Юрий Зеленин

«Орловщина» — восстание в Белом Крыму, 1920

Орловщина

«Орловщина», «обер-офицерская революция», «восстание капитана Орлова» — под такими названиями вошла в историю гражданской войны на Юге России в 1920 г. эпопея, связанная с именем капитана Орлова Николая Ивановича.

При благоприятном развитии восстания, оно могло иметь весьма тяжелые последствия для Белой Армии.

Осенью 1919 года Добровольческая армия отступала на всех фронтах, переживая период полного разложения. Северные уезды Таврической губернии были во власти большевиков и их тогдашних союзников — махновцев. Генерал Слащов с небольшой армией защищал подступы к Крыму. Его войска проявляли невероятную стойкость и отвагу, но дух разложения коснулся и их. Все чаще и чаще слышались жалобы на них от населения Перекопского уезда. Казалось, что наступало начало конца. Все чувствовали, что только чудо может спасти южнорусскую государственность и ее армию от окончательной гибели. В сознании все более и более широких кругов возможность такого чуда связывалась с необходимостью перемены общей политики правительства и с перерождением духа армии.

В это время в Крыму ходили слухи о готовившемся в ставке государственном перевороте, и связывали их с почетной ссылкой генерала Врангеля в Севастополь.

Ген. Врангель считал более целесообразным, учитывая растянутость фронта и общую малочисленность войск, отдать предпочтение наступлению на восток для соединения с армиями адмирала Колчака, ведущими бои между Волгой и Уралом. Врангель признавался В. В. Шульгину, что не считает нужным долго удерживать Северную Таврию, — достаточно время от времени делать на нее набеги, тем самым пополняя запасы продовольствия для снабжения Крыма и продажи за рубеж. Кстати, именно из-за невозможности прокормить крымское население за счет внутренних ресурсов Крыма Врангель в свое время отказался от предложенного англичанами варианта перемирия на основе сохранения в руках белых властей лишь самого полуострова Крым.

Генерал Антон Деникин.

Расхождения между генералами стали известны армии и обществу. Получило распространение личное весьма резкое письмо Врангеля ген. Деникину. Подливало масла в огонь и политиканствующее военное окружение Деникина, видевшее в ген. Врангеле опасного, из-за его большой личной популярности, кандидата на должность главнокомандующего. Ген. Врангеля поддерживали некоторые политические деятели Юга России (как В. В. Шульгин или А. В. Кривошеин), которые видели в нем единственного человека, способного исправить все ухудшающееся с осени военное положение и принять энергичные меры, срочно необходимые для оздоровления неспособных справиться со своей задачей государственных учреждений. Сознание необходимости коренных реформ в армии проникало и в ряды честного рядового офицерства, пережившего идеалистические настроения первых времен добровольческого движения. Юный поручик Владимир Альмендингер, участник и историограф будущего Симферопольского офицерского полка, с декабря 1917 года находившийся на полуострове, писал об этих днях:

Офицеры Симферопольского офицерского полка.

С тех пор, как армия стала укомплектовываться офицерами и солдатами по мобилизации, дух самых отборных полков значительно изменился. На командные должности, которые прежде давались офицерам своих полков за военные доблести и заслуги, стали назначаться офицеры из других частей или даже совсем до тех пор не участвовавшие в гражданской войне в соответствии с некогда приобретенными чинами. Благодаря внедрению новых карьерных элементов в офицерской среде исчезала прежняя боевая спаянность, а появление в прежних добровольческих полках нижних чинов, насильно мобилизованных, нарушало спайку и среди солдат. Прежние товарищеские отношения, существовавшие между офицерами, исполнявшими обязанности рядовых, и нижними чинами, когда они служили добровольно, не могли сохраниться между добровольцами и мобилизованными, тем более, что офицеры, служившие рядовыми, получали офицерское жалованье и были, следовательно, на привилегированном положении. Многие офицеры обзаводились денщиками с соизволения ближайшего начальства. Это внутреннее разложение прежде сплоченных боевых частей сильно способствовало общей дезорганизации армии, не получавшей к тому же своевременно ни жалованья, ни обмундирования. Погоня за наживой и личным обогащением парализовали ее былой геройский дух. Вот в это время среди группы крымских офицеров возникла мысль о том, что спасение лишь в возвращении к традициям старого добровольчества. Они считали, что реорганизовать всю армию, затронутую гангреной разложения, уже невозможно, а потому решили исходатайствовать себе право приступить к формированию новых полков из добровольцев, принимая в эти полки офицеров и солдат с особым выбором. Предполагалось, что эти отборные войска выступят на фронт лишь после того, как будут в достаточной степени снабжены всем необходимым и будут служить как бы скелетом в рыхлом теле деморализованной армии, ее ударными частями, своей доблестью, стойкостью и честностью, показывая пример развращенным и вдохновляя слабых. Душою этой группы офицеров был капитан Орлов, бывший гимназист Симферопольской гимназии, участник мировой и гражданской войны, георгиевский кавалер, известный своей невероятной физической силой, храбростью и полной порядочностью. Кто такой Орлов? Вот воспоминания юного поручика, лично знавшего капитана Орлова.

Владимир Альмендингер:

— Первое воспоминание о семье Орловых приходится на то время, когда наша семья жила в конце Дворянской улицы (у водоразбора) в Симферополе и дом, где мы обитали, тесно соприкасался с садом и домом Орловых (приблизительно 1900 год). Там в саду, помню, мы катались на салазках со снежной горы. С этого времени (раннего детства) осталось у меня воспоминание о молодых Орловых, как больших забияках. Позже с Николаем Орловым, который был старше меня года на 4–5, встретился я в Симферопольской казенной гимназии.

Других братьев его я не знал, так как они ничем не выделялись в гимназической среде. Николай с самого начала в гимназии проявлял ухе большую физическую силу, был хорошо физически развит; всегда отличный по гимнастике, вызывал со стороны учеников (особенно младших классов) особое уважение к себе, а в отношении физического развития: был идеалом всех. В смысле академическом он не выделялся, поведение его в гимназии было не из похвальных. Часто он был наказуем за проступки и в результате, не помню — из какого класса, он был исключен из казенной гимназии и поступил в частную гимназию Волошенко. Будучи в нашей гимназии и у Волошенко, он много занимался спортом: подниманием гирь, Футболом и др. Имя его — Коля Орлов еще тогда, когда он учился в гимназии, было известно любому симферопольскому школьнику, и он пользовался в среде большим респектом и популярностью.

Гимназисты во дворе Симферопольской гимназии.

Каждый в Симферополе его знал, п не только по его спортивным успехам, но и по его проделкам. Знали его не только в самом городе, но и на окраинах, на слободках. Кончил Орлов гимназию, если не ошибаюсь, в 1912 году. Среднего роста, необыкновенно широкоплечий, с фуражкой но затылке, легкая походка, при ходьбе слегка наклоняющийся вперед и бросающийся сразу в глаза каждому своей фигурой — таким я вспоминаю его. По окончании гимназии, как я слышал, он поступил в Ветеринарный Институт в Варшаве. С этого времени я его потерял из виду и не знаю, как и когда он попал в действующую армию во время Великой войны. В 1913 году я уехал из Симферополя в военное училище и вновь услышал его имя п увидел его лишь в декабре 1917 года в Симферополе, когда ввиду ухудшившегося политического положения в Крыму и ожидавшегося наступления большевиков со стороны Севастополя, Штаб Крымских войск в Симферополе, не полагаясь на расквартированные в городе запасные полки и бывший уже в это время в Симферополе Крымский Конный полк, решил сформировать офицерские роты для защиты столицы Крыма. Нужно сказать, что в декабре 1917 года в Симферополе скопилось огромное количество офицеров: бежавших с фронта после октябрьской революции, бежавших с Украины от преследования со стороны украинцев и, наконец, офицеров уроженцев Крыма, прибывших туда вследствие приказа, разрешавшего офицерам переводиться из запасных полков по месту своего происхождения (своего рода репатриация). К декабрю 1917 года в Симферополе собралось много сотен офицеров. Как уроженец Крыма, я возвратился из 48-го пехотного запасного полка в Симферополь 18 декабря 1917 года с назначением в 33-й пехотный запасный полк. По прибытии в Симферополь, явившись в штаб запасного полка, я был зачислен в 10-ую роту младшим офицером. Ввиду большого наличия офицеров и, по-видимому, общего неопределенного положения, никакого, связанного с обязанностями, назначения я не получил. Только было сказано в роте — иногда приходить. Так обстояло и со многими другими офицерами.

25-го декабря, совершенно случайно, я оказался в прикомандировании к Штабу Крымских войск, поступив на формирование «Ополчения Защиты народов Крыма».

Офицерский митинг.

В конце декабря я узнал, что будут формироваться офицерские роты и что формирование их, якобы, поручено капитану Н. Орлову. Впервые после 1913 года я услышал опять об Орлове, о том, что он находится в Симферополе. Он был в чине штабс-капитана, носил погоны 60-го пехотного Замосцкого полка. Когда, где и как он был во время Великой войны (на фронте), я ничего не могу сказать, ничего не слышал, никогда не пришлось с ним беседовать на эту тему. Формирование рот происходило по распоряжению штаба. Помню одно собрание офицеров, на котором я случайно присутствовал, в самом конце декабря или в начале января, в офицерском собрании 51-го пехотного Литовского полка на Долгоруковской улице. Там было говорено о формировании рот и, если не ошибаюсь, было предложено записываться в эти роты, которые должны были быть расквартированы в начале в Собрании. Во главе рот был поставлен кап. Н. Орлов. Кто его назначил, каким образом произошел выбор Орлова для такой ответственной работы — сказать не могу. Его имя, однако, и его популярность в прошлом привлекали офицеров, особенно уроженцев Симферополя, каждый ему доверял. Формирование рот, однако, происходило медленно, вяло, нерешительно, без особого энтузиазма. Сколотить роты в хорошую боевую часть было тяжело также из-за недостатка времени, да и настроение чинов рот было не подходящее (говорилось о нейтралитете). 9–10 января 1918 года в Штабе стало известно, что большевики (матросы) высадились в Алуште и Ялте. Не имея там никаких войск, Штаб послал туда для отражения большевиков отряд, в состав которого входила офицерская рота под командой кап. Орлова. Отряд занял Ялту, но ненадолго. Прибывший из Севастополя миноносец угрожал разрушить город, и городские власти просили отряд оставить город, дабы не подвергать его разрушению.

Офицерский митинг

Отряд отступил в направлении на Симферополь, тем более, что в это время большевики угрожали Симферополю со стороны Севастополя. Однако, по нераспорядительности Штаба, отряд не успел дойти до Симферополя, когда город уже был занят большевиками. Офицерская рота рассеялась; многие офицеры, с Орловым во главе, скрылись в горах. Большевики позже старались захватить Орлова, но это им не удалось, несмотря на то, что временами он, переодетый, спускался с гор и приходил в Симферополь для свидания со своими родными. Во второй половине апреля 1918 года Симферополь был занят наступающими немецкими войсками, большевики были изгнаны из Крыма. Началась немецкая оккупация. Немцы немедленно объявили регистрацию всех офицеров. В числе остальных явился и Орлов. В Крыму было организовано немцами Крымское Краевое правительство, во главе которого был поставлен генерал Сулькевич (татарин). Формирование воинских частей правительству не было разрешено, но для несения пограничной службы немцы разрешили сформировать «корчемную стражу» и «пограничный дивизион». В эти части стали записываться, главным образом, офицеры. Нужно сказать, что во время большевицкого владычества, с января по апрель, много офицеров, оставшихся в Крыму, было расстреляно большевиками; часть оставшихся в живых скрывалась, часть выехала из Крыма на север по домам, часть пробралась в Добровольческую армию. Все же большое число офицеров осталось в Крыму. Внешне политическое положение в Крыму казалось спокойным, в действительности же большевицкое подполье работало и можно было ожидать возвращения большевиков, как только германская армия оставит пределы полуострова. Конечно, в первую очередь, в случае прихода большевиков, грозила опасность офицерству. Большинство офицеров старалось как-то приспособиться к обстановке. Начали заниматься всем, кто на что был способен.

Часто группы офицеров собирались в городском саду на Лазаревской улице, в армянском кафе «Чашка чая» на углу Дворянской и Пушкинской улиц, обсуждали положение, думали о будущем и, конечно, у всех в мыслях было одно и то же: необходимость объединения, дабы не быть застигнутыми врасплох. Кап. Орлов был завсегдатаем этих собеседований; его популярность, возросшая после его пребывания в горах, имела большое значение для назревавшего объединения. Приблизительно в начале июня вокруг Орлова собралась инициативная группа, имевшая целью сорганизовать местное и пришлое офицерство. Вскоре было создано так называемое «Общество взаимопомощи офицеров», и во главе его, председателем, стал капитан Орлов. Целями этого общества были прежде всего учет, связь, информация офицерства и одновременно, по возможности, приискание работы для безработных. Канцелярия Общества поместилась в помещении бывшей «монопольки» (винной лавки) на углу Долгоруковской и Губернской улиц.

Я заведовал учетом и отделом труда. Через нашу канцелярию прошло очень большое количество офицеров, и многие по нашей рекомендации вступили в корчемную стражу или в пограничный дивизион (между прочим, через наше Общество прошел и полковник Достовалов, сыгравший незавидную роль в январе месяце. Он прибыл из Москвы и желал связаться с Обществом взаимопомощи офицеров в Балаклаве, занимавшимся рыбной ловлей. С нашей рекомендацией он отправился туда. Приблизительно в начале августа возвратился из австрийского плена пор. Николай Турчанинов, друг Орлова по гимназии, и начал деятельно помогать Орлову в его работе. Орлов являлся в Общество каждый день. В задней комнате происходили совещания с членами «правления», которое было образовано по личному выбору Орлова. В сентябре, когда формирование пограничного дивизиона было в полном разгаре, когда от Орлова потребовалось больше работы, председательствование Обществом принял полк. Богдасаров (52-го пехотного Виленского полка). Полк. Богдасаров, однако, все время был в связи с Орловым и важные решения принимал только после совещания с ним. В половине октября все внимание наше было обращено на окончательное формирование пограничного дивизиона — будущих двух первых рот Симферопольского Офицерского батальона.

Работа была перенесена в казармы Крымского Конного полка, и 5/18 ноября прибывший из Ялты генерал Де-Боде, представитель Добровольческой армии в Крыму, принял две сформированные роты в состав Добровольческой Армии. С этого момента началось формирование Симферопольского Офицерского батальона. Орлов стал душой формирования, популярность его была велика и за ним шли все, кто его знал и кто слышал о нем; шли все, без различия рода оружия — записывались добровольцами офицеры пехотинцы, артиллеристы, технических войск; были и моряки.

Записывались в роты добровольцами гимназисты и реалисты, личность Орлова привлекала их. Все помогали, кто как мог, чтобы сформировать батальон как можно скорее.

В начале декабря записался добровольцем в армию полковник П. Морилов; он сразу же был назначен ген. Корвин-Круковским командиром полка, которому предстояло развернуться из батальона, сформированного кап. Орловым. Это назначение, насколько можно было наблюдать, было неприятно Орлову — у него были отняты бразды правления, и его престиж был поколеблен. Теперь он был только командир батальона — самолюбие его было затронуто, и в результате энтузиазм его упал. 1-го января 1919 года кап. Орлов с отрядом был отправлен в Евпаторию для подавления восстания, поднятого в каменоломнях. Выполнив поручение (прибегнувши к крутым мерам), отряд возвратился в Симферополь. В конце января в Симферополе сложилась очень тревожная обстановка: с одной стороны увеличилась деятельность подполья, с другой стороны продолжалась инертность высших штабов. Обстановка эта, конечно, сильно беспокоила офицерство. Капитаны Орлов и Гаттенбергер близко стоявшие к своим подчиненным ротам, доложили о настроении подчиненных командиру полка полк. Морилову. Инициатива доклада, по моему мнению, исходила от капитана Орлова, командира 1-го батальона, ротные командиры и офицерство которого лучше понимали положение в Симферополе, будучи в большинстве уроженцами города. Результатом доклада была подача рапорта Командующему Крымско-Азовской армии ген. Боровскому полковником Мориловым. В дополнение к ранее написанному мною считаю необходимым подробнее остановиться на истории этого рапорта. В начале февраля как-то вечером я задержался в полковой канцелярии несколько дольше, чем всегда. Неожиданно в кабинет явился полк. Морилов в сопровождении кап. Орлова и Гаттенбергера. Они о чем-то возбужденно говорили: кап. Гаттенбергер сдержанно, кап. Орлов — возбужденно. Полк. Морилов просил меня покинуть на некоторое время кабинет, очевидно, для продолжения разговора. Спустя короткое время командир полка позвал меня обратно и продиктовал мне текст секретного рапорта на имя Командующего Армией. Рапорт был составлен сообща полк. Мориловым, кап. Орловым и Гаттенбергером.

Гаттенбергер командир 2-го батальона

Командир 4-й пех. дивизии ген. А. В. Корвин-Круковский.

В присутствии полк. Морилова я напечатал рапорт на машинке (с одной копией для полк. Морилова). Полк. Морилов на другой день рано утром представил его (по команде) через Начальника 4-й пех. дивизии ген. Корвин— Круковского Командующему Армией. О содержании рапорта, как особо секретного, в полку могли знать только полк. Морилов, кап. Орлов, кап. Гаттенбергер и я, как печатавший его на машинке. Однако на другой день, возможно, когда узнал о нем ген. Боровский, а может быть и раньше, содержание рапорта, если не в подробностях, то во всяком случае в общих чертах и в тенденциозном освещении (бунт), стало известно в Симферополе. Неофициально подозревали в распространении его содержания начальника пулеметной команды шт. кап. С. — вставал, однако, вопрос: откуда он мог знать не только об его содержании, но и вообще о его существовании, могло это исходить только из 1-го батальона, т. е. кап. Орлова — он, по видимому, познакомил с содержанием рапорта командиров рот, и это, при известной напряженности обстановки, стало достоянием многих. Полковник Морилов был более, чем поражен происшедшим; шт. кап. С. покинул полк. История с рапортом (объясненная, как «бунт») произвела на полковника Морилова очень сильное впечатление (нужно заметить, что он вполне, как и батальонные командиры, соглашался с содержанием рапорта — рапорт не был вынужден у него). Относясь по прежнему к кап. Гаттенбергеру, он как— будто бы не совсем дружелюбно начал смотреть на кап. Орлова. Отношения у них — это можно было наблюдать со стороны — обоюдно похолодели. Через несколько дней после рапорта 1-й батальон, во главе с кап. Орловым, был отправлен на фронт в Сев. Таврию. 8-го марта 1-й батальон присоединился на Перекопе к полку и затем действовал в составе полка — бои на Перекопе, Юшуни, отступление на Ак-Манайские позиции, занятие их на второй день Пасхи, утром 8-го апреля. На Ак-Манайских позициях, по моему мнению, окончилась первая стадия деятельности кап. Орлова в рядах нашего полка. В этот первый период он ничем особенным, кроме формирования в начале, не отличился, не был выдвинут вперед. Казалось, наоборот, он был под каким-то подозрением, наблюдением. От Орлова, конечно, не ушло, что батальон в Северную Таврию был послан, как, якобы, «бунтарский». В то же самое время от него не скрылись непорядки, касавшиеся армии, он кое в чем разочаровался. С этого времени и началось, как мне кажется, изменение в характере и взглядах Орлова на общее положение Белой Армии. Как ни странно, состояние обмундирования в полку сыграло косвенную роль во взглядах Орлова.

Состояние обмундирования в полку с начала формирования до Ак-Манайских позиций было не на высоте. Все офицеры, солдаты и добровольцы являлись в полк в том, что каждый имел, что сохранилось от Великой войны. Никакого нового обмундирования (русского) в Симферополе выдано не было. Единственно, что частично помогло полку с обмундированием — захват нашим караулом, стоявшим на Чонгарском мосту, одного вагона германского обмундирования (в середине ноября 1918 г.). В этом вагоне было немецкое обмундирование — блузы, белье, разная мелочь и, что было особо важно в тот момент, высокие сапоги — они были очень и очень кстати. Но все это попало, главным образом, в 1-й батальон, так как 2-й батальон прибыл в Симферополь позже. В таком положении вопрос с обмундированием обстоял и на Ак-Манае — то есть ни нового, ни старого обмундирования не было получено; между тем, бывшее в носке обмундирование за месяцы службы и боев пришло в негодность (первое поношенное английское обмундирование полк получил на Ак-Манае в конце мая месяца).

В конце апреля или в начале мая в полку были получены сведения, позже подтвержденные штабом дивизии, что в Екатеринодаре для офицеров можно приобрести английское офицерское обмундирование, причем за комплект необходимо заплатить 500 рублей. Обмундирование находится, якобы, в Главном Интендантском Управлении в Екатеринодаре. Командовавший полком полк. Гвоздаков, сменивший полк. Морилова, видя своими глазами, в каком состоянии находится обмундирование полка, разрешил произвести сбор по 500 рублей с офицеров, желавших приобрести обмундирование. Записались и внесли деньги многие, если не все. Встал вопрос: как это обмундирование получить, кого послать в Екатеринодар за ним, учитывая, что могут возникнуть всякого рода затруднения. Командир полка решил послать комиссию из трех офицеров — энергичных, по возможности — имеющих в Екатеринодаре знакомства в нужных местах (в штабах, в интендантстве). Во главе комиссии был поставлен кап. Орлов, как представитель полка, и ему были приданы: поручик Давыдов, как представитель хозяйственной части полка, имевший, кроме того, кое-какие знакомства в Штабе Армии, и поручик Моропуло, начальник связи полка, — у него были хорошие и влиятельные знакомые в Екатеринодаре. Приблизительно в половине мая комиссия, снабженная деньгами и нужными бумагами, отправилась в путь. К тому времени, когда полк 5-го июня с Ак-Манайских позиций перешел в наступление, от комиссии сведений все еще не было. Пробыв в Екатеринодаре более двух недель, комиссия нагнала полк лишь вечером 13 июня в дер. Аджий-Кат, недалеко от Джанкоя. На другой день полк имел дневку, и комиссия доложила командиру полка о результатах поездки и, вообще, о впечатлениях от нее. Результат был негативный, никакая протекция, ничто не помогало, никакого обмундирования для фронтовых частей не было (нового, офицерского типа). Общее впечатление комиссии было очень неутешительное: тыл в Екатеринодаре живет своей жизнью, интересы фронта тыловиков не особенно волнуют. Орлов, уже частично разочарованный перед отъездом, приехал в весьма подавленном настроении, и было впечатление, что он уже «покончил» с войной: ничто его не интересовало в полку, и он не принимал батальона до прихода полка в Б. Маячки (24 июня). Батальоном командовал временно шт. кап. Павел Турчанинов, командир 4-й роты. Был июль месяц, на фронте было затишье, и полк простоял частично на Днепре у Каховки, частично в резерве в Б. Маячках и пополнялся. В половине июля из Штаба дивизии было получено приказание выделить из полка (назначить или добровольно) 10 офицеров для отправки в Таганрог, а оттуда в Сибирскую Армию адмирала Колчака. Командир полка, не желая назначать, предложил вызваться добровольцам. Одним из первых вызвался кап. Орлов и с ним из 1-й роты поручик Жильцов, уроженец Сибири, имена других не помню. Командир полка полк. Гвоздаков знал, что Орлов был основателем полка, но несмотря на это относился к нему почему-то холодно и не настаивал на том, чтобы Орлов остался в полку. Все, знавшие Орлова, были поражены его решением, и Орлов, попрощавшись, уехал из полка. Чем можно было объяснить решение Орлова покинуть полк, который был сформирован и начал свою жизнь благодаря его энергии и его популярности? И не только покинуть полк, но уехать далеко в Сибирь, то есть покинуть наш южный фронт. Насколько вспоминаю сейчас, уезжал он без всякого энтузиазма — не то, как пор. Жильцев. Ничего не могло тянуть его в Сибирь — семья в Крыму, земляки в полку. Объяснение можно найти только в том, что он не чувствовал себя в полку уверенным — его престиж в полку как будто пал, командиры полка полк. Морилов и полк. Гвоздаков относились к нему холодно; чувствуя себя обиженным, он, очень самолюбивый, был удручен и воспользовался удобным случаем покинуть полк. Думал ли он действительно попасть в Сибирь, или только законно покинуть полк, а там будет видно?… Трудно ответить на этот вопрос, но мне кажется, что второе, при его тогдашнем душевном состоянии, более соответствует истине. Никаких особых проводов не было, покинул он полк «без фанфар» — без сожаления. Все записавшиеся, с предписанием Штаба 4-й пех. дивизии, группой были отправлены в распоряжение Штаба Главнокомандующего В. С. Ю. Р. в Таганрог. Ни писем, ни каких-либо других сведений о судьбе этих офицеров мы не имели, тем более, что полк перешел в наступление и связь с тылом прервалась. В половине августа, когда полк достиг р. Буга, командир полка отправил меня в командировку в Штаб Главнокомандующего для скорейшего проведения представлений офицеров. Представления были приготовлены во время стоянки в Б. Маячках. Заехавши на несколько дней в Симферополь, так как я не воспользовался отпуском в свое время, я отправился в Таганрог в Штаб Главнокомандующего, предполагая, что там находится Военное Управление, куда я должен был явиться.

Штаб Деникина в Таганроге.1919 год.

К сожалению, сейчас не помню всех дат. Утром, прибывши в Таганрог, нашел Штаб, Управление Дежурного Генерала. Здесь от полк. Э. А. Ластовецкого (быв. моего начальника пулеметной команды в 16-м стрелковом Императора Александра 3-го полку) узнал, что я должен ехать в Ростов на Дону, где находится Военное Управление. Ждать нужно было до утра. В комендатуре получил указание, что переночевать могу на полуэтапе. На полуэтапе первым, кого я увидел, был кап. Орлов. Оба мы были рады встрече. Я был поражен, что встретил его здесь. В помещении полуэтапа жила масса офицеров всевозможных частей. Помещение было казарменного типа, без особых удобств, спали на нарах. Получил место на нарах и я. Естественно, начались расспросы: Орлов спрашивал о полке, об однополчанах; я интересовался им и его сожителями. Его сожители, оказалось, в большинстве были офицеры, предназначенные, как и Орлов, для отправки в Сибирь. Уже около месяца жили они на полуэтапе, службы никакой не несли, слонялись по городу, ничего, не делая. Когда будет отправка к месту назначения, да и будет ли вообще, никто не знал. Из разговоров с офицерами, соседями Орлова и другими, выяснилось, что большинство, если не все, вызвавшиеся отправиться добровольцами в Сибирь, это обиженные или чем-либо недовольные: порядками ли в своих частях, или тем, что им пришлось увидеть в Добровольческой Армии, начальством и т. п. Настроение у большинства удрученное, они и в начатом наступлении на Москву не видели выхода из казавшегося тупика. Орлов рассказывал о безнадежности положения — тыл, мол, прогнил. Утром на следующий день, под влиянием всего виденного и слышанного, в удрученном состоянии выехал я в Ростов-на-Дону. Явился в Военное Управление, сдал бумаги. Пробыл там только два дня, почувствовал высокую температуру и начало возвратного тифа. Не желая остаться больным в Ростове, с трудом по железной дороге добрался до Симферополя. В Симферополе, перенеся три тяжелых приступа, в конце сентября начал поправляться. В середине октября предполагал отправиться в полк, который в это время был под Вапняркой, в направлении на Жмеринку. Набираясь сил перед отъездом, каждый день до обеда я проводил в городском саду (на Лазаревской ул.), где встречался с нашими офицерами и знакомыми.

На фронте в это время, как мы знали из газет, были успехи — в направлении на Москву 1-го октября был занят Орел и казалось, что вот-вот наши войска достигнут Москвы. Настроение у всех было приподнятое, и мало кто в те дни сомневался в успехе. И вот в один из прекрасных октябрьских дней, гуляя на бульваре, совершенно неожиданно я заметил в боковой аллее, гуляющим, кап. Орлова. Я был поражен, так как никак не мог предполагать, что могу встретить его в это время в Симферополе. Естественно, сразу же направился к нему, поздоровались, начались обоюдные вопросы — почему я здесь, почему он здесь. Сейчас, к сожалению, не помню, как он объяснил свое присутствие в Симферополе — самовольно или в отпуску. Он сказал, что отправка в Сибирь отложена, и неизвестно, будет или нет. Затем мы перешли к общему положению на фронтах и к тому, что сулило будущее. Взгляды его на будущее, и даже весьма близкое, были более, чем пессимистичны. На мое возражение — как можно так думать об этом сейчас, когда наши войска продвигаются вперед и повсюду, как будто, успехи, когда занят Орел и т. п., — он ответил: «Это все ерунда, увидишь, как за несколько дней все покатится назад». Я пытался спорить, но он меня начал уверять, что то, что он видел в Таганроге и Ростове, т. е. в глубоком тылу, не предвещает ничего хорошего, и достигнутый успех превратится в катастрофу. Поговорили мы так с полчаса, и в конце разговора он, как всегда, заикаясь сказал мне: «Увидишь, будет обер-офицерская революция». Объясняя свои последние слова, он указал на засилье в тылу старых, неспособных к настоящей войне офицеров и на распущенность тыла. С некоторыми его аргументами трудно было спорить, но я обратил внимание на его настроение и последние слова, сказанные им. Распрощавшись, мы разошлись, чтобы больше никогда не увидеться. Я отправился на фронт, куда и прибыл в двадцатых числах октября, когда наш полк успешно продвигался на Жмеринку. Была занята Жмеринка, Проскуров, мы были переброшены к Казатину. Казалось, что на фронте более или менее благополучно. Сведений с других фронтов поступало к нам очень мало, так что общая картина казалась благоприятной, не предвещавшей катастрофу. В середине декабря, когда начала отступать Киевская группа войск, и мы почувствовали серьезность положения на фронте. Начали отходить и мы: Казатин, Липовец, Ильинцы, Бирзула, Балта, Голта, Нпколаевка, Петровка, Тирасполь и, наконец, «Бредовский поход», окончившийся 12 января 1920 г. на границе Польши. Полк со всеми остальными частями армии оказался в польских лагерях. Что происходило на других фронтах, мы не знали, но катастрофа была на лицо.

Что произошло и происходило на фронтах белой борьбы мы знали в лагерях очень и очень мало. Только в июне начали мы получать первые сведения с Юга России (из Крыма) и, между прочим, мы впервые услышали опять об Орлове. Сообщение, однако, не было утешительным. В русской газете «Варшавское слово» была помещена большая статья под заголовком «Обер-офицерская революция». В статье описывалось восстание кап. Орлова в Крыму. Прочтя заглавие и содержание статьи, я невольно вспомнил слова Орлова, сказанные мне при последней встрече с ним на бульваре в Симферополе в октябре 1919 года. Объяснялось в газете это восстание, как борьба рядового фронтового офицерства с высшим командным составом, творившим бесчинства в тылу армии, и сообщалось, между прочим, что Орлов повесил в Бахчисарае нескольких интендантов. Стоило вспомнить пребывание кап. Орлова в полку, его командировку в Екатеринодар, отъезд в Таганрог для отправки в Сибирь, встречу с ним в Таганроге, встречу и разговор с ним в октябре в Симферополе и сопоставить все это — и содержание газетной статьи становилось яснее; зная же, приблизительно, характер Орлова, не приходилось особенно удивляться написанному. Восстание Орлова, которое вошло в историю Белой Борьбы в Крыму под названием «обер-офицерская революция», «орловщина», «орловское движение», если судить по первому названию и по словам, сказанным мне в октябре 1919 г., было, очевидно, в мыслях Орлова уже в период его возвращения в Крым из Таганрога. Таганрог, очевидно, был последним поворотным пунктом в настроении и мыслях Орлова. Дон и Кубань не могли быть местом, где мысли Орлова могли быть проведены в действительность. Только Крым, где он легче мог ориентироваться, где его знали и где он был еще популярен, мог быть плацдармом для проведения в жизнь его мыслей. Имея беспокойный характер, он носился со своими мыслями. Не доставало подходящего окружения и подходящей обстановки. И то и другое, однако, вскоре появилось; его мысли претворены были в действительность. Как судьба дала в руки Орлова возможность осуществления своих мыслей, как он их провел и чем это кончилось, будет предметом второй части этого повествования.

2. Генерал Яков Слащёв-Крымский

В конце октября 1919 годя положение на всех фронтах Вооруженных Сил Юга России стало ухудшаться. Красные перешли в наступление, наши армии начали отступать, и к середине декабря образовалось три группы:

1) Добровольческая армия, отступавшая на Дон и Кубань; 2) группа ген. Слащева, отступавшая на Крым и 3) войска Киевской группы и Новороссийской области, отходившие на Одессу. Положение было очень серьезное, так как потери, как в людях, так и в материале, были огромны. Войска, самоотверженно защищая рубежи и истекая кровью, отходили в тыл, если еще не разложившийся вполне, то во всяком случае в состоянии сильного разброда. Политическое положение в тылу армии было очень неблагоприятное, и положение ген. Деникина становилось необычайно тяжелым. Говорилось даже о переворотах и тому подобном.

Тут стоит подробнее познакомиться с Командующим Крымским Корпусом, генерал — лейтенантом Яковом Слащёвым-Крымским ставшим прототипом генерала Хлудова в известном произведении М. Булгакова.

Поручик лейб-гвардии финляндского полка Яков Слащёв это был «прекрасный, весёлый товарищ вне службы». Больше того, «принося с собой улыбку и бодрость и неистощимую весёлость», «он был всеобщим любимцем». В нем «было нечто обаятельное» …Офицеры-финляндцы любовно называли его Яшкой — или Яшей. Однако для классического гвардейца «Яшка» был слишком своенравен. Не зря, похоже, его любимой песней была «Гори, гори, моя звезда»… Систему ценностей гвардейского офицера он принимал лишь в той мере, в какой она его устраивала! И то подчас с натугой. Пробыв в Павловском военном училище месяц, юнкер Слащёв едва не был отчислен: его натуре с трудом давалась «павлонская во всём отчётливость!» Только после бесед с ним командиров «Яша „покорился“, воспринял воинскую дисциплину и стал настоящим, отчётливым Павлоном».

Знак Павловского Военного Училища.

Но еще и десяток лет спустя не всегда вел себя как благовоспитанный офицер. Мог, например, если ему мешал громкий разговор, взять да и выпустить в потолок хаты всю обойму пистолета! «Этот жест был очень характерен для Якова Александровича и был не единственным того же порядка. И всё это совершенно серьёзно и не сердясь». То есть частью принятых в его кругу норм «Яшка» пренебрегал, не скрывая! А пресловутый белый ментик (гусарская короткая накидка с меховой опушкой), правда, со споротыми шнурами, в котором Слащёв щеголял весной 1920 года в Крыму? Это же ментик лейб-гвардии Гусарского или 3-го гусарского Елисаветградского полка! Разве может офицер носить форму чужой части? Не может — а вот «Яшка» носил.

И не потому, что больше нечего было надеть. Еще и еще раз: он был выше многих условностей старого мира. Это и проявилось в Гражданскую войну. 26 февраля 1917 года в Петрограде однополчанин Слащёва полковник Борис Дамье отпустил поручика-революционера под честное слово больше в «беспорядках» не участвовать. «Надо быть более мягким; нельзя всё рубить сплеча»… А ставший у белых генерал— лейтенантом и (зимой 1920-го) фактическим диктатором Крыма Слащёв честным словам не верил и революционеров вешал. Вешал вообще всех, кто мешал белым выиграть Гражданскую войну. Кто мешал — сознательно ли, нет ли спасти Россию, развивающуюся естественным путем, а не по схемам утопистов.

Яков Слащёв(в белом ментике), его штаб и Нина Нечволодова.

«Молодую беспринципность, жестокость и решимость» явили и некоторые белые лидеры. Войсковому старшине Борису Анненкову в октябре 1917-го было 28 (полковнику Слащёву — 31), и он тоже презрел многие «традиции и условности». Отпустил челку, приказал обращаться к себе «брат атаман» — а главное, стал одним из тех, о ком писал красный полководец Михаил Фрунзе: «Они способны были бить и крошить так же, как на это были способны мы». Но, начальники Слащёва, вожди Белого движения на юге России, «генерала Яшу» — признавая его военный талант, присвоив ему за боевые заслуги фамилию Слащёв-Крымский — откровенно не принимали. «Это был ещё совсем молодой генерал, человек позы, не глубокий, с большим честолюбием и густым налётом авантюризма», — сожалеюще писал потом командовавший в 1919-м — начале 1920 года Вооруженными силами Юга России генерал-лейтенант Антон Деникин.

«Неуравновешенный от природы, — сетовал преемник Деникина генерал-лейтенант барон Петр Врангель, слабохарактерный, легко поддающийся самой низкопробной лести, плохо разбирающийся в людях, к тому же подверженный болезненному пристрастию к наркотикам и вину, он в атмосфере общего развала окончательно запутался.

Не довольствуясь уже ролью строевого начальника, он стремился влиять на общую политическую работу, засыпал ставку всевозможными проектами и предположениями, настаивал на смене целого ряда других начальников, требовал привлечения к работе казавшихся ему выдающимися лиц».

А на оценки Врангеля явно повлияло его со Слащёвым соперничество. Соперничество двух сильных лидеров, один из которых принял из рук другого удержанный этим другим Крым и стал там — на всем готовом — главнокомандующим… Элементы позерства у «Яшки» были — всегда при нём находилась ординарцем молодая походная жена Нина Нечволодова. (кстати, Георгиевский кавалер). Ставшая в 1920 г. Законной супругой генерала Слащёва.

Юнкер Н. Нечволодова 1915 год

НЕЧВОЛОДОВА Нина Николаевна, жена генерала Якова М. Слащева-Крымского (показанного Михаилом Булгаковым в пьесе «Бег» в образе генерала Хлудова). В 1916 году во время Брусиловского прорыва на ее груди уже два Георгиевских креста. В 20 году Нечволодова — вольноопределяющийся Никита Нечволодов — ординарец генерала. Нина Нечволодова, сестра гвардейского офицера, бывшая в его отряде сестрой милосердия, когда Слащев был еще полковником, начальником штаба в отряде генерала Шкуро. Она выходила генерала Слащева, тогда — командира 5-й дивизии, тяжело раненного пулеметной очередью во время Ак-Монайских боев в апреле 1919 г. После чего он на ней женился.

Атаман Шкуро у которого Я. А. Слащёв был Нач. Штаба.

По свидетельству очевидца, юнкера И. Сагацкого, он видел Нечволодову в апреле 1920 года в солдатской гимнастерке с унтер-офицерскими погонами и двумя Георгиевскими крестами. Всегда сопровождала генерала в бою. Примечательна история о взятии Чонгарской гати через Сиваш — открытой насыпи длиною около двух километров, на которую Слащев вступил во главе отряда из трех сотен юнкеров Константиновского училища, под звуки оркестра, в колонне, парадным шагом. Рядом с генералом шла и Нина Нечволодова, раненая часом ранее, во время неудачного штурма гати. Эта «психическая» атака была столь ошеломляющей, что красноармейцы отошли без боя, хотя, по воспоминаниям самого генерала, для уничтожения его отряда достаточно было «одного пулемета и одного орудия красных, но в недрожащих руках». Нина оставалась рядом с мужем и при изгнании из Крыма и позже, в Константинополе, когда военным судом генерал Слащев был разжалован в рядовые.

Вместе с ним она вернулась в красную Россию. Дальнейшая ее судьба неизвестна…

Выпить «Яшка» любил — но уже в эмиграции заверял честью родного полка, что пьян в дым не был ни разу. А наркотики (морфий и кокаин) употреблял, чтобы поддержать работоспособность. Ведь за пять лет он получил девять ранений и контузий, а обороняя Крым, хронически недосыпал… А еще Слащёв обладал военным талантом. Он, писал его бывший командир полка барон Павел Клодт фон Юргенсбург, «предугадывал ход военных событий, было ясно, что он владеет тайной военного искусства, что позволяет ему обычные способы суждения о событиях дополнять каким-то внутренним чутьём их». Не зря это был один из немногих строевых офицеров, окончивших Николаевскую военную академию, — то есть с широким военным кругозором.

Командуя у Деникина дивизией и корпусом, 31-летний генерал-майор Слащёв проявил себя мастером маневренной войны — наиболее эффективной, но и наиболее сложной. Осенью 1919 года он разбил в такой войне батьку Махно, а зимой 1920-го отстоял от красных Крым. Он не пытался жестко удерживать позиции на Перекопском перешейке: не хватит сил. Он пропускал врага через эти позиции на степной простор и там бил во фланг — каждый раз заставляя уйти из Крыма. Потом это назовут «мобильной обороной». Наконец, Слащёв — это человек-загадка. Почему в ноябре 1921-го, через год после эвакуации Русской армии Врангеля из Крыма в Турцию, он вернулся в РСФСР? Да, будучи своенравен, разругался с Врангелем и был уволен им из армии. Русским языком заявил, почему возвращается: — «Советская власть есть единственная власть, представляющая Россию и её народ. Я, Слащёв-Крымский, зову вас, офицеры и солдаты, подчиниться советской власти и вернуться на родину. В противном случае вы являетесь наёмниками иностранного капитала и, что ещё хуже, изменниками против своей родины и своего родного народа»… Но его однополчане были убеждены, что «Яшка» уехал в Совдепию с целью помочь белым! По свидетельству генерал-майора Дмитрия Енько, Слащёв заверял, что большевики дадут ему дивизию и пошлют на ожидавшуюся тогда войну с Румынией. Вот тут-то он и поднимет войска против Советов, для того и едет… На это же он намекал и другому финляндцу, полковнику Андрею Иванову. «Конечно, это только предположения, — признавал финляндец полковник Борис Сергеев, — но очень правдоподобные, зная характер Якова Александровича…» Решение о возвращении Слащёва принималось на самом верху. Прибыв в Севастополь на коммерческом пароходе, в Москву он уехал в личном вагоне Дзержинского.

В Москве, бывшего генерала сделали преподавателем тактики — на высших курсах РККА «Выстрел», присвоив в 1925 году должностную категорию «К-8» (две «шпалы» в петлицах). Что соответствовало должности помкомполка которую Слащёв перерос еще в 1917-м. Талантливый военачальник, он был и талантливым преподавателем, это признавали и белые, и красные. «Преподавал он блестяще, вспоминал учившийся в 1927 году на курсах „Выстрел“ генерал армии Павел Батов, — на лекциях народу полно, и напряжение в аудитории порой было, как в бою». 11 января 1929 года Яков Слащёв был застрелен на своей квартире неким Коленбергом — то ли из личной мести за казнённого Слащёвым брата, то ли по указке чекистов, не веривших в лояльность белого генерала. Убийца был объявлен невменяемым и наказания не понёс…

Вернёмся к описанию событий вокруг отряда Орлова…

В половине декабря группа ген. Слащева (3-й армейский корпус и другие части) отошла на крымские перешейки. На перешейках было мало жилья, зима была жестокая (мороз до 22ş Ц), наши и красные части были мало приспособлены к позиционной войне. Ген. Слащев, правильно учитывая обстановку, отвел свои войска за перешейки, занимая их только сторожевым охранением, и, сосредоточив крупные резервы, оборонял Крым, атакуя промерзшего, не имевшего возможности развернуть свои силы, дебоширующего из перешейков противника. В результате все усилия красных захватить Крым успеха не имели (Деникин). Войска на фронте истекали кровью, и требовались подкрепления. Между тем, во всех городах Крыма к этому времени скопилось большое количество офицеров и солдат — больных, раненых, выздоравливающих после болезней и ранений. Кроме того, было много лиц, скрывавшихся от фронта. Было необходимо привлечь в строй возможно больше людей. Ген. Слащев, будучи в двадцатых числах декабря 1919 г. в Севастополе, предложил герцогу С. Лейхтенбергскому — князю Романовскому, прикомандированному тогда к штабу Командующего Черноморским флотом, «состоять при нем» для связи с морским командованием. Штаб флота согласился отпустить князя, и позже, после переговоров с князем, ген. Слащев, как «начальник обороны Крыма», назначил его «заведующим корпусным тылом и формированиями» По уговору с ген. Слащевым князю предстояло: «1) усилить личный состав корпуса путем мобилизации; 2) усилить его артиллерию морскими орудиями; 3) согласовать работу „разведок“ и 4) деятельность Края с насущными потребностями Армии, защищающей подступы к Крыму.» 24го декабря князь отбыл из Севастополя в Симферополь, как пишет князь, «для организации связи с Управлением Края, мобилизации военнообязанных и волонтеров, из состава которых и должен был образоваться Крымский отряд, который должен был влиться в ту или другую группу наших войск образовывавшегося крымского фронта (на Перекопе и на Чонгаре)».

Князь Серге́й Гео́ргиевич Рома́новский, 8-й герцог Лейхтенбергский

Между прочим, в своем сообщении князь отмечает интересную подробность: «Еще при наших встречах в Севастополе я просил „моего“ генерала точно установить приказом: а) наименование и предел полномочий моей должности, б) прислать в Симферополь хотя два взвода, которые служили бы мне опорой и стержнем мобилизующихся частей, в) связаться с элементами его разведки, дабы и мне быть в курсе дел… Все это было мне обещано, но не выполнено, благодаря чему я оказался в этом городе скорее туристом, чем начальником весьма ответственного военного образования». Очутившись в незнакомом ему городе, князь отправился на поиски роты Муфти-Заде, которого он знал давно по Ливадии, когда эскадроны Крымского Конного полка были там на охране. Вот как описывает князь свои первые шаги в Симферополе:

Знак Крымского конного Ее Величества Государыни Императрицы Александры Федоровны полка.

«Муфти-Заде принадлежал, как мне говорили, к знатной татарской семье, к тому же состоятельной и в Крыму хорошо „котировавшейся“. Он меня сразу же пригласил поселиться у него на дому. Таким образом я вошел в его семью и мог присмотреться к ее быту и уюту. Доверяя хозяину дома, я сообщил ему о своей миссии в Симферополе и спросил, кто здесь обладает достаточным авторитетом в военной среде, чтобы взять на себя, под моим руководством, дело формирования Крымского отряда, предназначенного для обороны Крыма. Не колеблясь, Муфти-Заде ответил мне: „Конечно, пригласите Орлова. Он молод и очень популярен, я его знаю и, если вам угодно, я приглашу его сюда для встречи с Вами“. — Я согласился. Встреча состоялась в тот же день, и, выслушав меня, Орлов согласился взяться за формирование этого нового „крымского отряда“. Орлов произвел на меня скорее благоприятное впечатление. Он неглуп, скорее угрюм, а об его характере и военных талантах я решил судить по результатам его работы.» Итак совершилось то, чего Орлов, имея уже некоторое окружение, не мог получить так легко. Он совершенно неожиданно получил в свои руки не только возможность создать для себя силу, с которой он сможет провести в жизнь свои мысли, но, что очень важно, получил авторитет князя и тем самым как бы благословение ген. Слащева и законность его формирования. При наличии в Симферополе в этот момент, в чем нельзя сомневаться, более опытных офицеров с «достаточным авторитетом в военной среде», жребий пал совершенно случайно на кап. Орлова, — «он молод и очень популярен». Популярность Орлова сыграла главную роль.

Говоря об «окружении», вспоминаю разговор с пор. Н. Турчаниновым, Симферопольского Офицерского полка, большим другом кап. Орлова по гимназии и по полку. Он рассказывал мне, как ему пришлось присутствовать на тайных собраниях на квартире Орлова (это в период перед назначением Орлова). На этих собраниях присутствовал всегда Марковского пехотного полка капитан Ник. Дубинин и еще другие неизвестные ему лица и разрабатывалась схема действий. Между прочим, как он говорил, характер этих собраний, если не был революционный, то во всяком случае был близок к этому: разрабатывались воззвания всякого рода и т. п. Поручик Т. возражал против всего виденного, но Орлов не внимал, будучи уже под влиянием других из его окружения. Для штаба формирований была предоставлена «Европейская» гостиница, и Орлов представил князю Романовскому своих сотрудников, среди которых «несомненно выделялся капитан Дубинин», — замечает князь.

Штаб формирований Орлова в гостинице «Европейской»

«Не теряя времени, — сообщает дальше князь Романовский, — я написал и опубликовал (в газете) воззвание к населению Крыма, призывая его исполнить свой долг перед Россией….. работа медленно налаживалась». На воззвание откликнулись офицеры и добровольцы, и Орлов приступил к формированию отряда из русских. Одновременно на воззвание откликнулись немецкие колонисты, выставив отряд, хорошо организованный под командой бывшего германского лейтенанта Гомейера.

Вот как описывает один из бывших чинов отряда Орлова о своем вступлении в отряд: «В конце 1919 года на окне банка, занимавшего нижний этаж в доме на углу улиц Пушкинской и Дворянской, напротив городского театра, появилось извещение о формировании „Особого Отряда Обороны Крыма“ с благословения ген. Слащева. Желающие призывались записываться в формируемый Отряд, причем находящимся в самовольной отлучке (дезертирам) гарантировалось забвение их прошлых грехов при вступлении в Отряд», — и это лицо добавляет: «это последнее обстоятельство и привело меня в орловский отряд». Другой молодой доброволец на вопрос, что его привело к поступлению в Отряд, отвечает:

«Для симферопольской молодежи привлекательным было имя Коли Орлова, как любимого футболиста в прошлом, а для более солидной публики — имя князя Романовского — герцога Лейхтенбергского (офицер-моряк)». В это же время в Симферополе скопилось много офицеров Симферопольского Офицерского полка, не имевших возможности возвратиться в полк, находившийся на фронте в районе Одессы. Некоторое количество офицеров полка добровольно вступило в отряд, и Орлов сам, по видимому, старался привлечь в свой отряд наших офицеров — об этом можно судить из описания встречи шт. — кап. X. с Орловым, происшедшей 2-го января 1920 г. в помещении Комендантского Управления. После короткого разговора Орлов сказал шт. — кап. X., чтобы он по выздоровлении пришел к нему в роту (или батальон, он хорошо не помнит), которую он формирует из чинов Симферопольского Офицерского полка, застрявших в Крыму по болезни, после ранений, отпускных и т. п., сказав при этом: «У нас будут восстановлены наши традиции, дисциплина, порядок и проч. нашего полка».

Штаб Орлова и часть отряда помещались в Европейской гостинице, другая часть в здании гимназии Оливер на Почтовой улице. Формирование отряда, по словам одного из бывших чинов отряда, «происходило как-то безалаберно, ха отично. Приходили люди, регистрировались в Европейской гостинице, уходили, являлись каждый день, никакой службы не несли (сужу по себе и Ц.)». Очень характерным и стран ным явлением при формировании было, как пишет Ил., что «симферопольцы» (уроженцы Симферополя. ВА) жили и пи тались дома, пришлые у знакомых и в Европейской гостини це. «Чем объяснить такое, сказал бы, недопустимое при фор мировании отряда положение: люди не несут службы, прихо дят и уходят, никаких занятий, ночуют и питаются дома и т. п. И это в отряде, который должен быть готов к выступле нию на фронт каждую минуту.» Другой бывший чин отряда (П.) сообщает о еще более интересном явлении: «То, что чи нам отряда разрешалось уходить домой на ночевку, объясня ется тем, что дисциплина в отряде была демократической. Скажу больше: уходя из помещения Отряда (я имею в виду здание женской гимназии Оливер — против симферопольской почты) чины отряда могли брать с собой, безо всякой к тому надобности и безо всякого контроля, огнестрельное оружие. И я знаю случаи, когда ушедший в город с оружием возвра щался в Отряд вечером или на другой день без оружия: вин товка и амуниция исчезали. Скажу больше: эта винтовка и эта амуниция через жившего на Греческой улице портного Абрама Моисеевича Канторовича или через армянина Закиева (мужа учительницы Армянской школы Варвары Се меновны Закиевой), связанных с подпольщиками, попадали к последним. Именно — чинами Отряда Орлова было доставлено подпольному комитету оружие и патроны, использованные комитетчиками для нападения на один из полицейских участков Симферополя, где содержались арестованные, причастные к борьбе с белыми… По этому факту можете судить — каковы были порядки и настроение в орловском отряде.» Действительно, порядки никак не соответствовали формирующейся воинской части; части, которая должна быть подготовлена в кратчайший срок для отправки на фронт.

Здание гимназии, ставшее казармой отряда Орлова.

Каково же было настроение Отряда? Несомненно, что какая-то часть Отряда была настроена патриотически и пришла в Отряд добровольно исполнить свой долг. Другая же часть, как было указано выше, воспользовалась обещанием прощения грехов в прошлом, и о настроении этой части трудно судить положительно, имея в виду выше процитированное сообщение. По городу в связи с формированием отряда ходили разнообразные слухи, чему нельзя удивляться, вспоминая слова, сказанные Орловым автору в октябре 1919 года вполне открыто. Это же он повторял, без сомнения, и при других обстоятельствах и другим лицам. Принимая во внимание серьезное общее военное положение и не менее запутанное политическое положение, нельзя удивляться словам Шафира: «С самого возникновения отряда в Симферополе стало известно, что в отряд приглашаются якобы исключительно партийные люди, что будто Орлов всем вступающим в отряд говорит о предстоящем восстании и захвате власти. Слухи были самые разнообразные». Сомнительно, конечно, чтобы Орлов всем вступающим в Отряд говорил о своих намерениях, но «дыма без огня не бывает», и эти слухи дали предлог подпольным большевицким организациям заинтересоваться Орловым ближе и войти с ним в связь. С информационной целью к Орлову со стороны Ревкома был послан тов. Александров. Эту встречу (Орлова с Александровым), состоявшуюся в Европейской гостинице, Шафир описывает так: «Капитан очень любезно принял представителя подпольных организаций, но по существу затеваемого им дела дал весьма туманные и сбивчивые ответы; вообще Орлов в беседе с тов. Александровым пытался отделаться „дипломатическими“ намеками на поставленные ему вопросы, всячески подчеркивая, что, дескать, дальнейшие объяснения будут им даны по мере развертывания событий. Беседу свою капитан закончил приблизительно таким образом: — Я вас понимаю больше, чем вы думаете, но не хочу говорить сейчас подробно обо всем, интересующем подпольные организации. Предлагаю вам посылать своих ко мне в отряд. — На вопрос о партийности Орлов ответил, что он правее левых эсеров и немного левее правых эсеров».

Подпольщиков, однако, поражало обстоятельство, что Орлов, как будто, действовал открыто — записавшиеся в отряд говорили о захвате власти, власть и контрразведка были об этом информированы. Однако, ничего против отряда не предпринималось. Желая использовать обстановку, подполь щики «сочли себя вынужденными поддерживать сношения с отрядом» (Шафир). Ближайшим помощником Орлова был Марковского пех. полка капитан Дубинин. О нем мы узнаем из книги «Марковцы в боях и походах за Россию» при описа нии боя 30 июня 1919 г. под Белгородом. Для его характери стики приводим выдержку из этой книги: «Сдавшимся бата льоном командовал шт. — кап. Дубинин. Он произвел на всех впечатление крайне мужественного начальника, владевшего своими подчиненными и собой. Ни тени смущения, расте рянности. Он заявил, что сдал батальон с полного согласия всех его чинов. Не поверить этому было нельзя. В Дубинине всеми чувствовалась огромная моральная сила, и перед ней не устоял командир батальона, кап. Слоновский.

„Вы меня можете расстрелять, но не оскорблять!“, — заявил он. К этого было достаточно, чтобы гнев против него исчез. Его и десятка три солдат, по его выбору, тут же назначили в команду разведчиков при батальоне, а спустя некоторое время он уже командовал ею, силой в 100 штыков, выполняя бесстрашно любое задание».

Будучи раненым, Дубинин был эвакуирован в Крым, и в Симферополе он присоединился к Орлову еще до начала формирования, а с началом формирования Отряда он стал помощником Орлова по строевой части.

Форма офицера — марковца.

Князь Романовский, которому кап. Дубинин был подчинен, как помощник Орлова, на вопрос о личности Дубинина сообщает: «Дубинин несомненно очень сильная личность, при чем точно мыслящая и отлично знающая, „чего хочет“. Он импонировал всем своим существом, но его… „осторожность“ в разговорах со мной навела меня на мысль быть на чеку». Другими помощниками Орлова, которые играли какую-то роль в Отряде, были: князь Мамулов и подпоручики Гетман и Денисов. Гетман был личным адъютантом Орлова и, между прочим, вел переговоры и поддерживал связь с подпольщиками (Шафир). Формирование Отряда, вернее, вербовка в отряд шла довольно успешно, и к половине января в нем числилось более 300 человек. Состав его, как было указано выше, был весьма разнообразный не только по своему прошлому, но и по политическим взглядам и взглядам на свое будущее и на будущее, вообще, Белого Дела. Политическая обстановка в Симферополе и вообще в Крыму в январе была сложная.

Тяжелое экономическое положение населения Крыма, отрезанного от Северной Таврии, являлось хорошей почвой для пропаганды и действий левых элементов и, в частности, большевиков. Неустойчивое военное положение усугубляло обстановку. В Симферополе большевики, видя какие-то перспективы в связи с отрядом Орлова, проявляли большую активность, тем более, что в симферопольской тюрьме в это время было заключено более сотни политических, эвакуированных из Харькова и других мест. В Севастополе большевики проявляли также активность, где Севастопольский Ревком во главе с В. Макаровым подготовлял на 23-е января восстание и захват власти в Севастополе (Павел Макаров).

Адъютант Его Превосходительства

Тут следует остановиться на интереснейшей личности одного из руководителей Крымского отряда красно-зелёного сопротивления белой армии Павла Васильевича Макарова, ставшего прототипом героя Ю. Соломина в фильме «Адъютант Его Превосходительства» по сценарию Г. Северского — соратника П. В. Макарова по партизанской войне. В 1929 году бывший командир партизанского отряда издал книгу «Адъютант Май-Маевского», отрывки из которой представляем Вашему вниманию.

— … В начале 1918 года я и тов. Цаккер Иван, будучи организаторами и агитаторами Красной армии при Севастопольском Областном Революционном штабе, были командированы в район Евпатории, Перекопа и в Федоровку. Нашей задачей была организация частей Красной армии на местах и втягивание в ее ряды красногвардейских отрядов. Прибыв в Евпаторию, мы написали несколько воззваний к рабочим и крестьянам с призывом идти в ряды Красной армии. Эти воззвания мы отпечатали в одной из типографий города и отправились в уезд. Во многих деревнях провели митинги и разбросали летучки. Агитационная, кампания проходила успешно. Товарищ Цаккер, неплохой оратор, говорил от имени рабочих, о земле, помещиках, о старом режиме, о том, каким будет новый строй, а я повествовал о бесцельности гибели сотен тысяч людей во время империалистической бойни и о гнусных целях капиталистов, затеявших эту войну. Митинги происходили при большом стечении народа, шумно приветствовавшего нас.

Книга красного партизана П. В. Макарова.

После непродолжительных поездок по району мы прибыли вечером в деревню Пришиб. Подойдя к Ревкому, заметили большую суматоху. Какие-то люди, торопясь, клали вещи на стоявшие у Ревкома подводы. Брань, ругань резко нарушали вечернюю тишину. Вещи были разбросаны в беспорядке, на полу валялись бумажки. Всюду царил хаос. Все это без слов говорило о совершившихся неожиданных событиях.

Мы вошли в смежную комнату. Там сидело около десяти человек за небольшим столом. Лица были угрюмые, напряженные…При нашем появлении они, точно по команде, все смолкли и устремили пытливый взор на нас. — Здравствуйте, товарищи, — обратились мы к ним, — мы представители Севастопольского Областного Ревштаба. Что здесь происходит? Председатель (фамилию его не помню), не поверяя наши мандаты, нервно объяснил нам, что наступают немцы и гайдамаки, нужно спешно эвакуироваться.

Эта неожиданная новость легла на нас тяжелым бременем. Перед нами стал вопрос «что делать?». На отряды Красной гвардии надежды не было. Район, где мы находились, был кулацким. С эвакуацией Ревкома и приближением немцев кулаки могли бы поднять голову. Оставаться было опасно. Цаккер предложил поехать на подводе в Бердянск, а оттуда на пароходе в Крым. Я не согласился и, в свою очередь, предложил отправиться к Мелитополю, так как немцы еще неизвестно где и нам всегда удастся проскочить в Крым. Цаккер не согласился, и мы с ним расстались. Я ехал на под воде. Быстрой рысцой бежала лошаденка, подгоняемая кну том возчика. На рассвете я прибыл в Мелитополь. Что мне бросилось впервые в глаза, это большие толпы обывателей на перекрестках улиц. Я слез с повозки, расплатился с кре стьянином и направился по улице. Выяснилось, что город эвакуирован, в виду приближения немцев, и ночью был бой в районе Акимовки. У меня сложилось твердое убеждение, что наши отряды не поладили между собой, в результате чего произошло столкновение. В тот период времени этого можно было ожидать. С такими мыслями я направился на вокзал, где по улице я был неожиданно захвачен дроздовцами. Помню, меня обступил конный отряд и пехота. Штабс-капитан грозно спросил — Кто вы такой? Колебаться было некогда:

— Штабс-капитан, представленный в капитаны по румынскому фронту. — Кто командир полка? Какой полк? Вопросы частили, как из пулемета. Не отставал и я: — 134 Феодосийский полк. Командир полка Шевердин. Полк стоял по реке Серет. — Правильно!

Штабс-капитан поверил, рассыпался в любезностях и немедленно зачислил меня в 3-ю роту. Позже я узнал, что фамилия штабс-капитана Туркул.

В городе Бердянске мне, вновьиспеченному «дроздовцу», привелось встретиться с тов. Цаккером.

Трудно объяснить удивление т. Цаккера, еще так недавно знавшего меня как товарища по формированию Красной армии, а теперь увидевшего во мне врага — белогвардейца в форме офицера-дроздовца. Выслушав историю и цель моего превращения в «дроздовца», т. Цаккер заразился той же идеей и высказал мне свое намерение вступить в отряд Дроздовского выдав себя за поручика. Зная характер т. Цаккера, а в особенности его незнакомство со специфическими особенностями офицерской среды, я отсоветовал ему вступать на этот рискованный путь, грозивший неминуемым провалом. Цаккер согласился, на прощание я ему сказал: — «Мое пребывание у Дроздовского храни в тайне. Обо мне услышишь. Мы еще увидимся…

Полковник М. Г. Дроздовский.

Так мы с ним вторично распрощались.

Дроздовский отряд, выйдя из Румынии, именовался авангардом офицерского корпуса генерала Шербачева». Я не знал, что собою представляет этот отряд, пока мы не дошли до станицы Мечетинской. Здесь дроздовцев встретил генерал Алексеев, стоявший вместе с Деникиным во главе жалких остатков «Ледяного похода» корниловцев. — Я думал, что мы одни отрезаны от всего мира, — сказал ген. Алексеев в приветственном слове. — Но нет! Где-то далеко, в глухой Румынии, сохранилась от большой армии горсть храбрых русских людей. В них бьется такое же горячее сердце за великую единую Русь. Конечно, целый корпус генерал не назвал бы «горстью». Позже, по всем действиям дроздовцев, сделалось понятным, что офицерский корпус существует лишь в воображении белых генералов — для поощрения и устрашения жителей. Бежать было бы не так уж трудно, но во мне созрело решение — проникнуть в штаб дроздовцев и связаться с подпольной большевистской организацией.

Я удачно воспользовался болезненным состоянием (я, действительно, был тяжело контужен и ранен). К счастью, мне было знакомо шифровальное дело, и полковник Дроздовский прикомандировал меня штабным офицером в шифровально— вербовочный отдел. Штаб стоял в Ставрополе. Сюда прибыл и генерал Май-Маевский. Он прославился редкой храбростью еще в империалистическую войну. Генштабист по образованию, Май-Маевский командовал первым гвардейским корпусом, был награжден Анной, Владимиром, Станиславом I степени, имел золотое оружие и георгиевские кресты 3-й и 4-й степени. В «керенщину» под Тарнополем, Май-Маевский первым вышел из окопов навстречу врагу, увлекая за собой солдат. За это генерал получил солдатского Георгия с веточкой. Убежденный монархист, Май-Маевский был тверд, не любил заниматься интригами. В добровольческую армию вступил на Кубани. Предполагалось, что, по взятии Москвы добровольцами, Май-Маевский получит пост военного и морского министра.

Когда полковник Дроздовский выбыл из строя из-за ранения, Деникин назначил Май-Маевского врид начдива. Дроздовцы встретили нового начальника враждебно. Май-Маевский не участвовал в «Ледяном походе», не сражался в рядах Дроздовского. — Генерал прибыл на готовое и хочет окопаться! — ворчали офицеры. В штабе, не стесняясь, высказывались — Уж лучше бы назначили Витковского (участника дроздовских походов).

Генерального Штаба генерал-лейтенант В. З. Май-Маевский

Даже солдатский Георгий трактовался как подлизывание к солдатским массам и вызывал насмешки. Я решил использовать настроение офицеров для своих целей.

С новым назначением мне угрожал перевод из штаба — сердца белогвардейщины — в строй. Чтобы избежать этого, надо было войти в доверие к новому начдиву. Осторожно, постепенно я начал передавать генералу офицерские «разговорчики». Ясно, что я, не стесняясь, преувеличивал нелестные отзывы. Май-Маевский все охотнее меня выслушивал, обещая: — Спасибо вам! Я вас не забуду!

Штабные офицеры обедали вместе с начдивом. Я использовал и эти часы, много рассказывая о боевой жизни фокшанского и окненского направлений. Часто генерал одобрительно вставлял — Геройски! Молодцевато! Скоро он начал всячески отличать меня. После смерти полковника Дроздовского, Май-Маевский сделался начдивом. Он сразу вызвал меня в кабинет и подробно расспросил о моем происхождении. Пришлось отлить пулю, что мой отец — начальник Сызрано-Вяземской железной дороги, что у Скопина расположено наше большое имение. Совсем неожиданно для меня Май-Маевский спросил: — Хотите быть моим личным адъютантом? Я скромно ответил: — Ваше превосходительство, я польщен вашим вниманием, но ведь есть участники корниловского похода… Май-Маевский перебил: — Я имею право назначить кого мне угодно. Вы будете моим адъютантом. Сегодня я отдам в приказе. На другой день я приступил к исполнению своих новых обязанностей. А вскоре генерал Май-Маевский принял корпус и армию, и я сделался адъютантом командарма.

ОРГАНИЗАЦИОННЫЙ ВОПРОС УЛАЖЕН

Адъютантская работа не представляла для меня ничего сложного. Я лишь боялся, что меня выдаст малограмотность.

Май-Маевский часто диктовал мне приказы и распоряжения. Иногда он брал у меня из рук лист, качал головой и укоризненно восклицал — Капитан! Почему вы так безграмотно пишете?! Будьте же внимательнее! Я довольно несвязно ссылался на тяжелую жизнь и контузию. Однажды в приказании начальнику штаба я написал «сурьёзно». Начальник штаба генерал Ефимов старательно переправил «у» на «ю». — «Сюрьёзно!» — прочитал удивленно Май— Маевский, — А кто же так поправил? — поинтересовался он смеясь, — Начальник штаба, ваше превосходительство.

— Ваше превосходительство! Я полагаю, мне простительно. Имение разграблено, все время на фронте. Не до книг и культуры. Генерал Ефимов и тот делает ошибки! После этого случая Май-Маевский примирился с моей «грамматикой».

Отныне у меня была одна забота — связаться с подпольной большевистской организацией.

ВЫРУЧАЛИ АКСЕЛЬБАНТЫ

Часто пробегала дрожь от мысли «вдруг сорвется». Ведь приходилось лавировать среди высшей аристократии: князей, графов и родовитого дворянства. Я не умел «вращаться в свете», но «вращаться» приходилось. Мне приходилось усваивать элементарные понятия вежливости, учиться целовать дамам ручки, расшаркиваться, щелкать шпорами и раскланиваться соответственно чинам, званиям и положениям. Очень многие «блистательные орлы» не раз у меня спрашивали, не являюсь ли я родственником адмирала Макарова, погибшего на «Петропавловске», на что я, как бы неохотно, отвечал: «Да, какой-то дальний родственник». И сразу же менял тему разговора. Вообще при разговорах я был сдержан, больше молчал и слушал, что говорят другие.

Мое пребывание у генерала Май-Маевского дало мне много жизненного опыта, там я увидел прогнившее нутро буржуазно-дворянской аристократии. Я наблюдал, как холопски преклонялись перед позолоченной мишурой и высоким положением. Как прыгали графы, князья, генералы и вся аристократия перед диктатором Май-Маевским. Они боялись не только его, но и меня, близко стоящего к нему.

Адъютант в штабном вагоне.

Со мною однажды был такой случай: прохожу я по Сумской улице в Харькове, вдруг окликает какой-то генерал: — Прапорщик, почему вы не отдаете честь? Я остановился и проговорил назидательным тоном: — Прежде всего я не прапорщик, разрешите доложить, я — капитан, вас я не заметил, ваше превосходительство. Генерал повышенным тоном буркнул: — Солдатская отговорка, следуйте за мной в комендатуру.

Антон Иванович Деникин.

Я предложил генералу: — Ваше превосходительство, зачем нам идти пешком, прошу поехать. Генерал недоуменно оглядывался по сторонам, бурча: — Как поехать, на чем поехать? Я крикнул: — Поручик, дайте машину! Я всегда ездил на машине; если мне приходилось идти пешком, машина шла всюду за мной. Каково было удивление генерала, когда он увидел лучшую машину «Паккард» с двумя флагами: добровольческим и георгиевским. Генерал растерялся и в присутствии публики смущенно пробормотал: — Позвольте, капитан, это машина командующего войсками. — Да, а я старший и личный адъютант командующего. Пожалуйста, садитесь. Поручик открыл дверцу автомобиля, а генерал пролепетал: — Нет, нет, господин капитан, прошу извинить, здесь недоразумение. Таких случаев было много. Все заискивали и боялись меня.

Генерал Май-Маевский и его адъютант Павел Макаров.

Немалую выдержку мне пришлось проявить по отношению к богатым и знатным невестам. Их было очень много и все они благосклонно относились ко мне. Я поражался, как люди могут унижаться перед блеском и положением. Во время парада по случаю прибытия Май-Маевского в Харьков, буржуазия нас буквально засыпала цветами. Целая вереница фотографов, кинооператоров, тянулась хвостом за командармом. По окончании парада, ко мне подошел городской голова Харькова: «Господин капитан, мои дочери просили вас уделить им внимание. Хоть бы 5–10 минут», — добавил он умоляюще. Я сослался на неотложную работу и уехал с Май-Маевским. Всю дорогу я мысленно смеялся над чудаком. Некоторые профессора любезно дарили мне свои научные произведения с надписью «от автора». Да, аксельбанты адъютанта действовали магически. Подхалимничали не только перед «самим», но и перед адъютантом.

Генерал-бандит и танки

На станции Иловайской в вагон к Май-Маевскому вошел генерал Шкуро. — Отец! Ты с своей стратегией не… (крепкое ругательство). Мои терцы и кубанцы — не твои солдатики, которых ты бросаешь туда-сюда! — Успокойся, Андрюша, в чем дело? — перебил его Май-Маевский. — Я туда не поеду, куда ты посылаешь. Ты знаешь отлично, если кубанцы и терцы не пограбят, так и воевать не будут. Мне нужны винные заводы, поместья, а на черта сдались красные голодранцы!

Май-Маевский начал успокаивать генерала, а я исподтишка рассматривал этого бандита. Генерал-лейтенант Шкуро был среднего роста, блондин, 31 года, с голубыми хитрыми глазами, курносый. В империалистическую войну он служил есаулом. Настоящая фамилия его Шкура; для благозвучности сменил «а» на «о». Шкуро оказывал огромное влияние на раду, заставил ее произвести себя в полковники, а потом в генералы. Он устраивал дикие оргии и отличался бандитскими наклонностями.

По взятии Москвы, Деникин предполагал разжаловать Шкуро и предать суду за грабежи и самовластие. Шкуро, небрежно выслушав ряд доводов, объясняющих значение операции, сказал: — Ну ладно. Посмотрим на эти танки. Отец, хочешь обедать? Поедем. Девочки есть, цимес. Хорошо проведем время.

1919. Екатеринослав. На балконе А. Г. Шкуро с кордебалетом.

— Нет, Андрюша, мне немного нездоровится. В следующий раз как-нибудь, — протягивая руку, уклонился Май— Маевский. — Как хочешь. Поедешь — не пожалеешь, — ответил Шкуро, уходя из вагона. — Прибыли танки! — весело сообщали добровольцы друг другу, толпясь у прибывшего поезда, состоявшего из нескольких пульмановских платформ. Грозно смотрели стальные чудовища, четыре больших, остальные поменьше. Рядом с танками стояли англичане и инструктора. Надменно, с сознанием собственного превосходства они смотрели на толпу любопытных. Железнодорожники и рабочие стояли небольшими безмолвными группами: на их лицах лежал отпечаток скорби. По приказанию Май-Маевского танки двинули на станцию Ханженково, куда одновременно пошел и поезд Шкуро. С Ханженкова должно было начаться общее наступление, под прикрытием танков.

1919. Отправка танков Mk-V и «Уиппет» ст. Иловайская

Поезд генерала Шкуро состоял из нескольких хороших вагонов, гремели два оркестра музыки: симфонический и духовой. В вагоне, где помещался Шкуро с Май-Маевским, находилась целая свора разодетых шансонеток; с утра до вечера у Шкуро не прекращались оргии. Шкуро полулежал на диване; не обращая внимания на Май-Маевского, который одиноко сидел за небольшим столиком и пил водку, бандит запел свою любимую песенку… На одном из секретных заседаний, в присутствии генералитета, Романовский обратился к Деникину: — Антон Иванович, в корпусе генерала Шкуро идут грабежи, пьянство, неподчинение, полнейшая вакханалия. Нужно обратить внимание, так дальше продолжаться не может! — Андрюша, пора бы покончить с расхлябанностью и восстановить порядок, — мягко сказал Деникин. Шкуро, стоявший возле небольшого столика, быстро прошелся несколько раз по комнате, нервно похлопывая хлыстом по сапогам, остановился, смерил присутствующих угрожающим взглядом и дерзко произнес:

Атаман Шкуро со своим штабом.

— Я знаю, что делаю! Хотите, завтра не будет ни Деникина, ни Ленина, ни Троцкого, а только батько Махно и батько Шкуро?! Угроза генерала напугала собрание. Около генерала Шкуро находилась безотлучно волчья сотня, а весь корпус, сильно расположенный к Шкуро, по первому его требованию стал бы делать все, что заблагорассудится бандиту. Зная его характер, Деникин, Май-Маевский и Романовский долго уговаривали Шкуро, что все сказанное в отношении корпуса не серьезно. Еле-еле удалось умилостивить Шкуро! Но, впоследствии, пылая ненавистью к ставке Деникина, Шкуро действительно писал Махно, предлагая совместные действия.

Махно дал ответ через газету «Набат»: он ругал Шкуро и указывал на то, что с генералами ничего общего не имеет…

Контакт с Орловым

…Крымская подпольная организация, следя за действиями Орлова, установила связь через двух студентов с поручиком Гетманом, который явился в штатском костюме в условленное место, где встретился с членом подпольного Областного Комитета Тоней Федоровой. Первые его вопросы были:

— Большая ли у вас организация? Есть ли в Ревкоме коммунисты? Тоня, именуя себя полу-эсеркой, полу— меньшевичкой, не открыла перед Гетманом настоящий состав Ревкома, а старалась узнать цели орловского движения, но Гетман, инструктированный Орловым, на вопрос Тони Федоровой ничего определенного не говорил. Вы являетесь представителем недовольного офицерства. Вы против Деникина. Что вы думаете предпринять? Гетман, путаясь, отвечал. — Смотря по силам будет размах нашей работы. Сколько Ревком может дать силы для этой цели? Ну тысячи полторы безработных, а еще что? Тоня отвечает: — О силе будем говорить тогда, когда сговоримся о характере восстания. Каково ваше отношение к Красным войскам и вообще какую вы позицию займете по отношению к Красной армии? Гетман говорит: — С красными драться не будем, но и не пустим их сюда, а будем вести с ними переговоры.

Тоня перебивает: — О чем переговоры? А если красные не захотят вести с вами переговоры? Гетман, снова уклоняясь от прямого ответа, заявил: — Об этом еще рано говорить, там видно будет. Сначала скажите, что вы можете дать от Ревкома. — Мне Ревкомом поручено говорить о силе и прочих моментах нашего совместного выступления, но только при одном предварительном условии, что вы дадите согласие и помощь на выпуск из тюрем, где сидят политические заключенные. Гетман обещал переговорить с Орловым. Когда Тоня Федорова, Бабахан, Луговик и Буланов явились в штаб Орлова, то последний категорически отказался выпустить политических заключенных, ссылаясь, что наряду с политическими выйдет вся уголовщина и подорвет их дело. Из всех этих разговоров было ясно, что представляла из собой орловщина. Подпольная организация всеми силами старалась использовать Орлова, но это ни к чему не привело. Орлов со своим отрядом вышел из Симферополя, занял Ялту, Алушту и стал вести переговоры с генералом Покровским. Генерал Покровский долго уговаривал Орлова выступить на фронт. После долгих колебаний Орлов согласился: — Значит, генерал, мы пришли к соглашению? Я выступлю на фронт, и никому ничего не будет? — Конечно, конечно! — с жаром воскликнул Покровский: — за исключением некоторых зачинщиков, которые должны понести наказание. Орлов вскочил с кресла и дерзко отчеканил: — Генерал Покровский! Вы забыли, что находитесь у меня и что кроме меня зачинщиков нет! Так это меня вы хотите повесить? Но прежде, чем это случится, я успею отдать распоряжение повесить вас вон на том столбе (Орлов указал рукой на телеграфный столб за окном). Но… вы мне не нужны. Можете идти! Побледневший Покровский пытался что-то пояснить, но Орлов показал на дверь и отрывисто повторял: — Разговор закончен, генерал!

Но вскоре, по невыясненным причинам, Орлов подчинился Врангелю, а барон свел его со Слащевым. Два авантюриста встретились друзьями, расцеловались, и Орлов немедленно выступил на фронт. Но два медведя в одной берлоге не уживаются. Как-то Слащев потребовал от Орлова отчета в десяти миллионах, взятых им из симферопольского и ялтинского банков на содержание отряда. Конечно, Орлов наотрез отказался отчитаться. Зная, что в штабе Слащева его ждет петля, Орлов не явился и для объяснения. Он снялся со своими частями с фронта и направился к Симферополю. По дороге орловцев разбила конница Слащева. Только с 46 конными Орлов прорвался сквозь неприятельское кольцо. В скором времени они были окончательно разбиты. Орлов с братом долго скрывались в одной из немецких колоний, не принимая никакого участия в военных действиях «краснозеленых». По взятии Крыма Орлов явился в особый отдел и заявил, что своей фронтовой работой, в качестве чуть ли не вождя краснозеленых, он ускорил падение Перекопа. Орлову поверили и поручили сформировать отряд по борьбе с бандитизмом. Авантюриста разоблачили симферопольские подпольные работники, и Орлов был расстрелян…

Провал

Генерал Субботин приказал начальнику своего штаба, ген. Лукьянову, давать Май-Маевскому совершенно секретные оперативные сводки. Я получал их под расписку, снимал с них копии и передавал брату. Эти сводки печатались комитетом и расклеивались по городу: в них сообщалось о переходе на сторону красных целых дивизий Колчака, о взятии его в плен и катастрофе на деникинском фронте. Врангель сосредоточил все обозы армий на станции Иловайской, а кавалерия красных нанесла удар на ст. Матвеев-Курган и забрала всю базу. В специальных добавлениях к сводкам комитет разъяснял всю бесцельность дальнейшей борьбы с красными. На обеде у ген. Субботина я услышал такой разговор: — Владимир Зенонович, интересная вещь: оперативные сводки принимает по радио капитан, участник «Ледяного похода», от него сводки поступают к нам. Кроме меня, начальника штаба и вас никто их не читает, а, между тем, они расклеиваются по городу. По видимому, есть приемочная станция, перехватывающая их.

Май-Маевский, пораженный этим, ответил: Может быть! Лично я сводку по прочтении тотчас же жгу… Наш комитет решил относиться к сводкам осторожнее, но работу с ними не прерывать. Чтобы отвлечь всякое подозрение и оградить от слежки частную квартиру брата (Батумская, 37), где иногда устраивались подпольные совещания, мы завлекли как-то Май-Маевского к брату на обед. Генерал пробыл там до позднего вечера. 20 января я узнал, что комитет назначил днем захвата власти 23 января. Обстановка, казалось, была самая подходящая. Немногочисленный гарнизон состоял в большинстве из мобилизованных и пленных красных; среди них находилось много партийцев, державших связь с комитетом, равно как и с дредноутом «Воля».

Слащев, с небольшими силами, около четырех тысяч штыков (по словам Май-Маевского), еле-еле удерживал Перекоп. Против Слащева стояла 13-я армия красных. Рабочие порта, подготовленные к восстанию, должны были занять госучреждения и нести охрану города. Подрывной секции комитета поручалось взорвать некоторые суда на рейде и железнодорожный Камышловский мост. На меня с десятью товарищами возложили сложную операцию — произвести арест Ненюкова, Субботина, Лукьянова и других начальников, после чего я должен был принять на себя руководство восстанием и командование революционными силами. Мы с братом обсуждали всесторонне подробности нашей задачи. Меня беспокоил вопрос о надежности комитета. Но Владимир ручался за всех членов. Все стойкие ребята. Состав комитета хранится в строжайшей тайне. Это было наше последнее свидание. Я лег спать непонятно удрученным, и сон долго не приходил. Лишь перед рассветом я забылся. Вдруг раздался стук в дверь. Кто бы это мог быть в такую рань? Я вышел в коридор. Бледная, заплаканная… жена брата шепнула через силу: — Володю ночью… арестовали…

Гостиница «Кист» в 1920 г гнездо белого офицерства.

Арест брата поразил меня. Наспех я обдумал, что делать. В глубине коридора у лестницы притаился подозрительный тип. Сообразив, что это шпик, я нарочито громко сказал: — Это невозможно! За что его арестовали? — и тихо: — Что нашли при обыске? Невестка ответила: — Арестован морской контрразведкой, — и тихо добавила: — Ничего кроме твоей почтовой открытки — Хорошо, я сейчас выясню. Иди домой. Я разбудил Май-Маевского и, уверив его в ошибочных действиях контрразведки, просил написать бумажку о немедленном освобождении. — Капитан, вы не волнуйтесь. Я сам не допускаю мысли о виновности вашего брата. Я выясню все, и ваш брат будет освобожден. Выходя из комнаты, я столкнулся с тем самым шпиком, который подслушивал наш разговор с невесткой. Он, очевидно, и теперь подслушивал у двери. В коридоре я столкнулся с начальником особого отдела при ставке, князем Тумановым. Он спешил к Май-Маевскому. По уходе князя, я вошел к генералу, он сидел у окна, задумавшись, по лицу его катился пот. — Капитан, у меня сейчас был князь Туманов. Ваш брат арестован по подозрению. Вы не волнуйтесь: ничего плохого не случится, хотя бы он и был замешан в заговоре против власти. Все это выяснится в течение двух-трех дней. Я старался выяснить серьезность положения через знакомых офицеров, близко стоящих к контрразведке, но это мне не удалось. Несколько раз заходил я к Май-Маевскому, последний успокаивал меня, как и раньше. Но слежка за мной контрразведки доходила до наглости: я точно сопровождался почетным караулом. Тут были офицеры, переодетые в рабочую одежду, штатские… их поведение было вызывающим. Например, в соседнем номере уже месяц стоял жилец. Сразу после ареста брата соседу предложили за ту же плату лучшую комнату, а в его комнату въехал шпик. Ко мне в номер прислали электротехника для исправления вполне исправных проводов, которые шпик то снимал, то вновь проводил. По ночам я слышал, как у двери ходят неизвестные люди. Вероятно, у них была директива задержать меня в случае побега. Я, действительно, подумывал о побеге, но боялся повредить брату. Я надеялся, что адъютанта Май-Маевского не посмеют тронуть. А что касается генерала, то я до сих пор много раз убеждался в его полном доверии ко мне.

На утро Май-Маевского пригласили в штаб крепости: из Симферополя были получены сведения о восстании, но о каком — никто не знал. Власти растерялись, Май-Маевский собрал группу офицеров, погрузил на платформы два легких орудия и под прикрытием бронепоезда двинулся на Симферополь для подавления восстания Орлова.

Бронепоезд «Единая Россия» белой армии.

…По возвращении в Севастополь, В «Кисте» Май-Маевский просил меня приготовить глинтвейн. Он тоже пришел ко мне в комнату, сел на диван и неожиданно спросил: — Скажите, капитан, как вы смотрите на эсеров и коммунистическую партию? Какая между ними разница? Впервые он заговорил со мной на политическую тему. Мне ничего не оставалось, как притвориться хладнокровным: — Я не знаком с партиями. Меньше всего этим интересовался. — А скажите, капитан, ваш брат действительно был младшим унтер-офицером из вольноопределяющихся? — спросил Май-Маевский, с ударением на каждом слове. — Так точно, ваше превосходительство. Он служил в 32-м полку. — Вы мне в Харькове рассказывали, что ваш отец служил начальником Сызрано-Вяземских железных дорог. У вас там, кажется, и имение есть? — Точно так, ваше превосходительство. Жаль, что не была взята Рязань, — вы лично убедились бы в этом.

Удостоверение Адьютанта Командующего Доброармией.

— А с какого времени ваш брат состоит в коммунистической партии?… Я понял, что все пропало. — Никак нет, ваше превосходительство, я хорошо знаю брата. Он никогда не был коммунистом. — Вы знаете, что ваш брат был председателем подпольной организации и все было подготовлено к восстанию? — отчеканил генерал. При этих словах дверь комнаты открылась, вошла группа офицеров с револьверами в руках. Один из них крикнул злорадно: — Капитан, руки вверх! Я поднял руки. На меня смотрели дула нескольких револьверов. Начальник сухопутной контрразведки подошел к Май Маевскому, стукнул шпорами и, приложив руку к головному убору, отрапортовал: — Ваше превосходительство, вам все хорошо известно? — Да, — сказал генерал и тотчас же ушел. По уходе его был произведен тщательный обыск, а начальник разведки допытывался: — Скажите, где вы были комиссаром? Я, не теряясь, ответил: — Какую чушь вы говорите?! Я никогда не был комиссаром, — и обратился к офицерам: — Господа офицеры, не желаете ли выпить глинтвейна, приготовленного для Май-Маевского? — Мы не пьем во время служебных обязанностей, — отрезал начальник: — а скажите, как вы устроили брата к Май— Маевскому? — Спросите у генерала. — Да-а, загадочная история, — протяжно и ехидно сказал начальник разведки и, обращаясь к офицерам, добавил: — Мы все установим… ведите его. Вдоль коридора гостиницы вытянулось множество юнкеров с винтовками. На улицах там и сям большие группы офицеров, а около памятника Нахимова и вблизи здания морского собрания стояли пулеметы.

Меня вело десять человек, по три справа и слева, четверо сзади. Я оглянулся и увидел направленные на меня дула револьверов. Кто-то прикрикнул: — Не оглядываться! Сердце усиленно билось. Признаюсь, меня пугало кошмарное предположение: вдруг меня поведут на Графскую пристань, а оттуда на крейсер «Кагул», этот проклятый застенок контрразведки. А мне так надо было выиграть время, чтобы спастись и спасти брата. Нет, меня повели в морскую контрразведку, по Корниловской набережной, д. № 17.

Газетчики выкрикивали: «Вечерний выпуск. Раскрытие подпольного комитета большевиков! Важное событие!» Эти слова привели меня в полное отчаяние. Я сразу начал обдумывать план бегства. Но мы уже подходили к контрразведке. Толпа офицеров рассматривала меня как редкого зверя. Меня ввели в помещение; не допрашивая, через несколько минут тот же караул препроводил меня в крепость.

С большим волнением я прочитал газету.

На первой странице крупным шрифтом было напечатано:

«Арест городского комитета большевиков.

В ночь на 21 января чинами контрразведки захвачен городской комитет большевиков. Найдено оружие, вполне оборудованная типография с набором только набранных прокламаций „К офицерству“, взрывчатые вещества, протокол заседания, печать и т. п.

Арестованы: 1) В. В. Макаров (председатель комитета), 2) А. И. Бунаков, 3) А. И. Севастьянов (бывш. поручик), 4) Л. Шулькина, 5) М. С. Кияченко, 6) И. Ашевский, 7) И. М. Вайсблатт, 8) М. 3. Иоффе, 9) С. С. Крючков. Комитет был захвачен в клубе строительных рабочих и располагал еще конспиративной квартирой в д. № 7 по 2-й Цыганской улице, где проживал М. С. Кияченко. При комитете были три секции: военная, подрывная и контрразведывательная, во главе первой секции стоял Макаров. Подрывная секция имела своей задачей взорвать все мосты вокруг г. Севастополя, а также и военные корабли. Контрразведывательная секция во главе с бывшим поручиком Севастьяновым тщательно регистрировала всех работающих в учреждениях Доброармии. Вайсблатт и Иоффе заведовали типографией. Все вышеуказанные были преданы военно-полевому суду и последним приговорены к смертной казни.

Приговор приведен в исполнение в ночь на 22 января с. г.».

Белогвардейская газета умолчала, что В. В. Макаров был личным ординарцем генерала Май-Маевского. Белое командование не хотело компрометировать себя.

«Сумасшедшие стратеги» боялись осложнений среди войск и рабочих масс.

Князь Туманов (нач. Особ. отд. при ставке Деникина) применил к арестованным жестокую инквизицию. В течение 24 час. девять лучших борцов за свободу были подвергнуты «культурным» пыткам свирепого застенка контрразведки на крейсере «Кагул». Над ними злорадно смеялись, избивали, опускали в холодную ванну, кололи иголками, клали под мышки горячие яйца, выворачивали конечности тела, пытали раскаленным железом. Но несмотря на такие непосильные ужасные пытки арестованные товарищи не выдали никого, их твердая стойкость коробила князя Туманова и его свору. Какой-то генерал на деле захваченного комитета наложил резолюцию: «Надменно державшимся пощады быть не может». По одним слухам, после жестокой пытки совершенно замученных товарищей расстреляли и выбросили в море, а по другой версии — их по одиночке вывозили на катере в открытое море, бросали живыми в воду.

Крейсер «Кагул» с 25.03.07–31.03.17 (бывший «Очаков»)

Катер отплывал, и начиналась охота, как на дельфинов.

Так безвременно погибли девять коммунаров — члены первого Севастопольского подпольного комитета РКП (б).

Побег из крепости

Под утро в мою сырую, темную камеру посадили «политического». Я понял, что князь Туманов старался с помощью опытных контрразведчиков выведать от меня все, что только можно. Но внешнее хладнокровие мне не изменяло. Я продолжал играть роль несправедливо заподозренного и оскорбленного офицера. Моя невеста, Мария Удянская выхлопотала право приходить ко мне и приносить пищу. Под влиянием глубокого чувства эта самоотверженная девушка оставила своих буржуазных родителей и делила со мною все опасности и лишения боевой жизни.

В последнее ее посещение я нашел записку в жареной рыбе. Мария писала, что все настроены против меня. Май-Маевский ее даже не принял, назвав меня организатором красной сволочи, номер в гостинице «Кист» за мной не числится. Сегодня или завтра меня повезут на Северную сторону— место расстрелов. А, может быть, они не узнают, где я был в 1918 году, и мне удастся обмануть их. Или попытаться бежать? Но записка не оставляла никаких надежд: я видел, как ко мне протягивались руки палачей. К утру у меня созрел план бегства…Утром, в уборной, я встретил своего хорошего товарища, Ваню Воробьева. Его тоже ожидал расстрел. Охрана несла свои обязанности плохо, и я свободно изложил свой проект. Воробьев тяжело вздохнул, подумал и решился:

— Я согласен и передам всем. Во время обеда Воробьев прошел мимо меня, кинув: — Согласны с планом шесть; все решили лучше умереть в схватке. Из 53 неминуемых смертников только шесть! Но размышлять было некогда. Я решительно шепнул: — Хорошо, будьте готовы. Действуйте, как уговорились во время ужина. Другого исхода нет. Будет поздно. Подбежал часовой: — Не разговаривать! Бери обед и уходи по карцерам! Целый день меня мучила мысль: что будет, если эти шесть раздумают. План побега был слишком дерзкий, но другого выхода не было. Легче погибнуть в схватке, если не посчастливится, чем от руки палача. День казался вечностью. — Выходи за ужином, — разнесся по коридору голос. С миской в руках, я шепнул товарищам, дожидавшимся своей очереди в узком коридоре: «Не бойтесь, дружней, начинаю!» А часовому сказал: — Позовите ко мне караульного начальника по очень важному делу. Часовой крикнул разводящему, тот позвал караульного начальника. — Кто меня звал и зачем? — пренебрежительно спросил начальник. — Поручик, у меня есть важное государственное дело. Отчасти касается вас. — Говорите, я вас слушаю. — Как же я буду говорить в присутствии всех, а в особенности при коммунистах? — я указал на группу заговорщиков. — Поручик, зайдемте на минуту в камеру, я вам расскажу. — Я держал себя так невинно, что офицер мне поверил. Мы вошли в камеру. Я быстро проговорил: — Поручик, одну минутку! Подождите меня здесь. Я сейчас принесу рукопись! И, не дав поручику опомниться, моментально выбежал из камеры, захлопнув дверь на чугунный засов. Стоящие вблизи товарищи, Воробьев, Заборный, Вульфсон и другие, набросились на часовых и вырвали винтовки. Мы ворвались в караульное помещение. Я крикнул: — Бросай, сволочь, ружья! В этот момент мои товарищи схватили винтовки, лежавшие рядом с юнкерами на нарах. Два товарища выстрелили. Все это было делом нескольких секунд. Караул до того растерялся от неожиданного нападения, что часть солдат, в ужасе, с поднятыми руками, прижались к стенам, другие лезли под нары, вопя о пощаде. А ведь караул состоял из сорока человек, не считая контрразведчиков! Наружные часовые, услышав стрельбу, шум и крики, поднятые заключенными и караулом, сбежали с поста. А мы, крепко сжимая винтовки, выбежали из крепости. Через несколько минут вдогонку нам началась стрельба, но мы уже миновали Цыганскую слободку и выходили в открытое снежное поле. Мрак и морозный ветер со снегом затрудняли наш путь. Вдали замигал огонек, и мы определили, что находимся вблизи Херсонесского маяка. Мы ускорили шаги. Не знаю, сколько времени мы таким образом шли. Силы истощались, приходилось часто отдыхать на снегу. Чтобы хоть немножко поддержать тепло, прижимались один к другому. Два товарища, Вульфсон и Гриневич, были босы; их лица говорили об ужасной боли. На последней остановке стало ясно, что надежды на спасение нет, силы подорваны, а ветер и метель крепнут. Все же лучше заснуть в сугробах, чем погибнуть в застенках контрразведки. Один из наиболее стойких, Воробьев, подбодрял всех: — Товарищи, я знаком с местностью: здесь должна быть поблизости деревушка. Пойдемте как-нибудь потихоньку! Какого труда стоило нам подняться! Пройдя полверсты, мы уже хотели остановиться, так как некоторые стали отставать, а одного товарища пришлось вести под руки. Вдруг идущий впереди Воробьев остановился и спросил в полголоса: — Товарищ Макаров, вы слышите лай собак? Действительно, впереди где-то далеко заливалась собака….

* * *

Председатель Севастопольского подполья Владимир Макаров Он был старше меня на три года. Он кончил церковноприходскую школу первым учеником. Страстно хотел учиться дальше, а бедность принудила его сделаться учеником в переплетной мастерской дяди Асманова. Еще мальчиком Владимир стремился уехать из Скопина.

И он оставил мать и родных, чтобы уехать в Балашов, Саратовской губернии. Здесь Владимир работал в переплетных при типографиях и принимал активное участие в первомайских демонстрациях, организовывал маевки. Жажда новых мест увлекла брата в Севастополь. Здесь он работал переплетчиком в Доме трудолюбия. Заведующий оценил яркие способности брата и назначил его смотрителем. Конечно, из этого повышения ничего выгодного для него не получилось. Вместо верного сторожевого пса, он приобрел в новом смотрителе друга и заступника рабочих и вскоре вышиб брата с места. Новый хозяин Владимира, Гладун, бывший офицер, участник севастопольской обороны, приходил в ужас от свободолюбия своего работника и в восторг от его работоспособности и инициативы. Смешно было слушать, как горячо спорили на политические темы Гладун с Владимиром. Брат часто мечтал: «Соберу немного денег и вместе с товарищами открою мастерскую. Тогда Гладуны не будут нас эксплуатировать».

В империалистическую войну Владимир тянул военную лямку в 32 зап. пех. полку, в гор. Симферополе. Болезнь освободила Владимира от военной службы. Он осуществил свою мечту: вместе с товарищами открыл небольшую переплетную мастерскую. Много читал, работал в профсоюзе секретарем, распространял нелегальную литературу. В начале гражданской войны вступил в ряды РКП(б) и всецело отдался партийной работе. Я думаю о последних днях брата. У истекающего кровью вырывали признание. Но он и его товарищи умерли молча за великую идею. (Павел Макаров).

К счастью, после ареста Макаров не был расстрелян, как герой актера Соломина, а совершил побег из-под стражи, и примкнул к так называемой красно-зеленой повстанческой армии. Макаров возглавив т. н. Симферопольский полк краснозеленых повстанцев, использовал весь свой военный опыт и знание противника в боях против войск Врангеля.

Павел Макаров бывший адъютант командующего.

Он был известен не только среди своих, но и среди врагов. Сам Врангель упоминает отряд Макарова в своих «Записках», изданных в Берлине, как подразделение зеленых, доставившего серьезное беспокойство его тылам в октябре 1920 года. Стороны вели и идеологическую борьбу друг против друга. Врангель заявил, что если «краснозеленые протянут им руку, то он ее пожмет». Но Макаров, потерявший в застенках брата, не мог в это поверить. В листовках, отпечатанных на трофейной машинке, и распространяемых как среди населения, так и в рядах белых, он наоборот, призывал белых переходить на сторону повстанцев. И если в отношении офицеров такая пропаганда была малоэффективна, то солдаты белой армии, уходили в леса целыми группами. Военный прокурор белогвардейцев И. Калинин прямо указывает, что вождь зеленых капитан Макаров, мстил за своего казненного брата. Его отряды пользовались поддержкой татарского населения. Местные отряды государственной стражи (полиции) не могли бороться с этими «шайками» и Врангель был вынужден создавать тыловую армию, поручив ее командование генералу Носовичу, но было уже поздно, так как и фронтовая армия дрогнула.

Третий Симферопольский повстанческий полк под командованием Макарова нападает на расположенное в горах месторождение угля — Бешуйские копи и выводит их из строя. Отрезанный от Донбасса Врангель, надеялся на Бешуйский уголь для нужд флота. С этой целью была даже восстановлена узкоколейка от ст. Сюрень. За успешные операции против белогвардейцев Макаров был награжден штабом Крымской повстанческой армии именными серебряными часами, которые ему вручил лично И. Д. Папанин.

К моменту ухода Белой армии в отряде Макарова было 279 чел. На вооружении было:

— винтовок— 235;

— револьверов -12;

— пулеметов — 11.

Для передвижения в отряде было 13 лошадей и 16 повозок.

После вступления в Крым частей Красной армии, Макаров назначается командиром Истребительного отряда по борьбе с бандитизмом при Крымском ЧК. Скорее, этот период из биографии Макарова позволяет считать его чекистом.

П. В. Макаров — начальник административного сектора УИТУ при Наркомюсте Крыма, Симферополь.

В соответствии с мандатом Крым ЧК Макарову разрешалось производство облав, обысков и взятие заложников. Он не мог быть арестован без ведома Крымского ЧК. Отряд Макарова добивается определенных успехов, уничтожив целый ряд бандформирований, однако зам. председателя Крымского ЦИКа Вели-Ибраимов смещает его с этой должности и сам занимает ее. Обиженный Макаров увольняется из ВЧК и уезжает в родной г. Скопин, где руководит местной милицией. Однако без Крыма он уже не может и вновь переводится на полуостров. Павел Васильевич работает участковым надзирателем Алуштинской раймилиции, субинспектором уголовного розыска Симферопольской райгормилиции. В это время он и начинает работу над своей книгой «Адъютант Май-Маевского». В 1926 году по состоянию здоровья П. В. Макаров оставляет службу в органах внутренних дел и переходит в управление исправительно-трудовых учреждений при Наркомате юстиции Крыма, где в 1932–1933 году возглавляет административный сектор.

В разгар репрессий в 1937 году он был арестован и более двух лет провел в местах лишения свободы. Историку С. Б. Филимонову удалось ознакомиться с уголовным делом нашего героя, до сих пор хранящемуся в архивах госбезопасности. Заслуживают внимания показания Макарова на допросах в НКВД. Следователя интересовала причастность обвиняемого к сотрудничеству с иностранными разведками, участию Макарова в боях против Красной Армии и результаты его разведдеятельности в штабе белых. Мы представляем себе методы, использовавшиеся в ходе ведения следствия в годы репрессий, и можно было бы предположить, что Макаров стал их жертвой. Однако изложение показаний, их логичность и аргументированность, а также мягкость последовавшего приговора (ему вменялись в вину пропаганда и агитация, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению Советской власти ст.58–10,58–11 УК РСФСР, но в качестве наказания определено 2 года лишения свободы, после чего он был освобожден с учетом времени, проведенного под арестом) позволяют нам принять их на веру. Макаров объяснил, что найденное у него фото в форме офицера румынской армии сделано в шутку еще на фронте у одной знакомой румынки, чьи братья служили в армии.

Шутливое фото П. В. Макарова в форме румынского офицера, впоследствии сыграло злую шутку.

В ноябре 1939 года ему возвращают и персональную пенсию в размере 200 рублей в месяц. Великую Отечественную войну П. В. Макаров встретил в штате отдела социального обеспечения. Когда встал вопрос о формировании подполья и партизанских отрядов, Макаров вновь ушел в горы и опять в составе Третьего Симферопольского партизанского отряда. Воспоминания об этом не простом периоде жизни Макаров изложил в своей книге «Партизаны Таврии». Павел Васильевич Макаров был награжден орденом Боевого Красного Знамени сразу после эвакуации из Крыма на Кавказ в октябре 1942 года. К концу войны он получил медаль «Партизану Отечественной войны» I степени и в 1967 году Орден Красной Звезды. Именем Макарова назвали пионерскую дружину в его родном Скопине. П. В. Макаров работал помощником ректора Крымского сельскохозяйственного института по административно— хозяйственной части. Павел Васильевич скончался 16 декабря 1970 года в возрасте 73 лет.

Но пора нам вернуться к отряду капитана Орлова.

* * *

Крым был на вулкане событий. 9–11-го января на перешейках красные заняли Перекоп и Армянский Базар, продвинулись к Юшуни, занявши Карт-Казак, но нашей контратакой отброшены в исходное положение. 18-го января красные вновь атакуют там же, но неуспешно. В Севастополе морская контрразведка в ночь с 20-го на 21-е января арестовывает городской комитет большевиков во главе с В. Макаровым, подготовлявшим захват власти.

Контрразведка в Симферополе не оставляла отряд Орлова без наблюдения, зная настроение многих чинов отряда и его руководства, но, по-видимому, никаких мер не принимала. Для некоторой иллюстрации создавшейся обстановки князь Романовский сообщает несколько интересных «показательных» для того времени моментов и разговоров. В связи с назначением князя всполошились, по— видимому, в Ялте монархисты и «из Ялты нагрянул ко мне, — пишет князь, — председатель ялтинской думы граф Апраксин; причем нагрянул ночью и заявил мне, что ни Ялта, ни Крым не потерпят моих „бонапартистских“ затей, что „они“, монархисты, этого не допустят… Весьма удивленный всем этим, я ответил графу, что мы здесь стремимся победить большевиков, что о монархии рано думать и никто о ней не думает и что я очень сожалею, что его прислали сюда с подобной ерундой; после чего я не препятствовал ему стремительно скрыться за дверью, понятно, соблюдая все правила вежливости». Затем князь имел разговор с лейт. Гомейером, начальником отряда из немецких колонистов, и при этом Гомейер задал неожиданно вопрос: «доверяет ли князь Орлову?» — На вопрос князя: в чем дело? — Гомейер ответил «полууклончиво: мол, на Орлова влияют, его шантажируют… неясна позиция Дубинина…» И еще об одном моменте говорит князь: «Мой адъютант Де-Конор, друг детства, вдруг стал дружить с Орловым, и отношение ко мне, как будто, изменилось. На мой совет: „будь осторожен с Орловым“ — последовал ответ: — „Почему? Он очень симпатичен… я у него бываю“… Я не стал спорить». (Позже, после первого выступления Орлова, Де-Конор скрылся и князь его больше не видел).

Председатель Ялтинской Думы граф Пётр Н. Апраксин.

Эти разговоры и моменты, действительно, показательны для того времени: «монархисты» беспокоятся о «бонапартизме», когда все горит, а князь, окруженный людьми, на которых не может положиться, по-видимому, не в курсе происходящего вокруг него.

В такой атмосфере 20-го января, как пишет ген. Деникин, ген. Слащев потребовал выход отряда Орлова на фронт. Чем руководствовался генерал Слащев, вызывая отряд на фронт? Положение ли на фронте вызвало эту меру? Подозревал ли Слащев о предполагаемом выступлении Орлова? Было ли это в связи с предполагавшимся выступлением в Севастополе и настроением отряда в Симферополе? На эти вопросы сейчас трудно ответить, так как в имеющихся материалах нет точных указаний на это. Однако, после этого требования началось в Симферополе быстрое развитие событий, о которых имеющиеся сведения несколько не совпадают. Ген. Деникин пишет: «Орлов, при поддержке герцога Лейхтенбергского, уклонился от исполнения приказа (ген. Слащева) под предлогом неготовности отряда. Требование было повторено в категорической форме, герцог уехал объясняться в штаб Слащева». С другой же стороны князь С. Романовский (герцог Лейхтенбергский) сообщает, что «о требованиях Слащева — Орлову выступить на фронт — ничего не знал и не знаю. Я напросился на „визит“ в Джанкой, а не был вызван Слащевым туда». В ночь на 22-е января князь выехал в Джанкой.

В это время Орлов, имея уже в своих руках силу, со своим окружением, по видимому, учитывая обстановку, пришли к заключению, что настало благоприятное положение для осуществления его мыслей, с которыми он носился в течение нескольких месяцев, и в ночь с 21-го на 22-е января они приступили к проведению их в жизнь. Орловское «действо» — «орловщина» — началось.

В ночь с 21-го на 22-е января (на рассвете) чинами орловского отряда на симферопольском вокзале были арестованы: комендант Севастопольской крепости ген. Субботин, начальник Штаба Новороссийской области ген. Чернавин, возвращавшиеся из Джанкоя в Севастополь после совещания с ген. Слащевым. В городе были произведены аресты многих высших гражданских и военных властей, арестованы многие штаб-офицеры, и все арестованные препровождены в Европейскую гостиницу, где помещался штаб Орлова. Утром 22-го появился приказ № 1 кап. Орлова, который гласил:

«Приказ № 1 по городу Симферополю.

Исполняя долг перед нашей измученной Родиной и приказы Ком-кора ген. Слащева о восстановлении порядка в тылу, я признал необходимым произвести аресты лиц командного состава гарнизона гор. Симферополя, систематически разлагавших тыл. Создавая армию порядка, приглашаю всех к честной объединенной работе на общую пользу. Вступая в исполнение обязанностей начальника гарнизона гор. Симферополя, предупреждаю всех, что всякое насилие над личностью, имуществом граждан, продажа спиртных напитков и факты очевидной спекуляции будут караться мною по законам военного времени.

Начальник гарнизона г. Симферополя, командир 1-го полка Добровольцев, капитан Орлов.»

Вот как вспоминает утро 22-го января один из офицеров (кап. И.): «Идя утром в штаб (7 улан. Ольвиопольского полка), я был удивлен присутствием на улицах довольно многочисленных офицерских пикетов. Дошел благополучно; как позже выяснилось — спасли обер-офицерские погоны. В штабе только адъютант шт. — ротмистр Непперт, писаря и никого из штаб-офицеров. Соединились с командиром полка. Под домашним арестом по приказу захватившего город капитана Орлова. Выясняется, что все штаб-офицеры арестованы. Орлов объявил себя комендантом города и захватил Европ. гостиницу. Чтобы выяснить обстановку, мы — я и Непперт — отправились к Орлову. Он принял нас в присутствии какого-то капитана в форме Марковского полка… Орлов, не без театральности, произнес речь о засилье штаб-офицеров, о захвате ими командных постов, о том, что мы, обер-офицеры, остаемся в черном теле на ролях пушечного мяса… Но, конечно, с его способом борьбы мы не могли никак согласиться. И мы мирно разошлись. Прийдя в Штаб, узнали, что нам звонил Крымский конный полк. Соединились. Полк. Бако организовывает сопротивление и сзывает в казармы полка. Мы отдали распоряжение эскадронам пробираться к Крымчакам. В казармах Крым. кон. полка узнали, что из Севастополя идет на фронт тяжелая батарея. Соединились с командиром и поставили его в известность о происходящем. Командир батареи поставил в известность Орлова, что Европ. гостиница находится под его обстрелом.» Находившиеся в Симферополе запасные части и отряд немецких колонистов соблюдали «нейтралитет».

Одновременно с приказом № 1 были выпущены воззвания к «трудящимся» — одни большевистского содержания, другие в эсеровском духе о «земле и воле», заканчивавшиеся призывом к рабочим записываться в отряд.

«Ревкомом в первый же день выступления, — говорит Шафир, — была послана делегация к Орлову с требованием немедленно освободить заключенных политических. Орлову пришлось бросить роль „дипломата“ и дать прямой ответ. Ответ получился отрицательный». На заявление Ревкома, что им будут посланы силы к тюрьме для освобождения заключенных, кап. Орлов ответил, что всякие выступления он будет подавлять всеми имеющимися в его распоряжении силами. Нормальная жизнь в Симферополе была нарушена, и все следили за развитием событий. Приходившим к Орлову «делегациям» он заявлял, что «молодое офицерство решило взять все в свои руки», но разъяснить это неопределенное сообщение он не старался…

Вспоминает Князь В. А. Оболенский Председатель Земской управы Таврической губернии при правительстве Крыма: «На углах улиц расклеивались объявления о происшедшем перевороте и обращения к учреждениям с предложением продолжать обычные занятия, а к населению — с призывом соблюдать спокойствие. Объявления эти были подписаны капитаном Орловым и губернатором Татищевым. Комбинация двух подписей — легального губернатора и восставшего капитана — производила странное впечатление, особенно после того, как в городе стало известно, что губернатор находится под домашним арестом. Домашнему аресту подвергнут был также начальник гарнизона и случайно находившийся в городе начальник штаба генерала Слащова.

Князь В. А. Оболенский — Председатель Земской управы Таврической губернии при правительстве Крыма

Так поступали с военным и гражданским начальством честным. Начальство нечестное было посажено в тюрьму.

Этой участи подвергся полицмейстер и начальник уголовно— политического розыска. Тут обнаружились такие дела нечестного начальства, что после подавления орловского бунта оно уже не могло вернуться к отправлению своих прежних обязанностей. Узнав о случившемся, я отправился в штаб Орлова, в знакомую мне „Европейскую“ гостиницу, чтобы уяснить себе положение. В штабе был полный порядок. По-видимому, военная дисциплина ничуть не пострадала от переворота. Все-таки сутолока была большая: поминутно являлись от различных частей за приказаниями, в приемной толпился всякий народ с жалобами, доносами, просьбами. Орлов, не привыкший еще к своему положению, принимал и выслушивал всех, авторитетно отдавая военные распоряжения и беспомощно путаясь в гражданских делах.

Обстановка была неподходящая для серьезного разговора. Я все-таки успел ему высказать недоумение по поводу его решимости произвести переворот в момент, когда большевики стояли у Перекопа и каждое замешательство в белых войсках грозило неминуемой гибелью фронта. Он ответил, что не намерен идти против Слащова, но восстал для того, чтобы поставить ему целый ряд ультиматумов, которые тот вынужден будет принять. В результате произойдет не крушение фронта, а его укрепление. Далее он сообщил, что герцог Лейхтенбергский уже выехал для переговоров в Джанкой, где помещался штаб Слащова. Все это было маловразумительно. Я так и не понял смысла и целей орловского восстания. На вечер было созвано экстренное заседание городской думы. Перед тем, как отправиться туда, я зашел к губернатору, сидевшему под домашним арестом. Застал его и всю его семью в полном недоумении от совершившегося. Меня расспрашивали, что я обо всем этом думаю, но я должен был сознаться, что сам ничего не понимаю. При мне к губернатору пришел офицер, близкий приятель герцога Лейхтенбергского, и принес только что выпущенную Орловым прокламацию. — Ничего не понимаю, — говорил он, — я все время считал, что организация, во главе которой стоял Лейхтенбергский, монархическая. И вдруг черт знает что из этого вышло. Какая-то большевистская провокация. И он показал нам воззвание, подписанное Орловым. Воззвание, действительно, было составлено в самых демагогических тонах, и его содержание, которого теперь уже не помню, ничем не отличалось от стереотипных большевистских прокламаций. Для меня стало ясно, что вокруг Орлова одновременно плелись монархические и большевистские сети, но первые плелись по— детски, а вторые — планомерно и последовательно. Взяв прокламацию, я отправился с ней к Орлову и с недоумением показал ее ему. Орлов стал уверять меня, что это подложный провокационный документ, напечатанный в какой-нибудь тайной большевистской типографии, о чем он уже оповестил население Симферополя в особом объявлении, расклеивающемся сейчас по улицам. По сконфуженному его лицу я, однако, сейчас же догадался, что он врет. В действительности, как мне передавали офицеры его штаба, Орлов подмахнул подсунутую ему прокламацию, не прочтя ее, и спохватился лишь тогда, когда она получила уже широкое распространение в городе. Отсюда нетрудно было сделать вывод, что в штабе Орлова большевики уже свили себе прочное гнездо. Вечером собралась городская дума, взволнованная происшедшими событиями. Городской голова обратился к Орлову по телефону с просьбой прибыть на заседание и объяснить думе свои планы и намерения. Орлов отказался прийти за недосугом и прислал вместо себя какого— то юного офицерика, который сконфуженно лепетал что-то весьма путанное и несвязное. Дума, ничего не уяснив себе из ответов офицерика на целый ряд поставленных ему вопросов, поняла все-таки, что необходимо употребить все меры к мирному разрешению этого нелепого инцидента, который при неблагоприятных условиях может вызвать пагубную междоусобную войну, и на всякий случай избрала делегацию, поручив принять участие в посредничестве между Слащовым и Орловым. Ночью, после заседания, делегация отправилась в штаб Орлова. Застали его в большом возбуждении: Слащов предложил ему немедленно сдаться, грозя в противном случае применением силы. Орлов храбрился, говорил, что не сдастся ни под каким видом, и если Слащов применит силу, то он сам силой заставит Слащова принять его условия… Однако все— таки согласился на наше посредничество и утром обещал дать нам вагон для поездки в ставку генерала Слащова. Однако Слащов действовал скорее и решительнее, чем предполагал Орлов. Оказалось, что, когда мы вели переговоры с Орловым, он уже приказал генералу Май-Маевскому, жившему в это время на покое в Севастополе, двинуться во главе небольшого эшелона войск на Симферополь, а сам с другим эшелоном стал грузиться в Джанкое.

Интересный эпизод характеризующий нервозное состояние белого тыла вспоминает командир подводной лодки „Утка“ Н. А. Монастырёв: — Через несколько часов караульный офицер, который вошел ко мне в камеру, на мой вопрос, в чем дело, не слыхал ли он, ответил: „Монархический заговор“, — и поспешно вышел из камеры. Я остался в полном неведении. Какой заговор? Я ни в каком монархическом заговоре не участвовал и совершенно отказывался понимать в чем дело. Только на третий день жена, которая была допущена меня навестить, осветила мне положение. Оказалось, что арестованы многие командиры судов по обвинению в монархическом заговоре. Оставалось ждать пока все выяснится. На четвертый день моего сидения, поздним вечером ко мне в камеру вошел генерал судебного ведомства и начал меня расспрашивать относительно заговора. По тону его допроса, я видел, что это какая-то глупая история, учиненная юными офицерами, похожая на комедию. На все его вопросы, я мог только ответить, что ни в каком заговоре я не участвовал и слышу об этом первый раз, и что знал фамилии офицеров, участников заговора, которые он мне назвал, лишь понаслышке, так как они не принадлежали к кадровым морским офицерам. Допрос кончился тем, что славный старик мило со мною простился, сказав, что вероятно завтра меня выпустят. действительно, на следующий день утром меня выпустили из камеры. Заключенных по этому делу офицеров оказалось десятка два. Все мы были собраны в помещении гауптвахты, где присланный от главнокомандующего офицер, сообщил нам, что генерал Врангель приглашает нас сейчас же к себе во дворец. По дороге из разговора с командиром дредноута, капитаном 1 ранга Шубертом и капитаном 2 ранга Ч., я уяснил в чем дело. Оказалось, что несколько молодых офицеров, по легкомыслию, если не сказать больше, действительно составили заговор с целью объявить императором герцога Лейхтенбергского, князя Романовского. Они устраивали собрания, с целью организовать монархическое восстание на флоте. Это была просто мальчишеская затея, в которой никто из командиров, да и вообще из флотских офицеров не участвовал. Но они сами, от себя составили списки командиров судов, которые по их понятиям примут участие в восстании, что и послужило поводом к нашему аресту. Из кадровых офицеров, так сказать деятельными участниками были 2 или 3, а остальные все, были зеленая молодежь, которая конечно больше думала об эффекте, чем о сущности, да и вообще думала плохо. Но дело все в том, что раскрытие этого заговора совпало с моментом первого наступления русской армии против красных. Главнокомандующий находился в этот момент при армии и вполне понятно, что это его обеспокоило. В этот момент нужно было спокойствие и порядок в тылу, а тут еще какой-то заговор. В своем обращении к нам генерал Врангель выразил свое негодование, что конечно было не очень приятно для нас, бывших совершенно ни при чем. Но все дело разъяснилось быстро, и нам было приказано вернуться к своим обязанностям. Молодежь же, которая готовила мантию новому императору, была попросту снята с кораблей и послана на фронт сражаться. Тем и кончился монархический заговор. Поднятая шумиха быстро улеглась.»…

«По улицам Симферополя продефилировал орловский отряд, показав тут же все количество вооружения, которое находилось в его распоряжении», — пишет Шафир. Утром же Орлов по какой-то причине решил прекратить телеграфное сообщение Симферополя со штабом ген. Слащева. Вот как описывает офицер телеграфист (пор. Д.), дежуривший в это утро на телеграфном узле на почте:

«Утром около 8 часов в зал с аппаратами быстро и шумно вошли 3 офицера с винтовками, старший был поручик-марковец, хороший мой знакомый. На мой вопрос, что случилось, он ответил, что по приказанию кап. Орлова я арестован, и указал мне на стул, где я должен сидеть, а сам подошел к распределительной доске и вынул все штепселя. Я всполошился и крикнул: — Что ты делаешь, ты порвал связь фронта с тылом! — Не ваше дело, поручик! — был его ответ.

Старое здание Симферопольского телеграфа.

В это время пришла смена (пор. Воскресенский) и комендант телеграфного узла. Им были указаны стулья около меня и объявлено об их аресте. Часа через два один из офицеров повел нас в Европейскую гостиницу, где в ресторанном зале мы присоединились к другим арестованным. Нам было запрещено разговаривать.» Орлов пытался несколько раз говорить по телеграфу со Слащевым, но тот отказывался с ним говорить до тех пор, пока у аппарата не будет дежурный офицер, известный штабу. Около 15. часов офицеры-телеграфисты были освобождены и им было указано возвратиться на телеграф. По приходе на телеграф тот же поручик-марковец предложил им принять аппараты, а сам ушел. Что происходило в штабе Орлова в этот день, мы, к сожалению, сведений не имеем, но один офицер пишет: «В городе было совершенно тихо, но довольно нервно. Я заходил в Европейскую гостиницу повидаться с друзьями. Они были очень возбуждены и не знали, что предполагают делать с ними». Так проходил день выступления кап. Орлова. Кроме арестов, никаких эксцессов или кровопролития не было.

Что же происходило в это время в Джанкое в штабе ген. Слащева, куда незадолго перед выступлением Орлова выехал из Симферополя князь Романовский, прибывший туда утром 22-го? Князь, о своей встрече с генералом Слащевым сообщает следующее: «Общий дружественный обмен мнениями по существу создавшейся на фронте обстановки… Слащев показался мне более или менее „здоровым“. Поболтав с полчаса, я ушел в свою каюту отдохнуть после ночи, проведенной в…. „трясучке“ 3-го класса, к тому же нетопленой, но отдыхать мне долго не пришлось: — „Генерал требует вас немедленно“, — сообщил мне юный ординарец….

Вхожу к Слащеву… Он, разъяренный, кричит мне: — „Мерзавец твой Орлов, мерзавец…“ — Я: — В чем дело? — Слащев: — „Как в чем дело? Он этой ночью арестовал генералов Субботина и Чернавина… и начал восстание“… Я ошалел: — „Откуда у тебя эти новости?“ Слащев: — „Все это знают, кроме тебя“… Тут уж я взбесился и сразу перешел в атаку и довольно резко… Я напомнил Слащеву о моих просьбах, оставшихся без ответа (особенно о… полномочиях и временном „стержне“)… и важных связях… На все это — ни привета, ни ответа… — „Ты должен же понять, что в этих условиях в Симферополе я, в создавшейся обстановке — что— то вроде туриста“… Слащев: „Но я тебя назначил“… Я: — „Этого недостаточно, подумаешь… назначил.“ Здесь мы очень крупно поговорили… чему удивился присутствовавший при нашей стычке ген. Васильченко… Я: „Хочу знать: это сплетни или сообщение, достойное доверия?! Если Орлов все это проделал, он, несомненно, изменник и негодяй… прикажи, и я немедленно возвращусь в Симферополь, а в придачу дай мне твой конвой и роту юнкеров… плюс письменно полномочия действовать по моему усмотрению“. Слащев: — „Ничего я тебе не дам! Отправляйся, сейчас закажу паровоз и вагон — отправляйся!“ — Я: „Конечно, отправляюсь, но на этом это дело не кончится“. Вечером где-то отыскался паровоз и товарный вагон… и я выехал на этом экстренном поезде в Симферополь, куда я прибыл, насколько мне помнится, около полуночи… Все было покрыто снегом… Морозило».

(В. А. Оболенский.)

Ген. Слащев решил ликвидировать выступление Орлова и послал отряд из Джанкоя, одновременно приказав ген. Май— Маевскому выехать с отрядом из Севастополя на ст. Альма. Вот что пишет о восстании Орлова сам генерал Слащёв в своей книге «Белый Крым: — Орловщина, ее причины и борьба с ней». Если кто видит в орловщине что-то вроде пролетарского движения или вообще сочувствия Советской власти, то я его сильно разочарую. Это было движение партии «И. И.» («испуганный интеллигент»). Доказательство этого читатель увидит на протяжении моего рассказа о ее зарождении и бесславной гибели. Орловщина зародилась не в Крыму — там она, благодаря Орлову, получила только свое название. Орловщина была результатом поведения старшего командного состава белых и появилась в Крыму после бегства от Орла и с предыдущими эвакуациями весною 1919 г. из Одессы и из Севастополя; она питалась ожиданием таковых в будущем при поражении, подтверждением чего было поведение командующего войсками в Одессе в 1920 г. Здесь надо учитывать то обстоятельство, что высший комсостав в массе был не слишком крупного капитала; он разошелся с общим движением и, как полагается, в серьезную минуту спасал себя, предавая своих подчиненных. У орловцев не было особой платформы, они просто заявляли: «Генералы нас предают красным, они неспособны спасти положение. Долой их. Станем вместо них и поведем борьбу». Я уже говорил о состоянии тыла белых и о той боязни красных, которая существовала. И вот капитан Орлов в Крыму возглавил группу, провозглашавшую борьбу с высшим комсоставом.

Капитан Орлов — кадровый офицер, неудачник, за время войны не подвинувшийся выше капитана, но со страшным самолюбием и самомнением. В тылу Добровольческой армии развилась мания формирования частей. Старый крымчанин Орлов взялся за это. В момент моего прибытия в Крым он уже имел «мандат» на формирование части. Читателю уже известно то недоверие, которое питало мелкое офицерство к высшему командному составу и, можно сказать, вполне основательно. Это офицерство встречало поддержку со стороны мелкобуржуазного элемента, естественно обеспокоенного переменой политики верхов Добровольческой армии в сторону крупного капитала. Это — основа движения; в дальнейшем же имело большое значение желание честолюбивого Орлова играть роль и взять власть в свои руки. Орловщина была серьезным движением, с которым пришлось очень и очень считаться. Одесская эвакуация Шиллинга дала ей твердую почву. К новороссийский эвакуации Деникина я ее по долгу службы ликвидировал.

Яков Слащёв — командир Крымского Корпуса.

До боя 23–24 января я разговаривать не смел и не мог, после него и ряда неудачных набегов красных я потребовал формирования Орлова на фронт. Вот тут и вышел скандал, которым воспользовались большевики. В день атаки красных на Тюп-Джанкой Орлов совместно с князем Романовским и герцогом Лейхтенбергским, захватил Симферополь. Не смея выступать против меня, капитан Орлов арестовал в Симферополе коменданта, губернатора и вообще лиц, о которых я писал Деникину, что они не соответствуют своей должности, потом же он прихватил случайно ехавшего от меня коменданта Севастопольской крепости и приехавших от Шиллинга ко мне начальника штаба войск Новороссии Чернавина и начальника гражданской части при Шиллинге Брянского. Всем этим лицам было объявлено: «Вы арестованы по приказанию генерала Слащова». На это генерал Чернавин возразил: «Я сейчас еду от генерала Слащова и не допускаю с его стороны предательства; если бы было нужно, он бы сам меня арестовал». Чернавин был прав, тем не менее, все были арестованы. Ко мне в «революционном» поезде приехал князь Романовский, член царствовавшего в России дома, и много говорил, но ничего не объяснил: понять его было совершенно невозможно. На рассвете телеграмма от Орлова: «Вы задерживаете князя, это не честно — он переговорщик». Я ответил: «Задерживать не собирался. Его высочество едет. Я еду в Симферополь». Кроме того, мною была предана телеграмма: «Если не освободите арестованных, то взыщу я» — следом телеграмма: «Бывшему отряду Орлова построиться на площади у вокзала для моего осмотра». Я приехал в Симферополь.

Орлов перед моим приездом вышел из Симферополя. С ним ушло около 150 человек. 400 человек построились на площади у симферопольского вокзала. Все арестованные были освобождены Орловым по предыдущей телеграмме, и генерал Чернавин встретил меня на вокзале. Я не стану здесь повторять мою газетную переписку с Орловым, укажу только цель моих действий. Орловщина была движением младшего офицерства как результат недоверия к высшему командованию; случайно его возглавил Орлов, обуреваемый честолюбивыми мечтами стать командующим в Крыму. Столь же случайно представителем высшего командования в Крыму оказался я. Если бы я повел борьбу с орловщиной резко, посылая против нее воинские части, в особенности до 23–24 января, неизвестно, чем бы дело кончилось. Заняли ли бы Крым красные, овладел ли бы им Орлов, остался ли бы я, во всяком случае, даже при моей победе в открытом бою орловщина не была бы изжита. Тут надо было фактами доказать идущим за Орловым массам, что я соответствую своей должности, а Орлов крадет деньги и его поведение на руку осаждающим Крым. Поэтому я выступил против Орлова только после победы на фронте и потом держался крайне сдержанно, даже помиловал его с условием отправки со всем отрядом на фронт. Проводя ряд амнистий и настаивая только на отправлении формирований Орлова на фронт, а потом и на денежной отчетности, я совершенно дискредитировал Орлова в глазах шедших за ним и уничтожил орловщину 12 марта без потерь для своих частей, с переходом его отряда на мою сторону. До 12 марта я держался крайне осторожно. Сам Орлов чувствовал непрочность своей позиции; этим и объясняется то, что прямо против меня он выступать долго не решался, а производил аресты моим именем, все время ссылаясь на то, что и «Слащов так думает»; поэтому после амнистии ему пришлось с отрядом выступить на фронт и стать в Воинке — тыл был мною спасен, но фронту грозила опасность. Надо было еще раз иметь «шумную» победу и раздавить Орлова; это произошло 8–12 марта под Юшунью. Пока же я выжидал. В то же время за помощь Орлову я отрешил от должности ялтинского начальника гарнизона генерала Зуева и вызвал к себе из Алушты полковника Протопопова. Это был старый офицер, убежденный монархист, имевший большие связи как с крымской крупной буржуазией, так и со Ставкой через казачество (сам казак). В момент орловщины он оказался на стороне Орлова (конечно, тайно снабжал его и посылал ему формирования). Мой вызов заставил его открыть карты, открыто не исполнить моего приказа и выехать к Орлову, но его же подчиненные по моему приказу его арестовали и привезли в Джанкой. Военно— полевой суд приговорил его к смертной казни. (Впоследствии за этот произвол на Якова Слащёва заведут дело и отправят в отставку.) Не донося Деникину, я утвердил приговор и приказал привести его в исполнение и только потом донес о совершившемся факте. Буча поднялась страшная, но колеблющиеся элементы больше не колебались.

Обвинение генерала Слащёва.

Резкость моих действий привела к безусловному выполнению моих приказов, что имело и вредные последствия. Этот вред заключался в следующем: после того как все убедились в необходимости исполнения моего приказа на примере Протопопова, понесшего жестокую кару за ослушание, население решило, что если Слащов так взыскивает с верхов, то что же он сделает с «простыми смертными», совершенно не учитывая того, что карал я именно верхи. И вот после этого нашлись авантюристы, особенно из контрразведчиков, которые отдавали приказы моим именем, и все им подчинялись. Дело дошло до того, что мне пришлось объявить в газетах, что по закону от моего имени может отдавать приказ только мой начальник штаба; если же приезжает другое лицо, то оно должно иметь соответствующие письменные, за моею подписью и печатью, полномочия, но и то при малейшем подозрении прошу в любое время дня и ночи звонить в Джанкой, вызывая лично меня к аппарату. Этим объявлением хотя немного удалось обуздать авантюристов. В отряде Орлова получилось раздвоение: общая масса мне симпатизировала, верхи с Орловым во главе были по отношению ко мне враждебны, но не смели этого высказать; атмосфера сгущалась — нарыв надо было вскрыть, и я ждал только удобного случая, которым должна была явиться денежная отчетность отряда. Орлов затягивал это дело. Приближалось 27 февраля старого стиля с празднованием низвержения самодержавия, демонстрациями, шествиями, которые можно было использовать для выступления против меня. Готовилось новое наступление обиженного Орлова. Одним словом, вверенные мне части должны были быть атакованы со всех сторон. Особой популярностью у севастопольских рабочих пользовался Пивоваров (эсер), он же проявил особенную деятельность против защиты Крыма. Я срочно приехал в Севастополь, захватил арестованного Пивоварова и увез в Джанкой. Сейчас же ко мне приехали делегации от рабочих комитетов с просьбой освободить Пивоварова. Мой ответ: «Пивоваров виновен в организации выступления против существующего строя; ясно, что существующая власть приговорит его к смертной казни. Но если рабочие комитеты обещают мне, что до 1 марта (старого стиля) не будет ни одного выступления, ни одной стачки, то я Пивоварова освобожу за свой страх и ответственность от всякого преследования; об этом поручительстве рабочих должно быть объявлено в газетах. Я даю честное слово о прощении всего Пивоварову, но и мне должно быть дано честное слово рабочих. Я указал 1 марта старого стиля потому, что за это время, по моим расчетам, должно было разразиться все: и бои на фронте, и выступления Орлова, и, наконец, демонстрации. В длительные же соглашения я никогда не верил и не верю. Соглашение состоялось с опубликованием в газетах — обе стороны честно выполнили принятые на себя обязательства — с этой стороны я Юшуньскую операцию обеспечил. Относительно партии большевиков в Крыму в этот момент я могу сказать очень мало — она, видимо, не имела достаточных средств, потому что ограничилась одними прокламациями и не смогла объединить рабочих для выступления в помощь фронтовым атакам».

Вспоминает участник событий — «Отдельная тракторная 5-дюймовая батарея следовала эшелоном из Севастополя в Джанкой. На рассвете, прибыв в Симферополь (я был караульным начальником ефрейторского караула при орудиях на платформах), наш эшелон был окружен группой около десяти мотавшихся солдат в разных формах во главе с вольнопером с красными погонами и белым кантом. Этот юноша заявил, что мы арестованы и что они — Симферопольский полк кап. Орлова. Я заметил ему, что это глупость — нас 130 человек при 4-х орудиях и 2-х пулеметах. В результате разговора появившегося орловского офицера с нашим командиром батареи, мы простояли целый день в Симферополе при оружии, а ночью орловцы исчезли. Рано утром прибыл на вокзал бронепоезд „Солдат“ и около взвода Ольвиопольских улан, а мы вечером двинулись далее на Джанкой.» Офицер-телеграфист, освобожденный и принявший опять аппараты, сообщает дальше: «Мы соединили все провода и доложили ген. Слащеву о нашем прибытии. Вечером около 5 часов вошел Орлов в сопровождении другого капитана-марковца, мне незнакомого, и просит вызвать ген. Слащева. Очень быстро у аппарата был Слащев и передал следующее: — Кап. Орлову. Освободить всех арестованных, о чем мне доложить, а самому немедленно прибыть ко мне в Джанкой. Точка. Слащев. — может быть, мне это показалось, но лицо у Орлова изменилось. Они быстро ушли. Около 8–9 часов вечера ген. Слащев вызвал Орлова к аппарату. Было передано: — Донесения об освобождении не имею. Если до 10 часов его не получу — я с конвоем выезжаю из Джанкоя и ген. Май— Маевский из Севастополя с отрядом в Симферополь. Точка. Слащев. — Орлов молча принял сообщение и ушел из телеграфа.» Орлов освободил всех арестованных, но, не исполняя приказания ген. Слащева явиться в Джанкой, решил с отрядом покинуть Симферополь. «Было темно, — рассказывает кап. И., — когда приехал губернатор и сообщил, что Орлов уходит из Симферополя и просит ему не мешать. Вскоре прибежал мой младший брат (ему было лет 16), который был у Орлова, и сказал, что Орлов с батальоном уходит по направлению на Алушту и что люди постепенно уходят из строя.» Офицер-телеграфист продолжает свое сообщение: «Около 10 часов я пошел посмотреть, что делается в Европейской гостинице. Подъезд был освещен, а кругом темнота. Подходя к зданию, я видел нескольких человек выходящих из дверей и быстро скрывшихся в темноте. Один из них, мой знакомый, на мой вопрос: что нового? — ответил, что они сами ничего не знают, командный состав растерянно ходит из комнаты в комнату, на наши вопросы не отвечают; единственно — некоторые сказали, что скоро мы выступим, куда — неизвестно. Начали мы колебаться, когда увидели, что караула у входа больше нет — видите, что происходит. В городе было совершенно тихо, ни одного выстрела».

Молодой доброволец, бывший в отряде, ночевал в эту ночь дома, и когда на другой день утром явился со своим приятелем в Европейскую гостиницу, все там было пусто, внутри никого, разбросаны вещи, бутылки и прочее.

Ночью, как говорилось раньше, князь Романовский возвратился в Симферополь из Джанкоя, и князь так сообщает о своем приезде и дальнейших шагах:

«На вокзале встречает меня Дубинин… Он старается „любезничать“. Его присутствие, конечно, показалось мне подозрительным. Никаких приветствий; выйдя на площадку, устроенную перед вокзалом, — никого, ни извозчика, ни автомашины… Дубинин: „Разрешите доложить“… Я: „Ступайте впереди меня“. Для большего „удобства“ я поудобнее сжал в правой руке мой верный Кольт, не вынимая его из кармана…

Кругом — холодно и много снега, и никого, ни одной живой души!.. Думаю: „не зевай — все может случиться… справа и слева деревья и кусты… не зевай“.

Протопав довольно долго, мы, наконец, все в том же „строю“ подошли к Европейской гостинице… Вошел… Страшная винная (и иная) вонь. Дежурный офицер, шатаясь, протягивает мне руку, не рапортует… „Орлов, — говорит он, — в своем кабинете“. Я: „Немедленно приведите помещение в порядок… и подтянитесь“… Иду наверх, в первый этаж, к Орлову…

Вхожу… У письменного стола сидит Коля Орлов. Сидит с опущенной головой и, увидев меня, вскакивает… Я: „Что вы наделали?“ Орлов: „Да, я только теперь понял“… Я: „Нечего понимать. Вы хотите погубить наше дело. Не удастся!.. Сидите здесь и ждите моих приказаний — не смейте уходить“. Выхожу… Внизу и подъезда шум и гам… На дворе — вижу собраны роты… Увидев меня, командуют „смирно“… Я: „Господа офицеры ко мне“… Меня окружают… И вот что я им говорю (помню почти дословно): „Г. г. офицеры! Вы знаете, что произошло и что происходит… Наша армия отступает… Единственное убежище ее — Крым. Происшедшее же здесь разрушает наше дело; Армия и Россия в опасности. Держитесь крепко на своем посту, соблюдая дисциплину и порядок, в каждом вашем деле… Установите непосредственную связь со мной… Старшему из вас вступить в командование!“…

В этот момент подбегает „некто в сером“ и сообщает, что у прямого провода из Бахчисарая ген. Май-Маевский просит к аппарату. Я отправился на телеграф. „У аппарата ген. Май— Маевский“… Я назвал себя и добавил: „В городе все спокойно, жду распоряжений из Джанкоя“… Ген. Май— Маевский: „Рассчитывайте на меня, я в двухчасовой дальности от вас“. Распрощались. — Почти бегом возвращаюсь к группе офицеров, с которыми прервал разговор… Кто-то из них бежит мне навстречу и сообщает, что Орлов, Дубинин и несколько других его друзей… удрали, вероятно, на Алушту… Картина менялась…

Утром ко мне приехал полк. Городыский, судебного ведомства. На мой вопрос: „Дознание?“ — он поспешил ответить, что ему необходимо знать, как и в какой последовательности прошли события этой ночью. Я рассказал все подробно, полковник поздравил меня, сказав, что все могло бы кончиться много хуже — и для меня лично, и для всего гарнизона Симферополя. Конечно, мне не трудно было согласиться…»

На вопрос князя: «Что вы наделали?» — Орлов ответил: «Да, я только теперь понял». Дальнейших объяснений не последовало — что он понял. Понял ли он безрассудность его выступления в тот момент или, вообще, безрассудность всего затеянного им бунта? Однако, ему грозило неминуемое столкновение с войсками ген. Слащева, и Орлов отступил.

Он понял, очевидно, что вооруженное столкновение в этот момент спасти его не сможет. Орлов с незначительной частью отряда покинул Симферополь и по Алуштинскому шоссе ушел в направлении на Алушту, захвативши с собой 10 миллионов рублей, предварительно изъятых из Симферопольского казначейства. Из отряда в несколько сот человек ушло с ним, как передают, около 80–90 человек. Часть отряда, по-видимому, осталась, не желая следовать за Орловым, и осталась верной командованию; некоторая часть распылилась заблаговременно, как было указано раньше, видя неопределенность всего происходившего; наконец, часть, как говорят они сами, просто проспали — спали дома в эту ночь. Обстоятельство, что Орлов ушел только с сравнительно небольшой группой, еще раз показывает разношерстность отряда в смысле верности Орлову и его мыслям; показывает отсутствие дисциплины в отряде и растерянность, овладевшую командным составом, не смогшим удержать людей в своих руках. Орлов с остатками своего Отряда ушел в дер. Мамут-Султан, а оттуда в дер. Саблы, славившуюся уже и до революции неблагонадежностью населения. 24-го января утром в Симферополь прибыл ген. Слащев со своим конвоем и произвел смотр войскам гарнизона. Чины отряда кап. Орлова, оставшиеся в Симферополе, в этом параде не участвовали, как сообщает П. Многие из оставшихся рядовых членов Отряда были, однако, арестованы, но были быстро отпущены и направлены в другие части.

Генерал Слащев в тот же день издал приказ о поимке Орлова и приказ-обращение. Приказы эти, написанные в духе, характерном для ген. Слащева, приводим ниже:

1) «Приказываю всем должностным лицам и прочим гражданам России, в случае обнаружения в их районе предателя Орлова или его присных, доставить их ко мне живыми или мертвыми. Заранее объявляю, что расстреляю всех действующих с Орловым. 24 января, № 144».

2) «Отряду, забывшему совесть и долг службы, — людям, ушедшим под командой Орлова, на все предложения могу ответить только: 1) Орлов изменник долга. 2) по телеграфу Орлов меня нагло обманывал, 3) Орлову я предложил приехать ко мне, тогда гарантировал ему жизнь, 4) это не было исполнено, 5) обманутые ко мне, 6) Орлову не верю и повешу.»

В догонку за Орловым были посланы карательные отряды Шнейдера, Табенского и полк. Кугельгейма. Серьезных столкновений, однако, не было; по— видимому, обе стороны воздерживались от этого. Вскоре Орлов оставил д. Саблы и отправился на Алушту. Гарнизон Алушты не оказал сопротивления, и Орлов, захвативши в банке небольшую сумму денег и оставивши там небольшую часть своего отряда, отправился на Ялту. Это происходило уже в начале февраля.

Орловское выступление взбудоражило Крым. Газеты, где происходила оживленная полемика между ген. Слащевым и Орловым, читались на расхват. Это выступление, как передают, было встречено общественными и политическими кругами Крыма с большим сочувствием, и они возлагали большие надежды на Орлова. Молодое офицерство во многих случаях сочувствовало. В Севастополе, как пишет ген. Деникин (на основании донесения ген. Лукомского от 4 февраля 1920 г.) «назревал арест морскими офицерами Ненюкова и Бубнова, против которых создалось большое возбуждение на почве безвластия и отсутствия должного управления». Выступление Орлова, совпавшее случайно или специально приуроченное к событиям на фронтах и в тылу (падение Одессы, события на Кубани и т. п.) вызвало ряд осложнений и инцидентов, которые могли неблагоприятно отозваться на общем положении.

Занятие Одессы Красными отрядами.

25-го января 1920 г. гор. Одесса была занята красными войсками, и ген. Шиллинг, главноначальствующий Новороссийской области, прибыл в Севастополь 31-го января на пароходе «Анатолий Молчанов». На другой день, 1-го февраля, из Новороссийска на пароходе «Александр Михайлович» прибыл в Севастополь ген. Врангель, подавший в отставку и выехавший в Крым «на покой» (Врангель). С этого момента, как пишет ген. Деникин, «начинается борьба за возглавление военной и гражданской власти в Крыму». Возможно, что эта «борьба» (если таковая была) проходила бы нормально без особых осложнений, если бы незадолго перед тем не произошло выступление Орлова. Последнее обстоятельство изменило весь ход событий. Поэтому считаем необходимым несколько подробнее остановиться на этой «борьбе». Ген. Шиллинг появился в Крыму после сдачи Одессы, которая была отдана красным при ужасных условиях. Адмиралы Ненюков и Бубнов сразу же по приезде его в Севастополь заявили ему, что он «дискредитирован одесской эвакуацией, что в тылу развал и единственное спасение Крыма в немедленной передаче Шиллингом всей власти барону Врангелю» (Деникин). На другой день явилась к ген. Шиллингу группа из 6 офицеров, сделавших ему то же предложение. Ген. Шиллинг, подавленный после оставления Одессы в тяжелых условиях, заявил, что за власть не держится, охотно ее передаст и предоставляет этот вопрос на усмотрение главнокомандующего, которому обо всем донес.

Между 1-м и 5-м февраля происходит новая беседа ген. Шиллинга с адмиралами, встреча с ген. Лукомским и двукратное свидание с ген. Врангелем. Ген. Врангель соглашался принять от ген. Шиллинга должность, но по приказу Главнокомандующего. Ген. Слащев заявил ген. Шиллингу, что будет выполнять приказания только Главнокомандующего и Шиллинга. Ген. Лукомский настоятельно советовал Шиллингу передать власть ген. Врангелю, но с согласия Главнокомандующего. Генерал Деникин категорически отказывается заменить Шиллинга ген. Врангелем. При таком положении ген. Шиллинг 6-го февраля выехал в Джанкой…

В указанный выше период Орлов с отрядом, спустившись с гор и пользуясь отсутствием в этом районе войск, занял Алушту (как было сказано выше) и приближался к Ялте. По мере приближения Орлова к Ялте тревога и растерянность в городе росла. Начальник гарнизона гор. Ялты ген. Зыков и уездный начальник граф Голенищев-Кутузов посылали одну за другой телеграммы, взывая о помощи. Ряд общественных деятелей (Совещание Общественных деятелей Ялты), находившихся в Ялте, обратилось к ген. Деникину с просьбой назначить «во главе власти в Крыму… лицо, заслужившее личными качествами своими и боевыми заслугами доверие как армии, так и населения… Таковым лицом по единодушному убеждению крымских гражданских и военных кругов является генерал Врангель…» Под телеграммой 14 подписей.

«Оказавшийся в Ялте ген. Покровский, — пишет ген. Деникин, — мобилизовав и вооружив жителей Ялты, пытался защищать город…» Почему ген. Покровский в этот момент и по чьему распоряжению «оказался» в Ялте — не совсем ясно. Ген. Деникин пишет только «оказавшийся в Ялте». Генерал Врангель же в своих мемуарах пишет: «накануне подхода Орлова к Ялте туда прибыл ген. Покровский. Последний… остался не у дел. Не чувствуя над собой сдерживающего начала, в сознании полной безнаказанности, генерал Покровский, находивший в себе достаточную силу воли сдерживаться, когда это было необходимо, ныне, как говорится, „соскочил с нареза“, пил и самодурствовал». Ген. Деникин коротко описывает эту операцию, более подробно сообщает об этом один из участников, сотник Мяч В. П.

Воспоминание сотника Мяча очень интересно и, в известном смысле, характерно для того времени и как бы подтверждает слова ген. Врангеля, поэтому приводим его полностью: — «Для переезда из Новороссийска в Ялту в распоряжении ген. Покровского был английский миноносец, на борту которого находился английский майор, офицер для связи, фамилию за давностью лет не помню. Этот майор владел немного русским языком и в бытность генерала Покровского Командующим Кавказской Армией находился при штабе. С ген. Покровским выехали ген. Боровский, ген. шт. ген. Ребдьев, ген. шт. полк. Ю. В. Сербин, есаул К. Раздеришин, подъесаул Чепелев, я, два юнкера — В. Ф. и М. В. и два казака вестовых.

Ранним морозным утром миноносец пришвартовался к пристани в Ялте. Полк. Сербин был послан ген. Покровским к начальнику гарнизона г. Ялты ген. Зыкову с объяснением цели приезда ген. Покровского и с просьбой о предоставлении квартиры ему и его свите. В распоряжение ген. Покровского была предоставлена дача Эмира Бухарского, и в присланных экипажах отправились к месту расквартирования.

В тот же день вечером на квартире ген. Зыкова состоялось совещание, на котором, кроме ген. Покровского, присутствовали: ген. Боровский, ген. Ребдьев и полк. Сербин. На этом собрании был выработан план действий по ликвидации отряда кап. Орлова. Все было в строжайшем секрете. В самой Ялте все было спокойно и мирно. Ген. Покровский с присущей ему энергией начал действовать.

Вечером, приблизительно около 10 часов, когда движения на улицах почти не было, ген. Покровский с чинами свиты и несколькими чинами гарнизона произвели „мобилизацию“ обитателей гостиницы „Россия“ и нескольких других гостиниц. Годные к военной службе были переписаны и под конвоем отправлены в Ореанду, где были размещены в заранее приготовленных квартирах.

Ялтинский порт.

Под страхом наказания всем было приказано никуда не отлучаться. Дома были заперты и к каждому дому приставлены часовые. На следующий день утром, после чая из полевой кухни, всем были розданы берданки с патронами, и „мобилизованные“, которых было около 150 человек, были разбиты на две роты. Все это были люди зажиточные и сугубо штатские. Командирами рот были назначены есаул Раздеришин и я, а командиром всего отряда полк. Сербин. При ген. Зыкове находился ген. Ребдьев с подъесаулом Чепелевым. Юнкера остались в распоряжении ген. Покровского, как ординарцы. Каждой роте полк. Сербин указал участки, и „стрелки“ рассыпались в цепь. Перед наступлением на деревню, занятую орловцами, ген. Покровский и ген. Боровский, в сопровождении юнкеров, решили проехать в стан кап. Орлова с целью воздействовать на кап. Орлова и убедить его сдаться на милость Главнокомандующего. Ротам было приказано оставаться на местах и огня не открывать. Прошло около трех часов, но генералы не возвращались. Полк. Сербии начал беспокоиться о их судьбе и решил это выяснить, приказав мне и Раздеришину отправиться на разведку в стан кап. Орлова.

Пройдя, приблизительно, две версты, мы наткнулись на сторожевые посты орловцев, были ими задержаны и обезоружены (впоследствии оружие было возвращено). В штабе Орлова, куда нас препроводили, мы увидели ген. Покровского и Боровского сидящими в большой комнате вокруг стола с кап. Орловым и Дубининым. О чем велась беседа, нам неизвестно, но, судя по разгоряченным лицам, в особенности ген. Покровского, можно было думать, что беседа была шумной, так как входя в комнату мы слышали громкий голос ген. Покровского. Ген. Покровский, подойдя к нам, приказал отправиться к ген. Зыкову и доложить, что все обстоит благополучно, мобилизованных обитателей гостиниц распустить по домам. К вечеру генералы возвратились, а через 2–3 часа отряд кап. Орлова занял Ялту. В спешном порядке около 12 час. ночи ген. Покровский приказал нам всем отправиться на миноносец, а сам с ген. Боровским и Ребдьевым отправился к ген. Зыкову с прощальным визитом. Как мы узнали позже, кап. Орлов не согласился распустить отряд и рекомендовал ген. Покровскому, во избежание неприятностей, покинуть Ялту.»

Так бесславно закончилась фантастически организованная «операция» ген. Покровского. Имея связи с англичанами и учитывая его характер (ген. Врангель — «соскочил с нареза»), нужно предполагать, что ген. Покровский предпринял эту «операцию» совершенно самостоятельно, по собственной инициативе. Это тем более справедливо, что, по словам ген. Врангеля, Покровский метил себя в заместители ген. Шиллинга. Все это происходило в момент «борьбы за власть» в Крыму. Итак, Ялта была занята отрядом кап. Орлова без единого выстрела, и комендантом города был назначен кап. Дубинин. Орлов выпустил воззвание следующего содержания:

Г.г. офицеры, казаки, солдаты и матросы.

Весь многочисленный гарнизон гор. Ялты и ее окрестностей и подошедший десант из Севастополя с русскими судами, вместе с артиллерией и пулеметами, сознавая правоту нашего общего Святого Дела, перешли к нам по первому нашему зову со своими офицерами. Генерал Шиллинг просит меня к прямому проводу, но я с ним буду говорить только тогда, когда он возвратит нам тысячи жизней, безвозвратно погибших в Одессе. По дошедшим до меня сведениям, наш молодой вождь генерал Врангель прибыл в Крым. Это тот, с кем мы будем и должны говорить. Это тот, кому мы верим все, все, это тот, кто все отдаст на борьбу с большевиками и преступным тылом.

Да здравствует генерал Врангель, наш могучий и сильный духом молодой офицер.

Капитан Орлов.

Ген. Шиллинг, встревоженный занятием Ялты Орловым, посылает против него войсковые части и из Севастополя военное судно «Колхида» с десантом. 7-го февраля ген. Шиллинг посылает телеграмму ген. Врангелю: «Севастополь и его район в осадном положении. Нр. 2950 7/2 20 года. Джанкой. Генлейт. Шиллинг».

«Колхида» прибыла в Ялту. «Принимавшие участие в десанте, — пишет Г. Раковский, — переговорили с „орловцами“ и, не выполнив приказа, возвратились в Севастополь, о чем Шиллинг узнал случайно». Генерал Деникин говорит: «Морское начальство не приняло никаких мер против мятежников и не сочло нужным уведомить об этом факте ген. Шиллинга».

Вслед за телеграммой № 2950 (см. выше) ген. Шиллинг посылает генералу Врангелю другую телеграмму следующего содержания:

Севастополь ген. Врангелю

Наштаглав

«Большевики готовят новую атаку на Крым. Между тем в тылу происходит брожение среди офицерства и других групп, а также продолжается движение группы кап. Орлова, и все это может окончательно разрушить тыл и отдать большевикам Крым. Прошу Ваше Превосходительство принять на себя начальствование над всеми сухопутными и морскими силами, находящимися в районе Алушта, Бахчисарай, устье Альмы, все пункты включительно, с подчинением вам комкрепа Севастополь, флота, отряда полк. Ильина, находящегося в Алуште, и отряда полк. Головченко, находящегося в Бахчисарае. Ваша задача мерами, какие вы признаете целесообразными, успокоить офицерство, солдат и население и прекратить бунтарство кап. Орлова, направив его на фронт для пополнения редеющих частей ген. Слащева. Джанкой. 7.2.1920 года 11 часов. Нр. 0231483.

Шиллинг»

На эту телеграмму ген. Врангель в тот же день (7-го февраля, 21 час, за № 625) ответил ген. Шиллингу, что всякое разделение власти в Крыму при существующем уже многовластии лишь усложнит положение и увеличит развал тыла, а потому от сделанного предложения он отказывается, о чем и просит сообщить всем тем, кому была послана телеграмма Шиллинга. Между тем телеграмма ген. Шиллинга была принята некоторыми из адресатов, как уже совершившийся факт назначения ген. Врангеля, и к нему посыпался ряд сообщений от губернатора, начальника гарнизона Ялты, полк. Ильина и др. Одни приветствовали его по случаю назначения и выражали уверенность, что наконец тыл будет приведен в порядок, другие обращались с просьбой скорее приехать в Ялту, так как Орлов, мол, согласен подчиниться только ему, ген. Врангелю, и только по его приказанию он выступит со своим отрядом на фронт.

В это самое время ген. Врангель от одного из офицеров направленного в Ялту на «Колхиде» отряда получил воззвание кап. Орлова (см. выше). Немедленно, 8-го февраля, ген. Врангель телеграфировал кап. Орлову:

«Ялта капитану Орлову. Копии: ген. Зыкову, Джанкой ген. Шиллингу, Севастополь ген. Лукомскому, Симферополь губернатору Татищеву, Алушта полк. Ильину и Бахчисарай Начгарнизона.

Мне доставлено воззвание за вашей подписью, в коем вы заявляете о желании, минуя всех ваших начальников, подчиниться мне, хотя я ныне не у дел. Еще недавно присяга, обязывая воина подчинению старшим начальникам, делала русскую армию непобедимой. Клятвопреступление привело Россию к братоубийственной войне. В настоящей борьбе мы связали себя вместо присяги добровольным подчинением, изменить которому без гибели нашего общего дела не можете ни вы, ни я. Как старый офицер, отдавший Родине двадцать лет жизни, я горячо призываю вас, во имя блага ее, подчиниться требованиям ваших начальников. 8 февраля 1920 года. Нр. 627.

Врангель»

Ген. Лукомский, встревоженный создавшимся положением, учитывая, по-видимому, растущее неудовольствие против ген. Шиллинга, посылает ген. Деникину шифрованную телеграмму, описывающую положение в Крыму:

«В дополнение к предыдущей телеграмме сообщаю, что положение осложняется тем, что все, что будет формироваться в тылу и направляться против Орлова, будет переходить на его сторону. Распоряжение Шиллинга о направлении отрядов против Орлова, особенно если произойдет столкновение между офицерскими отрядами, поведет к полному развалу и тыла, и фронта. Против Шиллинга большое возбуждение. Выход один — это немедленное назначение Врангеля на место Шиллинга. На себя это взять не считаю возможным, но повторяю, это единственное решение для ликвидации дела без кровопролития и для сохранения фронта. Медлить невозможно. Прошу дать срочное указание. 7 Февраля 1920 года.

Генерал Лукомский».

Генерал Деникин не согласился с назначением ген. Врангеля в Крым, и 8-го февраля последовали два его приказа: первый об увольнении от службы генералов Лукомского, Врангеля и Шатилова и адмиралов Ненюкова и Бубнова; второй — о ликвидации крымской смуты. Второй приказ гласил:

«Приказываю:

1. Всем принявшим участие в выступлении Орлова освободить ими арестованных и немедленно явиться в Штаб 3 корпуса дня направления на фронт, где они в бою с врагами докажут свое желание помочь армии и загладить свою вину.

2. Назначить сенаторскую ревизию для всестороннего исследования управления, командования, быта и причин, вызвавших в Крыму смуту и установления виновников ее.

3. Предать всех, вызвавших своими действиям смуту и руководивших ею, военно-окружному суду, невзирая на чин и положение».

В приказе, часть которого приведена выше, было упоминание, что «выступление капитана Орлова руководится лицами, затеявшими подлую политическую игру», — замечает ген. Врангель в своих мемуарах. В связи с этим упоминанием ген. Врангель отнес к себе пункт 3-й приказа и написал генералу Деникину, как говорит ген. Врангель, «под влиянием гнева письмо, которое, точно излагая историю создавшихся взаимоотношений, грешило резкостью, содержало местами личные выпады». Генерал Врангель и остальные уволенные в отставку лица, покинули Крым, и на этом, как будто, закончилась «борьба» за власть наверху.

Между тем, как пишет ген. Деникин, «Орлов, запутавшийся окончательно, предпринимал уже в Ставке при посредничестве известного соц. рев. Баткина некоторые шаги, с целью подготовить себе путь отступления»… Подробностей об этом не имеется. В это же самое время сильный и хорошо вооруженный отряд полк. Ильина, посланный ген. Шиллингом против Орлова, приближался к Ялте. Орлов, по— видимому, желая избежать вооруженного столкновения, пробывши несколько дней в Ялте и сделавши выемку денег из казначейства, 10-го Февраля покинул город и ушел с отрядом в горы. 11-го февраля, однако, совершенно неожиданно кап. Орлов подчинился приказу, то есть командованию, и отправился в Симферополь. Данная ли амнистия, или страх перед уничтожением отряда, или какая-то другая причина побудили Орлова подчиниться, то есть отдать себя и своих сподвижников в руки ген. Слащева, который только недавно называл Орлова «предателем» и писал: «Орлову не верю и повешу»? Чем объяснить этот крутой поворот? Не было ли причиной, что наверху была борьба, которая только как будто закончилась, и Орлов надеялся на какие-то перемены?

Прежде, чем отправиться на фронт, или ближе к фронту, отряд прибыл в Симферополь, где и разместился в прежних своих помещениях. Многие, бывшие в Отряде перед выступлением в январе и покинувшие его заблаговременно, вступили в отряд снова. Вскоре приехавший в Симферополь ген. Слащев произвел отряду смотр, и отряд выступил на фронт. Ген. Слащев, вопреки приказанию ген. Шиллинга — расформировать отряд, распределив его по частям корпуса — решил сохранить его в виде отдельной части и, как пишет ген. Деникин, «проявлял к ней и к Орлову исключительное внимание».

Смотр отряду ген. Слащевым был произведен на Салгирной улице против здания Европейской гостиницы.

Смотр белогвардейских войск.

Возвращение Орлова в Симферополь, естественно, возбудило большой интерес всех в Симферополе, особенно же чинов Симферопольского Офицерского полка. И вот как два из них вспоминают этот смотр. Шт. — кап. X. пишет: «Отряд численностью около 200 человек был построен развернутым фронтом. После команды „смирно“ — Орлов подошел с рапортом к ген. Слащеву. Выслушав рапорт, Слащев поздоровался с Орловым, подошел к отряду (не помню, здоровался он или нет) и обратился к отряду со словами: „Вам сказать ничего не могу, вы покажете себя на фронте“ — и это все. После этого Орлов скомандовал — „направо“ — и повел свой отряд». Шт. — кап. М. сообщает: «Смотр этот происходил перед зданием Европейской гостиницы на Салгирной улице. На кокардах головных уборов у „орловцев“ были прикреплены зеленые веточки. Орлов был в одной гимнастерке к, как всегда, — фуражка на затылке. После слов ген. Слащева, обращенных к отряду (200–250 бойцов), генерал и Орлов сели в экипаж, и отряд, в строю поротно, тронулся за ними с песней: „Марш вперед, Россия ждет Вас, орлы Орлова, Тыл очистили, вперед На коммуну снова“… и т. д.» Как долго отряд пробыл в Симферополе, нам неизвестно, но за время время пребывания его в Симферополе, кроме смотра — представления, состоялся большой завтрак — «примирения». Об этом сообщает князь Романовский так: «Состоялся парад и большой завтрак — „примирения“. Я ни на параде, ни на обеде не присутствовал, заявив Яше, (ген. Слащеву), что я с изменниками не здороваюсь, не чокаюсь рюмками и за одним столом не сижу!.. Яша возмутился: „Все кончено, Орлов покаялся“». Кто еще присутствовал на завтраке, кроме Орлова, нам неизвестно. Отряд по железной дороге выехал из Симферополя в Джанкой, а оттуда перешел в дер. Татарская Барынь и другие деревни недалеко от Джанкоя. Здесь отряд получил новое обмундирование и вооружение. О состоянии Отряда в это время сообщает П.: «Политически отряд был неустойчив, драться не желал… И вот в ротной канцелярии открыто обсуждается заходящими туда чинами Отряда вопрос — будет ли Отряд драться с красными или, возможно, откроет фронт». Примирение ген. Слащева с Орловым было, однако, по-видимому полное: факты, что Орлов часто посещал Слащева в Штабе, и заботы об обмундировании и вооружении отряда говорят за это. Вскоре отряд был отправлен на Перекопский фронт, наиболее угрожаемый. Отряд, пройдя Воинку, не задерживаясь в ней, остановился и расположился в лежащем между Воинкой и Юшунью большом имении «Чирик». «Любопытно, — пишет один из бывших чинов Отряда, — что от Джанкоя до Чирика Отряд сопровождал один танк. Как помощь Отряду или вследствие его неблагонадежности?».

23-го февраля красные, открыв по Перекопскому участку сильный артиллерийский огонь, перешли в наступление, которое развивалось для красных весьма успешно. Части 8-й кавалерийской, 46-й и Эстонской стрелковых дивизий к восьми часам 24-го овладели дер. Юшунь и продвинулись южнее ее. Однако, в 10 часов 26-го февраля наши части, перейдя в контратаку, после упорного боя, нанеся большие потери красным, вновь заняли Юшунь, отбросив противника в исходное положение.

Атака красной конницы.

Где же во время этого наступления находился отряд Орлова? — Он находился там же в имении «Чирик» и в контратаке не принимал участия. Отряд бездействовал, когда на фронте было очень критическое положение.

Спустя несколько дней, 3-го марта, Орлов с отрядом снялся с места своего расположения в имении «Чирик» и… пошел на Симферополь. Итак, Орлов решил оставить фронт, заявивши отряду, что «большевики прорвали фронт».

Орлов второй раз выступил против командования.

Какие причины побудили Орлова выступить второй раз и, на этот раз, оставить фронт в момент, столь серьезный для фронта? Об этом трудно сейчас сказать с уверенностью, но имеются две версии, которые мы и приведем. По первой версии, Орлову с отрядом было приказано выступить на фронт против наступавших большевиков. Орлов, однако, раздумывал, совещался со своими помощниками, и вот как сообщает П. о решении: «Было два выхода: или, выполняя соглашение с командованием, принять сражение, войдя в соприкосновение с красной армией, прорвавшейся южнее Юшуни; или же, при встрече с противником, перейти на его сторону. Орлов нашел третий, свой выход и, заранее обрекая свой отряд на гибель, бросился в горы»… По второй версии ген. Слащев требовал от Орлова отчета в деньгах, выбранных Орловым из казначейств в Симферополе, Алуште и Ялте. Орлов упорно отказывался, и в результате Слащев потребовал его приезда в Джанкой. Орлов, зная Слащева и предвидя плохой конец, решил сняться с отрядом и покинуть фронт. Разбирая эти две версии, первая версия кажется более правдоподобной. Орлов, зная настроение части своего отряда и своих ближайших помощников, выйдя на фронт — возможно — невольно открыл бы фронт, и получилась бы катастрофа. Боясь результатов этого, ответственности, он ушел дальше от фронта, не сознавая, однако, что будет дальше. Против второй версии говорит то, что, будучи в Джанкое, ген. Слащев имел достаточно времени и возможности для расчета с Орловым по делу о деньгах. Имея силу и иные средства в своих руках, Слащев легко мог разделаться с Орловым.

Ген. Слащев, однако, был предупрежден об измене Орлова двумя офицерами, отправившимися пешком в Джанкой для донесения Слащеву о предполагавшемся уходе Орлова. Немедленно были приняты меры для захвата отряда, двинувшегося в направлении на Симферополь. С Перекопского фронта вдогонку Орлову были брошены три эскадрона Ингерманландского полка (Яновский) и из Джанкоя конвой ген. Слащева под командой кап. Мизерницкого. Отряд был настигнут под Сарабузом (недалеко от Симферополя). «Пулеметная команда и прочие, — вспоминает полк. Яновский, — думали, что за ними гналась красная конница. Орлов сказал им, что большевики прорвали фронт». Многие чины Отряда, увидевши, в чем дело, сразу же бросили Орлова, а он, кап. Дубинин и горсть оставшихся верными ему ускакали на конях и тачанках. Догнать их не могли, и они укрылись в горах, где к тому времени Орлов имел много знакомых татар, которые укрывали его, да и он сам знал местность очень хорошо. Чины же его отряда, сдавшиеся под Сарабузом, признали все безрассудство действий Орлова, вступили в части Армии и верно служили до самого конца.

Ген. Слащев отдал приказ с сообщением о ликвидации отряда Орлова., в котором говорилось:

«3 марта капитан Орлов опять нарушил долг службы. Приказом № 57, посланным вам в копии, я объявил его преступником и подлецом, о чем разбросал воззвания с аэроплана по его войскам и сего марта послал войска и выехал на Сарабуз, так как Орлов пошел на Симферополь. Пока сдалось 157 орловцев Южному карасубазарскому отряду, трофеев Северного отряда еще не знаю. Арестован штаб Дубинина и все бумаги с печатью, а сам Орлов остался с 16 человеками и мечется в охваченном районе. Постараюсь и его поймать. Потери Орлова огромны. Слащев».

Вскоре кап. Орлов из Бахчисарая послал ген. Слащеву телеграмму следующего содержания: «Срочно, военная, ген. Слащеву, копия начгарнизону Симферополя, Ялты, Алушты, Начдив 34, 13, 9 и всем частям фронта и тыла.

Сегодня мною с одним из моих отрядов занят Бахчисарай и временно задержаны все должностные лица, другие отряды двинулись на Ялту через Алушту и кавалерийские части — на Севастополь. Объявляю всем воинским частям, что ген. Слащевым был допущен подлый поступок, недостойный русского офицера, каковым себя, кажется, считает. 4-го марта по его приказанию 9-й кавалерийской дивизией полковника Выграна был открыт в упор орудийный огонь по мирно идущей обозной колонне моих отрядов, не стесняясь даже присутствием в колонне одиннадцати санитарных двуколок с больными и медицинским персоналом. Возмущенный столь подлым поступком, призываю все офицерство и солдат, оставшихся честными долгу перед родиной, поднять, наконец, высоко голову и громко сказать: „Довольно подлостей и преступлений от высшего командного состава! Довольно быть рабами и слепо идти за преступниками, губящими дорогую нашу Россию!“ Всех русских патриотов, офицеров и солдат призываю к себе. Если у вас, генерал, осталась хоть капля чести, то вы разошлете копию этой телеграммы всем вышеуказанным. Капитан Орлов.»

Ген. Слащев, объявляя эту телеграмму в своем приказе «по войскам, обороняющим Крым, и во все газеты», отвечает на нее: «Объявляю комическую телеграмму капитана Орлова за № 388 из Бахчисарая.

(следует текст телеграммы).

Мне остается спросить капитана Орлова: 1) Почему вы подчинились моему приказу — не потому ли, что я пригрозил вам опубликовать нашу переписку? 2) Почему вы вторично восстали — не потому ли, что я потребовал от вас отчета в деньгах? 3) Почему вы считаете себя защитником России — неужели потому, что вы бежали с фронта? 4) Почему вы объявляете о движении своих армий во все города Крыма — неужели потому, что имеете 16 человек?

Повторяю, что работаю для России и таких людей, как вы, которые украли 10 миллионов, считаю своими врагами. Как назвать человека, клявшегося мне в беззаветной службе Родине к в то же время не выдававшего своим людям содержания и довольствия, украв 10 миллионов и получив от меня три миллиона и 550 комплектов английского обмундирования на 300 человек? Я своего мнения высказывать не стану, боясь, что русские люди выскажутся так, что неприлично опубликовать в газетах. Требую от вас только — дайте отчет в 13 миллионах народных денег и 550 полных комплектах обмундирования и явитесь на гласный суд. В противном случае вы — вор. Слащев.»

Орлов с остатками своего отряда присоединяется к бандам «зеленых», скрывавшихся в горах. Большевицкое подполье, надежды которого Орлов не оправдал (не выпустил политических заключенных из тюрьмы в январе), не поддерживало его, и, как пишет Макаров, «краснозеленые», то есть «зеленые» большевицкого толка, не имели связи с ним.

К Орлову, однако, в горах присоединялись укрывавшиеся в горах и деревушках дезертиры. Он изредка появлялся на Алуштинском шоссе, нападая на проезжающих и одиночных стражников. На более крупные предприятия он, по-видимому, не решался. Орлов терял популярность в рядах офицерства и в рядах тех политических и общественных кругов Крыма, которые возлагали на него какие-то надежды.

Оставил Орлова и его ближайший помощник кап. Дубинин, пытавшийся возвратиться в свой Марковский пех. полк, когда полк, в составе частей Добровольческой армии, эвакуированных в середине марта 1920 года из Новороссийска, прибыл в Крым. В книге «Марковцы в боях и походах…» на стр. 237 описывается «возвращение» в свой полк кап. Дубинина и его дальнейшая судьба: «Приказом 29 апреля ген. Врангель освобождал от всяких наказаний и ограничений по службе воинских чинов, не только перешедших из Красной армии, но и тех, кто был взят в плен, с оговоркой: если не оказывал сопротивления…»

В связи с этим приказом, Марковцев взволновало и возмутило «дело с кап. Дубининым… Будучи раненым, он эвакуировался в Крым, где примкнул к восстанию кап. Орлова, поднятому, как протест против беспорядков в тылу. Это восстание ген. Слащев не мог подавить, и только со вступлением в командование ген. Врангеля, ставшего твердо наводить порядки, восстание кап. Орлова потеряло свой смысл, и его отряд стал распыляться. Кап. Орлов, однако, продолжал скрываться, а кап. Дубинин вернулся к полк. Слоновскому и был зачислен в полк.

Несмотря на приказ ген. Врангеля, ген. Слащев тем не менее продолжал вылавливать „орловцев“. Это знал и ген. Кутепов, и полк. Слоновский. Ген. Кутепов приказал сохранять в полной тайне пребывание кап. Дубинина в полку и запретил куда-либо отправлять его. Но полк. Слоновский, соблазнившись предложением кап. Дубинина привести в полк человек до 150-ти „орловцев“, отправил его в Симферополь. Уже там, в хозчасти полка, стали собираться „орловцы“, как разведка ген. Слащева напала на след кап. Дубинина. Последнему оставалось ехать в полк, но по дороге он был схвачен „слащевцами“. Ген. Слащев, не снесшись с полк. Слоновским, несмотря на то, что кап. Дубинин был в марковских погонах, повесил его. Ген. Слащев все еще чувствовал себя полным хозяином Крыма и, не задумываясь, нанес оскорбление Марковцам. Досадно было еще и то, что 2й полк лишился значительного пополнения». Зная суть «восстания» кап. Орлова и ту роль, которую играл в этом позорном деле кап. Дубинин, трудно согласиться с заключением Марковцев, защищавших его и считавших его невинной жертвой «слащевцев». Когда Дубинин оставил Орлова, нам неизвестно, но можем предполагать, что это случилось после 29 апреля, то есть приказа ген. Врангеля, о котором упоминается в выдержке из книги «Марковцы…». Почти два месяца Дубинин был с Орловым после второго выступления и немного меньше после прибытия марковских частей в Крым. Невольно встают два вопроса: 1) почему Дубинин оставил Орлова? и 2) почему только после 29-го апреля? Потому ли, что он действительно честно раскаялся и честно желал присоединиться к полку (но почему так поздно?) Потому ли, что он разошелся с Орловым, не видя там больше тех возможностей, которые соединили их в начале? Или, наконец, по какой-либо иной причине, исполняя чье-то поручение?

22-го марта 1920 г. генерал Врангель вступил в командование Вооруженными Силами Юга России вместо ушедшего ген. Деникина. Приступив к ряду реорганизаций, ген. Врангель принял более серьезные меры по борьбе с зелеными и, в частности, с группой Орлова. Свободных сил было недостаточно, и борьба была сильно затруднена, тем более, что Орлов имел много друзей среди татарского населения, которые его поддерживали и снабжали необходимой информацией. Так он и прожил в горах до эвакуации нашей армии и прихода красных войск в Крым в начале ноября 1920 года. В результате, Орлов с остатками своего отряда спустился с гор и добровольно сдался в руки новой власти — красным.

1920 г. Красная конница в Крыму.

Что побудило Орлова добровольно отдать себя и свой отряд в руки красных? Амнистия, объявленная красными? Надо полагать, что он рассчитывал на то, что его услуги будут приняты во внимание, что он заслуживает снисхождения, ибо:

1) он не так давно вел игру с подпольщиками и не причинил им зла, хотя и не выполнил их предложения — освободить политических заключенных из Симферопольской тюрьмы; 2) был в «оппозиции» к командованию белой армии и даже арестовывал ее представителей; 3) отказался от активной борьбы с большевиками, покинув, вопреки приказу ген. Слащева, фронт; 4) несколько его ближайших сотрудников (кап. Дубинин, командир роты шт. — кап. Рубан и др.) были повешены по приговору военно-полевого суда в Джанкое; 5) на него распространяется «амнистия» по отношению к бывшим белым, объявленная большевиками.

Однако, расчеты Орлова оказались ошибочными, и Особый Отдел 4-й Красной армии по приговору своей «тройки» расстрелял Орлова. Вот как описывает один (Р.) из бывших в то время в Симферополе: «Отряд сошел утром с гор и выстроился перед женской гимназией на Дворянской улице, где помещался Штаб ЧОН’а — частей особого назначения 4-й советской армии. Вызвали братьев Орловых — Николая и Бориса — для заполнения анкет. Вошли они в здание (угол Дворянской и Губернской), братьев посадили в отдельные комнаты писать анкеты, и во время заполнения анкет им сзади в затылок были сделаны выстрелы, тела их были завернуты в рогожу и вывезены на грузовике, который выехал незаметно через ворота на Губернскую улицу. Отряд стоял до ночи, и, наконец, из ЧОН’а вышли и предложили расходиться по домам, Орловы не выйдут. К тому же матери, сестры и жены чинов отряда подошли к отряду, прося родных идти домой. Самые последние стойкие орловцы ушли домой к полуночи». Сведения эти, как пишет Р., были собраны Е. С. Орловой, женой кап. Н. Орлова.

Итак, выстрел сзади чекистом закончил последнюю главу «орловщины» или «орловского движения» и покончил с кап.

Николаем Орловым, доблестно начавшим свою воинскую карьеру на полях 1-й Мировой войны, продолжавшим ее в Добровольческой армии и, наконец, бесславно окончившим ее, изменив Белому движению, которому он в 1918–1919 годах посвятил столько своих сил.

Часть третья

Рассказ о капитане Орлове и «орловщине» был бы неполным, если бы мы не попытались анализировать все вышеизложенное и не сделали бы некоторых выводов и заключений. Был ли это «авантюризм и хлестаковщина»; было ли это «идейное движение», как думают некоторые;

Орлов, насколько представляют знавшие его люди, не выделялся умственными способностями, был в этом отношении, может быть, не выше среднего уровня. Однако, он отличался уже с ранних лет выдающимися физическими качествами: был сильно развит телесно, живой, могучая фигура, огромная сила. Был он также выдающимся футболистом в гимназические годы — это в то время, когда у нас футбол входил в моду — был героем всех энтузиастов футбола. Эти качества его отличали между всей учащейся молодежью, он чувствовал свое в этом превосходство, он был всегда там, где нужно было проявить силу. В эти моменты бывал он и жесток (это качество проявлялось у него и в последние годы). Популярность его в среде молодежи и вообще населения была большая. Физическое превосходство и необыкновенная популярность развили в нем самоуверенность, соединенную со страшным самолюбием, что при ограниченности в остальных качествах могло его легко свести с правильного пути. В то же самое время он, казалось, не обладал очень сильной волей — был довольно мягкого характера, и не требовалось много усилий, чтобы изменить его решение; он легко поддавался влиянию более сильного интеллекта и более сильной воли.

И вот, обладая такими качествами, волею судьбы и его популярности Орлову, вольно или невольно, пришлось принять на свои плечи большую задачу — организовать отпор большевизму в Симферополе и стать его руководителем. Он с полной энергией, с энтузиазмом взялся за это дело, популярность его сыграла огромную роль. Но обстоятельства были против него. Первая попытка отпора большевизму в январе 1918 года кончилась неудачно для него не по его вине. В конце того же года начатое им с такой энергией дело формирования полка было взято из его рук и передано другому для продолжения — командиром части, которую он с таким энтузиазмом и любовью формировал, был назначен другой, а ему была предоставлена второстепенная роль командира батальона. Самолюбие его было страшно затронуто — дальше он уже не мог проявлять себя активно, как он себе представлял. Это был первый удар для него, не считая неудачи в январе.

Пополнение и снабжение полка шло слабыми темпами, и складывалось впечатление, что штабы ничего не делают. «Жизнь его (ген. Боровского, ВА) и штаба не могло, поддержать авторитет командования, вызывала ропот…» — так характеризует ген. Деникин положение в Симферополе в начале 1919 года в книге «Очерки Русской Смуты». Огромный штаб занимается своими удовольствиями, офицерство ропщет, налегает на своего командира — Орлова, — и результат: рапорт командира полка, принявший в глазах штаба форму «бунта» или, как пишет ген. Деникин, «нечто вроде бунта». Это было первое серьезное недовольство командным составом, прибывшим из тыла.

Операции его батальона в Северной Таврии и полка на Перекопе оставили след на настроении Орлова. Не было того, что он ожидал.

Не оправившись морально после неудачи на Перекопе и отступления, Орлов отправлен в командировку в Екатеринодар в Штаб В. С. Ю. Р. в мае 1918 г. Здесь он еще больше соприкоснулся с тылом: о фронте, казалось ему, никто не думает, удовлетворяют свои потребности и только. Чувствовалось какое-то разложение тыла. Результат — разочарование, большое падение настроения и веры в благополучный исход Белого дела. Выраженное им в июле добровольное желание отправиться в Сибирь — покинуть им же созданный полк, в котором было много его друзей, к тому же уроженца Крыма — было, очевидно, проявлением его разочарования, раненого самолюбия и чувством неуверенности в себе.

Двухмесячное пребывание в Таганроге на полуэтапе в среде офицеров, ему подобных, с его же настроениями; наблюдение тыловой жизни в те дни, когда фронт истекал кровью, еще больше поколебали его веру в победу при таких обстоятельствах. Его слова ко мне, о которых было сказано раньше, — «будет обер-офицерская революция» — были, несомненно, плодом всех его наблюдений, обстоятельств того времени и, конечно, влияния лиц, с которыми он соприкасался. Возвратившись в Симферополь, оставшись не у дел, он был в таком состоянии, что слабый нажим на него более сильного характера мог легко вывести его из состояния неуверенности в состояние «бунта». Отступление армии, непосредственная угроза Крыму подтверждали предвиденное им, и все это подогревало его состояние. Встречаясь с друзьями и знакомыми офицерами, он делится с ними своими мыслями, встречает сочувствие среди молодежи, и это еще более убеждает его в актуальности его мыслей и в необходимости что-то делать. В это время судьба свела его с кап. Дубининым, который находился в Симферополе на излечении. О кап. Дубинине мы узнаем из книги «Марковцы…», «что он на всех произвел впечатление крайне мужественного начальника, владевшего своими подчиненными и собой, ни тени смущения, растерянности… В Дубинине всеми чувствовалась огромная моральная сила, и перед ней не устоял командир батальона кап. Слоновский». Князь Романовский определяет личность Дубинина так: «Очень сильная личность, причем точно мыслящая и отлично знающая, чего он хочет. Он импонировал всем своим существом». Конечно, перед человеком таких качеств не устоял и Орлов.

Орлов, уже морально разложившийся, сомневающийся, с ослабевшей волей, но желающий найти какое-то решение задачи, которая, казалось ему, стоит перед ним, попадает под влияние Дубинина и других лиц. Дубинин, «отлично знающий, чего он хочет», нашел в нем — в Орлове — подходящего человека: он, как человек сильной воли, сразу же подчинил волю Орлова себе. Было ли это в целях помочь Орлову в осуществлении его мыслей или во исполнение какой-либо директивы — это вопрос, но во всяком случае, не в пользу Белого дела. Дубинин сразу учел большую популярность Орлова в Крыму, которая была силой, привлекающей молодежь (офицеров и добровольцев). Дубинин полностью овладел Орловым.

Постепенно вокруг Орлова собирается группа его единомышленников, искренних и неискренних; образуется окружение, ободряющее его к каким-то шагам, для проведения которых в жизнь он не имел силы — силы физической. Руки его были связаны. Положение его было таково, что он даже не отказался связаться с подпольщиками— большевиками, которые, конечно, охотно пошли ему навстречу, желая, в свою очередь, использовать его в своих интересах. По всем признакам можно судить, что мысли Орлова — особенно очищение тыла — находили какое-то сочувствие как в среде военных, так и в среде населения. Это сочувствие еще больше поднимало его популярность и разжигало его самолюбие и самоуверенность. Теперь необходимо было что-то — может быть, случай, — что помогло бы развязать его руки, чтобы он мог получить силу.

Этот случай не заставил себя долго ждать!

«Конечно, пригласите Орлова! Он молод и очень популярен!» — Эти слова, сказанные князю Романовскому, решили все. Орлов, выслушав князя, сразу же согласился на формирование отряда. Как же он мог не согласиться, когда, он так долго и с таким нетерпением ждал этого момента, то есть получить в свои руки, и так легко и неожиданно, возможность приступить к осуществлению своих мыслей.

Авторитет и имя князя Романовского, поддержанный авторитетом ген. Слащева, конечно, повысили еще больше цену Орлова в глазах военных, не знавших его, и общественности. Получивши это, Орлов, как человек крайне самолюбивый и самоуверенный, поддержанный своими единомышленниками, видя доверие к себе, не чувствуя над собой сдерживающего начала, в сознании исключительной популярности, как говорится, «соскочил с нареза» и пошел по скользкому пути, приведшему его к печальному концу.

Анализируя выступления Орлова, первое в январе и второе в марте, бросается в глаза некоторое совпадение дат этих выступлений с активностью большевиков. 18-го января большевики повели наступление на Перекопе — на 23-е января был назначен захват власти большевиками в Севастополе (неудавшийся — 21-го арестованы зачинщики), а 22-го января Орлов выступил, желая захватить власть в Симферополе. Случайное ли это совпадение или нет? 11-го февраля большевики наступают опять — Орлов подчиняется и выходит ближе к фронту. Наконец, большевики наступают и прорываются у Перекопа в конце февраля — Орлов отказывается выступить на фронт. Опять таки — случайно ли это? По некоторым данным, приведенным раньше, можно предполагать, что все это не было случайным. Как нам кажется, решения Орлова, в январе уйти в горы, а в марте уйти в тыл (горы) — были в разрезе с планами красного командования, надеявшегося, что отряд Орлова откроет фронт. Можно полагать, что Орлов не решался на предательство — спровоцировать вооруженное столкновение в Симферополе или, открыв фронт, обратить оружие против вчерашних друзей и единомышленников.

Только что приведенные заключения как бы подтверждаются выводами большевицкого писателя Я. Шафира, который говорит:

«1) Тыл белогвардейцев в Крыму в конце декабря 1919 года и в январе, феврале и начале марта 1920 года был очень легко уязвим. Немногочисленный отряд, руководимый людьми, опытными в военном деле, в состоянии был сделать очень много для срыва последнего фронта добрармии.

2) К тому времени революционные организации такой силой не обладали. Не использовав подходящего момента, подпольные организации очутились в крайне тяжелом положении, и дальнейшая их работа по созданию „зеленой армии“ уже не могла иметь того значения, которое она имела бы, если бы эта армия создалась в начале 1920 года».

Большевики-подпольщики и ближайшее окружение Орлова, руководимое извне, просчитались в Орлове, полагая, что он слепо и полностью пойдет по указываемому ему пути. Полагаем, зная до известной степени Орлова, что в последний момент Орлов приходил в себя и старался уйти с неправильного пути, но вследствие своей недальновидности и неопытности попадал в худшее положение.

Разбирая поступок Орлова — «орловщину» — считаем необходимым кратко остановиться на обстоятельствах, которые также сыграли большую роль во всей этой эпопее.

Состояние тыла армии сыграло очень значительную роль. Уже в самом начале формирования Симферопольского Офицерского полка в конце 1918 года в Крыму была видна неспособность тыла организовать снабжение сравнительно небольших войсковых частей. Поведение чинов тыла, присланных, главным образом, из Екатеринодара, не отвечало обстановке. Это не было местное явление, однако. То же самое было, к глубокому сожалению, и на других частях фронта. Администрация, как военная, так и гражданская, не всегда, была на высоте — бюрократизм, взяточничество, грабежи и т. п. процветали и не пресекались в корне. С продвижением армии вперед в направлении на Москву тыл расширялся и, в упоении успехами, постепенно разлагался. Неожиданный крах фронта, тяжелое и быстрое отступление армий в ноябре и позже, приближение фронта к бывшему глубокому тылу, жившему до сих пор беззаботно под охраной армии, внесло еще большее расстройство в тылу. Характерен в этом смысле рапорт ген. Врангеля ген. Деникину от 9-го декабря 1919 года за № 010464, где он докладывает о положении на фронте Добровольческой Армии. То же самое было и на других фронтах. Капитан Орлов сам, собственными глазами видел это; фронтовое офицерство, испытавшее на себе тыловые порядки, не могло не соглашаться со взглядами Орлова, что тыл прогнил и должны быть приняты какие-то меры для оздоровления его.

Нельзя отрицать еще одно обстоятельство: это — недовольство молодого фронтового офицерства старшим — отсюда мысль об «обер-офицерской революции». Уже во время Великой войны, особенно в конце, можно было это наблюдать — старого кадрового офицерства осталось мало, на командных должностях, до командиров батальонов включительно, были офицеры военного времени — молодежь. В гражданскую же войну проявилось это недовольство особенно, ввиду особого характера войны. Большой процент старших офицеров был далеко не на высоте, не за отсутствием личной доблести, а потому, что они просто не смогли приспособиться к совершенно новой, особенной для них тактике, тактике чистой партизанщины, где личная инициатива, быстрота решений играли главную роль, решали дело. Стоит вспомнить имена молодых генералов Тимановского, Туркула, Манштейна и других. Ген. Деникин, оценивая действия ген. Слащева в Крыму на перешейках, говорит о нем, между иным: «…он обладал несомненными военными способностями, порывом, инициативой и решимостью. И корпус повиновался ему и дрался хорошо… Эта тактика (ген. Слащева), соответствовавшая духу и психологии армий гражданской войны, вызывала возмущение и большие опасения в правоверных военных…»

Указанные обстоятельства, несомненно, сыграли свою роль, почва для всяких вольных и невольных экспериментаторов была очень плодородна. Попади все дело в руки более опытного и твердого в политическом и военном отношениях человека, чем Орлов, положение Крыма в то время было бы катастрофическим, там более, что, как один из моих корреспондентов пишет, «симпатии всех, надо сказать правду, были на стороне Орлова».

«Все выступление от начала до конца имело характер неумной авантюры» — определяет ген. Деникин «дело Орлова». С этим определением, зная все происходившее, можно согласиться, но был ли Орлов авантюристом? Таковым он, по нашему мнению, не был. Обстоятельства сломили его волю, он, если можно так сказать, находясь в отчаянном положении, тяжело переживал происходящее, искал выхода, но найти его не мог — его кругозор был слишком ограничен. И в этот момент «пришли ему на помощь»: во-первых, случай, а во-вторых — те, кто ждали момента, чтобы внести смуту в тылу Белой армии. Они воспользовались его именем, его особой, его популярностью, достигли известного успеха и превратили все в авантюру.

Об идейности «орловского движения» говорить нельзя — это не было «движение», руководимое какой-то «идеей», это был «бунт» против сложившегося положения, использованный искусно большевиками, которым, само собой разумеется, он был на руку. Орлов оказался игрушкой в руках большевиков и, наконец, жертвой своего собственного неблагоразумия.

«Обер-офицерская революция» — под таким названием зародился в уме кап. Орлова план, который он пытался позже осуществить. Было ли его выступление «революцией»? Конечно, нет, тем более «обер-офицерской». Если и было недовольство в среде младших офицеров — «обер— офицеров», — то оно не было в такой степени, что могло выразиться в вооруженном неповиновении своим начальникам. В большинстве строевое молодое офицерство было патриотично и исполняло свой долг с самопожертвованием — многие тысячи павших молодых офицеров тому доказательство.

«Бунт», возглавленный кап. Орловым, если даже условно, с очень большой натяжкой, допустить его целесообразность (очищение тыла и усиление обороны армии), не мог быть оправдан ни тогда и не может быть оправдан сейчас. Со способом борьбы нельзя согласиться, учитывая положение фронта и общее политическое положение в те дни на Юге России. Не оправдали его и большевики, не помиловали его: он мог быть впоследствии опасен для них. «Орловщина по существу являлась контрреволюционной затеей», — заключает большевик Я. Шафир.

«„Бунт“ капитана Н. Орлова вошел в историю Белого Движения позорной страницей: начатый по мысли Орлова с благой целью, превратился в авантюру, и в результате пуля чекиста бесславно окончила жизнь честного и доблестного в свое время офицера, пошедшего по скользкому неправильному пути». В. Альмендингер.

Большой интерес представляют материалы созданной по приказу А. И. Деникина комиссии по делу о восстании капитана Орлова в Крыму под председательством генерал— лейтенанта А. С. Макаренко. Историки, разнящиеся в оценках выступления Орлова, единодушны в определении его как явления, уникального для истории Гражданской войны в России. Младшие офицерские чины подняли бунт против военачальников, обвинив их в развале тыла и измене идеалам добровольческого движения. Орловщина примечательна многими особенностями. Это и легкость, с которой бунтовщики брали крупные города Крыма; и широкое к ним сочувствие местного населения; наличие идеологии, хоть и весьма противоречивой; снисходительное на протяжении долгого времени отношение к орловцам со стороны военного руководства Крыма, позволившее всей этой эпопее растянуться на несколько месяцев. Немаловажным представляется значение Орловщины для окончательного падения авторитета главнокомандующего Вооруженных сил Юга России (ВСЮР) А. И. Деникина и передачи им власти П. Н. Врангелю.

Сразу после завершения первой части эпопеи Орлова 13 февраля 1920 г. приказом Деникина была организована комиссия с правами сенаторской ревизии для расследования дела о восстании Орлова, возглавил которую военный юрист Макаренко. Он и его ближайший помощник полковник Н. П. Украинцев по свежим следам провели детальное расследование обстоятельств мятежа. Доклад общего характера был составлен Макаренко и Украинцевым в апреле 1920 г., уже после окончательного разгрома отряда Орлова, и представлен Врангелю. Документ сохранился среди материалов фонда Р-5881 ГА РФ, воспроизводится с купюрами, с сохранением стилистических особенностей источника.

«Выступление кап. Орлова имело целью захват власти как в тылу, так и на фронте…»

В докладе генерал-лейтенанта А. С. Макаренко отслежен каждый шаг мятежников

…. Сведения о личности капитана Орлова, как они отразились в показаниях его родного брата поручика Бориса Орлова и ряда лиц, знавших его с детства, сводятся к следующему.

Капитан Орлов, 28 лет от роду, уроженец г. Симферополя, воспитанник местной гимназии. Выделяясь физической силой, Орлов с гимназических лет был коноводом местной молодежи. Мало развитой и честолюбивый, он привык подчинять себе своих сверстников. За «громкое поведение» был удален из одной из гимназий. В период первой революции (1905) отличился тем, что послал письмо к состоятельному лицу с требованием денег и с угрозами. После гимназии поступил в Варшавский ветеринарный институт, которого не кончил и прапорщиком отправился на войну. На войне был ранен, получил золотое оружие и Георгиевский крест и выслужился до чина штабс-капитана. В капитаны переименовался сам уже в период гражданской войны, по— видимому, за выслугу лет. В конце 17-го года по собственной инициативе сорганизовал в Симферополе группу офицеров, человек в 50–80, с которыми и отбил Ялту от матросов— большевиков. Захват Симферополя затем матросами прервал успехи кап. Орлова, и его отряд распылился до осени 18-го года. В октябре 18-го года с приездом в Крым представителя Добрармии организация кап. Орлова воскресла в виде 1го Симферопольского офицерского батальона, позже полка. Во главе этой части капитаном Орловым по приказанию командовавшего Крымско-Азовской армией были разбиты бандиты-большевики, занимавшие Евпаторийские каменоломни. Впоследствии, в феврале 1919 года, с той же частью кап. Орлов участвовал в Мелитопольской операции и по отступлении из-под Мелитополя в Крым в мае 19-го года ушел из полка и пребывал в тылу, с кратковременным возвращением в полк для сдачи отчетности, до момента призыва его к формированию добровольческих частей князем Романовским. Двукратный уход Орлова из полка, каждый раз совпадавший с наступлением периода боев для полка в связи с непродолжительностью вообще его службы в строю был причиной существования молвы об Орлове и не столь лестной, как выше отмечено…

Наличие, однако, слухов о том, что в полку не все благополучно… уже вышли за пределы полка, стали достоянием города. Слухи о том, что в Крымском полку что— то затевается, достигли и начальника уголовного розыска полк. Астраханцева, причем уже в виде конкретных данных, о коих он и сделал соответствующий доклад еще 4 января, сообщая о наличии заговора с целью «организации вооруженного восстания для захвата власти», душой какового заговора является кап. Орлов.

Одновременно полковник Астраханцев сообщил о наличии в 7-м запасном батальоне коммунистической ячейки, имеющей намерение убить ген. Слащева. Доклад этот вызвал предположение дать командировку кап. Орлову к ген. Шиллингу в Одессу по делам формирования крымских частей, а Крымский пехотный полк в его отсутствие ликвидировать отправкой на фронт. Ген. Слащевым была даже подписана соответствующая телеграмма, затем им же и уничтоженная с заявлением, что последствия этого он, ген. Слащев, берет на себя. Сведения о назревавшем выступлении полка кап. Орлова продолжали поступать в штаб корпуса и после 4 января, но им не было придано должного значения по причине, что в них не было «конкретных данных». Среди информаторов штаба корпуса были, несомненно, осведомленный офицер Крымского пехотного полка пор. Турчанинов, с мнением и авторитетом которого кап. Орлов, по-видимому, должен был считаться… 19 января пор. Турчанинов присутствовал в одной комнате с кап. Орловым и кап. Дубининым при чтении каким-то крестьянином двух прокламаций с обращением к гражданам: «Я, как представитель народа, прошу и даже требую…» В тот же день кап. Дубинин, обращаясь к начальствующим лицам отряда, долженствовавшего отправиться на фронт, сказал: «В тылу разруха и т. д. Вся вина на генералах, стоящих у власти, которые, издавая суровые приказы, пьют, развратничают и разрушают фронт, — их необходимо отстранить, а ген. Слащева, если он не изменит своего поведения, можно и повесить на основании его же приказа о пьянстве». А за день до этого кап. Орлов конфиденциально сообщил пор. Турчанинову, что, как только Юшуньские позиции будут сданы и войска ген. Слащева в связи с этим будут дезорганизованы, а сам Слащев будет бессилен, он, Орлов, объявит себя начальником гарнизона города Симферополя, вольет в отряд все части города, мобилизует интеллигенцию и даст бой противнику, причем в зависимости от удачи или прогонит большевиков за Перекоп, или же отойдет в горы и будет продолжать дело агитации.

«То, что произошло, имеет под собой твердую почву и глубокое основание. Катастрофическое разложение, в которое попала победоносная добровольческая армия, было подготовлено и создано теми лицами, которые стоя на ответственных постах, не только не препятствовали разрухе тыла, но питали и увеличивали ее. Взяточничество, хищения, недопустимая контрразведывательная „деятельность“, уголовный „розыск“, почти полное отсутствие забот об офицерах и солдатах, дерущихся на фронте, — все это подготовило почву для победы большевиков и подтачивало волю к борьбе, сопротивлению и победе в рядах не только добровольческой армии, но и других войск, ведущих борьбу с большевиками.

Молодое, энергичное, жаждущее блага и счастья родины офицерство с ужасом и болью в сердце смотрело на все это, и принуждено было молчать, терпеть и безропотно класть головы за ошибки и преступления других. Но чаша терпения наконец переполнилась. Для всех стало ясно, что если военный тыл не оздоровится — большевики неизбежно восторжествуют и на тех территориях, которые еще не находятся в их власти. Необходимо было или обречь на гибель Россию или же устранить от власти тех, кто, как я заявил в своем первом приказе, систематически разлагал тыл. Я и все молодое офицерство, тесно сомкнувшись вокруг меня в ряды, избрали второй путь… Если общество и его организации пойдут с нами рука об руку, то уже через несколько дней мы будем располагать такой могучей, дружной и сплоченной „армией порядка“, которой не будет страшна никакая большевистская сила».

Слащев — Орлову: требую ответа

Кап. Орловым в 10 час. 5 мин. [23 января] была получена телеграмма ген. Слащева: «Согласно вашему разговору с моим начальником штаба вы исполняете мои приказания. Между тем до сих пор не имею от вас донесений, освобождены ли пассажиры поезда генерала Чернавина. Еще хуже, что на телеграфной станции распоряжаются ваши, а не мои офицеры. Требую немедленного освобождения всех, удаления с телеграфа лиц, не уполномоченных начальником связи Крыма, предоставления мне следственного материала о вызвавших беспорядок арестованных вами лиц, и доложить мне, считаете ли вы возможным для офицера русской армии не исполнять приказание начальника обороны. Требую от вас немедленного ответа потому, что, как вы знаете, шутить я не люблю, а кровь пролить тех, которые даже не понимают, в чем дело, — мне до поры до времени не хочется. Ответьте мне на мой вопрос словом честного офицера, о чем вы ручались во вчерашней телеграмме. Жду ответа. Слащев».

На эту телеграмму кап. Орлов ответил по проводу: «Получил телеграмму. Генерал требует немедленного ответа. Доношу как честный русский офицер, что допустить на узел начальника связи не могу, так как до сих пор не знаю отношения Вашего превосходительства о случившемся. Отдать связь значит, возможно, вызвать кровавое столкновение одной армии путем направления отдельных частей против моей группы. Кровавые столкновения назревают в Севастополе, где поднялась аналогичная нам группа офицеров. В Ялте, где выпустили тюрьму и где татары поднимаются против Добрармии, в Евпатории, где только моим авторитетом смог удержать и предупредить стремление молодых офицеров расстрелять некоторых представителей власти. Сегодня ночью была попытка махновских представителей, неправильно понявших обстановку, завязать с нами сношения. Махновские банды, находящиеся на севере Евпаторийского уезда, собираются нанести удар в тыл войскам, стоящим на Перекопском фронте, между тем моя просьба о приезде кн. Романовского и полковника Дубяго не выполнена, по-видимому, из-за недоверия ко мне. Только немедленный их приезд может спасти положение, так как мы имеем сведения, что красные уже извещены о ненормальном положении нашего тыла. Доношу, что желаю искренно служить под командой вашей, как русского офицера, которого привык уважать, но имею группу, более сильную, чем весь фронт, и то, что решил сделать для блага родины в смысле очищения тыла и представления в ваше распоряжение большой военной силы для борьбы с красными, решение доведу до конца. Еще раз умоляю Ваше Превосходительство угрозами по моему адресу не обострять отношения к вам широких кругов офицерства, так как все мы думаем о благе родины и хотим добиться ее спасения. Кап. Орлов».

На этот доклад кап. Орлова ген. Слащев ответил: «Красные сегодня ночью наступали с фронта, а вы с тыла спасибо, даете им помощь. Требую немедленно расклеить по городу объявление о полном мне подчинении и ликвидации выступления, прислав одну из таковых мне специальным паровозом. Срок даю до 8 часов настоящего дня, причем немедленно освободить всех арестованных. Кн. Романовского вовсе не задержу заложником, он будет немедленно к вам отправлен. Шутить я не люблю, а если ослушаетесь — повешу. Полковника Дубяго не решаюсь послать, ибо не доверяю. Кн. Романовский выезжает».

После развала фронта, когда в 1918 году Крым был занят германскими войсками, капитан Гаттенбергер оказался с семьей в городе Ялте, где работал начальником ялтинской милиции и на её основе из офицеров-добровольцев он начал формировать офицерскую Ялтинскую роту, которая сразу же поступила в распоряжение генерала барона де Воде, представителя Добровольческой армии в Крыму. В декабре капитан Гаттенбергер получил приказ с двумя ротами отправиться в Симферополь и поступить на укомплектование Симферопольского офицерского полка, при котором был назначен командиром 2-го батальона.

14 сентября 1919 года на реке Синюха капитан Гаттенбергер покончил с собой при следующих обстоятельствах: Кавалерия махновцев наседала с трех сторон, и наконец, капитан Гаттенбергер и еще уцелевшая группа бойцов оказались окруженными со всех сторон. На требования махновцев «сдавайтесь, бело-бандиты» капитан Гаттенбергер крикнул: «Добровольцы не сдаются», слез с коня, двумя выстрелами из револьвера убил коня и третью пулю пустил себе в лоб. По поводу изложенного выше доклада кап. Орлова надлежит отметить, что ссылка его в докладе на наличие волнений в Севастополе и Ялте, по собственному признанию пор. Орлова, оказались провокационными…

В казармах Крымского конного полка стали собираться группы офицеров различных частей, готовые выступить в самом Симферополе против кап. Орлова. Конный отряд кн. Мамулова, высланный против ген. Май-Маевского, единогласно решил, по предложению кн. Мамулова, правильно оценившего настроения, перейти на сторону ген. Май-Маевского, что в тот же день и выполнил…

Бунтари уходят в горы

Кап. Орлов со своей стороны с отрядом, достигающим приблизительно 200 человек, удалился в горы и прибыл в Алушту к 3 февраля. На своем пути, по деревням, кап. Орлов созывал сходы, на которых обращался с призывом вступать в его отряд. Призывы его успеха не имели, за исключением деревни Мангулы, где к нему присоединилось человек 50. В обращении к крестьянам кап. Орлов говорил о том, что Симферополь занят большевиками и он идет против них. В Алуште кап. Орлов сменил коменданта города и взял в кассе лавки «Добрармия ее населению» 300 000 рублей, каковые затем и возвратил обратно.

6 февраля кап. Орловым была занята Ялта. Противодействие занятию кап. Орловым Ялты, оказанное по инициативе и распоряжениями ген. Покровского, успеха не имело. Как в течение всего пути, так в Алуште и в Ялте в отряде кап. Орлова поддерживался порядок. Вольноопределяющийся Вонсович, пытавшийся ограбить в Алуште у мужика сапоги, был в строю собственноручно застрелен шт. — кап. Дубининым. Целью прихода кап. Орлова в Ялту, по показанию ряда лиц, было желание пополнить свои ряды за счет татарского населения и офицеров местного гарнизона для дальнейшего движения на Севастополь. Кап. Орлов сам говорил начальнику уезда графу Голенищеву— Кутузову, что он будет «долбить» по городам Крыма и, арестовывая должностных лиц, накладывать на них печать. Однако сколько-нибудь заметной деятельности со стороны кап. Орлова в отношении вербования татар не устанавливается. Что же касается настроения местного офицерства, то таковое оказалось явно враждебным кап. Орлову.

В Ялте из распоряжений кап. Орлова может быть отмечено арест начальника гарнизона ген. Зыкова, изъятие из сумм комендантского управления миллиона рублей, впоследствии возвращенных им, изъятие из местного отделения государственного банка 5 миллионов рублей и выпуск воззвания, в котором, сообщая о приезде в Крым ген. Врангеля, он заявляет: «Это тот, с кем мы будем и должны говорить, это тот, кому мы верим все, это тот, кто все отдаст на борьбу с большевиками и преступным тылом. Да здравствует ген. Врангель, наш могучий и сильный духом офицер»… Во все время пребывания кап. Орлова в Ялте им велись переговоры как с ген. Шиллингом…, так и с ген. Слащевым, причем этим последним разговорам Орлов придавал наибольшее значение, и в связи с крушением его надежды на пополнение в Ялте явно радовался, когда получил от ген. Слащева прощение и разрешение вернуться в Симферополь.

Развязка

Обращаясь к характеристике выступления кап. Орлова с точки зрения политической, надлежит указать, что первоначально оно было принято за движение монархическое, возглавляемое кн. Романовским. Так, начальник особой части Крыма шт. — кап. Короватский показывает, что группа лиц вела переговоры с кн. Романовским о восстановлении монархии в России и что кн. Романовский согласился принять на себя организационную работу по части формирования добровольческих частей. Показание шт. — кап. Короватского не нашло однако себе никаких подтверждений.

Больше имеется указаний на то, что организация кап. Орлова была организацией большевистской. Так, полк. Астраханцев еще в первом своем докладе ген. Слащеву обращает внимание на связь организации кап. Орлова с революционными группами. В показании своем он указывает на то, что в составе отряда формируется большевистская ячейка, во главе которой стоял офицер Гетман. Были выпущены во время орловского выступления и явно большевистские прокламации, однако, при наличии всех этих данных представляется наиболее вероятным, что выступление кап. Орлова, несомненно, бывшее на пользу красным, по существу своему не было большевистским, но дало повод большевистским организациям попытаться использовать его в своих целях.

На основании всего вышеизложенного, я полагаю по делу может почитаться установленным, что выступление кап. Орлова имело целью захват власти как в тылу, так, при удаче, и на фронте. Что касается покинутия кап. Орловым во главе полка фронта 3 марта сего года, то это преступление, не находясь в тесной связи с выступлением его 22 января в городе Симферополе…, как по очевидности, так и по свойству своему относится к ведению военно-полевой юстиции.

В виду сего я, принимая во внимание лежащую на каждом начальнике обязанность в случае открытого неповиновения или возмущения принудить не исполняющих свой долг к повиновению силой или оружием, причем начальник, не принявший всех мер для прекращения беспорядка, подлежит ответственности по 145 ст. кн. XXII С. В. П., за бездействие власти, в настоящем случае намечается возможность обвинения по таковой статье генерала Слащева, лейтенанта флота кн. Романовского и адъютанта штаба корпуса поручика Махнова, которые, зная о готовившемся выступлении капитана Орлова во главе вверенного ему полка для захвата вооруженной силой власти, не приняли мер к своевременной ликвидации подготовлявшегося выступления.

Так, по результатам расследования, было заведено дело на начальника Крымского корпуса ген. Слащёва, уволенного в эмиграции из белой армии, а единственный представитель Дома Романовых в рядах добровольцев герцог Лейхтенбергский, вокруг которого плелись монархические заговоры в Крыму продолжал общение с ген. П. Врангелем.

Барон П. Врангель и герцог Лейхтенбергский 2.07.26 г.

«С ноября 1920 года по конец 1921 года в Крыму физически уничтожались все „классовые враги“ советского государства, оставшиеся на полуострове после эвакуации армии Врангеля. Известный писатель, участник этих событий И. Шмелев, ссылаясь на материалы союзов врачей Крыма, оценивает число жертв террора в 120 000 человек. Редактор „Нового Журнала“ Роман Гуль в одной из глав своей книги „Я унес Россию…“» (Сент. 1978)

Самое же главное заключается в том, что репрессии против белогвардейцев и бандитов в Крыму нельзя оценивать вне общей военно-политической ситуации на полуострове. Врангель и его генералы рассматривали уход своей армии в Константинополь как временное отступление и уже весной 1921 года планировали высадку в Крыму. Не будем забывать, что в 1920–1922 годах в Проливной зоне находился огромный флот Антанты, превышавший по тоннажу и боевой мощи весь российский военный флот на 1 августа 1914 года. Там же дислоцировалось около 150 тыс. солдат Антанты. Корабли Англии и Франции постоянно курсировали в Черном море у берегов Советской России. Периодически они топили советские военные и торговые суда. Если бы руководство Антанты отдало приказ, то за неделю на побережье Крыма мог быть высажен 200-тысячный десант из врангелевцев и солдат Антанты. А тем временем по всему Крыму действовали бандформирования. Собственно, и при Врангеле большая часть полуострова контролировалась повстанцами разного толка. Среди них были и сторонники советской власти — Повстанческая армия под командованием Александра Мокроусова; зеленые, то есть попросту бандиты и дезертиры из белой армии; отряды татарских националистов и около 3 тыс. «белых партизан» капитана Орлова. Капитан Николай Орлов, кадровый офицер и уроженец Крыма, в феврале 1920 года восстал против барона Врангеля. Потерпев неудачу, он увел остатки своих сторонников в горы. После прихода красных капитан Орлов явился к ним со своими сторонниками. Фрунзе назначил его командовать отрядом по борьбе с бандитизмом.

Михаил Фрунзе во главе армии освободившей Крым.

Орлов мог помочь красным, поскольку хорошо знал леса и горный Крым. Однако симферопольские подпольщики написали на него кучу доносов. И в итоге Орлов был арестован чекистами и расстрелян. Кстати, оные «подпольщики» написали десятки доносов и на командиров Повстанческой армии Ивана Папанина, Павла Макарова (бывшего адъютанта генерала Май-Маевского) и на самого Мокроусова. К сожалению, у нас до сих пор совершенно секретны имена доносчиков, и страна не знает имен своих «героев». А ведь именно Мокроусов, Папанин и Макаров сыграли важную роль в борьбе с бандитами в Крыму в конце 1920–1921 годах. К концу 1921 года с бандитизмом в Крыму было в основном покончено, а окончательно — к середине 1922 года. Советская Россия послала турецкому генералу Мустафе Кемалю 300 орудий, 200 пулеметов, 2 т золота и военных специалистов. Мустафа (будущий Ататюрк) в 1923 году выставил Антанту и врангелевцев из Проливной зоны. Ну а в 1928 году на площади Таксим в самом центре Стамбула был воздвигнут памятник Мустафе Кемалю и его соратникам. Рядом с медным генералом стоят маршал Климент Ворошилов и разведчик Семен Аралов.

Так был спасен Крым. Но не стоит забывать о тоннах золота, а главное, о русской Карской области — плате Мустафе Кемалю за избавление Крыма от угрозы Антанты и ее марионетки барона Врангеля.

1. В. А. Оболенский «Крым при Деникине» 1918 г.

2. Монастырев, Н. А. «Записки морского офицера».

3. Н. Росс. «Врангель в Крыму».

4. Генерал Слащёв-Крымский «Требую суда общества и гласности». Константинополь 1921 год.

5. П. В. Макаров «Адъютант Май — Маевского» 1929 год.

6. В. Альмендингер ж. «Вестник первопоходника» 59–64.

Content

Юрий Зеленин
«Орловщина» — восстание в Белом Крыму, 1920

Орловщина

2. Генерал Яков Слащёв-Крымский

Адъютант Его Превосходительства

Генерал-бандит и танки

Контакт с Орловым

Провал

Побег из крепости

Часть третья

Слащев — Орлову: требую ответа

Бунтари уходят в горы

Развязка