Раннее христианство

Монашество

Целибат у священников

Целомудрие как добровольный выбор

Девственность и искушение

Эротика в целомудрии

3 Секс и брак

Брак и закон

Власть в браке

Брак, деторождение и грех

Бездетный брак: целомудрие и контрацепция

Супружеский секс и ритуальная чистота

Мужья, жены и удовольствие

Сексуальные практики в браке

4 Женщины вне брака

Женщины и прелюбодеяние

Сексуальная активность незамужних женщин

Конкубинат и квази-брак

Проституция

Гомосексуальная активность женщин

Насилие и принуждение

Сексуальность женщины как угроза для мужчин

5 Мужчины вне брака

Привилегированность мужчин и запретные связи

Доминирование и сексуальные возможности

Гендерные роли и мужская сексуальность

Содомия и инаковость

Содомия и грех

Однополые практики

Любовь между мужчинами

Послесловие Сексуальность в Средние века и в наши дни

Дополнительная литература

1. Секс и Средневековье

2. Сексуальность целомудрия

3. Секс и брак

4. Женщины вне брака

5. Мужчины вне брака

Послесловие

Примечания