Никки Эрлик

Когда порвется нить

Информация от издательства

На русском языке публикуется впервые

Эрлик, Никки

Когда порвется нить / Никки Эрлик; пер. с англ. В. Гордиенко. – Москва: Манн, Иванов и Фербер, 2023. - (Романы МИФ. Один момент – целая жизнь).

ISBN 978-5-00195-780-5

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Nikki Erlick, 2022

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2022

Посвящается моим бабушке и дедушке, с любовью и благодарностью

Скажи мне, что ты собираешься сделать со своей единственной сумасбродной и драгоценной жизнью?

Мэри Оливер. Летний день

Трудно представить себе время до них, мир, в который они еще не пришли.

Но когда их только обнаружили в марте, никто и вообразить не мог, что делать с этими странными маленькими коробочками, которые появились вместе с весной.

Любая другая коробка на каждом этапе жизни имела четкое значение, предполагала определенный порядок действий. В обувной коробке лежала новая блестящая пара туфель, которую полагалось надеть в первый школьный день. Коробки с красной лентой, концы которой были искусно завиты с помощью ножниц, предназначались для подарков. А еще были крошечные футляры для заветного украшения с бриллиантом и большие картонные коробки для переезда, заклеенные скотчем, подписанные от руки и загруженные в грузовик. Даже тот последний ящик, покоящийся под землей, крышка которого, закрытая однажды, никогда не будет открыта, – тоже коробка.

Все они казались знакомыми, понятными, даже ожидаемыми. У каждой свое предназначение и место, они удачно вписывались в привычный образ жизни.

Но эти коробки были другими.

Они появились в начале месяца, в обычный день, под обычной луной, слишком рано, чтобы свалить все на мартовское равноденствие.

И пришли ко всем – ко всем сразу.

Миллионы и миллионы маленьких деревянных сундучков – по крайней мере, такими они казались на вид – появились за одну ночь в каждом городе, в каждом штате, во всем мире.

Шкатулки обнаружили на аккуратно подстриженных газонах в пригородах, между живыми изгородями и первыми цветами гиацинта. Они стояли в городах на хорошо утоптанных половиках рядом с дверями, через порог которых десятилетиями переступали жильцы. Они опускались в теплый песок возле шатров в пустыне и ждали адресатов возле одиноких домиков на берегу озера, собирая росу под дуновением ветра с воды. В Сан-Франциско и Сан-Паулу, в Йоханнесбурге и Джайпуре, в Андах и на Амазонке не осталось ни одного места и человека, которого не отыскали бы коробки.

Было что-то одновременно успокаивающее и тревожное в том, что каждый взрослый человек на Земле вдруг, казалось, приобщился к одному и тому же сюрреалистическому опыту: вездесущность коробок несла одновременно и ужас, и облегчение.

Во многих отношениях это общий опыт. Коробки были практически идентичны. Все темно-коричневые с красноватым оттенком, прохладные и гладкие на ощупь. И на каждой на родном языке получателя было начертано простое, но загадочное послание: «Мера твоей жизни лежит внутри».

Внутри каждой лежала нить, скрытая серебристо-белым лоскутом тонкой ткани, так что даже те, кто поднимал крышку, получали возможность дважды подумать, прежде чем посмотреть, что под ней находится. Как будто сама коробка предупреждала адресата, пытаясь защитить от наивного желания немедленно сорвать обертку. Как будто она просила остановиться, обдумать следующий шаг. Потому что назад пути не будет.

В сущности, коробки различались только по двум пунктам.

На каждом маленьком сундучке было написано имя адресата, и все нити под лоскутками ткани были разной длины.

Но когда в марте этого года прибыли первые посылки, вызвавшие страх и неразбериху, никто не понял, о какой «мере» шла речь.

По крайней мере, пока.

Весна

НИНА

Когда коробка с ее именем появилась у двери, Нина еще спала в своей постели, ее веки слегка подрагивали, пока дремлющий разум боролся с тяжелым сном. (Она снова оказалась в школе, учительница требовала показать ей сочинение, которое Нине не задавали.) Это был привычный кошмар для склонной к стрессам личности, но он не шел ни в какое сравнение с тем, что ожидало Нину в мире бодрствования.

В то утро Нина проснулась первой, как обычно, и сползла с матраса, оставив Мору подремать. Она проскользнула в кухню, все еще в клетчатой пижаме, и включила конфорку под пузатым оранжевым чайником, который Мора прошлым летом нашла на блошином рынке.

В этот ранний час в квартире всегда было восхитительно тихо, тишину нарушало лишь редкое шипение капель, срывающихся с крышки чайника и падающих на слабое пламя горелки. Позже Нина задалась вопросом, почему в то утро она не услышала никакого шума. Ни криков, ни сирен, ни бормотания телевизоров – ничего, что могло бы предупредить о хаосе, который уже разворачивался за пределами ее дома. Если бы Нина не включила телефон, то, возможно, смогла бы еще немного побыть в тишине, наслаждаясь временем незнания.

Вместо этого она села на диван и посмотрела на экран своего телефона – так она начинала каждое утро, рассчитывая прочитать несколько писем и пролистать новости, прежде чем у Моры прозвенит будильник и они начнут спорить о том, что приготовить на завтрак: яичницу или овсянку. Нина работала редактором, и ей всегда нужно было быть в курсе событий, но с каждым годом количество информационных приложений и изданий росло, и иногда Нину одолевала мысль о том, что она может потратить всю жизнь на чтение и все равно что-то упустит.

В то утро ей даже не удалось приступить к чтению. Едва разблокировав главный экран, Нина поняла: что-то не так. Высветились сразу три пропущенных звонка от друзей, а сообщения копились уже несколько часов, в основном от ее коллег-редакторов в групповом чате.

ЧТО ПРОИСХОДИТ?!

Все получили?!

Они ВЕЗДЕ. То есть повсюду в мире.

Чертова ХРЕНЬ.

Надпись настоящая?

НЕ открывать, пока не узнаем подробностей.

Но внутри просто нитка, верно?!

У Нины перехватило дыхание, голова закружилась, пока она по кусочкам собирала слухи о произошедшем. Она прочла сообщения в одной социальной сети, потом в другой – везде одно и то же: короткие возгласы, вопросительные знаки и паника. Попадались и фотографии. Сотни пользователей опубликовали фото маленьких коричневых коробок у своих дверей. И не только в Нью-Йорке, где она жила. Повсюду.

Нина смогла разобрать надпись на нескольких фотографиях. «Мера твоей жизни лежит внутри». Что, черт возьми, это значит?

Ее сердце билось тревожно, быстро, в такт роящимся в голове вопросам. Большинство пользователей в интернете, столкнувшись с непонятным посланием на коробке, быстро пришли к единому страшному выводу: что бы ни таилось внутри, оно утверждало, что знает, как долго продлится ваша жизнь. Время, отведенное человеку на земле некими силами.

Нина уже собиралась закричать и разбудить Мору, когда поняла, что они, должно быть, тоже получили такие коробки.

Она выронила телефон на диван, разжав дрожащие пальцы, и встала. Пошатываясь, Нина подошла к входной двери их квартиры, глубоко вздохнула и заглянула в глазок. Однако пол она не увидела и потому медленно отперла двойной замок и робко открыла дверь, как будто по ту сторону ждал незнакомец с просьбой впустить его.

Коробки были там.

Они стояли на половичке с цитатой Боба Дилана, с которым Мора отказалась расстаться, когда переехала к Нине. «Будь гибче или уходи, чувак».

Возможно, Нина предпочла бы что-нибудь попроще, например нейтральный решетчатый коврик, но эта цитата всегда вызывала у Моры улыбку, и спустя несколько недель Нина тоже ее полюбила.

На коврике, закрывающем большую часть синей надписи, стояла пара деревянных сундучков. По одному для каждой.

Нина оглядела коридор и увидела, что точно такая же коробка ждет их соседа из квартиры 3Б, пожилого вдовца, который выходил только раз в день, чтобы выбросить мусор. Не предупредить ли старика? Но что она ему скажет?

Нина все еще смотрела на коробки у своих ног, слишком взбудораженная, чтобы прикоснуться к ним, и слишком потрясенная, чтобы уйти, когда свисток чайника вывел ее из ступора и напомнил: Мора еще ничего не знает.

БЕН

Когда появились коробки, Бен тоже спал, только не дома.

Он скорчился на узком сиденье в экономклассе, зажмурив глаза, чтобы спастись от мерцания ноутбука соседа, в то время как миллионы коробок, словно туман, проносились над страной в тридцати шести тысячах футов под ним.

Трехдневная архитектурная конференция в Сан-Франциско завершилась вчера вечером, и он успел на полночный рейс до Нью-Йорка прежде, чем до залива долетели первые ящички. Его самолет отправился незадолго до полуночи с Западного побережья и приземлился сразу после восхода солнца на Восточном, поэтому никто из пассажиров, равно как и экипаж, не знал о том, что произошло в эти ночные часы полета.

Но когда сигнал «Пристегнуть ремень безопасности» выключился, а мобильные телефоны путешественников разом включились, они мгновенно обо всем узнали.

В здании аэропорта вокруг гигантских телеэкранов собрались толпы людей: каждая телекомпания предлагала свой вариант развития событий.

ТАИНСТВЕННЫЕ КОРОБКИ ПО ВСЕМУ МИРУ.

ОТКУДА ОНИ ВЗЯЛИСЬ?

КОРОБКИ ЯКОБЫ ПРЕДСКАЗЫВАЮТ БУДУЩЕЕ.

ЧТО НА САМОМ ДЕЛЕ ОЗНАЧАЕТ ВАША НИТЬ?

Все предстоящие рейсы были отложены.

Мужчина, стоявший рядом с Беном, пытался успокоить троих детей, одновременно споря с кем-то по телефону.

– Мы только что приехали! – воскликнул он. – Что нам делать? Возвращаться?

Делового вида женщина, уставившись в свой айпад, принялась громогласно информировать пассажиров о последних новостях в интернете.

– Очевидно, они пришли только взрослым, – объявила она вслух, не обращаясь ни к кому в особенности. – Дети их пока не получали.

Но большинство вокруг кричали в телефоны один и тот же вопрос:

– Я тоже получил?

Бен прищурился на неоновые экраны над головой: его глаза были сухими и болели после тревожного сна. Полет для него всегда был похож на прыжок во времени, часы в самолете существовали вне нормального континуума жизни внизу. Но никогда прежде он не выходил так резко из одного мира и не возвращался в другой.

Направляясь к аэроэкспрессу, чтобы добраться до метро, Бен набрал номер своей девушки, Клэр, но она не взяла трубку. Тогда он позвонил домой, родителям.

– Мы в порядке, все хорошо, – заверила его мама. – Не беспокойся о нас, просто возвращайся целый и невредимый.

– Но вы их получили? – спросил Бен.

– Да, – прошептала мать, как будто кто-то мог подслушать. – Твой отец пока положил их в шкаф, в коридоре. – Она помолчала. – Мы их еще не открывали.

Метро в городе было совершенно пустым, несмотря на утренний час пик, и это бросалось в глаза. Кроме Бена, зажавшего между коленями небольшой чемодан, в вагоне набралось всего четверо пассажиров. Неужели никто не собирался на работу?

Вероятно, это объяснялось чувством самосохранения. Всякий раз, когда на город обрушивалось нечто страшное и неожиданное, нервные ньюйоркцы избегали метро. Мало что может оказаться худшей ловушкой, чем вагон поезда под землей, лишенный воздуха.

Остальные пассажиры сидели тихо, далеко друг от друга и напряженно уставившись в экраны телефонов.

– Это просто маленькие коробочки, – сказал сидящий в углу мужчина. Бену показалось, что он чем-то обкурился. – Незачем сходить с ума!

Ближайший к нему человек отодвинулся.

Затем мужчина начал петь, размахивая руками, будто в бреду, дирижируя невидимым оркестром.

– Маленькие коробочки, маленькие коробочки, маленькие коробочки из тики-таки…

Только тогда, слушая хриплый голос незнакомца и жутковатую мелодию, Бен по-настоящему забеспокоился.

Внезапно встревожившись, он сошел на следующей станции «Центральный вокзал» и помчался вверх по ступенькам, радуясь, что снова оказался на улице, в привычной толпе. В огромном здании вокзала было гораздо больше народу, чем в метро: десятки людей садились на пригородные поезда. «Куда они все едут? – подумал Бен. – Неужели действительно верят, что за городом отыщется ответ на загадку ящиков с нитками?»

Возможно, они просто торопились к родным.

Бен замедлил шаг и остановился у входа на пустой перрон, пытаясь разобраться в нахлынувших мыслях. Примерно четверть из окружавших его пассажиров несли под мышкой коричневые коробки, и он догадался, что еще больше ящичков наверняка спрятано в рюкзаках и сумочках. Бен почувствовал удивительное облегчение, оттого что не был дома, когда пришла его коробка, не храпел беспечно в постели, отделенный от вторгшейся в его жизнь посылки лишь позорно тонкой стенкой. Он не был в то утро дома, и коробка, казалось, не так сильно на него повлияла.

В обычный день на станции можно было встретить толпы туристов, которые бродили кругами, слушая аудиогиды, и рассматривали знаменитый расписной потолок. Но сегодня никто не останавливался и не поднимал взгляд вверх.

Однажды в детстве мать Бена указала ему на росписи, на выцветшие золотые созвездия, по очереди рассказывая про каждый знак зодиака. Она ли объяснила ему, что звезды специально нарисованы задом наперед? Что на них нужно смотреть с точки зрения божественной, а не человеческой. Бен всегда считал, что это просто отговорка, красивая история, придуманная в оправдание чьей-то ошибки.

– Мера твоей жизни лежит внутри, – выкрикивал в микрофон заметно расстроенный мужчина. – Никто не знает, что это значит! Так откуда же знать об этом мне?

«Мера твоей жизни лежит внутри». Бен узнал достаточно от незнакомцев в аэропорту и из сообщений, прочитанных в метро, чтобы понимать: именно эти слова написаны на коробках. Загадке было всего несколько часов, но некоторые уже интерпретировали послание, утверждая, что нить внутри коробки предсказывала продолжительность вашей жизни.

«Но разве это в самом деле возможно?» – подумал Бен. Это означало бы, что мир перевернулся, как потолок над ним, и люди теперь видят жизнь с точки зрения Бога.

У Бена закружилась голова, и он прислонился к прохладной стене. Именно тогда он вспомнил о турбулентности в середине полета, которая заставила его проснуться: самолет тогда вздрогнул, и напиток на столике соседа чуть не расплескался. В тот момент что-то ненадолго всколыхнуло атмосферу планеты.

Позже Бен узнает, что коробки появились не одновременно на всем земном шаре, а в темное время суток, когда в том или ином месте наступала ночь. Но тогда, стоя на Центральном вокзале, когда подробности предыдущего вечера оставались туманными, Бен не мог не задаться вопросом: не ознаменовало ли это изменение в атмосфере момент появления коробок на земле?

НИНА

Нина не хотела открывать коробку.

Она читала новости, как всегда. Просматривала «Твиттер» в поисках новых сообщений. И говорила себе, что просто работает, как обычно. Но она не просто искала сюжеты.

Она искала ответы.

В интернете строили теории, чтобы объяснить необъяснимое происхождение ниток: они варьировались от Божьего послания до тайного правительственного агентства и инопланетного вторжения. Некоторые из самых закоренелых скептиков обратились к духовным или сверхъестественным мотивам, стремясь оправдать появление этих крошечных коробочек – всего шесть дюймов шириной и три дюйма толщиной – на каждом пороге по всему миру. Даже те, кто был лишен жилья и устраивал свой ночлег на улицах, даже кочевники и путешествующие автостопом – все они проснулись в то утро, обнаружив ожидавшие их сундучки, возникшие там, где накануне вечером люди преклонили голову.

Но очень немногие поначалу согласились бы поверить в то, что нити и правда могут указывать на продолжительность жизни человека. Слишком страшно было представить себе существо, обладающее таким неестественным всеведением, и даже тем, кто исповедовал веру во всезнающего Бога, было трудно понять, почему Его поведение спустя тысячи лет вдруг так резко изменилось.

Но коробки продолжали приходить.

После того как первая волна посылок одарила всех людей двадцати двух лет и старше, каждый новый восход солнца приносил коробку и нить каждому, кому в этот день исполнялось двадцать два, знаменуя вступление во взрослую жизнь.

А потом, ближе к концу марта, начали распространяться новости. Они разносились всякий раз, когда предсказания нити сбывались, особенно когда получившие короткую нить неожиданно умирали. В ток-шоу рассказывали о скорбящих семьях совершенно здоровых молодых людей, которым не исполнилось и тридцати лет, получивших короткие нити и погибших в результате несчастных случаев; радиопередачи брали интервью у пациентов в больницах, которые потеряли всякую надежду на выздоровление, но потом получили длинные нити и внезапно обнаружили, что выбраны кандидатами на испытания новых лекарств и методов лечения.

И все же никто не нашел веских доказательств, что эти нити были чем-то большим, чем самые обычные нитки.

Несмотря на бурлящие слухи, на растущее количество свидетельств, Нина все не решалась посмотреть на свою нить. Она считала, что они с Морой не должны открывать коробки, пока не разберутся в происходящем. И даже не хотела держать их в квартире.

Но Мора была более авантюрной и импульсивной.

– Да ладно, – простонала она. – Ты боишься, что они загорятся? Или взорвутся?

– Я понимаю, тебе смешно, но никто на самом деле не представляет, что может произойти, – сказала Нина. – Что, если это вроде тех рассылок сибирской язвы в массовом масштабе?

– Я не слышала, чтобы кто-то заболел, открыв их.

– Может, пока оставим их на пожарной лестнице?

– Оттуда их могут украсть! – предупредила Мора. – По крайней мере, голубиным дерьмом их точно облепит.

В конце концов они решили хранить коробки под кроватью и ждать новостей.

Но именно ожидание не давало Море покоя.

– А вдруг это правда? – спросила она у Нины. – Все правда насчет «меры твоей жизни»?

– Этого просто не может быть, – настаивала Нина. – Ни одна наука не объясняет, как какой-то кусок нитки может знать будущее.

Мора торжествующе посмотрела на подругу.

– Разве все в этом мире можно объяснить фактами или наукой?

Нина не нашлась что ответить.

– А что, если эта коробка действительно скажет, сколько мы проживем? Боже мой, Нина, неужели тебя не мучит любопытство?

– Конечно, мучит, но любопытство не означает, что нужно в это слепо верить. Либо это неправда и не стоит нервничать по пустякам, либо это правда и мы должны быть абсолютно уверены в том, как хотим поступить. Открыв коробку, можно испытать сильную боль.

Когда Нина собралась со своими коллегами-редакторами и несколькими репортерами за столом в конференц-зале, чтобы обсудить предстоящий номер журнала, главный политический корреспондент произнесла то, о чем думали все.

– Думаю, теперь нам придется все отбросить и начать заново.

Изначально в выпуске планировали напечатать серию интервью с кандидатами в президенты, после того как зимой большинство из них объявили о своих предвыборных кампаниях. Но события марта затмили всякий интерес к президентской гонке, которая вдруг стала совершенно неважной.

– Написать нужно о нитях, верно? – спросил репортер. – Все только об этом и говорят, так что это должно быть нашей главной темой. До выборов еще полтора года. Кто знает, каким будет мир к тому времени?

– Я согласна, но если у нас нет фактов, то мы рискуем просто добавить шума, – сказала Нина.

– Или страха, – добавил кто-то.

– Все и так напуганы, – вмешался один из авторов. – Некоторые пытались проверить записи на камерах наблюдения в ночь, когда появились коробки, но никто не смог рассмотреть, что произошло. Возникает что-то вроде тени, а потом, когда изображение проясняется, коробка уже на месте. Это безумие.

– Коробки до сих пор не пришли тем, кому меньше двадцати двух, верно? Это самые молодые адресаты, насколько я слышал.

– Да, мне тоже так кажется. Есть какая-то несправедливость в том, что дети не освобождаются от смерти, а просто не знают о ее приходе заранее.

– Ну, мы до сих пор не знаем наверняка, что нити предсказывают время смерти, – донесся еще один голос.

– В сущности, мы в таком же неведении, как и все остальные. – Корреспондент поднял руки будто в знак поражения. – Проще всего было бы опросить как можно больше людей, узнать, что они предпринимают, собираются ли строить бункеры, страшась апокалипсиса, или просто не обращают внимания на коробки.

– Я читал о парах, которые расстались из-за разных взглядов по поводу этих нитей.

– Мы журнал новостей, а не сплетен. И я думаю, что у большинства читателей достаточно своих бед, им ни к чему читать о чужих, – сказала Нина. – Людям нужны ответы.

– Если ответов нет, не в наших силах их придумать, – Дебора Кейн, главный редактор, говорила тем же спокойным тоном, что и всегда. – Однако читатели имеют право знать, что предпринимают в этой связи их лидеры, – и об этом мы рассказать можем.

С момента появления первых коробок правительственные учреждения всех уровней по всему миру вполне предсказуемо столкнулись с бешеным натиском телефонных звонков.

Уже через несколько дней группа финансовых лидеров из Федеральной резервной системы и МВФ, а также представители самых влиятельных банков и транснациональных корпораций немедленно собрались, чтобы принять решения для укрепления мировой экономики, надеясь, что привычная комбинация методов – снижение процентных ставок, налоговые льготы, льготные кредиты банкам – сможет предотвратить нестабильность, вызванную совершенно незнакомой угрозой.

В то же время политики, столкнувшись с растущим числом вопросов, пришли за ответами к ученым. А поскольку ящики появились по всему миру, ученые обратились друг к другу.

В больницах и университетах на всех континентах образцы нитей подвергались химическому анализу, одновременно ученые проверяли, из какого материала сделаны сами коробки, так похожие внешне на красное дерево. Но ни одно из веществ не совпало ни с одним из известных в базах данных лабораторий. И хотя нити напоминали обычные волокна, они были удивительно упругими, и их невозможно было разрезать даже самыми острыми инструментами.

Разочарованные отсутствием выводов, лаборатории попросили помощи добровольцев, получивших нити разной длины, для сравнительного анализа состояния здоровья. После серии медицинских тестов ученые забеспокоились по-настоящему. В некоторых случаях они не могли найти никакой заметной разницы между здоровьем коротконитных и длиннонитных, как их вскоре стали называть. Но в других случаях анализы многих людей с короткими нитями показали плачевные результаты: необнаруженные опухоли, непредвиденные сердечные заболевания, невылеченные болезни. Хотя подобные медицинские проблемы наблюдались и у испытуемых с длинными нитями, отличия были очевидны: у них заболевания были излечимыми, а у обладателей коротких – нет.

Одна за другой, будто падающие костяшки домино, все лаборатории мира подтвердили это наблюдение.

Длиннонитные жили дольше, а коротконитные быстро умирали.

Пока политики призывали избирателей сохранять спокойствие и поддерживать привычный порядок, международное исследовательское сообщество первым столкнулось с новой реальностью. И неважно, сколько было подписано соглашений о неразглашении: нечто столь грандиозное скрыть было невозможно. Через месяц правда начала просачиваться сквозь трещины в стенах лабораторий, собираясь в небольшие лужицы знаний, которые со временем превратились в бассейны.

Через месяц люди поверили.

БЕН

– Итак, вы всерьез верите, что эти нити – своего рода спасательный круг? И они сообщают нам, сколько мы проживем? – спросила женщина, вскинув брови. – Вам не кажется, что это бессмыслица?

Бен сидел в углу кофейни, изучая чертежи последнего проекта своей фирмы: они разрабатывали новый научный центр для университета на севере штата. Еще в феврале Бен неотрывно размышлял об этой грандиозной стройке, представляя будущих студентов, которые когда-нибудь станут учиться и работать в новых аудиториях и лабораториях, которые он помогал проектировать. Возможно, кто-нибудь даже сделает открытие мирового масштаба в том самом здании, которое он впервые набросал на последней странице своего блокнота.

Но потом, в марте, мир бесповоротно изменился. И теперь Бену было трудно сосредоточиться на лежащих перед ним планах. Услышав краем уха вопросы женщины, сидевшей за соседним столиком, он не мог не прислушаться.

Та была явно из тех, кто отрицал связь длины нитей с продолжительностью жизни, как, впрочем, многие. Однако ряды этих «неверующих» редели с каждой неделей.

– Я не знаю, – сказал ее собеседник, менее уверенный в себе, – то есть тот факт, что они могут просто появиться из ниоткуда по всему миру, наверное, какая-то… магия… – Он покачал головой, возможно не совсем веря, что обсуждает с кем-то подобную тему.

– Должно быть другое объяснение. Что-то более реалистичное, – сказала женщина.

– Вроде бы поговаривают о группах хакеров-мстителей, которые уже проделывали крупные мистификации. Но я не представляю, как кучка ботаников может обладать достаточной властью, чтобы провернуть такое.

Действительно, в самом начале стал очень популярен слух о том, что международная сеть безумных гениев решила устроить розыгрыш умопомрачительных масштабов. Конечно, Бен понимал, почему эта теория так привлекательна: если все это просто мистификация, то и не нужно признавать существование Бога, или призраков, или волшебства, или любой другой, более сложной теории, которые витают в воздухе. И самое главное, никому не пришлось бы столкнуться с судьбой, якобы продиктованной обрывком нити в необычной коробке.

«Для рукотворного розыгрыша это слишком сложно», – подумал Бен. Никто не извлек бы выгоду из прибытия ящиков, за этим событием не угадывалось никаких явных намерений, кроме как повергнуть жителей планеты в страх и замешательство.

– Значит, тебе удобнее признать, что это магия? – спросила женщина.

Бену было странно слышать, как нити называют порождением магии. При этом слове он представлял фокусников и фокусы с монетками и игральными картами, которым его научил дед во время каникул на пляже в Кейп-Мей. Магия – это ловкость рук, это призыв фокусника: «Выбери карту, любую карту». Хотя это выглядело удивительно, любой фокус можно было объяснить.

Нити в ящиках не были волшебными.

– Тогда, возможно, это Бог, – пожал плечами мужчина. – Или несколько богов. Древние греки верили в судьбу, верно?

– Они также карали неверующих, – сказала женщина.

– Это не значит, что они были неправы! Разве не они придумали алгебру? И демократию?

Его собеседница закатила глаза.

– Хорошо, тогда как еще объяснить истории о погибших коротконитных? – спросил мужчина. – Помнишь пожар в Бруклине? У всех трех парней были короткие нити.

– Если рассматривать происходящее по всему миру, то найдутся случаи, подтверждающие любую теорию.

Бен подумал, не присутствует ли он при первом свидании. Если так, то, похоже, все идет не очень хорошо.

Бен вдруг вспомнил последнее первое свидание, на которое он ходил, – с Клэр, почти два года назад, в кафе, очень похожем на это. Вспомнил, как нервничал. Но те волнения, которые возникали раньше, вдруг показались такими пустяками – тогда беспокоились о том, чтобы не опрокинуть кофе или чтобы шпинат не застрял в зубах. Теперь же интересовались, как быстро всплывет тема нитей, совпадут ли ваши теории, когда вы сможете затронуть щекотливый вопрос, удержаться и не задать который бывало просто невозможно.

– Ты посмотрела на свою?

Спрашивая это, мужчина понизил голос.

– Ну да, но это не значит, что я поверила. – Женщина откинулась на стуле и скрестила руки на груди, будто защищаясь.

Мужчина поколебался, но все же спросил:

– Могу узнать, какая она?

«Слишком откровенно для первого свидания, – подумал Бен. – Возможно, четвертое или пятое».

– Довольно длинная, как мне кажется. Но опять же, это ничего не значит.

– Я пока не смотрел на свою. Мой брат до сих пор не решил, открыть ли коробку, и я бы предпочел, чтобы мы посмотрели вместе. Кроме него у меня нет других родственников, и я не знаю, что сделаю, если наши нити окажутся разной длины.

Его уязвимость, казалось, что-то изменила в женщине, и она смягчилась, протянула руку и нежно коснулась его руки.

– Они ненастоящие, – сказала она. – Подожди немного и увидишь.

Бен попытался сосредоточиться на планах этажей, но вместо этого думал только о своей открытой коробке и о короткой нити внутри, которая лежала в ожидании.

«Может быть, эта женщина права, – размышлял Бен, – и короткая нить не означает короткую жизнь».

Он молился, чтобы она оказалась права.

Но чутье подсказывало, что она ошибается.

НИНА

В апреле Дебора Кейн первой в офисе получила официальное подтверждение. Она созвала небольшую группу редакторов в конференц-зале и рассказала им о том, что сообщил ей источник в Министерстве здравоохранения и социального обеспечения.

– Они настоящие, – медленно произнесла она. – Мы не знаем как, и мы не знаем почему, но похоже, что длина полученной нити действительно соотносится с ожидаемой продолжительностью жизни.

Все в комнате сидели молча, как парализованные, пока один из мужчин не встал и не начал вышагивать вдоль ряда кресел.

– Это совершенно невозможно, – пробормотал он, отвернувшись от Деборы, чтобы не видеть ее реакции.

И разум, и тело Нины онемели, но она каким-то образом поняла, что говорит и ее голос звучит на удивление спокойно.

– Это точная информация? – спросила она.

– Несколько международных исследовательских групп пришли к такому выводу, – сказала Дебора. – Я знаю, что… назвать это «сенсацией» слишком обыденно. Я также понимаю, что эта информация может изменить жизнь многих из нас. Ожидается, что президент сделает заявление завтра, и я думаю, что Совет Безопасности ООН тоже что-то планирует, но я хотела сообщить вам обо всем, как только узнала.

К Нине постепенно возвращались эмоции. Она принялась царапать ноготь большого пальца левой руки, соскребая бледно-розовый лак, и почувствовала, что вот-вот заплачет. Хотелось бы скрыться в туалете, прежде чем потекут слезы.

Мужчина за спиной Нины остановился и посмотрел в лицо начальнице.

– Что нам делать?

– С выпуском этого месяца? – уточнила Дебора.

– Со всем.

После того как Дебора отпустила редакторов заниматься делами, Нина заперлась в туалетной кабинке и разрыдалась, прислонившись к кафельной стене, чтобы не упасть. Слишком много чувств нахлынуло почти одновременно.

Она отчетливо помнила тот момент. Всего неделю назад они с Морой наконец-то вместе открыли свои коробки.

Несмотря на настойчивые просьбы Нины держать их закрытыми, в конце концов Мора не удержалась. Однажды вечером она подошла и сдержанно сообщила:

– Я хочу открыть свою коробку.

Нина знала, что Мора настроена решительно. Они обе порой упрямились. Но сейчас речь шла не о чем-то обыденном вроде выбора дивана, и компромисса быть не могло. Они либо посмотрят на свои нити, либо нет. Третьего не дано.

Нина боялась открывать свою коробку, но еще сильнее страшилась сделать это в одиночестве. Она была старшим ребенком в семье, старшей сестрой, склонной к чрезмерной опеке. И это чувство, стремление укрыть и позаботиться обо всех вокруг она перенесла и на Мору. Нина не могла позволить подруге искать ответ в одиночку.

– Мы сделаем это вместе, – сказала Нина.

– Нет, я прошу не об этом, – Мора покачала головой. – Тебе не нужно делать это ради меня.

– Знаю, – кивнула Нина. – Но я не могу бороться с тем, что мир, похоже, стремительно движется к тому моменту, когда все посмотрят на свои нити. И я бы предпочла увидеть мою, когда ты рядом со мной.

Именно поэтому обе девушки сели, скрестив ноги, на ковер в гостиной, осторожно откинули крышки своих коробок и сняли тонкий лоскут мерцающей ткани.

Им не под силу было точно истолковать значение нитей, однако они взяли их кончиками пальцев и растянули, расположив рядом. Одно стало ясно мгновенно, до тошноты: нить Моры была чуть ли не вдвое короче, чем нить в руках Нины.

Они только что отметили два года серьезных отношений, совсем недавно стали жить вместе. Хотя они не говорили о браке напрямую, Нина видела, как Мора украдкой заглядывала в ящики комода перед праздничным ужином в честь годовщины отношений. Они знали, что Нина ненавидит сюрпризы и любит все тщательно планировать, поэтому, возможно, каждая из них предполагала, пусть и неосознанно, что именно Нина сделает предложение.

Как и большинству влюбленных, Нине казалось, что она знает Мору гораздо дольше двух лет, но на самом деле их совместная жизнь только начиналась.

И теперь Нина знала наверняка: жизнь женщины, которую она любит, будет короткой.

Стоя в тесной кабинке офисного туалета, Нина не могла даже насладиться радостью и вздохнуть с облегчением оттого, что ее нить длинна и перед ней простирается полная событий жизнь. Она не могла радоваться правде о своей нити, не оплакивая ситуацию Моры.

Грудь Нины бурно вздымалась, ее легкие переполнило воздухом. Нить Моры оказалась короткой, но что это означало на самом деле? Сколько времени у них осталось? На главный вопрос, мучивший весь мир, наконец-то был дан ответ: нити были настоящими. Но вопросов осталось еще очень много.

Услышав, как в соседнюю кабинку вошла женщина, Нина зажала рот ладонью и попыталась подавить рыдания. Никто не осудил бы ее за то, что она поддалась эмоциям, и все же было неловко: нельзя так явно показывать свои чувства, как будто мир не изменился до неузнаваемости.

Нина решила обо всем рассказать Море в тот же вечер – пусть она услышит правду от того, кто ее любит, а не от какой-нибудь говорящей головы из новостей.

Ей пришлось взять назад все слова, что она сказала Море совсем недавно, когда они вместе открыли коробки. Отказаться от всех уверений, которые она сделала – и в которые искренне верила, – о том, что нити ничего не значили.

– Это все неважно, – произнесла тогда Нина, стараясь не выдать голосом тревоги. – Это просто кусочек нитки.

– Все думают иначе, – прошептала Мора.

– А что они знают? Разве мы живем в безумном мире, где волшебные шкатулки предсказывают будущее? Нет. Мы живем в реальном мире. И эти нити ненастоящие.

Но ничто из сказанного Ниной не могло развеять невидимое напряжение, которое нависло над ними с того момента и давило на обеих незримым грузом каждый вечер, когда они ложились спать, и каждое утро, когда они просыпались. С середины марта они не занимались сексом и почти все их повседневные отношения были овеяны тихой тревогой.

Как будто они с самого начала знали: грядет нечто ужасное.

Как только соседняя кабинка освободилась, Нина вышла из своей и сунула под кран бумажное полотенце. Потом протерла лицо и шею комком влажной бумаги, пытаясь избавиться от дрожи в руках и ногах и немного успокоить дыхание – иначе недалеко и до потери сознания. Рассказав правду Море, нужно будет поделиться и с семьей.

Придется позвонить родителям, которые по-прежнему живут в пригороде Бостона, где родились Нина и ее сестра, – достаточно близко, чтобы проводить вместе праздники, и достаточно далеко, чтобы удовлетворить тягу дочерей к независимости. И обязательно нужно будет рассказать обо всем Эми.

Младшая сестра Нины твердо решила не открывать свою коробку, и переубедить ее было невозможно, она оставалась непреклонной. Но теперь, когда правда о нитях окончательно установлена, возможно, Эми передумает?

Нина отбросила бумажное полотенце и посмотрела на себя в зеркало, на стекле которого остались разводы от воды. Нина редко пользовалась косметикой, но сейчас ее отражение казалось более обнаженным, чем обычно. На нее смотрело розовое, влажное и беззащитное лицо, очищенное до самой сути.

Всякий раз, бросая взгляд в зеркало, Нина замечала тонкие морщинки возле глаз и две едва заметные линии на лбу. («Не будь ты все время такой серьезной, может, у тебя бы и не было морщин – посмотри на меня!» – поддразнивала ее Мора, игриво поглаживая гладкую смуглую кожу скул.) Нине было всего тридцать, всего на год больше, чем Море, но она явно начинала стареть. И теперь знала, что предрекает ей длинная нить: однажды она посмотрит в зеркало и увидит там очень старую женщину. До этого дня Нина предполагала, что и в старости Мора будет с ней рядом и они вместе посмотрятся в зеркало.

Однако нити разрушили эту иллюзию в один ужасающий миг, и будущее Нины вдруг стало таким же, как ее отражение в зеркале. Грустным, беззащитным и одиноким.

БЕН

Бен оказался на станции метро «Таймс-сквер» впервые со дня появления нитей.

Пересаживаясь с одной линии на другую, он прошел промозглым подземным переходом, где потолок протекал, даже когда не было дождя, а на пешеходной дорожке постоянно стояли мусорные баки горчичного цвета, собирающие капли. Миновав переход, он оказался на большом подземном перекрестке, где одновременно выходили из вагонов пассажиры десяти поездов, двигавшихся в разных направлениях.

Самая оживленная из всех остановок нью-йоркского метро – станция «Таймс-сквер» – всегда была хаотичной, вечное движение пешеходов будто приглашало евангелистов, предсказателей конца света и всех, у кого есть свое мнение, его высказать. Сейчас же привычный хаос казался еще более неистовым.

Две женщины в длинных до щиколоток юбках призывали прохожих:

– Верьте в Бога! Он спасет вас! – Мегафоны усиливали их пронзительные голоса, позволяя кричать так, как никогда не смогли бы такие миниатюрные создания. – У Него есть план для всех! Не бойтесь своих нитей!

В этот вечер богобоязненные женщины соревновались по меньшей мере с четырьмя другими проповедниками, но благодаря рупорам побеждали. Когда Бен вежливо отказался от их брошюр и уже почти подошел к турникету на свой перрон, до него донеслись слова одного из их конкурентов: мужчины средних лет в испачканной рубашке, застегнутой на все пуговицы. Его послание звучало куда менее обнадеживающе:

– Грядет апокалипсис! Нити – это только начало! Конец близок!

Бен старательно смотрел под ноги, пока не отошел от крикуна подальше, но когда поднял голову и посмотрел на экран под потолком, чтобы узнать, когда прибудет следующий поезд, то, к несчастью, встретился взглядом с оратором, который как раз задавал толпе вопрос:

– Готовы ли вы встретить конец?

Он, конечно, имел в виду конец света, конец дней. Но его слова поразили Бена с неожиданной силой. Бен оказался здесь, на этой станции, потому что направлялся на первое занятие своей новой группы по подготовке к концу жизни.

«Жизнь с короткой нитью» – так гласила рекламная листовка группы поддержки. «Звучит скорее иронично, чем многообещающе», – язвительно подумал Бен, поскольку сам факт получения короткой нити означал, что жить осталось недолго.

После прибытия коробок быстро образовались группы поддержки для коротконитных и их семей, и Бен нашел такую группу, члены которой собиралась каждое воскресенье с восьми до девяти вечера в пустом классе Академии Коннелли, частной школы в Верхнем Ист-Сайде.

На первую встречу он пришел рано, когда в коридорах еще царила зловещая тишина.

Воспитанный двумя школьными учителями, Бен очень скучал по школе, и брошенный украдкой взгляд на красочную доску объявлений, оформленную на космическую тему, с фотографиями учеников, приклеенными на желтые звездочки, вернул его в те дни, когда он, еще малыш, сопровождал родителей в школу, где они преподавали, и глазел на учеников-подростков, возвышающихся над ним, будто великаны.

Бену всегда было странно наблюдать, как его родители командуют классом, видеть, что есть на свете другие дети, которые тоже должны слушать его родителей, учиться у них, и он иногда ревновал и немного обижался, не желая делить маму и папу с незнакомцами. Но ярче всего ему запомнилось, как он сидел в дальнем углу класса, набрасывая в блокноте, который повсюду носил с собой, очертания крошечных, непропорциональных домов, а над ним вились старшеклассницы.

– Кто живет в этом домике? – ворковали девочки. – Эльф или фея?

Бена тянуло дерзко объявить, что он слишком взрослый, чтобы верить в эльфов или фей, но ему очень нравилось внимание, которым его окружали, и не хотелось его потерять.

Воспоминания о его собственной учебе были менее приятными. Проходя мимо рядов ученических шкафчиков по дороге на встречу с группой поддержки, Бен задавался вопросом, не стоят ли они открытые, с заклеенным скотчем замком – излюбленный ход учеников, которые предпочитали не забивать голову запоминанием комбинаций. Бен заклеил дверцу своего шкафчика только раз, в девятом классе, увидев, как это делают школьные футболисты. Он попросил у них кусочек скотча, что, как он теперь понимал, было с его стороны жалкой попыткой проникнуть в братство широкоплечих крепышей. Не прошло и часа, как из незапертого шкафчика Бена украли мобильный телефон и куртку.

Он подошел к порогу комнаты 204, где пластиковые стулья были выдвинуты из-за столов и расставлены по кругу, но внутри был только один человек.

Смущенный своим ранним приходом, Бен отступил в прихожую.

– Не прячьтесь! Я вас заметил.

Бен снова появился в дверном проеме и выдавил улыбку, которая могла бы соперничать с жизнерадостностью услышанного голоса.

– Привет, я Шон, ведущий группы, – произнес мужчина. – Вы, должно быть, сегодня у нас впервые.

Пожав руку Шону, Бен попытался оценить человека, который якобы будет направлять его на пути к миру и принятию. Ведущему было на вид лет тридцать, он носил густую бороду и свободные джинсы. Шон сидел в инвалидном кресле, но при этом обладал внушительным ростом.

– Приятно познакомиться, я Бен. И да, сегодня я здесь впервые, – сказал он. – Будут ли и другие новички?

– Да, на этой неделе к нам записались вы и одна молодая женщина.

– Отлично, – сказал Бен, спрятав повлажневшие руки в карманы. Врожденная застенчивость грозила взять верх, и он надеялся, что не совершил ошибку, присоединившись к этой группе.

Деймон, давний друг, с которым он учился в колледже, и один из немногих, кому Бен рассказал о своей короткой нити, убедил его искать поддержки единомышленников. (Хотя Деймон был счастливым обладателем длинной нити, его отец излечился от наркомании, в том числе посещая собрания анонимных алкоголиков, и Деймон искренне верил в достоинства групповой терапии.)

Бен жалел, что не смог привести с собой друга, хотя бы на первый сеанс. Бен никогда не умел открываться новым знакомым, а после недавней катастрофы с его теперь уже бывшей девушкой Клэр боялся, что совсем разучился доверять окружающим.

– Итак, если вы не возражаете, могу ли я поинтересоваться, у вас тоже… – Бен не смог закончить вопрос.

– Честно говоря, нет, – ответил Шон. – Моя нить немного длиннее, чем у членов этой группы, но я получил лицензию клинического социального работника и всегда мечтал помогать попавшим в трудные обстоятельства.

Бен молча кивнул. Направляющаяся к ним брюнетка спасла его от необходимости продолжать светскую беседу.

– Привет, Шон, – сказала женщина, ставя сумку на ближайший стул.

– Бен, познакомься, это Лия. Лия, это Бен. – Шон повернулся между ними на кресле.

– Добро пожаловать на вечеринку. – Лия мило улыбнулась.

Скоро пришли и остальные члены группы. Самым старшим был врач лет сорока. (По крайней мере, Бен предположил, что этот мужчина – врач, поскольку несколько человек поприветствовали его обращением «док», хотя сам он представился Хэнком.) Остальные были по возрасту ближе к Бену – лет двадцати – тридцати.

Челси, яркая блондинка, будто только что посетившая солярий, вошла в комнату, читая сообщение на экране своего смартфона, за ней следовали несколько мужчин: грузный, бородатый Карл, лицо которого слегка скрывала кепка команды «Метс»; долговязый Нихал в толстовке с надписью «Принстон»; и щеголеватый Террелл, чьи сверкающие черные оксфорды заставили Бена с досадой взглянуть на свои обшарпанные парусиновые кроссовки.

Последней прибыла новенькая, девушка по имени Мора, она села рядом с Беном и приветствовала его полуулыбкой и полукивком, которые Бен воспринял как молчаливый итог невысказанных настроений всей группы: «Судьба нам досталась – отстой. Но, по крайней мере, мы вместе».

МОРА

Мора не хотела искать группу поддержки. Вступление в группу было сродни признанию поражения, а Мора не признавала подобных настроений. Она согласилась только для того, чтобы успокоить подругу.

Когда нити доставили, Нина не захотела на них взглянуть – и в этом не было ничего удивительного. Она всегда была осторожной.

Но когда они наконец открыли коробки, Мора, желавшая избавиться от неизвестности, сразу пожалела о сделанном.

Нина изо всех сил старалась развеять страхи Моры, убедить ее, что нити ненастоящие. Но девушку одолела тошнота, пропал аппетит и обуял постоянный страх – с того самого дня, как они увидели свои нити.

А потом, примерно через неделю, Нина пришла с работы и попросила Мору сесть и выслушать новости.

– Сегодня Деборе позвонили, – медленно произнесла Нина. – Кто-то из Министерства здравоохранения. – Ее глаза поблескивали, будто стеклянные, и она с трудом подбирала слова.

Но Мора и так все поняла.

– Говори, Нина. Просто, черт возьми, скажи как есть!

Нина сглотнула.

– Они настоящие.

Мора вскочила с дивана и помчалась в ванную, где вдруг рухнула на холодный кафель. Когда ее вырвало в унитаз, Мора почувствовала, что Нина стоит рядом, собрав на затылке темные кудри подруги. И еще она остро ощутила, что Нина сдерживает слезы.

– Все будет хорошо, – повторяла Нина, нежно гладя Мору по спине. – Мы справимся.

Однако впервые за два года их совместной жизни слова Нины не принесли Море утешения.

На следующий вечер они сидели перед телевизором, крепко держась за руки, и слушали речь президента, который призывал граждан сохранять спокойствие. Потом выступил секретарь Министерства здравоохранения и социальных служб, подробно изложивший выводы исследователей, а директор Всемирной организации здравоохранения и Генеральный секретарь ООН призвали ко всеобщей солидарности и состраданию в дни нового кризиса.

Даже папа римский вышел на балкон в Ватикане, чтобы обратиться к миллионам испуганных душ, которые, без сомнения, ждали его наставлений.

– Я хотел бы напомнить всем слова, которые мы повторяем на каждой церковной службе: таинство веры. Мы знаем, что вера, истинная вера, призывает нас принять неотвратимое, что некоторые тайны всегда будут лежать за пределами нашего понимания, пока мы обитаем здесь, на земле, – объявил папа, и его слова перевели на все языки мира. – Наше знание о Создателе всегда будет несовершенным. Как сказано в Послании к римлянам 11:33: «О бездна богатства премудрости и познания Божия! Как непостижимы суды Его, и неисповедимы пути Его!» Сегодня мы сталкиваемся с непостижимым, неисповедимым. Нам предлагают поверить, что в этих коробках таится знание, прежде ведомое лишь Богу. Но нас не впервые призывают поверить в невероятное. Даже апостолы сначала не верили, что Иисус Христос восстал из могилы, но мы знаем, что это правда. И так же, как я не сомневаюсь в воскресении, я не сомневаюсь и в том, что эти коробки – дар Бога Его детям, потому что нет никого более могущественного, более знающего и более щедро дающего, чем Господь Бог наш.

И все же Море ее коробка не показалась даром небес.

Каждый день, когда сотни тысяч людей праздновали свои двадцать вторые дни рождения, поступала новая волна коробок, и ситуация в обществе становилась все более острой. Невозможно было просто гадать о том, что предвещали каждому полученные нити.

Группа аналитиков, состоявшая из представителей США и Японии, первой предложила решение: создать при поддержке правительства веб-сайт, который позволил бы каждому самостоятельно определить длину своей нити.

Исследователи измерили тысячи нитей, включив в список даже фрагменты длиной в миллиметр. На основе предварительных расчетов они пришли к выводу, что длина нити на самом деле не равна времени, которое осталось человеку прожить, как предполагали некоторые вначале. Наоборот, она отражала всю жизнь человека. От начала и до конца.

Предположив, что самая длинная из возможных нитей соответствует редкой продолжительности жизни примерно в сто десять лет, исследователи постепенно проделали обратный путь, чтобы установить примерную длину нити и соответствующую ей продолжительность жизни. Точного количества лет они вывести все же не смогли; наука не была настолько точной. Однако все желающие могли зайти на сайт, ввести длину своей нити и, ответив на три вопроса, убедившись, что действительно готовы увидеть результат и согласны не подавать в суд, если данные им не понравятся, наконец узнать ответ, напечатанный невыносимо четким черным шрифтом Times New Roman. Время, которое им оставалось прожить на свете, сообщалось с погрешностью в плюс-минус два года.

И если поначалу они лишь смутно осознавали, что нить Моры не такая длинная, как у Нины, это ощущение вскоре выкристаллизовалось в нечто сокрушительно конкретное.

Нить Моры сообщала, что ей отведено около тридцати лет.

Ей оставалось меньше десяти лет.

В начале апреля Нина хотела поговорить с Морой о том, что происходит, и они часто беседовали, но Нина тревожилась, что не в состоянии оказать поддержку, которую могли бы дать Море собратья, получившие такие же короткие нити.

– Ты знаешь, что я всегда буду рядом с тобой, – сказала Нина, – но, возможно, кто-то может поддержать тебя иначе? Сестра говорит, что в ее школе начали организовывать группы поддержки.

– Я очень ценю твои попытки помочь, – ответила Мора, – но не уверена, что хочу оказаться среди несчастных, со слезами вещающих о том, сколько всего они не успели в жизни.

– Говорят, создаются разные группы, в зависимости от длины нити, то есть те, кому осталось меньше года, встречаются отдельно, а те, у кого впереди еще, может быть, двадцать лет, – отдельно, ну и другие, кто рассчитывает прожить, например… – Нина замолчала, сомневаясь, стоит ли продолжать.

– Как я, – закончила за нее Мора.

– Конечно, поступай так, как считаешь нужным, я все равно буду на твоей стороне, несмотря ни на что.

Мора посмотрела на Нину, чья маленькая фигурка казалась еще более хрупкой в тусклом свете на лестнице, по которой они поднимались к себе на третий этаж, и согласилась посетить группу поддержки хотя бы для того, чтобы осушить слезы – прозрачную смесь вины и горя, которая блестела в глазах Нины.

Менее чем через неделю Мора отправилась в школу, где проходили сеансы групповой терапии.

На улице царила ставшая привычной картина: по крайней мере, одна контора в квартале, по которому шла Мора, была закрыта, двери и окна уже заколочены. На запертых дверях и металлических воротах закрытых магазинов и ресторанов часто встречались таблички с надписями вроде: «Ушел жить своей жизнью», «Провожу больше времени с семьей» или «Отправился за воспоминаниями». На двери бывшего ювелирного магазина Мора обнаружила листок бумаги, на котором было написано: «Закрыто. Ставим точку».

Однако более тревожными, чем эти надписи, были другие встречи – более редкие, но все же случавшиеся, – порой Мора натыкалась на чужую открытую коробку, лукаво выглядывающую над краем мусорного бака или из-под кучи мусора, пылящуюся в куче сломанной мебели на обочине.

В дни и недели, последовавшие за новой информацией о нитях, люди, оправившись от шока, находили разные способы обращения с нежеланными сундучками, вторгшимися в их жизнь. Некоторые, выбрав сознательно невежественный подход в надежде достичь обещанного блаженства, выбрасывали свои шкатулки, чтобы избежать искушения и никогда их не открывать. Склонные к драматическому взгляду на жизнь бросали ящички в реки и озера или запирали в дальнем углу, на чердаке. Бесцеремонные же просто выбрасывали коробки в мусорное ведро.

Некоторые пытались уничтожить коробки в приступах ярости, однако те оказались прочными, как черные ящики в самолетах: их нельзя было ни сжечь, ни разбить, ни растоптать.

Пешеходы, набредшие на открытую коробку, оставленную на обочине дороги или, возможно, выброшенную из соседнего окна, обычно отводили глаза и ускоряли шаг, будто проходя мимо незнакомца, с которым избегали встречаться взглядом.

К счастью, в тот вечер, направляясь в школу, Мора не увидела ни одной выброшенной коробки. Она подумала, что тихие улочки Верхнего Ист-Сайда, на которых рядами выстроились дома из коричневого камня, были либо слишком благородными, либо слишком строгими для такого открытого проявления эмоций.

Здание школы было старым и необычным на вид, будто архитектурный брат-близнец пожилого филантропа, нарядившегося для благотворительного вечера. Море бросился в глаза замысловато украшенный довоенный фасад, на которые так любят обращать внимание продавцы недвижимости, украшенный крошечными гаргульями-грифонами.

Поднимаясь по широкой внутренней лестнице, мимо мраморных досок с цитатами из Платона и Эйнштейна, Мора скользила пальцами по лицу, касаясь маленького бирюзового кольца в ноздре, которое она носила с колледжа и которое, несомненно, нарушало дресс-код, принятый в школах. Младшая сестра Нины, Эми, преподавала здесь уже несколько лет, но до сегодняшнего вечера Мора ни разу не переступала порога этого здания.

Поднявшись на площадку второго этажа, Мора услышала бормотание и, ориентируясь на звуки голосов, вошла в классную комнату 204. К счастью, она пришла последней.

ЭМИ

Очевидно, она так и не дочитала «Искупление»[1].

Рука Эми, свесившаяся с кровати, болезненно ныла, растопыренными пальцами она будто нащупывала ручку, которая, похоже, канула в небытие, когда вдруг наткнулась большим пальцем на корешок книги. Вытащив покрытую легким слоем пыли издание в мягкой обложке, Эми увидела, что его закладка – позолоченная, с монограммой, подарок бывшего парня, который уже давно перестал напоминать ей о короткой совместной жизни, – все еще покоится между страницами, на две трети от начала.

Эми принялась за роман еще в марте и не могла поверить, что забыла о нем, настолько история ее захватила. Но в ту ночь, когда появились коробки, книга лежала рядом с ней в постели и в суматохе следующего утра, должно быть, соскользнула с одеяла и осталась в прошлом, как пережиток минувших дней.

Дней минувших.

Эми держала книгу в руках, вспоминая то утро. Накануне она, как обычно, поздно легла спать – привычка, которую ее сестра Нина никогда не понимала, – и никак не желала выходить из ночной задумчивости, навеянной чтением. Во сне она была студенткой Кембриджа 1930-х годов, за которой ухаживал молодой человек, говоривший по-английски как Хью Грант, и Эми вспомнила, как ощутила слабое разочарование оттого, что проснулась в постели одна.

К тому времени, как Эми в то утро встала с постели, Нина уже оставила ей два панических сообщения по голосовой почте. (Нина была всего на год старше Эми, но давно считала себя опытнее и умнее.)

– Позвони мне, как только получишь это! – кричала сестра в трубку. – Не выходи пока на улицу, ничего не предпринимай. Сначала позвони мне! Пожалуйста!

Нина не поверила в надпись на коробках и хотела дождаться встречи с коллегами-журналистами на работе. Но правда заключалась в том, что Эми все равно не стала бы открывать коробку. Посылки появлялись повсюду, явно обладая невероятной силой. Мир каким-то образом вздрогнул и провалился в зазеркалье, а Эми прочитала достаточно романов, чтобы осознать: они попали в ту часть истории, где никто не знал, что, черт возьми, происходит, герои принимали необдуманные решения, о последствиях которых узнают лишь несколько глав спустя.

К счастью, нити пришли в разгар весенних каникул, поэтому никому в Академии Коннелли не пришлось в последнюю минуту принимать решение об отмене занятий. (В тот день мало какие учебные заведения отменили занятия, хотя Эми слышала, что большинство классов было заполнено лишь наполовину, потому что многие ученики и учителя не явились на занятия.)

– У ваших учеников, конечно же, возникнут вопросы, – сообщил в следующий понедельник директор школы, проводя планерку для сотрудников. – И я уверен, что вы все уже составили собственное мнение о произошедшем. Но мы не можем рассказывать нашим ученикам о том, чего не знаем наверняка.

Учительница, стоявшая рядом с Эми, наклонилась к ней и прошептала:

– Значит, по сути, мы вообще ничего не можем сказать?

С тех пор прошло больше месяца, над миром нависла тяжелая тень. Однако школьная жизнь практически не изменилась, администрация по-прежнему старалась максимально уберечь учеников. В школе даже заблокировали доступ к YouTube после того, как выяснилось, что половина учеников в столовой смотрит видео, на котором подросток пытается различными способами уничтожить нити родителей. Позже учителя посмотрели некоторые из похожих роликов в комнате отдыха, и Эми с тревогой наблюдала, как мальчик пытался перерезать нити секатором, окунал их в шипучий самодельный кислотный коктейль, изо всех сил дергал за один конец нити, пока его бульдог тянул за другой.

– Послушайте, я, конечно, не хочу, чтобы дети вдохновлялись этими трюками или смотрели эти видео в моем классе, – вспомнила Эми слова одного из коллег, – но мы не можем делать вид, что этого не происходит. Я не могу по-прежнему учить их истории и притворяться, что сейчас не творится ничего особенного.

«В каком-то смысле, – подумала Эми, – мы действительно живем в невероятные времена».

Она хорошо знала, какую боль причиняли некоторым нити: подруга Нины, Мора, получила короткую. Однако Эми до сих пор не открыла свою коробку и потому смотрела на мир чистым взглядом, и, хотя она никогда и никому бы в этом не призналась, в появлении нитей было нечто… потрясающее… Конечно, это было нечто пугающее и сбивающее с толку, но и, возможно, чудесное? В детстве Эми порой воображала, как ее подхватывает волна приключений, как она набрасывает волшебную мантию, разгуливает по шоколадной фабрике, путешествует во времени. (Однажды, когда она разбила коленку, играя на улице, то прижала палец к маленькой ранке и размазала несколько капелек крови по щеке, представляя себя принцессой-воительницей в далекой стране, – к ужасу Нины, боявшейся микробов.) И вот фантастическое, невероятное вдруг пришло в мир. И Эми была тому свидетельницей.

Держа в руке «Искупление», Эми медленно встала с пола. Нужно было проверить еще несколько тетрадей, а потом можно и почитать. Но, положив роман на комод, она поняла, что впервые мир за пределами книг соперничает с авантюрными историями, предлагая собственный неожиданный поворот сюжета.

НИНА

Нина и ее коллеги потрясенно не сводили глаз с экрана компьютера в центре просторного офиса. Они безмолвно смотрели, как полицейские собрались у моста в совершенно средневековой на вид деревне, оттесняя фотографов и зевак. Инцидент в Вероне только что попал в верхние строчки новостей Нью-Йорка. Молодожены-итальянцы, сыгравшие свадьбу всего три дня назад, рука об руку прыгнули с моста, открыв в брачную ночь свои шкатулки и обнаружив, что нить жены катастрофически коротка. Мужчина после совместной попытки самоубийства выжил, а жена – нет.

Нина поморщилась, осознав, что на разыгравшуюся в солнечной Вероне трагедию таблоиды, несомненно, отзовутся шквалом безвкусных шекспировских каламбуров.

– Какой ужас, – выдохнул один из репортеров.

– А вы понимаете, что в этой истории самое страшное? – спросил специалист по проверке фактов. – Парень знал, что ему не удастся покончить с собой. Они посмотрели на свои нити и увидели, что ее нить короткая, а его – длинная. Даже соверши он нечто непревзойденно опасное – все равно бы не умер. И он об этом знал.

– Ну, может быть, он знал, что не умрет, но, очевидно, с головой у него не все в порядке. Бедняга рисковал остаться парализованным, прыгая с дьявольского моста.

– Это да, конечно. И все же странное дело.

– Не знаю, мне кажется, это еще раз доказывает, что никому не нужно смотреть, какие у них нити, – сказал репортер. – Судя по всему, увидев их, эта парочка лишилась рассудка.

«Нет, они не сошли с ума, – подумала Нина. – У них было разбито сердце».

Однако она не ожидала, что коллеги ее поймут. Они были не в состоянии разглядеть обычных повседневных страданий, которые скрывались за трагедией.

Их штат был невелик, сокращаясь с каждым годом, как бюджет журнала, и, насколько ей было известно, Нина была единственной из всех, оставшейся в близких отношениях с коротконитной.

Ее коллеги сначала робели, по понятным причинам опасаясь нарушать границы между работой и личной жизнью, но они всегда были достаточно близки, чтобы свободно делиться рассказами о расставаниях и свадьбах, беременностях и смертях, и в конце концов проговорились и о полученных нитях.

Треть сотрудников не заглядывала в свои ящички; остальные, казалось, были вполне довольны. Узнав о Море, некоторые из коллег даже предложили подменить Нину, если ей вдруг понадобится взять выходной или отпуск.

Однако Нина об отдыхе даже не помышляла.

Находясь весь день в окружении новостей, она никак не могла освободиться от мыслей о нитях. Нина умоляла Дебору поручить ей какую-нибудь другую тему, любой другой сюжет, но казалось, что их нет. Формировалось поле кандидатов в президенты, повышалась глобальная температура, но ничто не захватывало читателей так, как нити. Не проходило и часа, чтобы Нина не думала о них, размышляя, узнает ли когда-нибудь правду.

Мора часто говорила, что Нина очень милая, но помешана на идее всеобъемлющего контроля: все пластиковые контейнеры на кухне она хранила только вместе с соответствующими крышками и никогда не покупала новую юбку, если у нее не было подходящей блузки. Отчасти Нине нравилось быть редактором: она работала с правилами, четкими и понятными законами грамматики и лингвистики, и ей нравилось размечать тексты красной ручкой, требуя выполнения этих правил. До повышения, когда она еще пыталась проявить себя как репортер, Нина с удовольствием занималась поиском фактов, зарываясь в груды исследований, увлеченная охотой за правдой. Но все, связанное с нитями, пробудило в ней даже более глубокое стремление к знаниям, к контролю. Ответов до сих пор не было, зато вопросов – очень много. Откуда взялись нити? Почему они появились именно сейчас? Действительно ли они управляют будущим или просто обладают знанием о нем? Все было слишком мутным, слишком серым. Нине нужно было увидеть картину в черно-белых тонах.

В то же время она была вынуждена беспомощно наблюдать за страданиями Моры, потому что сделать ничего было нельзя. Всякое подобие контроля было вырвано у них из рук.

Нина чувствовала себя беспомощной, словно заново переживая один из худших дней в жизни, события, застрявшие в ее памяти с выпускного класса средней школы. В то утро она провела целый час с консультантом по коммуникациям, ища совет, как открыть свой деликатный секрет друзьям, не зная, что за дверью подслушивала коварная одноклассница. К тому времени, когда Нина вышла из кабинета, ей уже не нужно было беспокоиться о том, как найти подходящий момент, чтобы поделиться с одноклассниками своим особенным взглядом на жизнь. Правда уже была всем известна.

Даже сейчас, став взрослой, Нина очень живо помнила спортивную раздевалку, в которой ее встретили любопытные взгляды, едва заметные кивки, смущенные шепотки. Прежде ни одно предложение не появлялось в школьной газете без ее четкой редакционной подписи, и теперь она вдруг попала в неописанный круг ада. Тщательное планирование, недели мысленных дебатов – все было уничтожено в один миг. Вся ее власть, весь контроль над обстоятельствами были у нее украдены. Нина собиралась открыться только близким друзьям, но весть о ней быстро распространилась по нескольким параллельным классам.

Конечно, два дня спустя ее новость затмило сообщение о том, как половину футбольной команды отстранили от занятий за курение травки за школьным стадионом, и почти никто не вспоминал прежних сплетен. Кроме Нины.

Она никогда не забудет ни единого слова.

Более десяти лет спустя, снимая квартиру вместе с Морой, Нина все еще чувствовала гнев и унижение и помнила отчаянную клятву защитить себя от новых мучений, чтобы никогда больше не потерять контроль над тем, что ей подвластно.

Эми и Мора часто просили ее отдохнуть. Ослабить вожжи.

Расслабиться и забыть.

Но Нина не могла себе этого позволить. Только не в мире предательства и душевной боли, таинственных шкатулок и мучительно коротких нитей.

Если Нина расслабится и забудет, то все, что она пыталась защитить – ее еще школьное «я», ее будущее с Морой, – останется безоружным и уязвимым. Вне ее власти.

Коробки с нитями вторглись в ее жизнь, и Нина не могла этого изменить. Но она была полна решимости вернуть себе ощущение силы и ясности. И вот в предрассветные часы, когда она не могла уснуть или когда Моры не было дома, Нина стала искать ответы в интернете.

То, что началось с простого поиска ответа на вопрос «Откуда взялись коробки?», быстро раскрутилось, когда Нина перешла на Reddit и попала на новый популярный форум о нитях. Она сразу же поняла, что там ведутся сотни обсуждений, все участники которых пытаются расшифровать тайну коробок.

Обычно Нина была очень закрытым человеком, слишком самодисциплинированным, чтобы надолго погружаться в социальные сети, но, к собственному удивлению, на этот раз она с легкостью вступила в разговоры и забывала о времени.

Нину заинтересовала фотография, которую опубликовал некто под ником gordoncoop531957. На фотографии коробка была залита ультрафиолетовым светом, и на ее внешнем корпусе ясно выделялись отпечатки пальцев. «Доказательство» – гласила подпись под фотографией.

Опубликовано пользователем u/Matty час назад:

«Доказательство чего? Что ты идиот?»

Опубликовано пользователем u/TheWatcher час назад:

«Определенно, внеземное. Именно поэтому отпечатков не видно невооруженным глазом».

Опубликовано пользователем u/NJbro44 два часа назад:

«Чувак, это, наверное, твои собственные пальчики».

Другой пользователь, offdagrid774, разместил фотографию своего ящика, хранящегося в микроволновой печи, и призывал всех последовать своему примеру под девизом: «Не позволяйте АНБ прослушивать вас!»

Опубликовано пользователем u/ANH один день назад:

«Вы правы, ящики точно прослушиваются. Правительство шпионит не только за американцами, но и за всем миром!! Иначе откуда бы у них были ваше имя и адрес? Уберите это подальше от своего дома!!»

Опубликовано пользователем u/Fran_M один день назад:

«Offdagrid774, как вы думаете, внутри и камера есть?»

Религиозные собеседники занимали в Сети меньше пространства, хотя общались не менее активно. Библейский стих, которым поделилась RedVelvet_Mama, даже стал вирусным как предполагаемое свидетельство божественного происхождения коробок.

Не судите, да не судимы будете. Ибо каким судом судите, таким будете судимы, и какою мерою мерите, такою и вам будет отмерено.

Нина не верила ничему, что читала, все это были лишь догадки. Однако было приятно осознавать, что есть тысячи людей, даже миллионы, встревоженные, как и она, и так же заинтересованные в том, чтобы узнать правду, если таковая вообще существует.

В воскресенье вечером, когда Мора была на встрече с группой поддержки, Нина думала о том неудачливом самоубийце в Вероне и о том, что сказал ее коллега. Печально и мучительно было осознавать, что человек, в сущности, не может умереть, пока не доживет до конца своей нити, – и особенно парадоксально это было слышать и знать тем, у кого, как у Нины, нить была длинная.

Уже сидя в постели, Нина достала ноутбук и набрала в строке поиска «длинная нить + смерть» – просто проверить, не появится ли что-нибудь осмысленное.

Этот запрос привел ее на новый сайт под названием «Не пытайтесь повторить это дома», где шло бесконечное обсуждение. На форуме Нина обнаружила рассказы весьма безрассудных обладателей длинных нитей, сознательно идущих на невероятный риск.

У меня длинная нитка, и несколько дней назад я передозировался обезболивающими, но сосед по комнате вернулся, нашел меня, и вот я здесь!! Спасибо, нитка!!

Мы с моей девушкой давно хотели поиграть с асфиксией, и у нас обоих длинные нити, так что мы решили, что сейчас самое время. 10/10 – рекомендую;)

С 22-летием меня! Получил длинную!:) Закачу праздник с транквилизаторами Special K.

Нина была вынуждена прекратить чтение. Как стольким людям пришло в голову ставить такие жестокие эксперименты, рискуя жизнью?

Однако, прочитав эти рассказы, Нина с еще большей тревогой стала размышлять о тайне коробок, а нити стали обладать еще большей силой. У нее сложилось впечатление, что нити предчувствовали реакцию получателей, как будто каким-то образом могли учесть любые склонности смельчака, определяя каждому отмеренный срок. Невероятно, но они предвидели, какие наркотики, игры и прыжки окажутся смертельными, а какие просто закончатся мрачными односложными высказываниями, опубликованными в интернете для тех, кто туда случайно заглянет.

Нине стало физически плохо, ее затошнило. Закрыв ноутбук, она свернулась калачиком под простыней, надеясь, что Мора скоро вернется.

МОРА

Несмотря на отсутствие особого желания вступить в группу поддержки, Мора ушла с первой встречи, с нетерпением ожидая следующего воскресного вечера. Она знала, что Нина нарочно отказывается говорить о нитях в ее присутствии, пытаясь сохранить подобие нормальной жизни и отношений, и за это Мора обычно бывала благодарна подруге. Но на самом деле оказалось очень приятно находиться там, где не было запретных тем, где говорили искренне и абсолютно обо всем.

– Я так подавлена, – произнесла Челси в самом начале встречи однажды вечером в конце апреля.

– Из-за нити? – спросила Мора.

– Нет, – вздохнула Челси. – Хотя да. Но сегодня все еще хуже, потому что отменили «Анатомию страсти».

– Этот сериал тянется целую вечность, если я ничего не путаю, – откликнулся Террелл.

– Вот именно! И потому отменять его вот так – безумие! Все закончилось ни с того ни с сего. Говорят, кто-то из главных актеров, должно быть, получил короткую нить и уволился.

– Ну что ж, можете теперь следить за мной, я работаю в больнице, – улыбнулся Хэнк. – Хоть и не могу обещать пылких романов.

– Вы слышали, что «Спайс Герлз» собираются снова петь вместе? – спросила Леа. – Ходят слухи, что одна из них получила короткую нить и хочет отыграть воссоединение до того, как… ну, вы понимаете…

Как бы ни снедало ее любопытство, Мора не могла не испытывать жалости к людям, которых они обсуждали. Конечно, актеры сами выбрали такую жизнь, но разве можно вот так обсуждать чужие нити и судьбы? Сплетни и домыслы в те дни были нарасхват, и не только об актерах и певцах. В очередях универмагов, в кино, пока крутили перед фильмами рекламу, за столиками в ресторанах люди гадали о длине чьей-нибудь нити. Увольнение с работы, помолвка, необычайная скрытность на вечеринке – все могло быть истолковано в пользу любой нити, длинной или короткой. «Они утверждают, что не смотрели, какая нить им досталась, но я-то знаю, что это неправда» – таков был популярный рефрен. «Интересно, что говорят обо мне, – подумала Мора. – Что говорят те, кто не знает о моей нити». «И хуже всего, – продолжала размышлять она, – они сами были в этом виноваты. Сами навлекли на себя сплетни».

Еще до появления коробок с нитями традиционные границы частной жизни рухнули, общество требовало чрезмерного распространения информации и привыкло к нему. Мора, как и многие другие, размещала в интернете одну фотографию за другой: роскошные обеды и ужины, вид из окна офиса, выходные на пляже с Ниной, – каждая из них побуждала совершенно посторонних людей все глубже заглядывать в чужую жизнь, ожидая от окружающих определенной степени прозрачности. Пока наконец даже первый взгляд на нить – то есть нечто очень личное, интимное – не превратился в еще одно событие, о котором желали знать посторонние наблюдатели.

Если бы нити появились в любом другом веке, рассуждала Мора, никто бы не осмелился спросить, что вы получили в коробке, оставив каждого скорбеть или праздновать в одиночку, за закрытыми дверями и задернутыми шторами. Но не сейчас, не в нашу эпоху, когда вражда и флирт разыгрываются в интернете, когда семейные события, профессиональные достижения и личные трагедии выставляются на всеобщее обозрение. Знаменитости на вопросы о нитях отвечали уклончиво. Спортсменов расспрашивали об их «далекоидущих планах». Тексты песен безжалостно изучались в поисках намеков на сообщение, связанное с длиной нитей. Походы в бар и вечеринки оказались неожиданно опасными: друзья и коллеги выпытывали друг у друга пьяные признания. Члены королевской семьи, дети-знаменитости, сыновья и дочери политиков – все, кто имел несчастье в двадцать два года оказаться в центре внимания, проснулись в то роковое утро под любопытным взглядом объективов папарацци, стремящихся запечатлеть реакцию известных личностей и заработать свой миллион. Публика требовала информации и зрелищ.

– У меня есть идея, – сказал Шон, отрывая Мору от размышлений. – Хочу сегодня попробовать кое-что новенькое. И прошу вас выслушать меня без предвзятости.

Мора взглянула на сидящего рядом Бена.

– Ну держись! – прошептала она.

– Уже держусь, – он улыбнулся.

– Некоторые мои коллеги, ведущие других групп, говорили о том, что не всем удобно делиться мыслями вслух, что совершенно естественно, – продолжил Шон. – И хотя я надеюсь, что здесь, у нас, каждый может без опаски высказаться, я все же думаю, что будет полезно попробовать по-другому делиться мыслями.

Шон достал из своего рюкзака два больших желтых блокнота, а за ними и дюжину синих ручек.

– Разбирайте ручки, прихватите по нескольку листов бумаги и напишите письмо.

– Письмо должно быть адресовано кому-то конкретному? – спросил Нихал, как старательный ученик.

– Нет, – Шон покачал головой. – Вы можете адресовать письмо своему нынешнему «я», своему прошлому «я» или себе в будущем. Или другому человеку, которому хотите что-то сказать. Или просто берите ручку, бумагу – и начинайте писать. А через десять минут посмотрим, что получится.

– По мне, так пустая трата времени, – пробормотал Карл.

Блокноты передали по кругу, и Мора уставилась на чистый лист у себя на коленях. «Нине это задание понравилось бы, – подумала Мора. – У нее гораздо лучше получается облекать мысли в слова».

«Дорогая Нина», – написала она.

А дальше дело застопорилось. В мире слухов и назойливых незнакомцев Нина была единственным человеком, который действительно заслуживал того, чтобы знать жизнь Моры до мелочей, и в последние два года Мора делилась с подругой почти всем.

И ни одно полночное признание их не разлучило.

Нину не тревожил ни беспокойный характер Моры – за семь лет она сменила пять мест работы, от галереи в центре города до помощника мэра в избирательной кампании и краткой карьеры в стартапе, который внезапно распался, – ни наличие в прошлом множества близких подруг, их было столько же, сколько и карьер. Пока Мора прыгала от одной избирательной кампании к другой, от интрижки к интрижке, Нину вовсе не мучило похожее беспокойство. Она работала в одном и том же журнале, в который пришла, окончив колледж, и до встречи с Морой у нее было два довольно скучных романа, а интрижек на одну ночь и вовсе ни одной. Обо всем этом Нина говорила почти со стыдом, как будто извиняясь за свою скучную жизнь, не расцвеченную приключениями. Однако Мору это восхищало. Нина была верна – большая редкость в те времена.

После того как они открыли свои коробки, Мора предложила Нине расстаться. Но подруга отказалась.

– Я знаю, что ты меня любишь, – сказала тогда Мора, – но мне осталось жить лет десять или даже меньше, а ты еще можешь встретить кого-то, с кем не жаль провести остаток жизни.

Нина была потрясена.

– Я действительно люблю тебя и никогда не брошу.

Мора предложила Нине подумать.

– Ты не должна чувствовать себя виноватой, – она нежно взяла Нину за руку. – Я ни за что не стану тебя винить.

Но Нина не сдалась.

– Мне не о чем раздумывать, я и так знаю, что чувствую и чего хочу.

В поисках вдохновения для своего письма Мора огляделась.

Школьный класс номер 204. Здесь явно изучали английский язык и литературу, со стен на Мору смотрели черно-белые портреты известных авторов. Они напомнили Море постеры в ее старой однокомнатной квартире, где кровать занимала почти половину пространства, а коллекция полицейских фотографий знаменитостей, сделанных при задержании, украшала белые стены. На их четвертом свидании, когда Нина впервые пришла к ней, Мора наблюдала, как подруга внимательно изучает фотографии: невозмутимый Дэвид Боуи в участке Рочестера, Фрэнк Синатра в тридцатые годы – взъерошенные волосы падают на лоб по-мальчишески сексуально, Джейн Фонда, поднимающая кулак в Кливленде. Билл Гейтс, похожий на белокурого Битла, ухмыляющийся с портрета семидесятых годов. И Джимми Хендрикс, хладнокровный, в 1969 году, рубашка расстегнута, чтобы показать цепочку с кулоном.

– Большинство из них попадали в полицию из-за наркотиков или за незначительные правонарушения, – объяснила Мора. – Билла Гейтса арестовали за вождение без прав.

– Потрясающие снимки, – сказала Нина. – Мне даже хочется найти для них место в нашем следующем номере.

– У нас свидание, а ты думаешь о работе? – Мора села на кровать и кокетливо скрестила ноги. – Что я должна при этом чувствовать?

– Извини. – Нина улыбнулась, наклонившись, чтобы мимолетно поцеловать Мору. – Стыдно признаться, но я не знала, что их вообще арестовывали.

– Поэтому я их и повесила, – сказала Мора, глядя на стену. – Они напоминают о том, что иногда мы совершаем ошибки, иногда система ошибается на наш счет, но если прожить жизнь страстно и смело, то именно за это тебя и запомнят. А не за те ошибки, которые приключились по дороге.

Прошло почти десять минут, но страница блокнота перед Морой по-прежнему оставалась пустой.

Она оглядела комнату и увидела, что большинство других членов группы писали без отдыха с тех пор, как получили ручки. Бен уже закончил свое письмо и рисовал очертания нью-йоркских небоскребов на фоне неба. Хэнк, похоже, старался не отставать.

Дорогая Нина,

Что она может написать такого, чего Нина еще не знает?

Ответ был только один, но Мора не могла сказать ей об этом сейчас, после всех их рассуждений и согласия. Ведь Нина думала, что вопрос решен.

И все было решено, Мора убедила себя в этом. Что хорошего, если Нина узнает о грызущих подругу сомнениях?

ХЭНК

В первый день мая никто в Нью-Йоркском мемориальном госпитале не мог предположить, что всего через две недели там случится колоссальная трагедия. В начале месяца врачи, медсестры и пациенты, как всегда, были озабочены драмами меньшего масштаба, разворачивающимися вокруг них изо дня в день.

В то утро Хэнк видел, как три человека пришли в больницу со слезами на глазах, с бледными от страха лицами, отчаянно умоляя о встрече с врачом, чтобы поговорить о своих коротких нитях.

В первые недели после появления коробок, в марте и апреле, Хэнк и его коллеги приглашали этих коротконитных в больницу и проводили ряд анализов: анализ крови, МРТ, УЗИ, ЭКГ. Иногда они находили что-то интересное, и пациент возвращался домой если не с надеждой, то хотя бы с ответом. Гораздо сложнее было отправить кого-то за дверь без объяснения причин.

Но время шло, короткие нити появлялись все чаще, и все больше людей убеждались в том, что предсказания нитей реальны. И вот к первому мая, после того как правительство подтвердило то, чего все боялись, на совете больницы объявили, что коротконитных без явных симптомов заболеваний принимать больше не будут. Конечно, больным и жертвам несчастных случаев никогда не отказывали, но здоровые люди не могли быть приняты только на основании короткой нити, которая могла означать как неминуемый несчастный случай, так и серьезное заболевание. Отделение неотложной помощи и так было переполнено, и больничные юристы тревожились, что на врачей, которые выписали коротконитных домой, не обнаружив никаких болезней, пациенты могли подать в суд.

Хэнк как раз вышел в коридор отделения скорой помощи, чтобы обсудить результаты обследования пациента с его семьей, когда увидел мужчину с коробкой в руках, который подошел к медсестре, встречающей пациентов у входа.

– Меня зовут Джонатан Кларк, – запинаясь, произнес мужчина. – Мне нужна помощь.

– Вы можете объяснить подробнее, что случилось? – спросила медсестра, настороженно глядя на его ящик.

– Нет, но это произойдет так скоро, – умоляюще произнес Джонатан. – Совсем скоро. Вы должны мне помочь.

– У вас есть какие-либо опасные симптомы, сэр?

– Я не знаю. Нет. Вряд ли, – заикаясь, проговорил Джонатан. – Но вы не понимаете, все почти готово. Кто-то должен мне помочь!

– Сэр, если у вас нет никаких симптомов, к сожалению, я вынуждена попросить вас уйти. – Медсестра указала на выход. – Здесь только пациенты, которым требуется немедленная помощь.

– Мне нужна немедленная помощь! – крикнул Джонатан. – У меня нет времени!

– Сэр, я вам искренне сочувствую, но, к сожалению, мы ничего не можем сделать. Рекомендуем вам записаться на прием к лечащему врачу.

– Как вы смеете? Это же чертова больница! Вы должны помогать людям!

Несколько пациентов и их родственников, ожидавших в отделении скорой помощи, повернулись, будто профессиональные зеваки, стремясь не упустить ни единого слова, но большинство опустили глаза в пол, одновременно смущаясь и сострадая несчастному.

– Сэр, прошу вас, успокойтесь, – твердо сказала медсестра.

– Прекратите так со мной разговаривать! – Джонатан потряс в воздухе коробкой. – Я скоро умру!

Один из охранников, бывший рестлер, пришел медсестре на помощь.

– Как вы можете? – кричал Джонатан. – Неужели вы позволите мне умереть?

– Сэр, мы знаем, что ситуация сложная, – сказал охранник, – и не хотим вызывать полицию, но если вы не уйдете, то мы будем вынуждены обратиться в участок. – Он с намеком потянулся к резиновой дубинке, болтавшейся на поясе.

Джонатан замолчал, отчаянно оглядывая коридор, и в конце концов его взгляд остановился на Хэнке, единственной фигуре в белом халате.

– Отлично, – сказал Джонатан. – Я ухожу.

Он оглянулся на медсестру и возвышающегося над ней охранника.

– Я не хочу провести свои последние дни в чертовой тюремной камере, – сказал он. – Может, в другой больнице я встречу врача, у которого в груди бьется настоящее чертово сердце.

Со своего поста в отделении скорой помощи Хэнк наблюдал за тем, как мир проходит через стадии горя, постепенно приближаясь к новой форме принятия, к новому понятию нормальности. И все же ему казалось, что на каждой стадии все больше людей оставались за гранью понимания, запертые каждый на своем уровне, неспособные шагнуть на следующую ступень.

Некоторые застряли в ранних муках отрицания: в нескольких кварталах от квартиры Хэнка часто собирались демонстранты, выкрикивавшие лозунги о том, что нити – это обман, правительственная уловка и что любые точные предсказания нитей – это всего лишь самоисполняющиеся пророчества, свидетельства слабости человеческого духа, который так легко поколебать.

Оставшиеся на стадии торга умоляли Бога удлинить их нити, обещали перевернуть свою жизнь. «И возможно, те, кто все еще отказывался открывать свои ящики, тоже вели своего рода торг», – думал Хэнк. Каждый день, который они проживали, так и не взглянув на свои нити, они покупали себе чуть больше времени на привычную жизнь.

Однако тех, кто замер на более эмоциональных стадиях, погрязших в гневе или отчаянии, заметить было легче всего, а наблюдать за ними было очень больно. Джонатан Кларк принадлежал к разгневанным.

Хэнк ждал, пока угрюмый мужчина выйдет из отделения скорой помощи, и чувство, которое росло внутри него с тех пор, как все это началось, – нездоровое ощущение собственного бессилия, – казалось, в этот момент закипело с новой силой.

Отработав смену, Хэнк сообщил начальнику, что в конце месяца он увольняется из больницы.

ЭМИ

Май в том году был необычайно теплым, раннее утреннее солнце намекало на грядущую липкую летнюю жару, и Эми решила пройтись пешком через Центральный парк до школы, в которой работала, на восточной стороне, вместо того чтобы ждать рейсовый автобус.

Парк был одним из немногих мест, которые, казалось, не менялись. Бегуны и велосипедисты по-прежнему мчались мимо, а мамы-бегуньи, толкающие коляски с малышами, проносились мимо Эми по дорожке. Дети карабкались на перекладины и скатывались с пластиковых желтых горок, а их родители и няни наблюдали за чадами со скамеек.

К сожалению, прекрасная погода не осталась незамеченной учениками.

– Можно сегодня провести урок на улице?

Как только Эми вошла в класс, предсказуемый вопрос поступил от предсказуемого храбреца – мальчика с россыпью веснушек. Его постоянные просьбы вроде «Можно мы сегодня пообедаем во время урока? Можно нам сегодня посмотреть на уроке фильм?» всегда вызывали недовольство остальных, хотя Эми втайне восхищалась его упорством.

Она посмотрела на умоляющие глаза своих пятиклассников.

– Вряд ли это хорошая идея, у некоторых ваших одноклассников аллергия на пыльцу, и они начнут чихать и кашлять, а мы бы этого не хотели, – сказала она.

Ее объяснений хватило большинству, хотя несколько человек усмехнулись или закатили глаза.

По правде говоря, она была бы не против вести уроки на свежем воздухе. Иногда в мечтах она видела себя профессором, преподавателем английского языка в колледже, вдохновляющим студентов на преданность любимому делу, как Джулия Робертс в фильме «Улыбка Моны Лизы». Она представляла себя окруженной кольцом жаждущих знаний, сидящих на поляне с раскрытыми романами в руках, тетрадями и кофейными чашками, разбросанными по траве.

Но приводить на улицу шумную компанию десятилетних детей не стоит.

– Итак, кто хочет рассказать нам о финале «Дающего»[2]? – спросила Эми.

Она вызвала Мэг, которая, как обычно, сидела у окна, хотя парта рядом с ней, которую когда-то занимала ее лучшая подруга Уилла, теперь пустовала. Директор школы сообщил Эми, что мать Уиллы, узнав, что ей осталось прожить с дочерью всего несколько лет, забрала Уиллу из школы и уехала путешествовать за границу на неопределенный срок.

– Наверное, я почувствовала… надежду, – сказала Мэг. – Мир Джонаса страшен, несправедлив и запутан, но в конце концов ему удается из него вырваться. И даже если мы не знаем, что ждет нас у подножия холма, огни внизу подсказывают, что там будет хорошо. Так что, может быть… не знаю, но всякий раз, когда становится страшно, мы сталкиваемся с несправедливостью и чем-то непонятным, нужно помнить, что есть другое, более приятное место, которое можно найти.

Эми не знала, что сказать. Ее ученики были детьми, они не прибегали к сложным словам и метафорам, не цитировали философов и историков, но иногда они лишали ее дара речи.

– Это прекрасно, Мэг, спасибо. Послушаем остальных?

По дороге домой из школы Эми позвонила сестре. Даже когда Нина была занята, она всегда отвечала на звонки.

– Над чем ты работаешь? – спросила Эми.

– М-м-м, пишу статью о реакции авиакомпаний на нити, – туманно ответила Нина.

– Ты занята? Я позвонила не вовремя? – Эми чувствовала, что сестра отвлеклась, наверное, скользит взглядом по страницам на столе. Интересно, как именно отреагирует промышленность на нити? Возможно, авиакомпании пострадают – слишком много коротконитных перестанут летать, боясь погибнуть в крушении. А может быть, нити подстегнут больше людей к путешествиям, к изучению мира, пока у них есть время.

– Извини, нет, все в порядке.

Но Эми еще думала о самолетах.

– Помнишь, я хотела встречаться с пилотом?

– Конечно, – засмеялась Нина. – У тебя было вроде два свидания с парнем из «Дельты»?

– Потому что я надеялась, что третье свидание может быть в Париже, – с тоской сказала Эми.

– Ты ведь позвонили не для того, чтобы поговорить об этом.

– Я пытаюсь выбрать книгу для детей на летние каникулы, – объяснила Эми. – Что-нибудь историческое, но в то же время правдоподобное.

– Хм, а что мы читали в пятом классе? Что-то о Салемском суде над ведьмами? Честно говоря, сейчас самое время поговорить о том, как люди реагируют на то, чего не могут понять.

– Наверное, я просто немного опасаюсь слишком сильно забивать им головы всякой ерундой, – вздохнула Эми. – Я знаю, что они понимают гораздо больше, чем мы готовы осознать, но они все же дети.

– Я понимаю, – сказала Нина, и сестры замолчали.

– Ты ведь скажешь мне, если передумаешь? – робко спросила Нина.

– Конечно, тебе я скажу первой. Но мне, наверное, даже не нужно проверять, – весело добавила Эми. – Твоя нить оказалась супердлинной, и у нас с тобой должно быть много общих сегментов ДНК, так что моя нить наверняка очень похожа на твою.

– О да, определенно. И маму с папой ничто не остановит.

Эми улыбнулась при мысли о родителях, к счастью, вполне здоровых в свои шестьдесят с небольшим лет, которые, как и Эми, решили не смотреть на свои нити. Они сосредоточились на приятном досуге второй половины жизни, заполняя выходные дни садоводством, заседаниями книжного клуба и теннисом – этими простыми удовольствиями, которые стали еще притягательнее оттого, что казались такими обычными в необычное время.

– Ну ладно, отпускаю тебя, возвращайся к работе, – сказала Эми. – Я, наверное, зайду в книжный магазин и посмотрю, не придет ли вдохновение. Передавай привет от меня Море.

Эми вошла в книжный магазин неподалеку от дома, и колокольчик над дверью гостеприимно звякнул. По небольшому телевизору, установленному на полке под потолком, показывали интервью с одним из новых кандидатов в президенты, Энтони Роллинзом, красноречивым, симпатичным конгрессменом из Вирджинии, который, конечно же, рассуждал о том, почему именно он должен стать во главе страны в такие необычные времена. Эми все еще была расстроена тем, что владелец магазина в прошлом году установил телевизор. Ведь она приходила в книжный, чтобы отдохнуть от бесконечного круговорота новостей и стрессов.

Стараясь не обращать внимания на человека на ярком экране, она проскользнула мимо стола с популярными изданиями, где в последние недели благодаря возродившемуся интересу к греческой мифологии и судьбам обосновались «Илиада» и «Одиссея», а также стопки книг по самопомощи и размышления врачей, философов и теологов о смерти. Книга «Пять человек, которых вы встретите на небесах» снова стала бестселлером.

Оказавшись в главном зале, в окружении высоких деревянных полок и знакомого запаха тысяч страниц, Эми умиротворенно вздохнула. Мало где она чувствовала себя лучше, чем в книжном магазине. Иногда ею овладевала непреодолимая склонность предаваться мечтам, и Эми нравилось находиться в окружении перенесенных на бумагу мечтаний других людей, навсегда сохраненных в печатном виде.

Когда они с Ниной были младше, мама часто водила их после школы в книжный магазин, владелец которого не возражал, если они проводили час за чтением на ковре, прежде чем что-то купить. Уже в те годы Эми тянуло к фэнтези и романтике, а Нина предпочитала основанные на фактах биографии выдающихся женщин, например Марии Кюри и Амелии Эрхарт (хотя ее нераскрытое исчезновение долго не давало Нине покоя). Когда они читали, сидя рядом, Нина по странной привычке с гордостью указывала на все опечатки, которые встречались в книгах, что не переставало раздражать Эми. Ей всегда хотелось, чтобы сестра наконец прекратила искать чужие ошибки и погрузилась в историю.

Когда они выросли, Эми и Нина даже завели традицию передавать друг другу книги, которые читали, едва перевернув последнюю страницу. Предложила так поступать Эми во многом из опасения, что с годами они менялись – Нина открыла в себе тягу к женщинам, сестры поступили в разные колледжи – и их вновь обретенные различия разведут их по жизни слишком далеко. За пять лет, которые они прожили порознь, сестры отправили друг другу по почте десятки книг в мягкой обложке, с клейкими закладками-записочками на полюбившихся страницах и понятными только им двоим шутками, нацарапанными на полях. Нина посмеялась над рыданиями Эми, получив экземпляр «Не отпускай меня»[3], последние страницы которого были залиты слезами, а Эми рассердилась на Нину за то, что та прислала «Гениев и аутсайдеров»[4], подчеркнув в тексте слишком много фрагментов, из-за чего книгу стало трудно читать.

В книжном магазине Эми остановилась у секции антиутопической фантастики, где она еще в январе наткнулась на «Дающего» и, поддавшись влиянию приятных воспоминаний о книжном клубе, в котором она состояла в пятом классе, решила задать его своим ученикам – до того, как той весной все изменилось. Тут же «Рассказ служанки»[5] уютно расположился рядом с «Голодными играми»[6] – Эми вспомнила, как восторженно читала эти книги в средней школе. Не раз она лежала в постели за полночь, не в силах заснуть, представляя себя в роли одного из персонажей «Голодных игр», пробивающейся через темный густой лес, выросший внутри ее сознания.

По крайней мере, будущее, которое им прочили, казалось более многообещающим, чем описанное в книгах, стоявших на полках перед Эми, в которых женщин использовали исключительно в связи с их репродуктивными способностями, а дети убивали друг друга в телешоу по приказу правительства. Каждый следующий роман-антиутопия, казалось, рассказывал о мире еще более мрачном, чем предыдущий. «Если таковы альтернативы, – подумала Эми, – то, возможно, им стоит порадоваться, получив всего лишь нити».

Однако Эми снова задалась вопросом, как поступала почти каждый день, верное ли решение она принимает, отказываясь открыть свою коробку и отвергая знание о будущем, которое столько дало ее друзьям и коллегам, – почти все они получили длинные нити, – ни с чем не сравнимое душевное спокойствие, величайший подарок, о котором они могли мечтать. Даже Нина, так часто поглощенная беспокойством о Море, как-то призналась, что не могла не почувствовать облегчения, увидев свою длинную нить.

И все же Эми постоянно размышляла, представляя себя персонажем различных сценариев. Она живо воображала все возможные варианты – длинную нить, короткую, средней длины. Однажды она даже представила пустую коробку и решила, что самым безопасным вариантом будет просто засунуть шкатулку в дальний угол шкафа, за испачканную дорожной солью пару зимних сапог, которые она надевала только в самые холодные и снежные дни.

В понедельник утром Эми пришла в школу, вооружившись двумя десятками экземпляров «Вечного Тука»[7].

– Простите, мисс Уилсон, можно вас на минутку?

Эми обернулась и увидела, как один из школьных сторожей достает из кармана сложенный листок желтой бумаги.

– Я нашел это на полу в вашем классе, когда убирался вчера вечером, и не знал, выбросить или положить куда-нибудь. Наверное, это написал один из ваших учеников?

– Спасибо.

Эми взяла лист бумаги, на обратной стороне которого была нарисована миниатюра очертаний небоскребов Манхэттена на фоне неба. Она взглянула на имена, перечисленные под рисунком. Ни одного знакомого.

– Где, вы говорите, нашли это?

– Просто лежало под стулом, рядом с книжными полками.

– Наверное, кто-то обронил, – сказала она. – Спасибо, что сохранили.

Сторож кивнул.

– Пожалуйста.

Эми улыбнулась и вошла в классную комнату 204, заняв свое место за захламленным столом, заваленным тетрадями, пустыми кофейными кружками, почти пустым степлером и настольным календарем на тему «Запрещенные книги», который ей подарили учителя истории. Среди хаоса зеленел крошечный кактус – подарок Нины, которая выбрала растение практичнее любого комнатного цветка. Майская страница календаря была посвящена «Над пропастью во ржи»[8], хотя календарь Эми перекинула на май еще третьего апреля, решив, что слишком многие ученики просят кратко пересказать «Лолиту»[9].

Она положила лист бумаги на небольшую стопку школьных сочинений, не зная, стоит ли прочесть написанное на нем внимательнее.

Эми занялась подготовкой к уроку грамматики, на котором собиралась объяснять правила о расстановке запятых и точек с запятой, но ее взгляд упрямо возвращался к таинственному листу бумаги, пока она наконец не взяла его из стопки и не положила на стол перед собой.

Шон сказал, что мы должны написать письмо, так что вот я и пишу.

Несколько слабых пометок после точки говорят о том, что автор некоторое время нетерпеливо постукивал ручкой по бумаге.

Карл по-прежнему считает, что это глупое занятие, и, похоже, приводит Шона в ужас, проделывая дырки в бумаге кончиком ручки. А Челси, кажется, рисует, трудно сказать.

Эми не узнала ни одного имени.

Десять минут – это дольше, чем я думал. К тому же я давно не писал вот так, ручкой на бумаге. Я чувствую себя как солдат в военной эпопее, сгорбившийся над блокнотом, царапающий послание своей девушке домой. Вспомнилось, как мы ездили на юг и зашли там в Музей Второй мировой войны. Стены были увешаны солдатскими письмами. Конечно, я добрых двадцать минут их рассматривал, не в силах оторваться, а теперь могу вспомнить только одно. Парень писал маме и просил ее сделать ему одолжение и передать Гертруде: «Что бы ни случилось, мои чувства неизменны».

Не знаю, почему эта фраза меня зацепила. Возможно, дело том, что такое личное письмо оказалось выставлено на всеобщее обозрение. Даже неловко было его читать. А может быть, все дело в имени Гертруда.

Эми оторвалась от письма незнакомца, охваченная внезапным чувством вины. Однако письмо было найдено в ее классе. Его должен был оставить один из ее учеников, верно? Только она не могла представить, чтобы кто-то из ее десятилетних детей писал так по-взрослому или таким аккуратным почерком. И все же казалось, будто автор выполнял задание, как в школе. Но среди ее знакомых не было учителей по имени Шон.

Тогда Эми вспомнила, как месяц назад кто-то из коллег упоминал о том, что в школе будут проводиться встречи группы поддержки коротконитнитных по вечерам и выходным.

Ее сердце сжалось, когда она осознала, что именно только что прочитала, и ей стало нестерпимо жаль того, из кого, должно быть, выудили эти слова под предлогом некой формы терапии.

Держа в руках лист бумаги и не зная, что с ним делать, Эми обратилась мыслями к Гертруде. Легче было думать об имени в далеком музее, чем о коротконитнитном, который всего несколько часов назад сидел в ее классе и оставил под стулом это письмо. Она представила Гертруду и ее возлюбленного на войне, как Сесилию и Робби в «Искуплении», и почти воочию увидела несчастную женщину, с тревогой перебирающую почту в ожидании закапанных слезами писем от парня, служащего где-то на военном корабле. Что бы ни случилось, его чувства неизменны.

БЕН

Неделю спустя, в воскресенье вечером, перед самым началом встречи, Мора указала Бену на желтый тетрадный листок, аккуратно сложенный и лежащий на полу рядом с книжной полкой в классной комнате 204. На странице, обращенной кверху, был рисунок – очертания небоскребов Нью-Йорка на фоне неба.

– Разве это не твое? – спросила Мора.

– О, ничего себе, да, мое, – ответил Бен. – Я так и думал, что обронил его где-нибудь. Неужели письмо так и пролежало здесь целую неделю и никто его не выбросил?

Мора тоже удивилась.

– Может быть, те, кто заметил его, увидели рисунок и решили, что за ним кто-нибудь вернется. Ты в самом деле очень талантливый.

– Неужели? – Бен рассмеялся, а Мора улыбнулась, отодвигая стул.

Бен засунул листок в карман джинсов и только вечером, вернувшись домой, наконец развернул его, чтобы перечитать.

Под строками, написанными его рукой, было что-то еще.

Ответ.

Вы узнали, что случилось с Гертрудой и тем солдатом? Я спрашиваю только потому, что много думала о них и мне стало любопытно, что на самом деле означают его слова.

Сначала мне показалось, что в письме он говорит о неизменности нежных чувств: что бы ни случилось с ним на войне, его любовь к Гертруде никогда не угаснет. Но что, если это не так? Поскольку я не читала письмо полностью, то не могу сказать наверняка, но если он действительно так и написал: «Что бы ни случилось, мои чувства неизменны», то, может быть, его слова означали прямо противоположное? Может быть, он уже отверг бедную Гертруду, и, какие бы ужасы ему ни пришлось пережить, его чувства не изменятся. Он все равно не полюбит ее так, как она любила его. И он обращается к матери как к посреднику, потому что у него не хватило смелости сказать об этом Гертруде самому.

Конечно, это всего лишь мои безумные догадки (и возможно, я зря ищу печаль в том, что, скорее всего, лишь прекрасное подтверждение любви?), но мне очень любопытно: знаете ли вы что-нибудь еще о Гертруде и ее солдате?

Э.

ХЭНК

Хэнк не видел, как вошел мужчина, но слышал выстрелы из-за бледно-зеленой занавески, когда осматривал пожилого пациента, поступившего в приемное отделение Нью-Йоркской мемориальной больницы с сильными болями в груди. Хэнк проработал врачом более пятнадцати лет. Он видел, как в безумной тревоге пациенты описывали свои симптомы или ожидали результатов анализов. Но никогда прежде он не видел, чтобы неприкрытый страх так явно промелькнул на лице человека, как в тот самый момент, утром 15 мая, когда они оба услышали выстрелы. Одним из самых ужасных моментов, как позже понял Хэнк, было то, что ни один из них ни на секунду не усомнился в происходящем. Они оба видели достаточно кадров в новостях и читали достаточно статей об ужасных случаях. Они точно знали, что происходит.

На мгновение все тело Хэнка будто свело судорогой с ног до головы, и он не знал, способен ли еще дышать.

И тогда он подумал: И. Б. П.

За несколько месяцев до этого в больнице побывал офицер полиции Нью-Йорка и рассказал персоналу, что делать, если в здании появится человек с оружием и начнет стрелять. И. Б. П. Избегать. Баррикадироваться. Противостоять. В порядке предпочтения. Лучше всего избегать встречи с ним, при необходимости строить баррикады, а противостоять ему желательно большой группой и только в крайнем случае.

К тому времени, когда один за другим прогремели третий и четвертый выстрелы, Хэнк решил, что они раздаются достаточно далеко, около входа с улицы в отделение скорой помощи, а значит, он в состоянии эвакуировать пациентов, находящихся рядом с ним, в кабинетах и палатах в глубине здания.

Десятки испуганных людей в синих бумажных халатах мчались к аварийным выходам, а врачи и медсестры изо всех сил толкали за ними инвалидные кресла и каталки с неспособными передвигаться самостоятельно. Пятый и шестой выстрелы эхом разнеслись по этажу, и бегущие инстинктивно подняли руки, закрывая головы и лица, хотя стреляли за закрытыми двойными дверями.

Хэнк торопливо шагал в толпе, не выпуская из рук шест с капельницей пациентки, у которой не было времени отсоединить трубки, идущие от болтающегося пакета с лекарством в вены на запястье.

Седьмой… и восьмой.

Он вывез женщину в другую половину здания, за массивные двойные двери, а вместе с ней вытолкнул и парня, одетого во все черное, глаза которого моргали и дергались будто сами собой как от пережитого ужаса, так и от высокой концентрации метамфетамина в организме, из-за которого он здесь и оказался. Хэнк убедился, что эти двое в безопасности, а потом развернулся и побежал туда, откуда доносились выстрелы.

Он пропустил самое худшее, но прибыл вовремя, чтобы стать свидетелем катастрофы.

Лежащие на полу тела, судорожно подергивающиеся и истекающие кровью, санитары поднимали и укладывали на ближайшие койки. Люди, оказывающие помощь пострадавшим, кричали. Охранник поднимал с пола оружие стрелка, которое, должно быть, упало, когда полицейские наконец точным выстрелом убили нападавшего. Это был небольшой пистолет, и Хэнк с удивлением подумал, что ожидал увидеть штурмовую винтовку.

Склонившись над одним из раненых, чтобы зажать рану в попытке остановить поток крови, он не мог не бросить двухсекундный взгляд на лицо человека, устроившего этот кошмар.

Хэнк сразу же его узнал.

НИНА

Прошло два дня с тех пор, как Дебора Кейн выскочила из своего кабинета, чтобы сообщить сотрудникам о стрельбе в Нью-Йоркской мемориальной больнице.

Нина и несколько репортеров провели то утро, обсуждая новости из Северной Кореи, где все коробки с нитями было приказано передавать правительству. Всем, кто еще не открыл свою шкатулку, больше не разрешалось заглядывать внутрь, и каждая новая коробка, полученная в двадцать второй день рождения, должна была быть передана в руки государственным служащим нераспечатанной.

Это был первый из подобных законов на планете.

В марте и апреле правительства разных стран мира были слишком озабочены подтверждением истинной сущности нитей, удержанием мировой экономики от падения, чтобы понять: некоторая власть у них все же осталась. Пусть прибытие коробок было им неподвластно. Но контролировать то, как люди их используют, чиновники могли.

Той весной несколько стран Европейского союза незаметно отправили дополнительные войска к своим наиболее спорным границам, ожидая, что напуганные короткоживущие мигранты будут искать убежища в тех странах, где доступно здравоохранение лучшего качества, лелея последние осколки надежды. Пограничный патруль США, как говорят, тоже был начеку. Но последнее решение правительства Северной Кореи было неожиданным, выходящим за рамки обычной политики. По слухам, постановление стало результатом бурных волнений и опасений окружения верховного лидера: полагали, что слишком вспыльчивые коротконитные, которым нечего терять, могут разжечь восстание.

– Очевидно, это экстремальная тактика, но, возможно, в этом есть смысл, – сказал один из авторов. – Если все перестанут заглядывать в свои коробки, то жизнь вернется в нормальное русло.

– Кроме тех, кто уже посмотрел, – заметила Нина. – Для них уже слишком поздно.

– Ну, я думаю, все, что мы можем сделать, это надеяться, что коротконитные в нашей стране не будут представлять угрозу для окружающих.

Нина была удивлена зловещим комментарием.

– С чего бы им представлять угрозу для окружающих?

Прежде чем коллега успел ответить, появилась мрачная Дебора и объявила:

– Поступило сообщение о стрельбе в Нью-Йоркском мемориальном госпитале, – сказала она. – Многочисленные жертвы.

Сорок восемь часов спустя окончательное число погибших, не считая самого стрелка, составило пять человек, возраст жертв варьировался от двадцати трех до пятидесяти одного года. Пять коротконитных, которые, возможно, даже не знали, что они такие, или пришли в больницу в поисках помощи, не зная, что в отделении скорой помощи их ждала та самая судьба, которой они надеялись избежать. Судьба, которая пришла в образе вооруженного до зубов коротконитного, которого звали Джонатан Кларк из Квинса, Нью-Йорк.

Репортер криминальной хроники открыл утренний круглый стол вопросом:

– Что мы думаем по поводу подробного материала о больнице? «Трагедия в больнице: взгляд изнутри».

– Неплохо. Что скажете о слове «трагедия»?

– Мы это уже обсуждали. Уровень «трагедии» должен основываться на количестве смертей, верно? Кажется, договорились, что для «трагедии» должно быть десять или больше смертей. В этом случае погибло меньше десяти человек.

– Разве мы не назвали ограбление, случившееся две недели назад, «трагедией»? Тогда погиб только один человек.

– Да, наверное, не следовало этого делать. Личные трагедии – это не то же самое, что трагедии в новостях.

– Ну, это был случай массовой стрельбы, а это всегда трагедия.

– Эта стрельба точно квалифицируется как массовая?

– Если мы используем критерий, согласно которому жертв должно быть не менее четырех, то да.

– Конечно, это трагедия. Такие расстрелы, как правило, могут быть спланированы. Больные ублюдки почти всегда заранее хвастаются в интернете своими погаными убеждениями и планами. Трагедия – нечто, что мы могли предотвратить.

– Мы теряемся в семантике. Это не какой-то стрелок-неонацист с манифестом в интернете. На этот раз все из-за нитей. Они выходят на передний план.

– Похоже, что больница отказалась принять стрелка, хотя он утверждал, что вот-вот умрет.

– Я слышал, что они просто не могут позволить себе продолжать делать томографию всем на вид совершенно здоровым коротконитным.

– Интересно, смогли бы в больнице предсказать, что вот-вот случится что-то плохое, если бы знали, что зал ожидания полон людей, доживших почти до конца своей нити?

За столом на мгновение воцарилась тишина.

– Послушайте, единственные победители здесь – лоббисты оружия и их карманные политики, – произнес кто-то. – Это первый случай стрельбы в этой стране, от которого им будет очень просто откреститься: не надо винить ни оружие, ни законы, ни систему здравоохранения. Это сделал коротконитный. Виноваты нити.

– Таков наш угол зрения, – наконец вмешалась Дебора, молча слушавшая, как редакторы спорят о природе трагедии и количестве загубленных человеческих жизней, соответствующих юридическому определению.

Дебора как-то призналась Нине после третьей рюмки на праздничной вечеринке, что всякий раз, когда репортеры обсуждали стрельбу или стихийное бедствие, ее поражало, как легкомысленно они бросались словами. За три года работы журналистом, наблюдая с каждым годом все более мрачные заголовки газет, Дебора видела, как с каждым разом слова понемногу теряли вес, пока не стали едва напоминать плотные существительные и тяжелые прилагательные, которые когда-то давили на целые залы, полные людей. «Но это единственный способ продолжать работать, – подумала тогда Нина, – чтобы защитить свою душу от тяжелых ран».

– Это первый массовый расстрел при новом мировом порядке, – сказала Дебора, обращаясь ко всем собравшимся за столом. – Как это меняет ситуацию? Как это меняет нашу реакцию на происшествие?

Она встала, чтобы выйти из комнаты, но по пути к двери ненадолго обернулась.

– И пять человек погибли, – устало добавила она. – Можете называть это трагедией, черт возьми.

В тот вечер дома Нина неотрывно смотрела на открытую страницу своего ноутбука, на статью, которую ей предстояло редактировать. Но думала она о Джонатане Кларке.

Что, если Мора отправилась бы в больницу? Они часто брали напрокат велосипеды и катались вдоль реки. А если бы Мора столкнулась с такси и ее забрала бы скорая помощь? Стали бы врачи спрашивать, какая у нее нить?

Нина знала, что ее чернокожая подруга и так рискует больше других, посещая медицинские учреждения, что женщинам и чернокожим долгие годы приходилось терпеть боль несправедливости, скрывая свои мучения от окружающих. А теперь еще и это? Несправедливость мира не переставала ее поражать.

Конечно, Мора не обязана никому рассказывать о своей нити. Она могла бы солгать и сказать, что так и не открыла коробку. Но знай врачи правду, отнеслись бы они к Море иначе?

Возможно, врачи и медсестры принимали решения отчасти бессознательно, предположила Нина. Конечно, если бы врачу пришлось выбирать между спасением пациента восьми или семидесяти восьми лет, он бы сначала спас ребенка, верно? Может, и здесь было то же самое? Сначала помогали длиннонитным?

Нину приводила в ужас мысль о том, что Мору, возможно, не станут лечить просто из-за длины ее нити. Но следующий вопрос, возникший в результате длительных рассуждений, привел упорядоченный разум Нины в хаос: обращались ли с пациенткой менее внимательно из-за того, что ее нить была короткой, или нить пациентки была короткой, потому что за ней хуже ухаживали?

Похоже на самую хреновую в мире версию загадки о курице и яйце, правда?

Нина закрыла статью и открыла электронную почту, где в папке «Входящие» скопилось множество новых писем. Она удалила письмо от куратора президентской кампании Энтони Роллинза с просьбой о пожертвованиях. Непонятно, как она вообще попала в его список. Нина слышала, как коллеги недавно обсуждали Роллинза, сетуя, что его врожденная харизма и богатство семьи, очевидно, позволят ему возглавить страну. Нина считала его слишком самоуверенным. Еще в феврале она видела интервью со старым однокурсником Энтони по колледжу, который утверждал, что кандидат в президенты был самым сексистским президентом сомнительного студенческого братства.

Но все это, конечно, было до нитей. Сейчас Нину одолевали другие заботы.

Она ответила на несколько писем по работе, а потом не смогла удержаться. Набрала в строке поиска «коротконитный + больница». Что она вообще искала? Какое-то подтверждение того, что Море не откажут в приеме?

Большинство выпавших первыми результатов поиска говорили о недавней стрельбе, но на второй странице Нина наткнулась на новый сайт под названием «Теория нитей». Похоже, это была открытая доска объявлений, однако комментарии ей встретились необычные для таких форумов. Здесь не было сообщений об инопланетянах, Боге или АНБ[10]. Обсуждались более насущные проблемы, более реальные.

Кто-нибудь еще из коротконитных имел дело с негативными последствиями для своей медицинской страховки? Я сообщил страховой компании о короткой нити, и мне просто отказали в оплате анализов, которые, как я думал, будут оплачены! Ходят также слухи, что страховые взносы некоторых коротконитных внезапно увеличились.

Пожалуйста, помогите моему брату. Он потрясающий шеф-повар, у него есть МЕЧТА – открыть собственный ресторан в Нью-Йорке, и у него осталось всего три года, чтобы это осуществить. Банк отклонил его заявку на кредит из-за короткой нити! Пройдите по ссылке на нашу веб-страницу, чтобы помочь ему собрать деньги.

Я по секрету рассказал коллеге о своей короткой нити, и меня уволили в рамках «долгосрочного финансового планирования». Понятное дело, моя жизнь недостаточно «долгосрочная» для этой компании, чтобы держать меня на работе. Если мое сообщение читают юристы, скажите, есть ли у меня основания для иска о незаконном увольнении?

Нина читала, не в силах остановиться.

Что делает правительство, чтобы помочь коротконитным? Такое впечатление, что они провели все возможные исследования, доказали, что нити говорят правду, а потом бросили всех на произвол судьбы. Нам нужна юридическая защита!

Собирал ли кто-нибудь данные о длине нитей в зависимости от демографических характеристик? Может быть, среди «цветных» или малообеспеченных групп населения короткие нити встречаются чаще? Это может стать фактическим доказательством того, что поколения систематического насилия + отсутствие возможностей убивают людей в этих сообществах!

Один из ответов на последнее сообщение явно получил общественный резонанс.

НЕ копайтесь в этих данных. Картина наверняка получится искаженной, и вы же сами пострадаете от полученной информации. Сторонники свободной продажи оружия уже сваливают вину за стрельбу в больнице на нити. Что дальше? «МЫ не виноваты в том, что вы бедные, больные и безработные, – это все нити! Мы ни при чем!»

«Может быть, Мора была права», – подумала Нина. Вероятно, уже не имело значения, откуда взялись нити. Даже если они были посланы с небес, или телепортированы из космоса, или перенесены в прошлое из далекого будущего, именно люди решали, что с ними теперь делать.

Как только правду о нитях осознали и приняли все, кроме нескольких последних упрямцев, мир предстал в новом свете: теперь это был сад, в котором многие обитатели съели яблоко познания, а остальные слишком сильно испугались, чтобы откусить.

Тяжесть этого откровения, этого некогда немыслимого знания продолжала давить на сердца и умы. Давление все нарастало, пока наконец не появились неизбежные трещины.

Люди распродавали дома и имущество, бросали работу – и все это в стремлении максимально использовать оставшееся время. Некоторые хотели путешествовать, жить на пляже, проводить время с детьми, рисовать, петь, писать и танцевать. Другие погружались в пучину гнева, зависти и насилия.

В Техасе спустя неделю после инцидента в Мемориальной больнице другой стрелок с короткой нитью открыл огонь в торговом центре.

Два случая массовых убийств, совершенных коротконитными, вызвали ажиотаж в средствах массовой информации. СТОИТ ЛИ НАМ ОПАСАТЬСЯ НОВЫХ НАПАДЕНИЙ КОРОТКОНИТНЫХ?

В Лондоне трое компьютерщиков, проживших свои нити почти до конца, взломали счета крупного банка и украли десять миллионов фунтов стерлингов, предположительно, в надежде провести последние годы жизни на уединенном острове, откуда их не выдадут суду.

В социальных сетях распространились истории о том, как одни пары отменяли свадебные торжества, узнав о длине нитей друг друга, а другие торопились в Лас-Вегас, чтобы поскорее обвенчаться, – и их поспешные бракосочетания символизировали поднятый средний палец в сторону коробок, появившихся у дверей.

Некоторые коротконитные решили использовать оставшееся время, чтобы отомстить тем, кто причинил им зло. Если у обидчика оказывалась длинная нить, убить его было невозможно, и тогда находились другие способы причинить боль. Обычные люди превращались в преступников: били окна, жгли дома, ломали ноги, крали деньги. Озлобленные и уверенные, что все равно не переживут длительного тюремного заключения, коротконитные чувствовали себя почти неуязвимыми. К чему бояться камеры смертников, если ты уже в ней?

Однако на риск шли и те, кому достались самые длинные нити. Уповая на уверенность в том, что доживут до старости, они прыгали с парашютом, разгонялись до предельной скорости на автомобилях и экспериментировали с тяжелыми наркотиками. Они забыли, что длинная нить только обещала им выживание, но не избавляла от травм и болезней. Это не означало, что они останутся безнаказанными. Дикторы новостей, врачи, ведущие ток-шоу и политики призывали длиннонитных помнить, что они все же уязвимы. Они говорили: «Вам дан высший дар – долгая жизнь, и разве вы хотите провести ее в коме или в тюрьме?»

Но несмотря на безрассудства длиннонитных, наибольшую тревогу вызвали коротконитные. Конечно, те, кто обратился к насилию, составляли лишь мизерную долю от всего населения, но рост преступлений был довольно резким, чтобы вызвать общественную тревогу. И хотя большинство длиннонитных, возможно, сочувствовали гневу и обидам коротконитных, все же их побаивались.

Люди начали шептаться о тех, у кого «опасно короткие нити», самых злополучных гражданах, какие нашлись в любой стране и в каждом городе. Перед ними расстилалась на редкость короткая жизнь, и ее краткость обещала практически полное отсутствие последствий для их поступков, а быстро приближающийся конец служил постоянным и жестоким напоминанием о том, что не будет никаких особенных наград за правильное поведение, никаких ощутимых благословений в конце жизни, никаких веских мотивов делать добро.

Карикатурные изображения коротконитных-экстремистов, не считающихся ни с общественным правом, ни с нравственными устоями, просачивались в школьные классы и залы заседаний, в больницы и на домашние кухни. И в конце концов нашли дорогу в кабинеты высокопоставленных политиков по всему миру.

В Америке, где граждане неоднократно доказывали, что в особой степени подвержены паранойе, подозрения укоренились глубоко и быстро. Было подсчитано, что число коротконитных – тех, чьи нити отмерили менее пятидесяти лет, – составляло от пяти до пятнадцати процентов всего населения страны. Не слишком много, верно. Но не настолько мало, чтобы их игнорировать.

Было принято несколько краткосрочных мер – не более полезных, чем торопливая повязка на рваную рану. В нескольких штатах создали специальные горячие линии под лозунгом «Не смотрите в одиночестве», призывающие жителей поддерживать разговор с квалифицированным специалистом, открывая свой ящик. Конгресс вынес на обсуждение вопрос о дополнительной помощи коротконитным. Решали, запретить ли увольнять сотрудников с короткими нитями, или, может, направить им единовременные выплаты? Однако в итоге конгрессмены зашли в тупик, не сойдясь во мнениях по основным критериям. (Насколько короткой должна быть нить, чтобы получить право на финансовую помощь? Стоит ли рисковать, предлагая финансовый стимул тем, кто так и не открыл свои коробки и не узнал, какой длины их нить?)

В то же время ничто не могло остановить разрастающиеся слухи, которые подпитывались каждым актом насилия, пока мэры, губернаторы и сенаторы незаметно перешли к другому вопросу, не имевшему ничего общего с попытками чем-то помочь коротконитным. И только после событий 10 июня президент решил, что проблема коротконитных достигла точки кипения и необходимо принять серьезные меры.

ЭНТОНИ

Когда в марте появились нити, большинство американцев ненадолго забыли о предстоящих в следующем году президентских выборах, предвыборная кампания которых только начиналась. Многие крупные журналы и газеты даже отменили запланированные статьи о кандидатах.

Но Энтони Роллинз не забыл.

Конгрессмен из Вирджинии, отпрыск добропорядочной и весьма состоятельной семьи, никогда не видевший крупной поддержки избирателей, Энтони Роллинз воспринял появление нитей как божественное благословение.

В конце февраля, еще до появления нитей и сразу после того, как Энтони выставил свою кандидатуру на выборах президента, его бывшая однокурсница по колледжу выступила на CNN, заявив, что однажды она подслушала, как пьяный Энтони отпускал сальные шуточки в адрес посетительниц вечеринки в его студенческом братстве. Она также рассказала, что девушек-первокурсниц предупреждали не пить пунш в компании Энтони, поскольку выяснилось, что некоторые женщины после вечеринки теряли память, а один студент даже умер от алкогольного отравления.

Команда Энтони быстро подготовила ответ, в котором говорилось, что Энтони, будучи сыном и внуком замечательных женщин, всегда относился к противоположному полу с максимальным уважением. В заявлении подтверждалось, что Энтони посещал различные мероприятия, организованные студенческим братством, во время которых все употребляли алкоголь, но он не помнит ни одного конкретного случая приготовления особого «пунша».

Прежде чем другие его однокурсники дали интервью другим национальным новостным каналам, таинственным образом появились коробки, и всякий интерес к выходкам Энтони в колледже в одночасье рассеялся.

В то утро, почти три месяца назад, Энтони и его жена Кэтрин внесли две небольшие коробки в гостиную и стали обсуждать, что делать. Энтони позвонил менеджеру своей избирательной кампании, который посоветовал ему не открывать коробку. Энтони был публичной фигурой, в конце концов, и если сообщение на шкатулке действительно было правдой, то любая секретная информация о жизни Энтони могла стать предметом кражи и утечки в прессу.

Кэтрин позвонила своим друзьям из церкви, которые также посоветовали ей не открывать коробку, предупредив, что последние времена, несомненно, близки.

– Как ты думаешь, последние времена близятся? – спросила Кэтрин мужа, сжимая в руках Библию короля Якова. – Вот здесь, в Откровении, сказано: «Се, скиния Бога с человеками, и Он будет обитать с ними, и они будут Его народом, и Сам Бог будет с ними и будет Богом их». Может быть, эти ящики – своего рода скинии? Бог среди нас?

Энтони был настроен скептически.

– Разве там не говорится о волнах разрушения и превращении воды в кровь? О возникновении совершенно нового мира?

– Ну а как еще это можно объяснить?

Энтони взял Библию из рук жены и положил ее на стол, рядом с их нераспечатанными коробками.

– Несколько дней назад наша предвыборная кампания подвергалась нападкам, – сказал Энтони. – Теперь людям нет никакого дела до того, что эта женщина думает о своих однокурсниках по колледжу. Я верю, что эти коробки – знак от Бога, что Он присматривает за этой кампанией, защищая нас от вреда.

Кэтрин не была полностью уверена в таком толковании, но все же выдохнула и позволила себе немного расслабиться.

– Надеюсь, ты прав.

Энтони улыбнулся и поцеловал жену.

– Кроме того, даже если наступит конец света, – сказал он, – мы с тобой непременно спасемся.

Энтони и Кэтрин, как и весь остальной мир, не сразу осознали, что нити сообщают правду. Открыв в конце концов коробки и обнаружив нити значительной длины, обещавшие им обоим по меньшей мере восемьдесят лет жизни, они поняли, что получили чудесный дар – вознаграждение за веру.

В церкви в следующее воскресенье они поблагодарили за дар судьбы и попросили наставлений на предстоящую долгую кампанию. Кэтрин даже надела свой счастливый костюм – малиновую юбку и такой же пиджак, который сочетался с цветом любимого галстука Энтони и в котором она становилась похожа на молодую Нэнси Рейган. Это был тот самый костюм, который она надела холодным январским утром, когда Энтони привели к присяге в Конгрессе, и тот самый, который она сексуально стягивала всякий раз, когда они с мужем исполняли в постели роли мистера и миссис Президент.

Пока священник за кафедрой заверял прихожан, что Бог проведет их через это бурное время, а Кэтрин послушно кивала, Энтони вознес молитву о том, чтобы их длинные нити стали только началом, предвестником еще более великих событий.

В марте, апреле и мае небольшой предвыборный штаб Энтони продолжал агитировать, писать в «Твиттере» и опрашивать избирателей, в то время как большая часть мира раздумывала, как реагировать на произошедшие необратимые изменения. И несмотря на неудовлетворительную явку избирателей, Энтони настаивал на продолжении своих митингов и выступлений. (В конце концов, именно родственники его жены подписывали большинство чеков.)

Энтони женился на Кэтрин Хантер, в которую влюбился еще в колледже, в поместье ее семьи площадью триста акров в Вирджинии почти двадцать пять лет назад, когда только занял должность прокурора в окружной прокуратуре, а она стала членом правления организации «Дочери американской революции», и оба одинаково жаждали от жизни большего.

И сейчас они стояли на пороге свершений.

У Энтони и Кэтрин не было детей, но с самого начала кампании, в феврале, члены семьи Хантер посещали почти все мероприятия Энтони. (Это было особенно полезно, когда Кэтрин удавалось убедить своего племянника Джека Хантера выступить вместе с ними на сцене – двадцатидвухлетний армейский курсант в отглаженной форме одним своим видом напоминал избирателям, как охотно и бестрепетно Энтони поддерживает войска.)

Но, отдавая должное помощи семьи Хантер, Энтони знал, что его предвыборная кампания с трудом перекрикивает новости о нитях и голоса более известных кандидатов, и, по мере того как приближалась весна, Энтони ждал чего-то – чего угодно. Катализатора, в котором отчаянно нуждалась его кампания.

И в конце мая он дождался.

Одна из волонтеров избирательной кампании, пожилая женщина по имени Шэрон, сказала своему руководителю, что ей нужно поговорить с Энтони и Кэтрин напрямую.

Когда они встретились в офисе, Шэрон объяснила, что ее дочь учится в колледже с Уэсом Джонсоном – младшим, девятнадцатилетним сыном сенатора от штата Огайо Уэса Джонсона – старшего, который в настоящее время является кандидатом, по результатам голосования опережающим Энтони.

– Мир тесен, – заинтригованно заметила Кэтрин.

– Да, моя дочь дружит с девушкой Уэса-младшего, и она говорит, что отцу Уэса осталось совсем недолго, – сказала Шэрон. – Уэс в отчаянии. Сын, а не отец. Хотя я представляю, что отец, должно быть, тоже не рад.

Глаза Энтони сузились, он уже перебирал в голове возможные варианты.

– Новость, конечно, ужасающая, – бесстрастно обронил он.

– Трагедия, – добавила Кэтрин.

– Но мы признательны, что вы поделились с нами. – Энтони пожал руку Шэрон.

Как только Шэрон с руководителем ушли, Кэтрин повернулась к мужу.

– Не знаю, как ты, но я считаю, что мы обязаны сообщить нашим согражданам, что если они изберут Уэса Джонсона президентом, то он вполне может умереть на посту.

– Нам придется действовать осторожно, – предупредил Энтони. – Но как только об этом станет известно, Уэс, конечно, будет вынужден выйти из гонки.

Кэтрин радостно обняла мужа.

– Ты был прав, дорогой, – сказала она. – Бог на нашей стороне.

БЕН

Наконец-то Бен смог снова сосредоточиться на работе.

Возможно, его друг Деймон был прав, и группа поддержки стала отдушиной, в которой он нуждался, добавила ему в жизни впечатлений. В воскресенье вечером Бен был коротконитным, но с понедельника по пятницу, сидя в безопасности за стеклянными стенами офиса, входил в образ влиятельного архитектора, каким был до появления коробок.

В понедельник утром Бен прошел мимо модели университетского научного центра, который вот-вот должны были начать строить, и оказался в личном кабинете со всеми атрибутами успеха: эргономичным креслом, столом с регулируемой высотой, видом с двадцать седьмого этажа. Под началом Бена работала команда молодых архитекторов, которые надеялись стать его коллегами лет через пять. И все, что он сделал, чтобы добраться до этого места: зубрил таблицу умножения на кухне с отцом, уходил из бара до десяти вечера, чтобы вовремя подать документы в аспирантуру, даже многие часы, проведенные наедине с детским этюдником, – все это стоило того. Если бы Бена несколько лет назад спросили на собеседовании, где он хотел бы оказаться к тридцати годам, он описал бы именно такое будущее.

Странно, но в этой части жизни Бен чувствовал себя таким собранным, решительным, даже победителем, в то время как все остальное в его жизни рушилось. Письменный стол казался голым, ведь там больше не было его фотографии с Клэр. Иногда Бену казалось, что он до сих пор краем глаза видит это фото: они вдвоем бездумно улыбаются на пирсе в Кони-Айленде.

Бен наклонился и достал из внутреннего кармана стоявшего под столом портфеля лист бумаги, зажав его большим и указательным пальцами. Это было письмо, которое они с Морой обнаружили в задней части классной комнаты накануне вечером, с загадочным ответом от Э.

Отчасти Бен задавался вопросом: не разыгрывают ли его? Возвращение в среднюю школу наводило на мысль, что письмо, возможно, всего лишь жестокий розыгрыш одного из товарищей по группе, как в тот раз, когда в старших классах игроки в лакросс вытащили батарейки из калькуляторов Бена и его товарищей по команде прямо перед конкурсом Математической лиги. Но Бен уже не был тем занудой. Одного взгляда на его кабинет было достаточно, чтобы в этом убедиться. И он просто не мог поверить, что кто-то из членов группы поддержки мог так над ним подшутить. Их связывало нечто особенное.

Именно поэтому единственное объяснение, к которому пришел Бен по долгому размышлению, заключается в том, что кто-то из сотрудников школы нашел его письмо и написал ответ.

Картина вырисовывалась вполне реалистичная. И, решив ответить неизвестной Э., Бен почувствовал себя еще лучше.

Дорогая Э.,

мне жаль вас разочаровывать, но я знаю так же мало, как и вы. Мне бы хотелось думать, что ваше первое прочтение было верным и ничто, даже война, не смогло помешать любви солдата к Гертруде. Однако за последние нескольких месяцев я пережил много такого (включая неудачный разрыв, долгая история), что больше не уверен, могу ли вообще судить о любви.

Честно говоря, я предпочитаю думать о войне. Вы когда-нибудь задумывались, что могло бы произойти, если бы нити появились до Второй мировой войны? Или любой крупной войны? Если бы миллионы людей по всему миру – целые поколения в некоторых странах – увидели свои короткие нити, поняли бы они, что грядет война? И было бы этого достаточно, чтобы ее остановить?

Может быть, люди тогда просто предположили бы, что вот-вот разразится чума, и война все равно бы началась.

И все это заставляет о многом задуматься. Почему нити не появились тогда? Почему сейчас?

Конечно, ответ на любой из этих вопросов не поможет в решении самого важного из них, на который я больше всего хочу получить ответ.

Почему я?

Б.

Бену было на удивление легко делиться мыслями на бумаге, гораздо легче, чем выступать перед группой. Но, перечитав свое письмо, он понял, что написал, – по сути, признался в том, что принадлежит к коротконитным, – и подумал, не стоит ли переписать заново, убрав последнюю часть. Незнакомцу-адресату, конечно, не нужно было знать о нити Бена. И все же было что-то такое в простом и интимном акте написания письма, что требовало быть честным. Если известие о короткой нити Бена отпугнет этого анонимного корреспондента, так тому и быть.

Кроме того, Бену нужно было потренироваться говорить правду, если он собирался рассказать об этом в ближайшие выходные родственникам.

Решение поделиться новостью с родителями далось Бену даже труднее, чем осознание того, какой длины нить ему досталась. Несколько недель он держал это в секрете, не желая сообщать им ужасную правду, которая только испортит их золотые годы.

Леа из группы поддержки убедила его в обратном.

– Я прекрасно понимаю, через что ты сейчас проходишь, – сказала она. – Ты боишься, что если расскажешь, то вы никогда не сможете так же весело и свободно проводить время, как раньше. Но если не сообщить им и жить с этой тайной, гноящейся у тебя внутри, сдобренной чувством вины за то, что скрываешь нечто очень важное от родных, то это и разрушит вашу связь.

– Как отреагировали твои родители? – спросил Бен.

Леа отвела взгляд.

– Они долго плакали.

Бен сочувственно кивнул.

– Когда я была маленькой, – продолжила она, – мне казалось, что самое страшное в мире – видеть, как плачут родители. Это случалось всего несколько раз, например во время похорон или редких государственных кризисов, но есть что-то невыразимо печальное в том, чтобы видеть, как твои родители рыдают. И видимо, от этого никогда не отвыкнуть.

Леа натянула рукава свитера и промокнула уголки глаз.

– Но я все равно считаю, что ты должен рассказать своей семье, – заключила она. – Это слишком большое бремя, чтобы нести его в одиночку.

Я поддержу тебя, когда опустится тьма и кругом будет боль[11].

Навязчивый ритм гремел по всей станции, голос, похожий на голос Рэя Чарльза, заставлял замолчать всех, кто его слышал. Встревоженный Бен стоял на платформе метро, впитывая мощный бас уличного музыканта.

Как мост над неспокойной водой, я раскинусь перед тобой.

Пожилая женщина рядом с ним закрыла глаза и покачнулась.

Как мост над неспокойной водой, я раскинусь перед тобой.

В конце концов пение заглушил грохот приближающегося поезда, и пожилая женщина опустила несколько монет в лежащую у ног певца бейсболку, после чего вошла вслед за Беном в вагон метро и села на свободное место.

Пока поезд мчался по туннелям, Бен скользил взглядом по пассажирам и наконец вернулся к пожилой женщине напротив, которая что-то бормотала себе под нос.

Бен отвел взгляд в сторону, не желая показаться грубым, но все же слышал ее тихие, беспорядочные фразы, которые с каждой минутой она произносила все быстрее и убедительнее. Он заметил, что другие пассажиры тоже на нее смотрят.

– Сейчас сумасшедших больше, чем раньше, – со вздохом сказал мужчина рядом с Беном.

Бен искренне пожалел женщину, чья сумбурная беседа с самой собой продолжалась до его остановки.

Когда он выходил из поезда, то мельком взглянул на колени женщины, на ее руки, скрытые за сумочкой от посторонних глаз.

Ее пальцы по очереди сжимали круглые бусины на нитке. Она молилась, перебирая четки.

Родители Бена жили в двухкомнатной квартире в Инвуде, на самой северной оконечности Манхэттена, где арендная плата была дешевле, а темп жизни медленнее – все, как они хотели, оказавшись на пенсии. Его отец более четырех десятилетий преподавал алгебру в выпускном классе школы, а его мать столько же лет учила девятиклассников истории. Они в шутку говорили, что сын стал архитектором, чтобы никому из них не было обидно, ведь здания – это воплощенная в камне история города, и для того, чтобы они стояли, нужно хорошо знать математику.

Когда Бен сел за стол с родителями, то вдруг остро осознал, что последний раз ужинал вот так в этой квартире вместе с Клэр примерно за месяц до их разрыва, – до того, как появились нити; до того, как все рухнуло, будто сметенное лавиной. Он с усилием отогнал воспоминания, сосредоточившись на еде, которая лежала перед ним на тарелке.

Родители Бена по обоюдному согласию предпочли не смотреть на свои нити, и, только когда лазанья была закончена, а последний шарик кофейного мороженого растекся лужицей в тарелке, Бен собрался с силами, чтобы рассказать о том, что его ждет.

Он отложил ложку и поднял глаза, но мать заговорила первой.

– Знаешь, Бен, мы забыли сообщить тебе замечательную новость! – сказала она. – Помнишь Андерсонов? Из квартиры в конце коридора?

Мать Бена выросла в маленьком городке на Среднем Западе и, где бы она ни жила, всегда знакомилась и тесно общалась с соседями.

– Семейная пара, у их сына было редкое заболевание крови, – напомнила она Бену.

– Ну да, конечно, – кивнул Бен. Он вспомнил, как месяц назад мама пекла пирог со штрейзелем, чтобы угостить их. – Как он?

– Благополучно. На прошлой неделе ему исполнилось двадцать два года, и бедному мальчику было страшно открывать свою коробку, но он все же решился и… Его ниточка длинная! – Мать Бена взволнованно всплеснула руками.

– Это… ничего себе, – сказал Бен, пытаясь скрыть свое удивление и, по правде говоря, зависть.

– Врач посоветовал им не сдаваться, что лечение может еще сработать, и теперь они знают, что так и будет!

Отец Бена удовлетворенно откинулся в кресле, деревянная рама заскрипела под его весом.

– Андерсоны устраивают в эти выходные большой праздник и пригласили нас в гости, – сказал он.

– Это доказательство, – добавила мать Бена. – Чудеса случаются.

Она улыбнулась, вставая, чтобы убрать пустые тарелки, и Бен поймал себя на мысли, что думает о женщине с четками. Он знал, что его родители верят в Бога, но его воспитание никогда не было особенно религиозным, за ужином не возносили молитв. Благочестивое рвение, которое когда-то проявлялось в семьях его родителей, очевидно, с каждым поколением ослабевало. Но, возможно, в его родителях было больше веры, чем он думал.

– Вы действительно верите в это? – спросил Бен. – Чудеса?

Мать поставила последнюю тарелку в посудомоечную машину и выпрямилась.

– Я верю, – сказала она, – то есть, может быть, по воде и не ходят, но необъяснимо чудесные вещи случаются каждый день. Помнишь, как ты слетел с велосипеда и не сломал ни единой кости?

Бен улыбнулся и кивнул матери. И вдруг передумал им рассказывать о своей нити, не захотел мучить родителей жестокой правдой о том, что они, скорее всего, переживут своего ребенка.

«Пусть лучше верят в чудеса», – решил Бен.

МОРА

Мора редко думала о детях. Ей было трудно даже представить себя в роли матери.

В свои двадцать девять лет она все еще считала себя лишь немного более зрелой, чем та девочка-подросток, которая тайком сбегала из родительского дома на подпольные концерты и однажды позволила подруге проколоть себе уши. (Они гноились неделями.) Та упрямая, безответственная девушка не могла быть родителем. Она не хотела менять поздние вечера, проведенные в баре, на ранние утренние кормления грудью. Не хотела пережить девять месяцев беременности и бог знает сколько часов родов и не желала такой участи ни одной из подруг, которых знала в последние годы. Она хотела свободы, чтобы целыми днями сидеть дома в трениках и ничего не делать, или бросить работу и путешествовать по миру и завести когда-нибудь вторую квартиру в Лондоне или Мадриде.

Более того, редкие приступы материнского желания возникали так редко – только когда она видела особенно прелестного младенца или узнавала о беременности подруги, – что Мора легко отмахивалась от них, как от незначительного биологически обусловленного каприза. Если бы она действительно хотела детей, она бы знала. В конце концов ей было почти тридцать.

Встретив Нину, Мора сначала беспокоилась, что ее далекие от материнских инстинкты приведут к разрыву отношений, но Нина, сосредоточенная исключительно на том, чтобы стать главным редактором, к счастью, относилась к детям примерно так же. В детстве она не играла в куклы, как сестра, и редко мечтала о своей будущей семье, особенно после того, как поняла, что домашнее счастье, которое показывают по телевизору, – бесконечная комедия положений под условным названием «Муж и жена», – не совпадало с ее желаниями. Нина не скрывала, что ей нужен партнер, чтобы идти по жизни рука об руку. И Мора радовалась – их взгляды на будущее совпадали.

Пока она не открыла свою коробку.

Вскоре после этого желание стать матерью приходило к ней короткими всплесками, с каждым разом все более сильными и частыми. Возможно, желание женщины иметь ребенка не более чем сплетение эмоций, но для Моры оно стало каким-то физическим, ощутимым чувством, поселившимся в ее теле. Думая о ребенке, она чувствовала, как сжимается ее живот, будто обнимая пустоту внутри. Ее пальцы и ладони едва заметно покалывало, руки беспокойно жаждали прикоснуться к чему-то несуществующему, подержать то, чего не было на свете.

Возвращаясь домой однажды вечером, Мора свернула за угол как раз в тот момент, когда молодая мать выходила с сыном из дома. Маленький мальчик – лет четырех или пяти, с невероятно маленьким синим рюкзаком на плечах – схватился за руку матери и спрыгнул со ступенек на тротуар прямо перед Морой.

Он поднял голову, заглядывая матери в лицо.

– Здорово поиграли с другом, правда?

Его мать согласилась.

Мальчик помолчал, но потом все же решился спросить:

– Как ты думаешь, может, пригласим его как-нибудь к нам домой?

Возможно, дело было в удивительно тоненьком голосе малыша или в том, что он говорил так робко и неуверенно, словно не знал, понравилось ли остальным так же, как ему, и разрешит ли мама еще раз встретиться с другом. Мора не знала, что тому виной. Но ее ноги вдруг будто прилипли к тротуару, и она почувствовала, что вот-вот расплачется.

Маленький мальчик и его мать ничего не заметили и прошли мимо, а Мора так и осталась стоять там, заливаясь слезами без видимой причины, если не считать трогательной сцены, которая развернулась на ее глазах.

Позже той ночью, пытаясь уснуть, Мора ощутила особенно сильные всплески материнского инстинкта. Она даже повернулась к Нине, чтобы коснуться ее плеча и спросить: не передумает ли подруга заводить детей? Две мамы с разным цветом кожи. Принять решение будет непросто. Многое нужно обдумать и обсудить. Усыновить ребенка или воспользоваться услугами донора? Выбрать ли пол ребенка? Какой цвет кожи будет у их малыша?

Но все эти сложные вопросы вдруг показались такими незначительными по сравнению с нитью Моры, с осознанием будущего, что она едва не задохнулась от мучительной боли.

Когда ее ребенку исполнится семь или восемь лет, Мора уйдет в мир иной.

За размышлениями о том, зачем ей ребенок, Мора провела бессонную ночь. Был ли то самоотверженный поступок, забота о Нине, чтобы не оставлять ее в одиночестве? Надеялась ли Мора, что та будет вспоминать о ней всякий раз, глядя на их малыша? Или то было тщеславие? Желание оставить след? Оставить на Земле частичку себя, чтобы жить дальше в своем ребенке? Или она просто наслушалась мифов о том, что женщина должна хотеть детей? Быть может, мы обречены желать того, что нам недоступно?

Возникшие будто из пустоты вопросы, заполнившие ее голову, сами стали ответом. Мора понимала, что не может привести ребенка в этот мир при существующих условиях, не чувствуя уверенности в будущем. А уверенности она как раз и не чувствовала.

Но она точно знала, что душевная боль никогда не исчезнет, не оставит ее в покое, и, глядя на мерно поднимающуюся и опускающуюся в такт дыханию спину Нины, Мора думала, честно ли скрывать эти мысли от подруги, с которой она поклялась делиться всем.

И все же Мора не находила в себе сил рассказать ни о мучившей ее боли, ни о мальчике с невероятно маленьким рюкзаком.

Как бы она ни старалась, Нине ее не понять.

На следующее утро душевные терзания Моры и бессонница превратились в адское похмелье. Нина уже чистила зубы, когда Мора перевернулась в постели и прищурилась от яркого света в ванной.

– Что случилось? Тебе нехорошо? – спросила Нина.

– Что-то неважно себя чувствую.

– Принести тебе что-нибудь? Вызвать врача?

– Нет, нет, я в порядке, – заверила ее Мора. С тех пор как они узнали о короткой нити, любое подобие болезни, пусть даже незначительное, приводило Нину в ужас.

– Ты уверена? – спросила Нина, озабоченно нахмурившись.

– Да. Возьму больничный и высплюсь, – сказала Мора. Она огляделась в поисках телефона, но не нашла его, зато заметила у изножья кровати ноутбук Нины.

– Можно я отправлю письмо с твоего компьютера?

– Конечно, – ответила Нина, возвращаясь к раковине, чтобы прополоскать рот.

Мора придвинула ноутбук и откинулась на подушки. Отправив сообщение начальнику, она открыла страницу социальных сетей, чтобы посмотреть новости. Но ее быстро завалили странными объявлениями, которых она никогда раньше не видела.

Туристическое агентство рекламировало путешествия для коротконитных, позволяющие объехать весь мир всего за несколько месяцев, а пара захудалых адвокатов сообщали о скидках на гражданские иски для получивших короткие нити. «С вами обошлись несправедливо? Исправьте это, пока можете!»

Почему Нина получала эти сомнительные объявления, явно нацеленные на аудиторию коротконитных? Неужели она искала поездки? Выбирала адвокатов?

Обычно Мора старалась не обращать внимания, когда дело касалось поведения ее партнеров в интернете. Она не возражала, если они смотрели порно, когда ее не было дома, или иногда переписывались со своими бывшими, – лишь бы не врали в ответ на прямые вопросы. Но с этими объявлениями что-то было не так.

Нина одевалась у шкафа, а Мора навела курсор на вкладку «История» на ее компьютере и замерла. Она колебалась, понимая, что вторгается в личное пространство, но любопытство победило, и она нажала на кнопку. Как будто открыла свою коробку – снова.

Самые последние ссылки показывали обычный набор новостных сайтов, но дальше по списку содержание менялось. Там были десятки страниц Reddit, в разной степени необычные, плюс несколько посещений сайта под названием «Теория нитей», который оказался чем-то вроде форума для недовольных коротконитных. Все это не было похоже на типичные сайты, которые просматривала Нина.

Закончив собираться, Нина вернулась к кровати.

– Ты уверена, что с тобой все в порядке? Я могу остаться с тобой дома.

– Что такое теория нитей?

– Ты хочешь сказать, теория струн в физике?

– Я имею в виду этот сайт, – сказала Мора, поворачивая компьютер так, чтобы Нина могла видеть экран. – И все другие страницы, которые ты посещала.

– Ничего особенного. Глупости. – Нина пожала плечами.

– Это непохоже на глупости.

– Я знаю, что это выглядит странно, – сказала Нина, быстро краснея. – Но я просто кое-что искала, и, наверное, поиски вышли из-под контроля.

Возможно, надеясь избежать допроса, Нина повернулась спиной к Море и принялась собирать сумочку, дважды проверяя, все ли взяла: несколько запасных ручек, салфетки, блокнот.

Мора встала и заглянула подруге в лицо.

– В твоей истории не один час просмотров, Нина. Ты как будто свалилась в чертову кроличью нору.

Нина подняла глаза от сумочки и раздраженно смахнула со лба волосы.

– По-моему, ты слишком остро реагируешь, – сказала она.

– Знаете, для получившего очень длинную нить, – заключила Мора, – ты слишком настойчиво интересуешься коротконитными.

Нина была поражена.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ничего, – проговорила Мора, внезапно осознав, что подошла к опасной грани. – Наверное, я просто удивлена, что ты никогда не упоминала об этом… напряженном поиске…

– Это не навязчивая идея, – оправдывалась Нина. – Я просто… Не знаю… искала ответы.

– И нашла?

Нина закатила глаза в ответ.

– Мне так не кажется, – резко сказала Мора, отвернулась от Нины и вышла из комнаты.

– Куда ты? – крикнула ей вслед Нина.

Не дождавшись ответа, она догнала подругу и схватила ее за руку, развернув к себе в узком пространстве между стенами.

– Что тебя так разозлило?

Мора смотрела в широко раскрытые в отчаянии глаза Нины. Она знала, что невольно причиняет ей боль. Но она была измотана, разбита и все еще думала о прошлой ночи. Пока Мора размышляла над величайшим выбором в жизни, Нина, оказывается, погрузилась с головой в какие-то глупые заговоры.

– Я просто не понимаю, почему ты так зациклена на этих нитях, ведь не твоя жизнь летит под откос! – крикнула Мора.

У Нины перехватило дыхание, и румянец, вызванный ее прежним смущением, мгновенно улетучился. Ее рука безвольно упала, выпустив руку Моры.

– Может, у меня и не короткая нить, – тихо сказала она, – но у нас с тобой общие интересы, мы многое делим пополам, и поэтому все, что касается тебя, важно и для меня.

– Невероятно! Ты и сейчас думаешь только о себе! – с горечью сказала Мора.

– Нет, ты не понимаешь! – Нина в досаде вскинула руки. Она изо всех сил старалась не злиться. Море казалось, что она воочию видит, как Нина ищет способ разрядить обстановку, пока не стало слишком поздно. – Слушай, я знаю, что иногда бываю немного навязчивой, и да, меня убивает то, что я не знаю правды об этих нитях. И возможно, именно с этого все и началось, но, клянусь, началось только потому, что я думала о тебе и твоей безопасности. Я беспокоилась о тебе. Я всегда беспокоюсь о тебе.

– Не имеет значения, что ты найдешь на этих сайтах, потому что это ничего не изменит, – твердо сказала Мора. – То, что произойдет, все равно произойдет. Ты только зря тратишь время.

Нина отчаянно старалась сдержать слезы.

– И не нужно постоянно беспокоиться обо мне, – вздохнула Мора, наконец-то готовая сдаться. – Это только сведет нас с ума. Пожалуйста, держи себя в руках. Ради меня. Как ты думаешь, сможешь это сделать?

Нина кивнула.

– Хорошо, – сказала Мора. – Потому что в этой квартире достаточно места только для одной сумасшедшей, и, учитывая обстоятельства, я надеюсь, что смогу оставить это право за собой.

Дорогой Б.,

жаль, что у меня нет для вас ответа. Один мой коллега (конфиденциальная информация: длиннонитный) провел весь обеденный перерыв, пытаясь убедить собравшихся за столом, что на самом деле нити – это подарок человечеству. Он сказал, что мы всегда были завалены песнями, стихами, подушками с вышивкой, напоминающими, что жизнь коротка и мы должны проживать каждый день так, как будто он последний, и все же никто никогда этого не делал.

Возможно, он прав, и нити действительно дают нам шанс жить с меньшими сожалениями, потому что мы точно знаем, сколько времени у нас есть. Но не слишком ли многого мы требуем от людей? Я с трудом могу сосчитать количество жизней, которые я прожила мысленно: я была путешественницей, писательницей, актрисой, жокеем, – и всегда знала, что неспособна воплотить эти мечты.

Полагаю, мне следует вам сообщить, что я не открывала свою коробку и не планирую этого делать.

С тех пор как появились нити, многие наши разговоры касаются таких грандиозных, тяжелых идей, буквально жизни и смерти. И я скучаю по разговорам о мелочах, особенно в городе, где так много замечательных мелочей.

Вчера вечером, например, я ждала такси возле своей квартиры и увидела, как пожилой человек высунулся из окна и помахал на прощание пожилой женщине на тротуаре внизу, когда она выходила из здания. Он продолжал махать ей, пока она уходила, а она оборачивалась и махала в ответ. Они оба продолжали махать руками, как дети, пока женщина не дошла почти до самого конца квартала.

И даже когда женщина перестала оборачиваться и пошла дальше, мужчина все не уходил, глядя на тот угол здания, за которым она исчезла.

Возможно, это были Гертруда и ее солдат. Они воссоединились и счастливо живут на пенсии на Манхэттене.

Э.

Дорогая Э.,

позвольте рассказать вам историю: примерно год назад я шел домой около полуночи, когда ни с того ни с сего заиграла старая песня. Que Será, Será[12]. Оригинальная версия в исполнении Дорис Дей. Моя бабушка иногда ее напевала. Песня звучала все громче, и наконец я обернулся и увидел велосипедиста, который ехал посередине пустой улицы, в ослепительно фиолетовой куртке, со стереосистемой, пристегнутой к сиденью велосипеда. Он медленно проехал мимо, слушая музыку, – как будто так и надо.

Я забыл о нем, а несколько месяцев назад вдруг услышал ту же музыку на улице, снова посреди ночи. Que será, será. «Что будет, то будет»… Это был он: та же песня, тот же человек, даже в той же куртке.

Некоторые считают, что Нью-Йорк – это жадное, эгоистичное, агрессивное место, и они не то чтобы совсем ошибаются, но это также место, где живут щедрые люди, которые делятся своей духовной силой с миром. Возможно, этот человек ездит тихими вечерами на велосипеде, принося музыку в разные уголки города. И каждые несколько месяцев оказывается на моей улице.

Возможно, когда появились нити, он выбирает другие песни, и будущее теперь, по крайней мере частично, принадлежит нам. Но мне хочется думать, что он слушает и старые песни. Возможно, он верит в музыку, в ее силу поднимать настроение и объединять. Может быть, он знает, что мы всегда в этом нуждались – и сейчас нуждаемся даже больше, чем когда-либо.

Б.

ДЖЕК

Мать Джека любила музыку. Он помнил ее не очень хорошо, но музыка врезалась ему в память: она насвистывала себе под нос на кухне и пела ему на ночь, и ее мягкий, успокаивающий голос одинаково завораживал их обоих.

После ее ухода отец Джека сказал, что он уже слишком взрослый для колыбельных песен, и отказался ему петь. Тетя Кэтрин хотя бы пыталась петь ему по вечерам, когда укладывала его спать, но она знала только полдюжины церковных гимнов, и в конце концов Джек перестал ее просить.

Но именно воспоминания о тех вечерах, когда тетя аккуратно сидела на краю его кровати и пронзительно пела о Божьей любви и жертве Иисуса, заставили Джека сказать «да», когда она попросила его пойти с ней на встречи с избирателями.

– Мы с дядей Энтони будем очень признательны, если ты присоединишься к нам на сцене, – сказала она. – Ты будешь там очень к месту в своей замечательной кадетской форме.

И Джек согласился, несмотря на тяжесть в животе. В семье Хантеров «да» было единственным приемлемым ответом.

Несколько двоюродных братьев или других родственников обычно поднимались с ним на сцену, но Джек был единственным членом клана Хантеров, который, казалось, стеснялся там стоять, переминаясь с ноги на ногу в своих тяжелых форменных ботинках. Обычно он старался расположиться прямо позади тети или дяди, заслоняясь от назойливых объективов камер, желая остаться как можно более незаметным.

В отличие от остальных членов семьи, Джеку не хотелось потеть под лучами софитов. Он просто пытался пережить последний год учебы в военной академии, не привлекая к себе лишнего внимания. И предвыборная кампания Энтони Роллинза явно нарушала эти его планы.

Сосед Джека по комнате, Хавьер, был единственным, кому он доверился.

– Я просто не знаю, как из этого выбраться, – пожаловался Джек, когда они вдвоем пошли в спортзал, чтобы потренироваться на полосе препятствий.

– Почему ты не можешь сказать им, что тебе там неудобно? – спросил Хавьер, подтягивая к ним пару болтающихся канатов. – Разве ты не можешь сказать, что у тебя боязнь сцены или что-то в этом роде?

Парни вцепились в канаты и начали карабкаться по ним вверх.

– Страх для них не оправдание, – пыхтел Джек, пока колючие волокна впивались в его ладони.

– Но они твоя семья.

Джек вздохнул, глядя на подошвы кроссовок Хавьера, которые скользили по веревке над ним, уже на два фута выше Джека.

– Вот именно. Именно поэтому я и знаю, что они не поймут.

Хавьер ступил с каната на деревянную платформу наверху и кивнул Джеку, как раз когда двое членов команды по регби вошли в спортзал внизу.

– Эй, Хантер! Не смотри вниз! – крикнул один из вошедших.

– Да, жаль, что твой дядя еще не президент, – сказал другой. – Может быть, он смог бы договориться, чтобы тебя освободили от полосы препятствий.

Джек вспыхнул от гнева, его кулаки сжались вокруг веревки, но Хавьер сверху бросил на него предупреждающий взгляд, будто бы говоря: «Оно того не стоит».

Семья Джека не в первый раз в жизни доставляла ему неприятности, и наверняка не последний. Репутация Хантеров была хорошо известна как в университетском городке, так и за его пределами. Было у них одно редкое качество: их род вел начало от солдата, принимавшего участие в Войне за независимость США, капитана Хантера, и каждое поколение – начиная с 1770-х годов – отправляло в армию хотя бы одного члена семьи. Только раздробленная во время школьного футбольного матча коленная чашечка помешала отцу Джека тоже пойти в армию.

По правде говоря, единственным пятном в истории семьи Хантеров была мать Джека, которая бросила семью, когда он был еще маленьким. Из обрывков добытой информации Джек рассудил, что его мать всегда была слишком независимой, слишком свободолюбивой для Хантеров. Возможно, когда-то она любила отца Джека, возможно, даже смягчила его нрав, но жить с ним не хотела. Случайная беременность и скоропалительный брак просто вынудили ее к этому. Когда она наконец сказала ему, что уходит, отец Джека заявил, что никогда не откажется от наследника рода, а ее адвокат не смог справиться с более опытным адвокатом Хантеров. Отцу Джека была предоставлена полная опека над ребенком, а мать Джека получила свободу. В последний раз Джек слышал, что она где-то в Испании, живет с коллегой-эмигрантом и пытается пробиться на музыкальную сцену. Отец Джека в свое время дал понять, что вопрос о зачислении его сына в военную академию был давно решен и обсуждению не подлежал.

Хантеры всегда пользовались уважением в виргинском обществе и в военных кругах – те, кто не пошел в армию, стали членами сената штата и председателями советов директоров, но выход Энтони и Кэтрин в «большую» политику поднял авторитет семьи на недосягаемую высоту. И хотя Энтони удивил всех, объявив о выдвижении своей кандидатуры на пост президента до того, как получил широкую известность за пределами родного штата, все Хантеры до единого поклялись помочь ему выиграть кампанию.

– Я знаю, что обещал тете Кэтрин пойти, но неужели мне действительно необходимо присутствовать на всех этих митингах? – спросил Джек у отца по телефону в тот вечер. – Я беспокоюсь, что отстану в учебе, – объяснил он, – и я поклялся, что в этом семестре буду больше ходить в спортзал и…

– Это твоя семья, Джек. А в семьях все поддерживают друг друга, – ответил отец. – Особенно в таких, как наша.

Джек любил тетю Кэтрин и хотел ее поддержать, но никогда не понимал, что она видела в Энтони, кроме хорошего воспитания и квадратной челюсти. Именно Энтони проговорился, что Джек появился на свет случайно, когда еще маленьким Джек слушал с верхней площадки лестницы, как его тетя и дядя совещались с отцом вскоре после ухода матери. Это было единственное детское воспоминание Джека, которое сохранило свою остроту за долгие годы, становясь со временем все отчетливее, чем чаще он к нему возвращался.

– Пусть это останется нашим семейным делом, – сказал отец Джека, не зная, что сын подслушивает. – Я не хочу, чтобы пошли сплетни.

– Честно говоря, без нее тебе будет лучше, – сказала Кэтрин. – Она так и не вошла по-настоящему в нашу семью. И у тебя теперь есть милый маленький Джек.

– Лишь бы он не стал слишком милым. – Энтони рассмеялся, а Кэтрин с упреком щелкнула языком.

– Вы оба правы, я уверен, что с Джеком все будет хорошо, – добавил Энтони. – И кто бы мог подумать, что единственное, на что она оказалась способна, – это залететь? Мы так беспокоились о долгах, но… теперь ты получил свое наследство.

В тот момент Джек был слишком мал, чтобы понять эти слова, но позже он попросил одного из кузенов объяснить, что имел в виду Энтони. В последующие годы, когда Джек чувствовал себя чужим в собственной семье, он часто вспоминал, что впервые это ощущение появилось в нем тогда, на лестнице, когда Энтони небрежно высмеял его, представив само его существование как нелепую случайность.

С тех пор Джек своего дядю ненавидел.

По правде говоря, отчасти Джек завидовал тому, что Энтони заслужил признание – более того, одобрение – вечно критически настроенных Хантеров, даже не задумываясь о службе в армии, в то время как Джек пробивал себе дорогу через военную академию, учиться в которой никогда не хотел.

По мере того как его дядя набирал известность в политике, Джек находил его все более резким и неискренним, его эго росло с неограниченной скоростью. Каждый раз, когда он приходил с просьбой по поводу кампании – или, что бывало чаще, просил Кэтрин позвонить от его имени, – Джек вспоминал его слова, его смех в ту ночь у лестницы.

К весне Джек уцепился за две крупицы надежды: скорое окончание академии и недавнее появление нитей.

Хотя нити на время отвлекли внимание избирателей от нелестных публикаций об Энтони в прессе, Джек был уверен, что нити в итоге приведут предвыборную кампанию его дяди к концу и вместе с этим придет конец вынужденному появлению Джека в свете рампы. Событие – столь катастрофическое, столь пугающее неизвестностью – неизбежно приведет в Белый дом всем известного, проверенного кандидата, обладающего необходимыми качествами и опытом, чтобы справиться с этим необычным моментом и успокоить народ. Конечно, потребуется и опытный государственный секретарь – возможно, бывший вице-президент, – человек, имеющий за плечами десятилетия опыта в борьбе с такими опасными переменами, с которыми столкнулся мир.

Энтони Роллинз был новичком в Конгрессе, выехавшим на репутации семьи Хантеров. Он никогда не участвовал в войнах, никогда ничем не руководил в кризисных ситуациях. Он не мог победить.

И Джек почувствовал облегчение.

ХАВЬЕР

Джек Хантер и Хавьер Гарсия были соседями по комнате с первого года обучения в военной академии, идеальной парой, поскольку оба оказались в большей степени интровертами, чем их товарищи-курсанты, не говоря уже о том, что они были на несколько дюймов ниже ростом и на несколько килограммов легче сокурсников.

Поначалу Хавьер полагался на советы Джека. Хавьер первым в семье поступил в колледж, в то время как военные медали украшали все ветви семейного древа Джека. Троюродный брат Джека недавно окончил академию, и он знал историю и традиции этого учебного заведения, все мелочи жизни в студенческом городке так, как может их знать только потомок большой семьи, идущий по следам старших братьев.

Только на третью или четвертую неделю Хавьер разглядел истинную сущность Джека и понял, что все эти медали на самом деле сильно утяжеляют ветви семейного древа, едва их не ломая.

Когда некоторые из новых курсантов объявили о своих планах сделать на предплечье татуировку «Лучше смерть, чем позор», Джек подумал, что они спятили.

– Не любишь татуировки? – спросил его Хавьер.

– Не фанат сентиментальности, – ответил Джек.

В ходе ежедневных тренировок стало ясно, что Джек не такой быстрый, не такой сильный и не такой дисциплинированный, как большинство курсантов, к тому же многие из них слишком явно стремились доказать свое превосходство над членом выдающегося семейства Хантеров.

Однажды поздним вечером, в начале осени, один из здоровяков-курсантов увидел фамилию Джека на памятной доске в честь его прадеда, Хантера, и вызвал его на бой на кулаках.

– Давай, Хантер! – поддразнил он. – Ты же не хочешь, чтобы твой прадедушка смотрел на тебя сверху вниз и считал слабаком!

Драка длилась всего две минуты, Джек упал после трех сильных ударов, но ухмылки и подначки были еще хуже, чем удары.

После этого Хавьер проводил поникшего Джека до комнаты в общежитии, а потом пробрался на кухню за пакетом со льдом, чтобы приложить к распухшему носу своего соседа по комнате.

– Спасибо, Хави, – простонал Джек, прижимая холодный пакет к своему стремительно покрывающемуся синяками лицу.

– Не за что, – Хавьер пожал плечами.

– Я имею в виду не только лед. Я имею в виду все это. Ты относишься ко мне, как ко всем.

– Благодаришь за то, что я не вызвал тебя на дурацкий поединок?

– За то, что ты не относишься ко мне иначе, чем к другим парням в кампусе, и никогда не расспрашиваешь о моей семье, – сказал Джек. – Это для меня в новинку. И это приятно.

– Извини, что задел твое самолюбие, но ты такой же парень, как и все остальные. Конечно, ты здорово знаешь то, как здесь все устроено, но я вырос не в этом мире. Твое имя для меня ничего не значит. – Он добродушно улыбнулся.

И он говорил серьезно. Хавьер не понимал, почему он должен ставить Джека на пьедестал, возведенный из достижений его предшественников. Но он не забывал и об уникальном положении Джека. Хави собрал воедино достаточную часть семейной истории, основываясь на горстке неохотно вырвавшихся у Джека фраз и сплетнях сокурсников: он узнал о девяти поколениях Хантеров, которые сражались за свою страну с момента ее основания, обо всех почестях, которые они получали, и о пожертвованиях, которые они делали год за годом.

Хави понимал, какое бремя ложится на плечи его соседа по комнате – дополнительное внимание, ожидание успеха, – он и сам знал, что это такое, когда на тебя давят обстоятельства. Только десять процентов курсантов в кампусе были латиноамериканцами. Они не могли позволить себе провал.

– Почему люди так странно тревожатся о твоем соседе? – спросил отец Хави по телефону.

– Ну, его семья довольно известна в определенных кругах, – попытался объяснить Хави. – Думаю, они считают себя такими же, как Кеннеди.

– И теперь мой сын учится в той же школе, что и их сын, – сказал его отец. Хави услышал в его голосе благоговение.

Родители Хавьера невероятно гордились тем, чего достиг их сын, тем, каким человеком он быстро становился, и, хотя решение о поступлении в академию было решением Хави, на него, безусловно, повлияли восемнадцать лет, в течение которых он слушал, как его родители рассказывают о достоинствах американской свободы, сортируя в церкви пожертвованные продукты. Они работали с раннего утра до позднего вечера и даже в выходные в магазине его отца, откладывая деньги, чтобы их ребенок мог получить образование, которого никто из них не имел. И все же они всегда выкраивали время для мессы по воскресеньям и работали добровольцами в столовой при любой возможности, проживая жизнь в служении, трудолюбии и семье, жизнь, которая казалась возможной только в таком месте, как Америка, где, несмотря на все ее недостатки, обыкновенный мальчик, Хавьер, мог свободно учиться, играть, расти, выбирать.

Хави хотел выбрать путь, которым восхищались бы его родители, показать, что уяснил уроки, которые они преподали ему, и он ценит то, как они прожили свою жизнь.

Когда Хави сообщил им о поступлении в академию на полную стипендию, они отпраздновали это событие первым семейным отпуском за долгие годы.

Джек и Хави провели бок о бок четыре самых трудных года в своей жизни, но они выжили, и в мае им оставалось всего несколько недель до того момента, когда они официально станут военнослужащими армии США, что знаменует конец последнего, очень странного семестра. Дядя Джека объявил о своей предвыборной кампании еще в феврале, к неудовольствию Джека и Хави. (Хавьер встречался с ним всего один раз, на семейном обеде Хантеров, но сразу почувствовал, что Энтони жаждет власти.) А вскоре, в марте, возле комнаты Джека и Хавьера в общежитии появились две небольшие коричневые коробки.

Ни один из курсантов не решился открыть крышки, прочитав надпись на коробке и предположив, что это своего рода тест от академии, чтобы проверить, возьмут ли искушение и любопытство верх перед самым окончанием учебы. Но даже после того, как они узнали, что это не проверка, что все на свете в самом деле получили такие же коробки, Джек и Хавьер все равно решили не смотреть. Их профессия была опасной, и смириться с предстоящим риском было гораздо легче, если это был именно риск, а не гарантия жизни или смерти.

И в блаженные дни мая, последние перед выпускным, когда они бросали фрисби на лужайке и поднимали тост за окончание выпускных экзаменов, ни Джек, ни Хавьер даже не подозревали, что в июне все изменится.

ХЭНК

Остаток мая пролетел для Хэнка незаметно, а последний день его работы в больнице, день, которого, как он когда-то думал, он не дождется, пока его волосы не поседеют, а измученные артритом пальцы не потеряют способность зашивать раны, действительно наступил. Аника, одна из его коллег-врачей, пригласила его на обед, чтобы отметить это событие.

– Вряд ли это стоит праздновать, – сказал Хэнк, когда они сели за столик в кафе.

– Ну, мы не празднуем твой уход. Мы празднуем все твои достижения за время, проведенное здесь. – Аника улыбнулась и подняла чашку с кофе.

Хэнк был рад, что они с Аникой смогли расстаться друзьями. Учитывая их долгие отношения, никто бы не удивился, реши они избегать друг друга. Но теперь, покидая больницу, Хэнк думал, увидит ли он ее когда-нибудь снова, доктора Анику Сингх, самого талантливого хирурга, которого он когда-либо знал, и вторую большую любовь в его жизни (после Люси, его подруги в течение трех лет обучения в медицинской школе, которая согласилась на ординатуру в Сан-Диего, когда Хэнк переехал в Нью-Йорк). По мнению Хэнка, они с Аникой были идеальной парой. Они понимали требования к заработку друг друга, были одинаково целеустремленными и подталкивали друг друга к тому, чтобы стать лучшими врачами. Возможно, Хэнк немного перестарался, поскольку Аника в конце концов почувствовала, что не может посвятить себя ему так, как своему ремеслу.

По крайней мере, это решение, похоже, пошло ей на пользу. Аника была на пути к тому, чтобы однажды стать заведующей хирургическим отделением. К тому же она не совсем отказалась от Хэнка.

По крайней мере раз в месяц с момента их расставания два года назад либо Хэнк, либо Аника вспоминали о своей неизменной дружбе, когда им требовалась определенная разрядка. Между ними все было очень просто. Все запреты, смущение и неловкость давно исчезли, и никто не обижался, если другому срочно звонили из больницы и вызывали «на пожар».

Но, сидя сейчас за столом с Аникой, Хэнк не мог даже думать о тех вечерних встречах, не вспоминая ночь в апреле. Ночь, когда Аника узнала правду.

В ту ночь секс был особенно хорош, наполнен такой отчаянной, жадной страстью, которую испытываешь, только когда ставки поднимаются до небес, когда мир летит к чертям. А той весной мир точно катился к чертям.

Когда коробки только прибыли, Хэнк не сразу открыл свою.

Он настороженно отнесся к надписи и решил подождать, пока не выяснится что-то более определенное. Но даже когда силу нитей официально подтвердили, Хэнк никак не мог решить, что делать. Какой-то частью рассудка он воспринимал коробки как обычный медицинский анализ: если что-то происходит с твоим телом, то необходимо узнать правду. Даже если изменить конечный результат не в наших силах, возможно, найдется способ улучшить свою жизнь. Но другая часть его разума, та, которая ежедневно сталкивалась с гневом и горем пациентов и их семей, задавалась вопросом: не лучше ли откладывать болезненное откровение как можно дольше?

И все же в конце концов ученый в Хэнке победил. Он просто не мог убежать от предлагаемых знаний.

Именно поэтому он открыл свою коробку, измерил нить интернет-калькулятором и узнал, что ему самая настоящая крышка. Он уже вошел в свой последний период, краткий промежуток времени, в котором закончится его жизнь.

И зачем он только открыл эту чертову коробку?

Хэнк недолго раздумывал над тем, чтобы бросить работу и провести свои последние месяцы в путешествии, но потом решил, что ему и так повезло: он успел повидать мир, провел два лета за границей в Европе, а целый год до поступления на медицинский факультет путешествовал по Азии с одним рюкзаком. Кроме того, работа была его жизнью. Стерильные белые стены больницы были границами его жизни, коллеги – единственными друзьями. Хэнк никогда не возражал против того, чтобы большую часть времени проводить в отделении скорой помощи. Ему нравилась его работа. Нравились постоянная готовность помогать, вызов и тот факт, что он спасал жизни, к чему многие стремятся, но мало кто делает это в самом деле.

Он знал, что иногда становился эгоистом, возможно получая слишком большое удовольствие от благодарности пациентов, но в итоге рассудил, что если рай или его эквивалент существует, то он, вероятно, заслужил там местечко. А пока не мешало бы продолжать спасать жизни.

За два года со времени расставания с Аникой Хэнк ни разу не сходил на свидание, отец его уже умер, а пугать семидесятишестилетнюю мать он не хотел и потому решил никому о своей нити не рассказывать. Он не хотел никого обременять, не хотел жалости или милосердия. Он хотел только сохранить свою силу, а это было бы невозможно, если бы все стали относиться к нему как к несчастному умирающему.

Хэнк видел достаточно трагедий и потерял достаточно пациентов – достаточно коротконитных, прежде чем их стали так называть, – чтобы не задаваться вопросом: «Почему я?» Хэнк ничем не отличался от пациентов, которых каждый день привозили в его отделение скорой помощи в последние два десятилетия. Почему они? А почему теперь и он? Это были бессмысленные вопросы, которые только распаляли боль.

Примерно через неделю после того, как он открыл свою коробку, Хэнк переодевался в раздевалке больницы в конце дневной смены, собираясь отправиться домой на три дня отдыха, на свой первый настоящий перерыв за несколько месяцев, когда вдруг понял, что не хочет идти домой. Семьдесят два часа без пациентов, без работы, без отвлекающих факторов вдруг показались кошмаром. Он не мог провести столько времени наедине со своими мыслями.

Хэнк почувствовал, как все его тело сжалось от ужаса при мысли о предстоящих мучительных днях. Он захлопнул свой шкафчик и резко ударил по нему рукой.

– Такой плохой день, да?

Хэнк повернулся и увидел, что Аника, все еще в своей униформе, смотрит на него с опаской. И что-то у него внутри сдулось.

– Не хочешь выпить? – спросил он.

За одним бокалом последовали другие, и вскоре Аника снова была в квартире Хэнка, и они вдвоем наслаждались замечательным сексом, и на кратчайшие мгновения Хэнк действительно забыл о коробке на кухне с короткой нитью внутри.

Когда они закончили, Аника оставила Хэнка сонно посапывать на подушках и переоделась в одну из его футболок, которую вытащила из комода рядом с кроватью, – она чувствовала себя в его квартире как в собственной.

– Пойду выпью воды, – сказала она, и Хэнк не подумал ее остановить.

Но, пройдя по коридору на кухню, она увидела ее.

На столе на виду стояла коробка Хэнка с открытой крышкой. И рядом лежала нить.

Весь март Аника яростно отрицала значимость нитей. Несмотря на многочисленные свидетельства, она верила в науку, и поскольку научного объяснения предсказательной силы нитей не было, то она и не могла в них поверить. Ей удалось продержаться до тех пор, пока Министерство здравоохранения не изложило результаты исследования, и тогда она наконец сдалась и посмотрела на свою нить, которая говорила о том, что ее жизнь закончится после восьмидесяти лет. На такой подарок судьбы Аника и не надеялась.

Однако, увидев на столе нить Хэнка, Аника замерла. Почему она лежала там? Неужели он измерил ее совсем недавно, утром?

Она, конечно, знала, что ей следует уйти, забыть о стакане воды и вернуться в постель. Но она не могла. До кухонного стола было всего три, может быть, четыре шага.

Они с Хэнком никогда не говорили о своих коробках, обсуждали пациентов и процедуры – обоим было удобнее разговаривать о других, чем заниматься собой. Но Хэнк оставил свою нить на виду, рассуждала она. Практически приглашая ее посмотреть. Кроме того, Аника и Хэнк провели вместе почти три года, делясь друг с другом всеми секретами, и сейчас они по-прежнему близки, хотя и по-другому. Бывали моменты, когда Аника даже задумывалась о том, не совершила ли ошибку, разорвав их отношения.

Все ее запутанные чувства к Хэнку, казалось, накатили на нее вместе с охватившим ее любопытством в тот момент, когда она решила все же сделать те последние четыре шага. И когда она подошла, то машинально закрыла лицо руками, заглушая тонкими проворными пальцами хирурга резкий выдох.

Аника совсем недавно измерила свою нить, поэтому сразу поняла, что нить Хэнка примерно вдвое короче. Это означало, что он умрет в возрасте около сорока лет.

А ему уже было за сорок.

Ошеломленно застыв, Аника поняла, почему Хэнк пригласил ее в тот вечер в бар и почему они так страстно занимались любовью, как будто значение тогда имело нечто большее, чем их тела. Хэнк знал, что конец наступит, и наступит очень скоро.

Когда Аника вернулась в спальню, Хэнк сидел, выпрямив спину, и в тусклом свете ему едва удалось разобрать странное выражение ее лица. Она села рядом с ним на кровать и положила теплую руку ему на плечо.

– Мне очень жаль, Хэнк.

– Что случилось? – спросил он.

– Тебе больше не нужно скрывать правду. Ведь это я.

Хэнк неловко откинулся на подушки.

– Аника, о чем ты говоришь?

– Я знаю, что мне не следовало смотреть, но я посмотрела, – прошептала Аника. – И я не знаю, что сказать, кроме того, что мне жаль. И я здесь. Я с тобой, если нужна тебе.

Хэнку потребовалась секунда, чтобы собрать все воедино, связать ее внезапное откровение с нитью, которую он так небрежно оставил на столе. Она увидела ее, а теперь смотрела на него с нескрываемой жалостью.

– Черт! – Хэнк сбросил с плеча ее руку. – Какого черта ты посмотрела?

Аника беспомощно отвела взгляд.

– Я просто зашла на кухню, а она там, на столе. Я не искала ее!

– Ну а я не собирался привозить тебя сюда! – крикнул он. – Ты могла бы просто уйти! Не смотреть. Неужели надо вот так вторгаться в мою личную жизнь?

Хэнк чувствовал, как все быстрее бьется его сердце, как пульсирует кровь в жилах. Его тело переходило в режим «бей или беги» – знакомое ощущение для врача скорой помощи. Но бежать было некуда. Аника обо всем узнала.

– Это была ошибка, – сердито сказал Хэнк. – Сегодняшняя ночь была огромной ошибкой.

Лицо Аники покаянно сморщилось, на глаза навернулись слезы.

– Может быть, мне не следовало ничего говорить, но я знаю тебя, Хэнк. Я знаю, что ты предпочел бы пройти через это один, думая, что щадишь остальных, – сказала она. – Именно поэтому я хотела, чтобы ты знал, что ты не один. Если, конечно, сам этого хочешь.

Хэнк все еще чувствовал, как гормоны стресса наполняют тело, готовя его к битве. Он чувствовал, как разгорается в груди гнев. Но, услышав слова Аники и увидев, как она примостилась на краю кровати, а футболка болтается на ее дрожащих плечах, Хэнк понял, что на самом деле он сердится не на нее.

Он был зол на свою нить.

В некоторой степени Хэнк все еще любил Анику. Было даже время, несколько лет назад, когда он думал, что однажды женится на ней, со всеми ее достоинствами и недостатками. Сегодня вечером, когда она посмотрела на его нить, вместо того чтобы отвернуться, в ней победили недостатки. Но, посмотрев, она не ушла. Она вернулась в постель. И сказала ему, что он не один.

Хэнк не хотел воевать. Он не хотел наживать врагов среди тех, кого любил, когда ему осталось так мало времени. Он испустил долгий усталый вздох, потом протянул руку и накрыл пальцы Аники своей ладонью.

И Аника благодарно подняла на него глаза, прикусив нижнюю губу, чтобы она не дрожала.

– Я знаю, что не должна была смотреть, Хэнк. Но ты действительно не собирался мне сообщить?

– Я никому не собирался сообщать.

Глаза Аники были красными и измученными.

– Но это, должно быть, ужасно – пережить все в одиночку.

– Не так ужасно, как тот взгляд, которым ты сейчас меня пронзаешь, – ответил Хэнк.

– Может, это неправда! – с надеждой воскликнула Аника. – Я помню, как говорила пациентам, что им осталось всего несколько месяцев, а потом смотрела, как они живут на несколько лет дольше.

– Ты же понимаешь, что это совсем другой случай, – сказал он.

Аника глубоко вздохнула.

– Обещаю, что никому не скажу, если ты действительно этого хочешь.

Хэнк все еще верил, что ему удастся сохранить длину своей нити в тайне ото всех, хотя и знал, что его увольнение по собственному желанию из больницы уже вызвало некоторые слухи. (Он уверял всех, что ему просто нужно отдохнуть, что поток коротконитных, ищущих ответы, вымотал его до предела.) Но, разговаривая с Аникой, он почувствовал небольшое облегчение оттого, что хоть один человек знает о его нити. Скрывать ее ото всех было очень тяжело, приходилось постоянно беспокоиться, как бы ненароком не раскрыть правду. Теперь, по крайней мере, с Аникой можно было вести себя естественно. Не нужно больше притворяться, что все в полном порядке.

– Знаешь, я был так сосредоточен на том, чтобы никто не узнал о моей нити в больнице и не сказал моей семье, – признался Хэнк. – И в то же время я не плакал, не кричал и не делал ничего другого, что положено делать.

– Почему бы и нет?

Хэнк знал, почему он не плакал на похоронах отца, когда пытался остаться сильным ради матери, и почему не плакал, когда Аника рассталась с ним: хотел сохранить лицо перед женщиной, которой восхищался. Но на этот раз он не знал, что его сдерживает.

Аника подняла подушку и протянула ее Хэнку.

– Хочешь, чтобы я ударил ее или что-то в этом роде? – спросил он.

– Делай все, что захочешь, – ответила она. – В операционной у меня всегда такой строгий вид, но в одиночестве я порой плачу в подушку.

Хэнк неохотно взял у Аники подушку и молча уставился на нее.

– Мне уйти? – спросила она.

Хэнк смотрел на нее затуманенными глазами. Черные волосы, спадающие ей на плечи, были еще темнее на фоне его белой футболки. Влажные остатки туши размазались под карими глазами. Заостренный подбородок, который она подпирала рукой, когда решала какую-то проблему, решительно выпячен.

Внезапно Хэнк прижал подушку к лицу и принялся яростно кричать в мягкую ткань. Аника наблюдала, как набухают вены на его лбу, готовые лопнуть под кожей, как будто они воют так же громко, как и он.

Выдохшись, Хэнк уронил подушку на колени.

– Как ты думаешь, хватит у тебя сил остаться? – спросил он.

Аника обняла его за широкие плечи, и Хэнк наконец позволил себе дать волю рыданиям, которые то накатывали, захлестывая его, выдавливая из груди воздух, то отступали, даря спокойствие и тишину, давая ему отдышаться, прежде чем следующая волна неизбежно захлестнет его снова.

И все это время Аника не выпускала его из объятий, пока Хэнк наконец не отстранился.

Когда они встретились в больнице на следующей неделе, Аника спросила, как у него дела.

– Ну, я обычно советую своим пациентам в таком положении попробовать какую-нибудь терапию или группу поддержки, – сказал он, – так что я думаю, что мне стоит воспользоваться собственным советом.

Аника дала ему адрес Академии Коннелли, школы рядом с ее квартирой, где проходили занятия нескольких групп, и Хэнк появился там в воскресенье, опоздав на полчаса после напряженной смены в отделении скорой помощи.

Он заглянул через полуоткрытую дверь в комнату 201, где собрались те, чья жизнь приближалась к концу, отмеренному нитями. Все плакали, похлопывали друг друга по спинам, передавали коробки с салфетками. Чертовски удручающее зрелище. Хэнк надеялся, что встречи с этой группой помогут ему почувствовать себя лучше, а не повергнут еще глубже в пучину отчаяния.

Он уже собирался уходить, когда услышал тихий смех, доносящийся из комнаты 204 через три двери по коридору, где собирались коротконитные, у которых еще оставалось время – не месяцы, но годы. И Хэнк решил войти к ним. На самом деле ему там не место, но кого это касается?

МОРА

– Сегодня я хочу поговорить о секретах, – сказал Шон, открывая вечернюю дискуссию.

– О, хорошо, давно у нас не было темы для обсуждения, – шепнула Мора Бену.

– Звучит многообещающе, – добавил он.

Оказавшись на соседних стульях в первый вечер встречи, Бен и Мора теперь всегда садились рядом. Мора ценила восприимчивость Бена к ее комментариям, а Бен, казалось, был благодарен за то, что Мора никогда не относилась к беседам слишком серьезно. Каждое ее легкомысленное замечание пробивало брешь в скорлупе обреченности и мрачности, которая в противном случае могла бы оказаться удушающей.

– Я уверен, что многие из нас тратят много эмоциональной энергии на то, чтобы держать все в себе, – сказал Шон. – Но когда имеешь дело с чем-то таким… значительным, как ваша нить, возможно, стоит поделиться другими проблемами, сбросить с плеч остальной груз. Если не возражаете, конечно.

– Мы тут не на дурацкой исповеди, – пробурчал Карл.

Мысли Моры ненадолго вернулись к ее ссоре с Ниной, к похождениям подруги по сетевым форумам, которые она скрывала несколько недель. Но разве сама Мора ничего не скрывала? Она так и не рассказала Нине о бессоннице, о маленьком мальчике с рюкзаком и его маме.

– Ну, мне есть чем поделиться, – сказал Террелл.

Явно довольный, Шон предложил ему продолжать.

– Все дело в Теде, – сказал Террелл.

– Кто такой Тед? – спросил Нихал.

– Мой бывший парень, – сказал Террелл. – Я украл у него часы за восемьсот долларов.

Все ждали объяснений.

– Позвольте мне сначала сказать, что я считаю себя очень респектабельным человеком, – пояснил Террелл, – и это единственная постыдная ошибка. Как будто кто-то, например, всю жизнь питается салатами, а потом в один прекрасный день съедает целый шоколадный торт. Но, короче говоря, мы с Тедом встречались почти год, когда он решил изменить мне банальным образом.

– С твоим лучшим другом? – догадалась Челси.

– С коллегой, задержавшись допоздна на работе. Как последний идиот, он пришел домой из офиса с чужим ремнем, потому что, наверное, было темно, а все мужчины в финансовой сфере носят одинаковые уродливые черные ремни. Я, конечно же, узнал об этом, мы расстались, и я решил отомстить, забрав то, что было ему дорого.

– Часы действительно были ему дороги? – спросил Бен.

– Это не была семейная реликвия или что-то в этом роде. Просто чертовски дорогие часы. И этот ублюдок был мне обязан. Я должен был отомстить ему за то, что он потратил впустую последние десять месяцев моей жизни. Он украл у меня время, и я не придумал ничего более подходящего, чем украсть его часы.

Террелл закатал рукав и с озорной ухмылкой дернул запястьем – золотые наручные часы блеснули в люминесцентном свете классной комнаты. Даже Шон не сдержал улыбки.

– О боже, как бы я хотела до этого додуматься, – сказала Челси. – Когда мой бывший имел наглость бросить меня по СМС, я просто снесла бейсбольной битой его зеркало заднего вида.

– Почему вы расстались? – спросил Нихал.

– Ну… он узнал, – сказала Челси, и все сразу поняли, о чем речь.

Он узнал о ее нити.

– Но не все новости в наши дни плохие, – объявил Террелл, ловко уводя группу от края отчаяния. – Строго говоря, это тоже секрет, но я случайно узнал, что сейчас готовится новое бродвейское шоу, весь актерский состав и съемочная группа – коротконитные. Сценарий, режиссура, освещение, хореография и все такое! Люди слетаются со всей страны, чтобы работать над мюзиклом. И что самое приятное, искренне ваш – в команде продюсеров.

– Невероятно, – ахнул Бен.

Мора не удивилась.

– На артистов всегда можно положиться, – сказала она, – особенно в тяжелые времена.

– И они все сделают под музыку, – улыбнулся Террелл.

– А я как раз вспомнил, что некоторые из моих старых приятелей по колледжу запускают программу обмена домами исключительно для коротконитных, – добавил Нихал. – Можно найти кого-то в другом штате или даже в другой стране и обменяться жильем на определенное время. Это должно дать людям с короткими нитями возможность путешествовать по миру.

– Мы все хотим быть бета-тестерами! – завизжала Челси.

– На самом деле у меня тоже есть большой секрет, – сказала Леа, воодушевленная переменой настроения. – Но вы должны пообещать, что пока никому не расскажете.

Несколько членов группы подались вперед.

– Я беременна, – сказала она.

– Боже мой!

– Господи!

– Поздравляю!

Со всех сторон донеслись восторженные восклицания.

Молчала только Мора, хотя, казалось, никто этого не заметил. Конечно, она была рада за Леа, но не могла не застыть в ошеломлении. У Леа была короткая нить. Разве она не испытывала те же страхи, те же тяготы? Мора подумала: что, если Леа задала себе те же вопросы, что и она, но пришла к другому ответу?

– Спасибо, ребята, – сказала Леа. – Я поняла, что скоро мне придется все вам рассказать. У меня близнецы, так что скоро будет заметно.

«Близнецы, – подумала Мора, – по крайней мере, это хорошо. По крайней мере, они будут друг у друга».

– Кто отец? – спросила Челси, и несколько человек бросили на нее встревоженный взгляд. – Что? Разве запрещено об этом спрашивать?

– Не волнуйтесь, – сказала Леа. – На самом деле я суррогатная мать для моего брата и его мужа, так что технически отцом является мой зять. Но яйцеклетки взяли мои, поэтому мы надеемся, что близнецы будут немного похожи на моего брата.

По группе пронеслось коллективное «ох», но это откровение произвело странный эффект на Мору. Отчасти она ощутила облегчение, не было нужды завидовать. С другой стороны, ей стало грустно.

– Твой брат и его муж должны быть тебе очень благодарны, – сказал Хэнк.

– Ну, они сказали, что если это будут мальчик и девочка, то они назовут их Леа и Лео. – Она засмеялась. – Я искренне надеюсь, что они шутят.

Террелл нежно коснулся руки Леа.

– Ты преподносишь им величайший подарок, – сказал он.

И Леа улыбнулась.

– Именно так они и сказали. – Она сложила руки на животе. – Странно, ведь и у моего брата, и у его мужа довольно длинные нити, поэтому мне казалось, что у них уже есть величайший дар, – произнесла она. – Но, возможно, они воспринимали это иначе. А теперь, оказывается, самый лучший дар они получат от меня.

Мора помнила, как папа римский вышел на балкон и назвал коробки даром Божьим. Возможно, для некоторых людей – брата Леа, Шона или Нины – они таковыми и были. Но у всех остальных, например у собравшихся в комнате 204, по крайней мере, были и другие подарки, как сказала Леа. Проблема была в том, чтобы просто их распознать.

Мюзикл, о котором упоминал Террелл, – мечты о сотне коротконитных, танцующих на бродвейской сцене, – конечно, тоже был подарком.

Момент, когда каждое утро Мора просыпалась рядом с женщиной, которую любила, с женщиной, у которой были все причины уйти, был щедрым даром.

Тот факт, что они с Ниной вообще могли любить друг друга свободно и открыто, был даром.

И она решила рассказать Нине правду.

Час спустя Мора сидела на краю кровати и смотрела на подругу.

– Я должна тебе кое-что сказать, – проговорила она. – Я знаю, что мы никогда не планировали заводить детей. И моя нить еще больше утвердила меня в этом решении. Мы не должны. Но, честно говоря, иногда… очень хочется.

Нина готова была вмешаться, сказать что-то доброе и вечное, возможно, даже поговорить о детях. Но Мора покачала головой.

– Не надо ничего обсуждать, – сказала она. – Все так, как есть. Но я не хотела ничего от тебя скрывать. Я просто хотела, чтобы ты знала, что я чувствую. И поняла, что, очевидно, можно о чем-то сожалеть или, по крайней мере, удивляться чему-то, но при этом знать, что сделан правильный выбор.

– Я даже не представляла, что это тебя беспокоит, – сказала Нина.

– Ну, я умею хранить тайны, – призналась Мора. – Я знаю, что мне повезло, мне всегда хватало уверенности в себе. – Она мимолетно улыбнулась. – Но иногда это мешает быть… беззащитной и слабой.

Нина села рядом с Морой.

– Я рада, что ты мне все рассказала, – сказала она. – Со мной ты всегда можешь быть слабой.

– Ты думала об этом? – спросила Мора.

– Честно говоря, не знаю, – тихо ответила Нина. – Не то чтобы я сознательно сделала выбор не иметь детей. Я просто никогда не принимала такого решения, понимаешь? А потом, когда мы с тобой нашли друг друга, я просто почувствовала себя счастливой.

Мора кивнула и вздохнула.

– Я знаю, что ты чувствуешь, – сказала она. – Но самое удивительное, что я даже не хотела этого, пока не поняла, что, вероятно, не смогу получить это. Как будто дверь захлопнулась передо мной, прежде чем я смогла рассмотреть, что там внутри. И вероятно, дело даже не в детях. Может быть, дело в том, что теперь я не могу перестать думать о других дверях, которые тоже могут закрыться. Например, что, если я никогда не найду работу, которая мне действительно понравится? Что, если я не увижу другие страны? Что, если я никогда не сделаю что-то, что полностью меня изменит?

Нина обняла Мору.

– Ты меняешь всех, кого встречаешь, шагая по жизни. Это правда. Твое влияние на окружающих просто раздражает, – улыбнулась Нина.

И Мора засмеялась, мягко и немного сдержанно, но смех этот подтверждал, что с ней все в порядке. С ними все в порядке.

– Ну, может быть, Эми поторопится завести детей, и тогда у нас получится стать крутыми тетями.

Мора усмехнулась.

– Или, по крайней мере, я могу быть крутой тетей, а ты можешь читать им газеты перед сном.

И они обе снова засмеялись, на этот раз более искренне, а потом Нина поцеловала Мору в губы, и обе женщины снова упали на кровать.

Дорогой Б.,

сегодня на уроке лексики одна из моих учениц сказала, что «безрассудный» значит «чокнутый», и мне пришлось ей сказать, что она неправа. Она растерянно посмотрела на меня, а потом сказала: «Как жаль. Я думала, что это значит то, что я хотела, чтобы это значило». Я никогда раньше не слышала, чтобы ученики так выражали свои мысли, и я думала об этом весь день.

Может быть, с коробками тоже так. Никто не может объяснить, что они такое, поэтому в итоге они означают все, что мы хотим, чтобы они означали: божественное откровение, судьбу или магию. И неважно, насколько длинна ваша нить, она тоже может означать все, что вы хотите: разрешение вести себя как угодно, перестать сидеть на диете, мстить, бросить работу, рисковать, путешествовать по миру. У меня нет желания покидать своих учеников, но иногда я представляю, как проведу год за границей, совершу паломничество по любимым литературным местам, поброжу по драматическим болотам Эмили Бронте, искупаюсь на пляже фицджеральдовской Ривьеры, закутаюсь в пуховик, чтобы пережить зиму в толстовской России (хотя, скорее всего, я поехала бы туда летом).

Каждое утро я думаю: не сегодня ли я сдамся и открою свою коробку?

Если это не слишком личное, могу я спросить: вы не жалеете о том, что посмотрели на свою нить?

Э.

БЕН

Бен не знал, почему вдруг так удивился. В конце концов, он должен был ожидать этого вопроса.

Однако ответ он составил не сразу. Все оттягивал время, делая набросок нового здания, пока не стер и не перерисовал все столько раз, что в итоге вернулся к оригиналу, и тогда понял, что должен сесть и написать ответ. Но все было гораздо сложнее, чем выражал такой простой вопрос: «Не жалеешь ли ты, что посмотрел?» На поверхность грозились выплеснуться все эмоции, пережитые той ночью, когда он узнал о своей короткой нити. Шок, печаль и страх. Он вспомнил, какое выражение лица было у Клэр, когда она плакала.

Он верил, что незнакомка, с которой он переписывается, всегда была с ним честна, и хотел ответить тем же. И вдруг обнаружил, что не может заставить себя рассказать все до конца. Он предпочитал не вспоминать ту ночь. По крайней мере, пока.

Дорогая Э.,

для меня жизнь до получения и открытия коробки и после распалась на две совершенно непохожие друг на друга части. В прошлое возврата нет. Знаю, звучит банально, но это правда. Стоит о чем-то узнать, и сразу забывается, как это было прежде, пока вы этого не знали.

И да, по большей части я жалею о том, что теперь знаю. Но я пытаюсь сказать себе, что это первоначальное сожаление пройдет и что однажды, возможно, я буду даже благодарен за то, что знал наперед.

Конечно, если окажется, что я внезапно умру в результате несчастного случая, то, возможно, мне было бы лучше не знать об этом заранее и просто мгновенно отправиться в небытие, не имея времени подумать об ошибках или поразмыслить на тему «А что, если…». Но если это будет медленный конец и у меня останется время подумать, тогда я должен утешаться тем, что смерть не станет ужасным сюрпризом и я, надеюсь, проведу предстоящие четырнадцать лет так, как хотел, и в конце смогу оглянуться на прожитое время в полной гармонии с миром.

Закончив письмо, Бен почувствовал себя опустошенным, готовым лечь и уснуть не сходя с места. И все же ему хотелось кое-что добавить.

Из вашего последнего письма я заключил, что вы учительница и теперь, когда на дворе июнь, возможно, вы отправитесь на летние каникулы куда-нибудь подальше от города.

Бен не знал, чем закончить письмо. Назвать свое имя? Оставить адрес? Предложить встретиться лично?

К его искреннему удивлению, они переписывались уже давно. Единственный раз такое случалось с ним после летнего лагеря за городом, когда его соседи по комнате поклялись оставаться друзьями по переписке в течение всего учебного года, даже скрепив свое обещание особым ритуалом. Однако к зиме, когда жизнь мальчиков снова наполнилась уроками, спортом и музыкой, их решимость сошла на нет. Именно Бен написал последнее письмо, так и не получив ответа.

Из последнего письма было ясно, что Э. была учительницей, но Бен не знал, свободной или замужней, молодой или старой. Возможно, теперь, когда у него было больше информации, пришла пора провести расследование, прийти в школу в будний день и спросить, кто из учителей преподает в классной комнате 204. Но не будет ли он выглядеть подозрительно? Тридцатилетний мужчина, шныряющий вокруг и задающий странные вопросы?

Кроме того, Бен не был уверен, что хочет узнать ответ. Он не был готов расстаться с тайной, которая делала эти письма особенными. Он понимал, что для Э. переписка могла быть пустяковым развлечением или проявлением жалости. Но он не хотел, чтобы письма перестали приходить.

Горстка друзей, которым Бен доверил правду о своей нити, – все они были длиннонитными, – вначале поддерживали с ним связь довольно часто, звонили или писали, чтобы узнать, как дела. Но в последнее время общение постепенно угасало. Даже Деймон, который еще в апреле уговорил Бена вступить в группу поддержки, каждый понедельник утром интересовался, как прошла очередная встреча, последние две недели подряд забывал задать этот вопрос.

Возможно, все они считали себя бессильными помочь Бену, или неловко прятали свое горе, или чувствовали себя виноватыми из-за своих длинных нитей. Может быть, они просто не знали, что сказать.

Но я по-прежнему буду приходить в этот класс каждое воскресенье вечером на случай, если вы окажетесь здесь летом.

А если нет, то я желаю вам удачи и надеюсь, что вы обретете покой, какое бы решение вы ни приняли: посмотрите вы на свою нить или нет.

Б.

Бен подождал, пока группа разойдется и он останется один в пустом классе, потом достал из портфеля сложенный пополам лист бумаги, на котором была написана буква «Э». Наклонившись, он поставил его, как миниатюрную палатку, на пол, у книжного шкафа.

Когда Бен обернулся, то увидел Хэнка, который озадаченно за ним наблюдал.

– Кажется, я потерял наушники, – объяснил Хэнк.

– О, давайте поищем вместе, – предложил Бен.

Мужчины в неловкой тишине принялись расхаживать по классу, склонив головы.

– Не возражаете, если я спрошу, что вы делали с этим листом бумаги? – наконец решился Хэнк.

Бен на мгновение задумался.

– Подпадает ли мой ответ под закон о конфиденциальности переговоров врача и пациента?

– Конечно, почему бы и нет? – Хэнк рассмеялся.

И Бен рассказал Хэнку о письме, которое случайно оставил под стулом после одной из встреч с группой, и о загадочном ответе, который получил.

– И теперь я как бы переписываюсь с совершенно незнакомым человеком… – объяснил Бен. – Что, как я понимаю, звучит нелепо, если произнести это вслух.

Хэнк с любопытством прищурился.

– Ты действительно не знаешь, кто тебе пишет?

Бен покачал головой.

– Я думаю, что это одна из учительниц, – сказал он. – Но возможно, что здесь проводят собрания анонимных алкоголиков и еще каких-нибудь групп поддержки, так что… кто знает?

Хэнк пожал плечами и ободряюще улыбнулся.

– Наверное, единственный способ узнать это – продолжать переписку.

– Спасибо, – сказал Бен.

– За что?

– За то, что не заставляешь меня чувствовать себя сумасшедшим.

– Мы все здесь блуждаем впотьмах. Трудно назвать кого-то безумцем.

Хэнк заглянул под стол, на котором Шон расставлял закуски.

– Ты работаешь в Мемориальной больнице, верно? Я сожалею о том, что там произошло.

– На самом деле я уволился в конце мая. Но заявление об уходе подал еще до той стрельбы, – пояснил Хэнк. – Я только что понял, что не могу вспомнить, чем ты занимаешься?

– Я архитектор, – сказал Бен.

– Ух ты. Спроектировал какое-нибудь известное здание?

– Пока нет, – с тоской ответил Бен. – Есть одно – пока в процессе, но это на севере штата.

Хэнк сел на один из пластиковых стульев.

– Почему ты решил стать архитектором?

Бен, немного удивившись вопросу, сел рядом.

– Точно не знаю, – сказал он. – Но в детстве у меня не было братьев и сестер, а родители пропадали на работе, поэтому я подолгу рисовал маленькие домики и города и представлял людей, которые там живут.

Хэнк нахмурился и с жалостью посмотрел на Бена.

– О нет, не пойми меня неправильно, – добавил Бен. – Мои родители – замечательные люди, и не то чтобы я все время был одинок. Мне просто очень нравилось рисовать эти крошечные миры.

– И теперь ты хочешь создать большие миры?

Бен рассмеялся.

– Скажем так, в школе мне порой приходилось нелегко, и тогда я думал, что если смогу создать что-то такое же большое, как нью-йоркский небоскреб, то больше никогда не почувствую себя маленьким и слабым.

– А сейчас?

Бен посмотрел в окно, где на фоне темнеющего неба сливались воедино величественные здания Верхнего Ист-Сайда.

– Теперь я хочу создать что-то на века. Чтобы мои здания стояли и после…

Хэнк понимающе вздохнул, и они замолчали, не зная, будет ли продолжен разговор. Но Бену все же хотелось кое-что выяснить, и он спросил:

– Если дело не в стрельбе, почему ты уволился?

– Наверное, просто устал, – сказал Хэнк. – Устал смотреть, как люди приходят в больницу заплаканные, испуганные, в полном отчаянии и умоляют меня дать ответы, которые я не могу им дать.

– Ужасно.

Хэнк поморщился, размышляя.

– На самом деле то была не единственная причина. Я так сказал своему начальнику и коллегам, но правда в том, что я просто не хотел больше быть врачом. Я думал, что вернул сотни людей с края смерти. Что я противостоял смерти и победил. А потом узнал, что, возможно, это не так. Может быть, я спас только тех, кто не собирался умирать в любом случае, тех, у кого еще оставалось время. А другие, кого я пытался спасти и не смог, возможно, их и нельзя было спасти. Ни один врач не смог бы им помочь.

– В этом можно, наверное, найти утешение? – спросил Бен.

– Только вот трудно продолжать бороться с чем-то, когда понимаешь, что борьба эта нечестная, – пояснил Хэнк. – Вероятно, многие смотрят на это под другим углом. Даже если мы не можем повлиять на чье-то долголетие, по крайней мере, мы можем повлиять на качество его жизни. И я знаю, что они правы, но не могу с этим смириться. Я работал в скорой помощи. Всю свою жизнь я боролся со смертью. Но это единственное, что мы не можем победить.

– Разве до появления нитей было не так? – спросил Бен.

– Так, – сказал Хэнк. – Но до нитей я все еще мог обманывать себя, думая, что у меня есть шанс.

Бен мрачно кивнул.

– Мне жаль, что так получилось…

– И мне жаль, что я не увижу твой небоскреб…

Бен притворился оскорбленным.

– А вот не надо! У меня еще осталось немного времени, чтобы построить его.

Хэнк опустил голову.

– Я не такой, как все вы, – сказал он.

– Что ты имеешь в виду?

– Мне осталось совсем недолго, – пояснил Хэнк. – Но мне не хотелось сидеть в группе для коротконитных, которым остался всего год. Слишком у них мрачно. Вот я и пришел сюда.

– Мне так жаль… – едва слышно проговорил Бен.

– Иногда выдаются тяжелые деньки, – сказал Хэнк, – но чаще я просто стараюсь помнить, что прожил хорошую жизнь. Я делал все возможное, чтобы помочь людям. Я несколько раз влюблялся. Я старался быть хорошим сыном… – Хэнк медленно откинулся в кресле. – Знаешь, я видел, как многие люди доходили до конца, а все вокруг умоляли их бороться. Чтобы продолжать сражение, нужна особая сила воли, и да, обычно это правильный путь. Бороться, не сдаваться, несмотря ни на что. Но иногда мне кажется, что мы забываем, что сила нужна и для того, чтобы отступить.

Дорогой Б.,

не тревожьтесь, я не уезжаю. Я преподаю в летней школе и занимаюсь репетиторством. Но даже сложись все иначе, я обнаружила, что жду ваших писем с таким нетерпением, что готова рискнуть своей работой и проникнуть в школу во внеурочные часы, лишь бы не пропустить ни единого письма.

Если вы хотите продолжать переписку, обещаю, что никуда не исчезну.

Э.

ХЭНК

Девятого июня Мора спросила, может ли их группа поддержки собраться на час раньше, чтобы успеть посмотреть первые в этом сезоне первичные дебаты.

Хэнк не особенно интересовался политикой. Конечно, в широком смысле его волновали вопросы, которые непосредственно касались его лично и его работы: медицинское страхование, уровень преступности, налоги, – но у него не было времени, чтобы часами обсуждать тонкости политики или читать длинные аналитические статьи. Однако до Хэнка дошли слухи, что кандидат от штата Вирджиния Энтони Роллинз планирует сделать во время дебатов громкое заявление. Для Хэнка он был просто еще одним обходительным миллионером, оторванным от реалий жизни большинства американцев, реалий, свидетелем которых Хэнк бывал каждый день в отделении неотложной помощи. Но все же дебаты он смотреть согласился, из любопытства.

Он потягивал пиво, сидя на коричневом кожаном диване, когда ведущий задал вопрос, которого Хэнк услышать не ожидал.

– Сегодня я хотел бы начать с темы, которая волнует каждого избирателя: нити. Как, я уверен, мы все слышали, Китай только что выпустил новый общенациональный закон, приняв подход, противоположный недавнему постановлению Северной Кореи, и вместо этого требуя от всех граждан открывать свои коробки при получении и подавать отчет в правительство с указанием длины нитей. В то время как большинство усилий Конгресса по решению проблемы нитей здесь, в США, в основном застопорилось, мы все, конечно, следим за трагическими событиями последнего времени, включая стрельбу в Нью-Йоркской больнице в прошлом месяце и в торговом центре в Техасе, которые, по-видимому, связаны с появлением нитей. Итак, кандидаты, заставило ли вас появление нитей пересмотреть какие-либо свои позиции или предложения?

Энтони Роллинз был наготове. Он проигнорировал основную часть вопроса и перешел к речи, которую явно отрепетировал.

– Президентство – это высшая должность в нашей стране, и тот, кто будет избран, должен служить своей стране в течение четырех, а возможно, и восьми полных лет. Баллотируясь в президенты, вы обещаете народу великой страны, что готовы и способны посвятить себя работе в Овальном кабинете в течение всего срока, а возможно, даже двух. Вот почему я смиренно представляю вам, народ, наряду с моими налоговыми декларациями и сообщениями в «Твиттере», кое-что еще более важное. Мою нить.

С этими словами Энтони достал из-за подиума небольшую коробку, открыл крышку и извлек нить, довольно длинную.

– Если мне выпадет честь стать вашим кандидатом, я заверяю вас, что буду служить до тех пор, пока вы будете за меня голосовать. И я прошу моих коллег-кандидатов в духе открытости предъявить свои нити, чтобы избиратели могли прийти на выборы с максимально полной информацией о человеке, который может возглавить нашу страну на долгие годы.

Зрители не знали, как реагировать. Хотя большинство хлопало и кивало в знак согласия, послышался свист, на время заглушающий аплодисменты.

– Ладно, ладно, – успокоил зрителей ведущий. – Давайте послушаем, что скажут другие кандидаты.

– Мы вместе с супругом приняли решение, что не будем смотреть на наши нити, – сказала доктор Амелия Паркинс, профессор политологии Гарвардского университета, независимый кандидат от Вашингтона. – Я считаю, что это исключительно личный выбор – смотреть или не смотреть, и призывать кандидатов делиться чем-то настолько личным несправедливо и неэтично, не говоря уже о том, что это не по-американски. Требование конгрессмена Роллинза больше подходит к авторитарным режимам, упомянутым ранее.

– Спасибо, доктор Паркинс, – кивнул модератор. – Губернатор Расс, что скажете?

– Полагаю, мисс Паркинс не понимает, что эффективные и заслуживающие доверия государственные служащие вынужденно отказываются от личной жизни и становятся публичными персонами, – проговорил губернатор. – Безусловно, это относится и к президентству. Даже если кандидаты не покажут свои нити, таблоиды все равно начнут копать. И я уже вижу заголовок: «Страна выбирает президента, который умрет на посту».

Поддерживая свою репутацию кандидата «семейных ценностей», конгрессмен от Кентукки Элис Харпер добавила:

– Я бы хотела думать, что любой кандидат, имеющий несчастье получить короткую нить, сойдет с дистанции, чтобы провести оставшееся время с близкими, а не в дороге, пытаясь получить работу, которую он все равно не сможет вскоре выполнять.

Пока выступали другие кандидаты, сенатор Уэс Джонсон – старший размышлял.

«Единственный афроамериканец на сцене, и он должен знать, что его слова будут изучены под микроскопом», – подумал Хэнк. Джонсон подождал, пока остальные выскажутся и ведущий спросит, есть ли ему что добавить.

– Да, я полагаю, – сказал Джонсон, – что американский народ должен избрать человека, с чьими ценностями он согласен, чьи позиции он поддерживает и чьи предложения, по его мнению, улучшат нашу нацию. Короткая нить не отменяет этих качеств, и решение не избирать квалифицированного кандидата только из-за его короткой нити сродни наказанию за то, что от него совершенно не зависит. Мы сделали незаконной дискриминацию по признаку расы, пола, инвалидности и возраста, но заставлять кандидатов показывать свои нити – значит потворствовать совершенно новой категории дискриминации.

Разрозненные аплодисменты заставили модератора наклониться к своему микрофону, но Джонсон еще не закончил.

– Некоторые из наших величайших лидеров умерли на посту, – продолжал он, – а некоторые из наших наименее эффективных политиков были благословлены долголетием. Если бы Джон Кеннеди раскрыл свою нить, а избиратели наказали его за это, Карибский кризис мог бы перерасти в ядерную войну с Советским Союзом. Если бы Франклин Рузвельт раскрыл свою нить и избиратели наказали его за это, нацисты, возможно, никогда не узнали бы поражения. А если бы Авраам Линкольн показал свою нить, то мужчины и женщины, похожие на меня и моих детей, возможно, до сих пор были бы в рабстве, а наша страна была бы навсегда разорвана на части. Я содрогаюсь при мысли о том, как выглядел бы наш мир сегодня, если бы эти люди были лишены возможности управлять страной просто потому, что им выпала несчастливая карта, и я надеюсь, что мои соотечественники смогут увидеть опасность в предложении конгрессмена Роллинза.

Хэнк вздохнул с облегчением, когда зрители зааплодировали в ответ, а Роллинз безучастно окинул взглядом происходящее. Когда камера в последний раз показала лицо Уэса Джонсона, перед тем как двинуться дальше, Хэнк мог поклясться, что увидел в глазах сенатора слезы, которые он не мог позволить себе на телевидении.

И тогда Хэнк догадался, что у него с Уэсом Джонсоном одна судьба.

Хэнк быстро потерял интерес к остальной части трансляции, взял свой телефон и обратился к реакции людей в интернете. Хотя немалая часть поддержала позицию Джонсона, слова Роллинза затронули многих. Повсюду появлялись твиты и сообщения в блогах, призывающие кандидатов раскрыть свои нити, утверждая, что коротконитному нельзя доверить самую важную работу в стране. «Коротконитные слишком рассеянные, – говорили они. – Слишком озабоченные, слишком подавленные, слишком непостоянные».

Разговор не сразу вышел за рамки президентства. Может быть, стоит требовать раскрытия нитей для всех, кто претендует на любые политические должности? А как насчет руководителей крупных компаний? Что вы думаете о врачах? Зачем больнице тратить время на обучение того, кто не сможет вернуть вложенные средства?

Хэнк бросил телефон на диван.

На следующее утро, 10 июня, около девяти часов утра, примерно через три месяца после появления коробок, коротконитный взорвал самодельную бомбу прямо у Капитолия, убив множество прохожих. И Хэнк знал, что где-то, в каком-то захудалом гостиничном номере в каком-то штате на Среднем Западе, Энтони Роллинз, должно быть, доволен.

Лето

ЭНТОНИ

Подозреваемый в террористическом акте 10 июня был убит взрывом, унеся с собой семь других коротконитных, но оставил сообщение, которое власти нашли при обыске его квартиры: «Люди страдают и умирают, а наши лидеры ничего не делают».

Элитная чрезвычайная рабочая группа, созванная президентом для борьбы с последствиями террористического акта, довольно быстро пришла к выводу, что правительство ничего не может сделать, чтобы остановить страдания и смерть коротконитных. Однако комитет решил, что кое-что сделать необходимо, чтобы не дать коротконитным-изгоям нанести дополнительный ущерб государству.

Через неделю после взрыва Энтони Роллинз улетел домой в округ Колумбия, оставив жену потягивать «Эрл Грей» и есть булочки с клюквой и орехами на послеобеденном чае с известными спонсорами в Чарльстоне.

На следующий день президентская чрезвычайная рабочая группа подготовилась к приему своего нового члена.

В состав группы уже вошли три высокопоставленных сенатора, два высокопоставленных чиновника из ФБР и Министерства национальной безопасности, а также председатель Объединенного комитета начальников штабов.

– Мы знаем, что это беспрецедентно – приглашать представителя по такому громкому делу, особенно кандидата, на праймериз, – сообщил Энтони председатель. – Но сейчас беспрецедентные времена. И президенту на посту осталось недолго. Ему нужно думать о долгосрочной игре, о том, кто будет держать руку на пульсе нации в течение следующих четырех лет этого кошмара. Очевидно, ваше выступление на дебатах действительно воспламенило представителей некоторых отделений партии.

– Полагаю, вы заметили, что мои показатели одобрения быстро растут, – добавил Энтони. Он знал, что некоторые эксперты уже окрестили его калифом на час, предсказывая скорое выгорание, но новое дело могло закрепить его взлет. – Кажется, вся страна прислушивается ко мне.

Во второй половине дня оперативная группа тоже прислушалась к Энтони.

На следующее утро девять членов комитета собрались в Овальном кабинете, чтобы изложить свои мысли по поводу так называемой ситуации с коротконитными самому президенту.

По их мнению, раскрытие нитей должно было стать обязательным для государственных должностей высокого ранга. И рассматриваться так же, как проверка биографии или экзамен по физической подготовке. Если вы собираетесь занять важный пост во власти, необходимо доказать, что вы преданы делу физически и умственно в форме. Откровенно говоря, коротконитный, как они заявили, это лишние хлопоты. Никогда не знаешь, не сорвется ли он, как террорист и стрелки до него.

Агент Бреслин из ФБР была единственной женщиной в комнате, и большую часть встречи молчала, позволяя мужчинам размышлять вслух, пока она думала молча.

– Есть еще кое-что, чего мы пока не предусмотрели, – наконец вмешалась она. – Если мы сможем проверять нити каждого кандидата на должность участника боевых действий или в действующую армию и посылать в поле или в бой только тех, у кого нити длиннее, тогда мы сможем эффективно устранить любой риск смерти. Эти люди гарантированно выживут.

Агент Бреслин оглядела мужчин, которые кивали в знак согласия, и улыбнулась.

– Только вот выживание бывает разным, – напомнил пожилой сенатор. – Возможно, что нам придется отправлять наших мальчиков домой в коме или без рук и ног.

– Это лучше, чем в мешке для трупов, – возразила она.

– Ограничимся ли мы только военными и федеральными должностями? – спросил другой собеседник. – Полагаю, что полицейские департаменты и другие представители профессий с повышенным риском захотят последовать этому примеру.

Президент внимательно слушал, не произнося ни слова, но его рабочая группа, казалось, стремительно приближалась к консенсусу. Пришло время высказаться.

– Хорошо, – сказал президент, осторожно подняв руку. – Я согласен с тем, что вы говорите, но должны быть ограничения. Мы – Соединенные Штаты, а не Китай или Северная Корея. И мы легко не отделаемся, если потребуем, чтобы все открыли свои коробки и рассказали нам, что внутри. К тому же, если мы позволим этому распространиться на все отрасли, боюсь, что для коротконитных не останется рабочих мест.

– Что вы предлагаете, сэр?

– Компромисс, – сказал президент. – Мы требуем раскрытия нитей для военнослужащих, находящихся на действительной военной службе, полевых агентов ФБР и правительственных чиновников с наивысшими допусками. Но все остальное останется без изменений. По крайней мере, пока.

Через несколько дней Кэтрин вернулась к мужу в пригород Маклейн, где они приобрели относительно скромный дом с четырьмя спальнями после избрания Энтони в Конгресс.

– Я все еще не могу поверить, что тебя вызвал к себе сам президент, – задыхаясь, сказала Кэтрин. – Он, должно быть, думает, что ты победишь.

– Давай не будем забегать так далеко вперед, – ответил Энтони. – Нам предстоит пройти долгий путь. Президент просто признал правду, понял, что только я достаточно смел, чтобы публично сказать то, о чем многие думали молча.

В безопасности, в стенах гостиной, Энтони рассказал своей любопытной жене все, что мог, но без лишних подробностей.

– Будут некоторые изменения, – сообщил Энтони. – Но у таких, как мы, все будет в полном порядке.

– У нас все будет более чем хорошо, – усмехнулась Кэтрин.

И Энтони не мог с ней не согласиться.

МОРА

Об изменениях было объявлено на телевизионной пресс-конференции в Белом доме в пятницу вечером в конце июня.

Мора и Нина ждали начала отложенной на два часа конференции, отвлекаясь на просмотр криминального сериала, известного тем, что его сценаристы выхватывали сюжетные линии из новостей. Сам сериал только что попал в заголовки газет, став первым проектом, который ввел нити в свою вымышленную вселенную, и Мора ошеломленно смотрела, как разворачивается эпизод, в котором полицейские выслеживают двух злобных коротконитных, совершающих преступление, что приводит к кульминационной перестрелке, в которой оба злоумышленника погибают. «Такие истории не принесут ничего хорошего коротконитным в реальном мире», – подумала она.

Нина, казалось, была тоже расстроена этой историей, ерзала на диване, прежде чем переключить канал, где президент Соединенных Штатов наконец появился на экране среди приглушенного кашля репортеров и нескольких вспышек видеокамер. Стоя на трибуне в окружении высокопоставленных военных и сотрудников ФБР, он объявил о своем самом масштабном на сегодня указе: Инициативе по обеспечению безопасности и прозрачности при назначении и найме на службу, или сокращенно Инициативе ОБПС. Аналогичный законопроект, вероятно, вскоре будет внесен в Конгресс, но нападение на Капитолий ясно показало, как утверждал президент, что необходимо принять немедленные меры.

– Они же понимают, что люди будут возмущены, – сказала Нина после окончания конференции. – Вот почему объявили об этом в пятницу вечером. Надеются, что в выходные дни будет меньше внимания со стороны СМИ и, возможно, все как-то успокоится. Как будто такое вообще может случиться.

Мора молчала, никак не реагируя на происходящее, а Нина озабоченно продолжала:

– Я слышала, что первичные дебаты изменили ход разговора в Конгрессе, но не могу поверить, что все зашло так далеко и так быстро.

Нина посмотрела на Мору.

– С тобой все в порядке? – мягко спросила она.

– В порядке? Сначала я должна смотреть эту клеветническую кампанию против коротконитных, маскирующуюся под телешоу, а теперь еще и это? Президент только что создал два класса граждан на основании нитей.

Нина явно не знала, что ответить.

– Я понимаю, что полицейский сериал не слишком хорош, но не думаю, что этот последний указ так уж плох, – ободряюще произнесла она.

Мора поднялась с дивана.

– Это все части одной проблемы! – воскликнула она.

– Ну, может быть, объявление кажется более резким, чем есть на самом деле, – предположила Нина.

– Мне только что объявили, что исключительно из-за моей нити я не могу быть ни солдатом, ни агентом ФБР, не могу заниматься всякими глупостями в АНБ. Как, черт возьми, они могут так поступать? – Мора начала расхаживать по комнате. – Как будто мы перемещаемся в прошлое. Что дальше? «Не спрашивай, не говори»[13] о своей нити?

– Честно говоря, я тоже не могу в это поверить, – сказала Нина. – Но технически это не значит, что ты не можешь служить в армии или ФБР, просто будут некоторые ограничения в том, что ты можешь делать на этих должностях.

– Нина, ты серьезно? Ты пытаешься их защитить?

– Нет. Конечно, нет, – быстро проговорила она. – Это ужасно.

– Все говорят, что то, что происходит в других странах, никогда не может произойти здесь. А теперь что?!

– Вероятно, это глупая реакция на теракты, – сказала Нина. – И они отменят указ, как только поймут, что ошиблись.

Но Мора вздохнула и покачала головой.

– Мне это видится иначе.

Мора любила Нину, но подруга всегда пыталась ее утешить, указать путь к светлой стороне. Нина, возможно, и была в некотором роде зонтиком для Моры, однако это не мешало дождю идти, а Море иногда просто нужно было выпустить пар.

Всю свою жизнь Мора знала об этом отвратительном стереотипе, который требовал самодисциплины, никогда не позволяя себе показаться слишком злой, слишком настойчивой. Она знала, что мир любит восхвалять святых, тех, кто принимает трудности спокойно, а не с яростью или жалуясь. Но когда происходят такие несправедливости, как можно винить кого-то за то, что он чувствует боль и выражает ее?

По крайней мере, в стенах комнаты 204 Мора могла купаться в этом гневе, окруженная теми, кто его разделял.

В воскресенье после пресс-конференции она вошла в класс, где несколько человек уже обсуждали новости, и уронила сумку на пол.

– Все в бешенстве или только я?

«Да, черт возьми, да» и «А как же» эхом прокатились по комнате.

– Я уверен, что эмоции накалены до предела, и буду рад предоставить возможность каждому из вас высказаться по очереди, – объявил Шон, опасаясь, что встреча превратится в беспорядочные разглагольствования.

– Может быть, мы все слишком остро реагируем, – сказал Нихал.

– Я думаю, есть только один способ отреагировать, – отрезала Мора.

– Как вы думаете, что это значит для нас? – спросила Леа, вопросительно оглядывая собеседников.

Хэнк встретил взгляд Леа.

– К сожалению, это означает, что все может стать еще хуже.

– Я не понимаю, как все может стать намного хуже, чем уже есть, – сказал Карл. – Они же не могут сделать наши короткие нити короче.

– Но у нас больше нет времени на то, чтобы переживать по поводу наших нитей или злиться на собственную жизнь, – сказала Мора. – В мире творится слишком много мерзостей, на которые нам следует злиться.

– И дело не только в правительстве, – высказалась Челси. – Это касается всех. Я слышала о новом приложении для знакомств, которое предназначено только для парней-коротконитных, называется «Поделись своим временем». Вы даже можете фильтровать по длине нити. Рекламируется как способ найти людей, которые похожи на тебя, но очевидно, что это уловка, чтобы вытеснить нас из обычных приложений, чтобы, не дай бог, длиннонитные случайно не влюбились в кого-нибудь из нас.

– Как какая-то ненормальная дарвиновская попытка исключения. – Террелл вздрогнул. – На самом деле, это напоминает мне довольно гадкую историю, произошедшую с моими друзьями, которые пытались усыновить ребенка. Никто из них не открыл свои нити, но агентство, очевидно, давило на них, чтобы они узнали правду. Похоже, что против них выступают пары, которые хвастаются своими длинными нитями, представляя это как дополнительные очки для хороших родителей.

– Это полный кошмар, – проговорила Челси.

– Я думаю, что коротконитные, желающие усыновить ребенка, теперь как раньше гей-пары, – сказал Террелл. – Усыновить детей для них не невозможно, но точно будет нелегко.

– Хотелось бы верить, что люди поймут, насколько все это неправильно, и потребуют перемен, – сказала Леа, озабоченно потирая свой растущий живот.

– Но люди всегда так поступали, – сказала Мора, чувствуя, как внутри разгорается гнев. – Мы разделяем себя по расовому, классовому, религиозному или еще какому-нибудь чертовому признаку, который сами же придумываем, а потом настаиваем на том, чтобы относиться друг к другу по-разному. Мы не должны были позволять им начинать навешивать на людей ярлыки диннонитных и коротконитных. Мы слишком упростили им задачу.

Хэнк мрачно кивнул.

– Похоже, никого не волнует, что мы все выглядим одинаково, когда лежим на столе в морге.

На мгновение в комнате стало тихо.

– Но действительно ли вы считаете справедливым сравнивать длину нитей с разделением на расы? – спросил Террелл.

– Почему бы и нет? – поинтересовалась Мора. – Мы все слышали новости. Нам только что запретили занимать самые влиятельные должности в стране. Коротконитным во власти не место! Как будто мы живем в дурацкой временной петле, где никто ничего не извлек из истории! Как только люди начинают верить в то, что определенная группа пытается их достать, – что иммигранты крадут их рабочие места, гей-пары подрывают брак, а феминистки ложно обвиняют в изнасиловании, – немного нужно, чтобы заставить нас ополчиться друг на друга.

– Ну, по крайней мере, многие не испытывают к нам ничего, кроме жалости, – сказал Бен. – Это, надеюсь, сделает их более сострадательными.

– Только это не просто жалость или сострадание, – вмешался Хэнк. – Все по-другому. С того первого случая в больнице. Теперь, когда происходит насилие с участием коротконитных, сочувствие все больше разбавляется страхом. А страх – гораздо более сильная эмоция.

– Но почему они должны нас бояться? – спросил Нихал. – У них есть все, а у нас нет ничего.

– Нам нечего терять, – ответил Хэнк.

Он вспомнил вечер первичных дебатов, когда зрители аплодировали призыву Энтони показать нити, и как он провел тогда несколько часов, просматривая в интернете дискуссии о том, оправдана ли дискриминация.

– Они говорят, что коротконитным нельзя доверять, – объяснил он. – Что мы слишком опасны, слишком непредсказуемы. Конечно, все это чушь, но Мора права. Так все всегда и происходило. Все, что нам нужно, – это еще один выстрел, взрыв или бог знает что еще, и я даже не хочу думать, что может произойти.

Нихал ошарашенно застыл, а Леа едва сдерживала слезы.

Карл повернулся к Хэнку.

– Знаете, вы врач, а плохие новости сообщаете не очень тактично.

– Но это правда, – сказала Мора. – И если мы не будем продолжать говорить об этом – и продолжать злиться из-за этого, – то ничего никогда не изменится.

– Значит, надежда еще есть, верно? – спросила Леа.

– Слушайте, я, может, и не понимаю, каково это – жить с короткой нитью, – сказал Шон, – но я прожил всю свою жизнь в этом кресле, поэтому я знаю кое-что о том, каково это, когда люди воспринимают тебя как… другого. Я знаю, что иногда жизнь может быть похожа на битву за то, чтобы тебя признали таким, какой ты есть, а не смотрели на тебя через призму твоих особенностей. Именно поэтому я с самого начала согласился вести эту группу. И я являюсь живым доказательством того, что один длиннонитный в этом мире может сопереживать всем вам. Так что, думаю, это по крайней мере одна из причин не терять надежду.

ХАВЬЕР

Когда президент объявил по национальному телевидению об Инициативе ОБПС, Джек Хантер и Хавьер Гарсия, как и все остальные военнослужащие, сразу поняли, что их карьера, их жизнь изменились навсегда.

Друзья окончили академию в знойный четверг в конце мая, были официально представлены к званию младшего лейтенанта армии США и переехали в квартиру в округе Колумбия, которую отец Джека купил для периодических приездов из Вирджинии. Прибытие нитей было особенно сильным потрясением для тех, кто служил в армии. Руководителям нужно было время, чтобы перестроиться. Именно поэтому Джеку, Хави и их товарищам по выпуску был предоставлен летний отпуск в качестве небольшой передышки, перед тем как приступить к офицерской подготовке.

Надеясь насладиться последним летом свободы, они каждый вечер приходили домой к холодному пиву, холодной пицце и футболу. Они притащили со свалки настольный футбол и поставили его посреди гостиной. А по субботам они по очереди выступали в роли «третьего лишнего» в барах Джорджтауна.

Но затем, в пятницу вечером в июне, земля дрогнула.

– Что именно означает этот закон ОБПС? – спросил Хави.

– Я думаю, это значит, что мы должны посмотреть на наши нити, – сказал Джек. – У нас больше нет выбора.

До прибытия нитей назначение младших лейтенантов в войска происходило на основе пожеланий выпускников в сочетании с потребностями армии. Но за последние три месяца мир изменился. Появилась новая информация, которую нужно было обдумать.

После объявления президента о том, что все военные должности будут требовать официальной декларации о длине нити, которую нужно будет заполнить лично, представив свою коробку командиру, курирующему ваш регион, среди бывших одноклассников Джека и Хави быстро распространилась информация о том, что некоторые должности, например те, которые связаны с активными боевыми действиями в условиях повышенного риска, больше не будут доступны для солдат с короткой нитью. Хотя считалось, что многие из тех, кто уже был направлен на службу, все же будут приняты, независимо от новых требований, но новобранцы будут распределяться в зависимости от длины нити.

– Они заставляют нас смотреть на наши нити, даже если мы этого не хотим, – разглагольствовал Джек. – И ради чего? Думают, что могут изменить судьбу? Как будто то, что они не посылают коротконитных в бой, каким-то образом спасет им жизнь? Держу пари, они просто пытаются спасти себя.

– Я не знаю, – сказал Хави, более отягощенный сомнениями, чем его друг. – Может быть, они чувствуют себя виноватыми за то, что отправили группу коротконитных в зону боевых действий, даже не попытавшись что-то изменить.

Но ни у кого из них не было времени жаловаться или как следует разобраться в своих чувствах, поскольку им быстро назначили время явиться в расположенный неподалеку призывной пункт, прихватив всем известные коробки. Тем, кто еще не посмотрел на свои нити, было рекомендовано сделать это заранее, чтобы не впасть в панику при посторонних.

У них оставалось две недели до назначенного срока.

Джек и Хавьер сидели на диване с двумя небольшими коробками на подушке между ними и приложением-калькулятором, установленным на айпад Джека.

За последние годы они вместе преодолели множество испытаний: прошли тяжелые полосы препятствий, выдержали издевательства над новичками, боксерские поединки, научились ориентироваться на холмистой, болотистой и лесистой местности с одним лишь компасом в руках. Но задача, стоявшая перед ними сейчас, была, без сомнения, самой трудной.

– Как ты думаешь, бросишь это дело? – спросил Джек. – Если увидишь короткую нить?

– Я потратил много сил, чтобы попасть в академию и окончить ее, – сказал Хави. – И я взял на себя обязательства перед армией и перед самим собой. Так что я думаю, что никуда не уйду. И неважно, что там внутри.

Родители Хавьера были набожными католиками, поэтому он вознес безмолвную молитву в их честь, а потом кивнул Джеку. Он был готов.

Потому что так должно.

Когда Джек измерил свою нить, то с облегчением вздохнул и улыбнулся.

А Хавьер притих.

Хави решил ничего не говорить родителям. Они были так искренне рады знать, что он поступил в высшее учебное заведение, стал выпускником одного из лучших колледжей страны и человеком, достойным уважения. Большего они и желать не могли для сына.

Всю следующую неделю Джек заботился о своем горюющем соседе, приносил еду в спальню, то и дело спрашивал, не нужно ли ему что-нибудь.

Несколько дней спустя единственное, что было нужно Хавьеру, – это выбраться из квартиры и бежать.

Они вдвоем вышли на пробежку по своему обычному маршруту вдоль квартала, где многие магазины и рестораны были заколочены еще в апреле, что придавало улицам жутковатую атмосферу, хотя бежать по пустым дорогам было проще, потому что машин и покупателей, от которых приходилось уворачиваться, встречалось меньше. Особенно гневное граффити на витрине одного из заколоченных магазинов, гласившее «К дьяволу нити!!», они использовали вместо трехмильной отметки.

Большую часть пути Джек молчал, слушая лишь тяжелый стук кроссовок по асфальту. Только когда они проделали путь до половины, Джек заговорил:

– Хави?

Хави продолжал смотреть вперед.

– Да?

– А что, если… нам поменяться?

Хави по-прежнему не отвлекался.

– Чем поменяемся? – спросил он.

– Поменяемся нитями.

И Хави резко затормозил.

– Что ты сказал?

Велосипедист позади них неистово зазвонил в свой звонок, но Хави застыл на месте.

– Осторожно! – крикнул велосипедист, и Джек отодвинул друга с дороги как раз перед тем, как велосипедист промчался мимо, едва не сбив обоих бегунов.

– Ты в порядке? – спросил Джек. – Чуть аварию не устроил!

Но Хави не мог сосредоточиться ни на чем другом.

– Ты действительно сказал «поменяемся нитями»?

Джек кивнул.

– А что, думаешь, я из ума выжил, раз говорю такое?

«Выжил, это точно», – подумал Хавьер.

– Но… это ничего не изменит, – сказал он вслух.

– Может, это и не изменит финал, – возразил Джек, – но точно изменит все остальное.

Хавьер по-прежнему ничего не понимал.

– Зачем тебе притворяться, что у тебя короткая нить?

Джек ненадолго замолчал, явно неловко подбирая слова для ответа.

– Слушай, я чувствую себя засранцем, говоря это, потому что, конечно, я рад своей длинной нити, но… мне немного не по себе. То есть я знаю, что должен отслужить пару лет в каком-то качестве, но что, если армия захочет отправить меня в бой на всю жизнь?

Все страхи, которые академия пыталась изжить в Джеке, мгновенно вернулись. Он не питал иллюзий насчет своих физических возможностей, он едва мог удержаться на ногах в глупой потасовке с однокурсником. Как он мог сражаться на настоящей войне?

– И может быть, если армия решит, что у меня короткая нитка, – продолжал Джек, – они просто засунут меня на некоторое время за какой-нибудь стол здесь, в Вашингтоне. Я мог бы просто исчезнуть.

Хавьер только кивнул. Маловероятно, конечно, что худший страх Джека осуществится, – армия не могла заставить его служить бесконечно, что бы ни предвещала его нить, – но после четырех лет дружбы Хави уже не удивлялся нежеланию Джека идти в бой, его инстинкту самосохранения. Больше всего его шокировала дерзость предложенного Джеком. Поменяться нитями? Разве это вообще возможно?

– Я все думал о том, как ты сказал, что обязан продолжать служить, – добавил Джек. – И мы оба знаем, что ты добился куда больших успехов, чем я, в классе и в полевой подготовке, так что если только один из нас может получить шанс по-настоящему проявить себя, то это должен быть ты.

Хави все еще обдумывал услышанное, но уже не мог просто стоять. Его ноги требовали действия, как и его разум. Он развернулся и снова пустился бежать, оставив Джека догонять его.

И пока Хавьер бежал, сосредоточившись на ритме своего дыхания, он принялся скрупулезно оценивать свои возможности.

Джек попросил его намеренно солгать Вооруженным силам Соединенных Штатов, тем самым людям, которые обучали и тренировали его. Это не только казалось неправильным, но и было определенно незаконным. Инициатива ОБПС гласила, что любой военнослужащий, который откажется выполнить директиву и предъявить свою нить, может быть уволен с позором. Кто знает, что может случиться с тем, кто предъявит чужую нить?

Хави подумал, что Джек был явно не в своем уме, раз предложил что-то настолько несуразное.

И все же… Джек очень правильно высказался насчет его потраченного времени и усилий. Хави вспомнил ночи, когда он жертвовал сном ради учебы, дни, когда он чувствовал вкус соленого пота и металлический привкус крови во рту.

Хави заслужил свой шанс. И теперь у него оставалось всего несколько лет, чтобы воспользоваться им.

Ноги Хавьера легко несли его вперед, в его теле бурлили эндорфины. Он знал, что никогда не удовольствуется спокойной кабинетной работой, которая нравилась Джеку. Но без длинной нити – или, по крайней мере, без видимости обладания таковой – другого пути у Хавьера не было.

Интересно, что сказали бы родители, узнай они, о чем он думает. Что ложь – это грех, независимо от мотива? Что они не для того так много работали, чтобы вырастить преступника?

Или они произнесут те же слова, что и раньше, на выпускном? «Мы так гордимся тобой, Хавьер».

Когда они вернулись, Хави так и не произнес ни слова, и Джек нетерпеливо нарушил тишину.

– Конечно, ты должен делать то, что хочешь, – сказал он, все еще задыхаясь от последнего рывка. – Выбор за тобой. Но я просто хотел, чтобы ты знал: выбор у тебя есть.

Вот только Хави не чувствовал, что может выбирать, скорее, ему казалось, что Джек бросил ему на колени бомбу замедленного действия. До встречи с армейским начальством Хавьеру оставалось меньше недели. Всего три дня, чтобы принять решение, от которого зависело все его будущее.

Хави вставил ключ в замочную скважину.

– Вот высплюсь – и решу, – произнес он.

Но уснуть ему не удалось.

Он закрывал глаза, рыдал в подушку, смотрел в потолок, ложился на живот, переворачивался с боку на бок, но сон не приходил. Зато приходили туманные бредовые видения, будто эхо, звеневшие в его сознании слова Джека.

Хуже всего приходилось, когда Хави представлял собственные похороны. Цвета американского флага, которым был задрапирован его гроб, казались ярче на фоне черных нарядов скорбящих. Флаг был единственным утешением для его родителей в тот день.

Конечно, будут разговоры о том, как он умер. Возможно, священник расскажет историю его жизни, если родители не смогут подобрать слова. Именно эту часть Хави перематывал и проигрывал, закрывая глаза и моля о сне.

– Машина появилась из ниоткуда, – сказал священник, печально покачав головой.

Перемотать.

– В конце концов он проиграл битву с болезнью… – Опять печально качает головой.

Перемотать.

– Он хорошо плавал, но волны оказались сильнее.

Перемотать.

– Он просто сидел за столом, когда взорвалась бомба.

Перемотать.

– Он был настоящим американским героем до последнего вздоха, – твердо сказал священник.

И впервые не покачал головой.

БЕН

Кондиционер в аудитории 204 сломался, поэтому Карл открыл все окна, чтобы впустить ветерок. Стоял тихий летний вечер, и зной, наполнивший классную комнату, казалось, убаюкивал группу до куда более расслабленного состояния, чем обычно.

– Любопытно, – сказал Шон, – кто до сих пор не рассказал о нити членам своей семьи?

Бен робко поднял руку, немного смутившись, а Хэнк непринужденно поднял указательный палец, как бы отмечая положительный ответ.

– Все в порядке, – кивнул Шон. – Каждый движется по своему графику.

– А я рассказал родителям только на этой неделе, – сообщил Нихал.

Он только что вернулся из поездки в Чикаго, где его родители жили последние три десятилетия, с тех пор как отец Нихала поступил в докторантуру Северо-Западного университета и молодожены эмигрировали из Индии.

– Как все прошло? – спросила Леа.

– Честно? Трудно… – вздохнул Нихал. – Но они оба верят, что наши тела – это временные сосуды для наших душ и что нити связаны только с нашим нынешним телом, так что после этого моя душа возродится, предположительно, с совершенно новой нитью. И будет у меня еще один шанс.

– А вы не разделяете эти убеждения? – спросил Шон.

– Послушайте, я люблю свою религию. В ней столько… радости. И свободы. Мы не привязаны к скучным правилам, к огню и сере, – сказал Нихал. – И до нитей я даже не тратил так много времени на то, чтобы действительно думать о перерождении. Это всегда было где-то рядом, на заднем плане, пока я сосредоточивался на учебе или других вещах. И я знаю, что мои родители только пытались мне помочь, но теперь… Я хочу пожить этой жизнью, а не ждать какого-то нового воплощения в окружении незнакомых людей.

Несколько членов группы понимающе кивнули.

– Мои родители считают, что я вообще отстраняюсь от традиций предков, – объяснил Нихал. – И да, порой я обижался на родителей, когда знакомые и незнакомые неправильно произносили мою фамилию или отпускали шуточки о еде, которую я приносил в школу на обед. Но я всегда гордился тем, что я их сын.

– Я уверен, что они это знают, – сказал Хэнк.

– Я ненавижу ссориться с ними, потому что на самом деле я хотел бы смотреть на все так же, как они, – добавил Нихал. – Может быть, жить действительно стало бы легче, будь мы уверены, что это не единственная наша жизнь.

Слушая Нихала, Бен вспоминал своего босса, одного из старших архитекторов фирмы, который любил говорить, что у зданий несколько жизней, возможно, чтобы смягчить новости, когда любимое здание проигрывало конкурс на сохранение и подлежало перестройке. Именно теория его босса об архитектурной реинкарнации вдохновила Бена на привычку включать в свои проекты по замене прежнего здания некую дань уважения к нему – например, узор на камне или форму окна. Ему нравилось думать, что даже у зданий может быть память и о них тоже могут помнить.

– Я чувствую, что мои родители все сделали правильно, – говорил Нихал. – Они приехали в эту страну и построили себе новую жизнь. И я слушался их, я очень старательно учился, чтобы поступить в Принстон, а потом продолжал учиться, даже когда половина моих однокурсников, казалось, занималась исключительно походами по барам. Мне казалось, что я тоже все делал правильно.

– И твоя нить этого не отрицает, – сказал Шон. – Вы думаете, я что-то сделал, чтобы оказаться в этом кресле? Или кто-то из присутствующих в этой комнате сделал что-то не так, чтобы укоротить свои нити?

– Нет. Конечно, нет, – ответил Нихал.

– Тогда почему ты должен относиться к себе с меньшим состраданием?

В тот вечер несколько групп одновременно закончили встречи, и их участники высыпали на тротуар перед школой. Хэнк, Мора и Бен остановились вместе на углу.

– Да, тяжелый разговор получился, – вздохнул Хэнк.

– Это был довольно тяжелый год, – добавила Мора.

– Что ты обычно делаешь, чтобы справиться с проблемами? – спросил Хэнк.

– Я… не знаю. – Мора пожала плечами. – Наверное, просто продолжаю жить своей жизнью.

– Есть ли у кого-нибудь из вас какая-нибудь отдушина? Способ выпустить пар? – не отставал Хэнк.

– Разве не для того придумана эта группа? – спросил Бен.

– Ну да, но на разговорах далеко не уедешь, – заметил Хэнк. – Может быть, все потому, что я привык работать руками и мне всегда нужно было что-то осязаемое… – На лице Хэнка на мгновение появилось странное выражение. – Почему бы вам не присоединиться ко мне в следующий раз?

– Куда ты собрался? – спросил Бен.

– Просто доверьтесь мне. – Хэнк улыбнулся. – В следующие выходные. Лучше всего, если получится ближе к закату.

В следующую субботу Бен ждал его по адресу, который Хэнк прислал ему в СМС: возле огромного спортивного комплекса, раскинувшегося вдоль реки Гудзон.

В вестибюле телевизионный экран был залит пламенем – репортер говорил о кострах, которые зажигали по всей Европе. Типичная традиция конца июня в этом году была подхвачена движением по всему континенту, призывающим людей бросать в костры свои коробки и нити. Поскольку ни то ни другое нельзя было уничтожить, этот жест был скорее символическим, чем практическим, но тем не менее тысячи людей поспешили на зов.

Бен был заворожен кадрами переполненных пляжей в Хорватии, Дании и Финляндии, сотни молодых людей прыгали босиком по песку, когда пламя охватывало их коробки. Отказ от нитей казался еще более вызывающим в свете недавнего шага Америки – запрета коротконитным занимать определенные должности. «Пока одни сгибались перед пугающей силой нитей, – думал Бен, – другие их жгли».

– Должна сказать, я не ожидала встретиться здесь, – сказала Мора, внезапно появившись рядом с Беном. – О боже, ты думаешь, Хэнк заставит нас лазать по скалам? Воплощая метафору преодоления препятствий?

Бен рассмеялся, но в этот момент появился Хэнк, который нес три клюшки для гольфа.

– О, я никогда не играла в гольф, – настороженно сказала Мора.

– Я тоже, – ответил Бен.

– Ну, я зарабатывал спасением жизней, – сказал Хэнк, – так что, надеюсь, смогу научить вас обоих махать клюшкой.

– Хорошо, док, – согласилась Мора. – Но должна сказать, я не предполагала, что у вас такое буйное хобби.

– Я знаю, на первый взгляд это нечто очень чопорное и правильное, – улыбнулся Хэнк. – Но на самом деле – просто очень хорошая разрядка. Я приходил сюда после особенно тяжелых дней в отделении скорой помощи. И потом пришел после того, как открыл свою коробку.

На секунду Бен предположил, что Хэнк расскажет Море правду о своей нити. Но тот провел их к лифту, не проронив ни слова.

Площадка для мини-гольфа плавала на реке Гудзон, окруженная сеткой, чтобы шальные мячи не попадали в воду. Бен, Хэнк и Мора поднялись на лифте на самый верхний этаж, и, когда Бен вышел на возвышающуюся над дорогой платформу, первое, что он увидел, были яркие слои цвета, покрывающие небо. Хэнк был прав насчет заката: цвет облаков постепенно менялся от индиго к персиковому, а потом к самым ярким оттенкам оранжевого.

Хэнк быстро проинструктировал их обоих, после чего они подошли каждый к своей метке для мяча.

Мора оказалась на удивление ловкой, ее мяч летел прямо в центр нужного участка поля.

– Может быть, у моей мамы был роман с Тайгером Вудсом, – размышляла она.

Первый взмах Бена был неловким промахом, а когда он наконец ударил по мячу, тот отлетел в сторону и попал в сетку.

– Ничего, ты скоро освоишься, – сказал Хэнк. – Просто думай об этом как о терапии, а не как о гольфе.

Мора начала отбивать мяч за мячом, ее монолог о катарсисе звучал как трек, наложенный на звук каждого взмаха и треск клюшки о пластик.

– Этот мяч – за то, что я никогда никому не завидовала. Никогда, – говорила она. – А теперь я завидую каждому встречному, который идет по улице.

Бамс.

– А этот мяч – за то, что я не могу даже разозлиться из-за этого, потому что постоянная злость только разрушит все, что осталось от моей жизни.

Бамс.

– И это меня чертовски злит!

Бамс.

Бен все еще пытался думать об ударах и правильно держать клюшку. Хэнк внезапно оказался рядом и положил руку ему на плечо.

– Это не турнир, Бен. Кого волнует, куда полетит мяч? Дело в тебе, в том, что ты сейчас чувствуешь и как направляешь это через руку в мяч и выводишь из тела.

– Теперь ты говоришь как Шон, – поддразнила Мора.

– Понял? – спросил Хэнк у Бена.

– Думаю, да.

Хэнк отступил на несколько шагов, оставив Бена одного на поле.

Бен перехватил клюшку, слегка сгорбился и вдруг вспомнил, что в последний раз он стоял точно так же во время второго свидания с Клэр, играя в мини-гольф на Говернорс-Айленд, случайно сорвав день рождения девятилетнему ребенку. Во время поездки на пароме обратно в Манхэттен взбитые ветром волосы Клэр постоянно липли к помаде на губах, и Бен впервые поцеловал ее в тот короткий миг, пока ее губы были свободны.

Но это было давно – до того, как она все испортила.

Бен еще слышал, как Мора отбивает мячи для гольфа, но его мысли были уже далеко.

Он сидел за кухонным столом. Около семи вечера. Через месяц после того, как пришли коробки.

«Для того чтобы перейти из одной жизни в другую, необязательно умирать и возрождаться», – подумал Бен. В ту ночь на кухне само его существование словно раскололось на части: старая жизнь закончилась, а новая началась.

Это случилось, когда они ели еду навынос, что сейчас кажется Бену нелепой деталью. Но воспоминание всегда начиналось с того, что Клэр ерзала на сиденье, пока Бен распаковывал палочки для еды.

Она позволила ему начать есть. Почему? Почему она просто не встала и не сказала то, что собиралась сказать?

Клэр гоняла пельмень взад-вперед по тарелке.

– Как сегодня на работе? – спросил Бен.

– Мне нужно кое-что тебе сказать, но я не знаю, с чего начать… – Лицо Клэр было серьезным, обеспокоенным.

– Хорошо. – Бен вытер рот бумажной салфеткой и выпрямил спину, сразу став выше ростом.

– Мне кажется, что нам не нужно больше оставаться вместе.

Ее слова упали в пространство между ними, распластались на кухонном столе, и Бен позволил им улечься на мгновение, решая, как реагировать.

– Ты уверена? – уточнил он. И тут же пожалел о том, что сказал такую глупость. И пожалел, что не может взять свои слова обратно.

Но тут губы Клэр начали дрожать, и вскоре она расплакалась, а Бен почувствовал, как пылает его лицо.

– Что случилось? – удалось спросить Бену.

В его голове промелькнули все их самые крупные ссоры за последние полтора года, кульминацией которых стал спор на предыдущей неделе, когда они слушали заявление президента о том, что нити настоящие, а Клэр настаивала на том, чтобы они вместе открыли свои коробки. Бен тогда сказал ей, что он еще не готов.

– Я открыла свою коробку, – сказала Клэр. Ее лицо было мокрым от слез.

Эти слова ударили его, будто пули в живот. Она открыла свою шкатулку. Без него.

Бен увидел ее слезы и решил, что она плачет из-за себя. Что она увидела свою короткую нить.

– О нет, Клэр, нет.

Затем наступило самое худшее.

– Я плачу не из-за себя, – сказала она едва слышно.

– Что ты имеешь в виду?

– Моя нить длинная, – сказала она. – Это у тебя… – Слова Клэр растаяли в тяжелых рыданиях.

– Подожди… позволь мне прояснить… – Мысли Бена кружились в голове, не успевая за словами. Что она сделала? Посмотрела на свою нить, это он понял. Но потом сказала, что ее нить была длинной.

То есть плачет она из-за него.

– О боже… – Показалось, что его сейчас стошнит.

– Пожалуйста, не сердись на меня, – хныкала Клэр. – Когда я увидела, что моя нить длинная, я просто предположила, что твоя тоже будет длинной! Честно говоря, я даже не думала, что может быть иначе.

Бен закрыл глаза и попытался дышать ровно, но он захлебывался воздухом.

– Как, черт возьми, ты могла это сделать? – крикнул он. Он и не знал, что в его голосе может быть столько гнева. – Одно дело – посмотреть на свою нить, но ты не имела права смотреть на мою!

– Знаю, – признала она. – Прости.

Несколько минут Бен молчал, а Клэр плакала в кресле напротив, крепко обняв себя за плечи. Слишком много всего случилось, слишком много на него обрушилось ударов, которые он не смог отбить.

Бен пытался сосредоточиться на ее предательстве.

Это было безопаснее, чем думать о том, что она видела.

– Я так хотела, чтобы наши нити были одинаковыми. Чтобы мы жили вместе, – сказала Клэр. – Надеюсь, ты это знаешь.

Наконец он вынужден был спросить:

– Насколько она короткая?

– Отмерено чуть больше сорока лет, – хриплым, срывающимся голосом ответила она. – Этот новый сайт не совсем точен.

Чуть больше сорока.

То есть ему оставалось еще четырнадцать, может быть, пятнадцать лет.

Но он подумает об этом позже. Все рассчитает потом.

Сейчас ему нужно было справиться с катастрофой, их отношения рушились прямо у него на глазах.

– Если ты действительно любишь меня, то почему уходишь? Особенно сейчас? – спросил Бен.

– Пожалуйста, не спрашивай. – Клэр закрыла лицо ладонями.

Бен уставился на нее, в глазах все плыло.

– Хотя бы на этот вопрос ты можешь ответить?

Клэр вздохнула, пытаясь собраться с силами.

– Я просто не могу этого сделать, – сказала она. – Я не могу оставаться с тобой и знать, что обратный отсчет включен. Я сойду с ума. – Она посмотрела на него, жалко прищурившись. – Я знаю, что не заслуживаю твоего прощения, но мне действительно жаль, Бен.

Он чувствовал себя крошечным парусником посреди бушующего моря, и ему нужно было что-то твердое, какой-то якорь, за который он мог бы зацепиться хотя бы на мгновение. Бен посмотрел на дрожащие руки Клэр, лежащие на столе. Он столько раз сжимал их за последние полтора года, во время долгих прогулок и в постели, их пальцы легко переплетались. По сколам лака на ногтях он узнал один из ее любимых оттенков. «Счастливая лаванда» или, может быть, «Счастливая сирень». Одно из двух.

Клэр, должно быть, заметила, что он разглядывает ее пальцы, потому что она тоже посмотрела на них. И они так и смотрели на ее дрожащие руки, потому что не могли смотреть друг на друга.

А сейчас Бен смотрел на свои руки, обхватившие рукоятку клюшки.

– Ты там в порядке, Бен? – спросила Мора, обернувшись через плечо.

Другой мужчина мог бы представить лицо Клэр на мяче для гольфа и ударить по нему со всей силы. Но Бен не хотел этого делать. Он не хотел причинять Клэр боль.

Он мог винить ее за то, что она предала его, за то, что не дала ему возможности сделать выбор самому. Но он не мог винить ее за то, что она ушла.

Клэр сама говорила, что она недостаточно сильна. Она искала безопасности, стабильности. Ей нужна была пожизненная гарантия. Она была такой, какой была, и многие на ее месте повели бы себя так же. Возможно, большинство. И не факт, что эти «многие» достойны порицания. Проводить остаток жизни, кипя в горечи и злобе, бессмысленно и глупо.

Бену нужно было смотреть вперед, а не назад.

Он прищурился на темнеющий горизонт, где последние лучи солнца догорали в огненном вихре над Гудзоном, подобно кострам на пляжах в Европе, поглощающим нити в жарком пламени.

Потом Бен расправил плечи, взмахнул руками и послал мяч в сторону реки.

ХЭНК

Показав Бену и Море основные приемы игры в гольф, Хэнк сам играть передумал. А потому устроился на одной из скамеек с видом на поле, наблюдая, как крошечные белые точки, словно падающие звезды, проносятся по зеленому полю. Закат окрасил все вокруг в мистические цвета, и даже река Гудзон, которую местные жители так часто ругали, сейчас показалась Хэнку очень красивой, ее темная рябь отливала розовым.

Вода напомнила Хэнку молодую женщину, которую он однажды видел в Нью-Йоркском мемориальном госпитале, сидящую на кровати в одной из предоперационных палат. Кончики ее длинных черных волос были выкрашены в ярко-розовый цвет, как у девочек из квартала, где рос Хэнк, которые окунали свои волосы в концентрат напитка KoolAid.

– Она ждет пересадки, – сказала Аника, подойдя к нему сзади, и предложила кофе.

Это был конец мая, один из последних дней его работы в больнице и первый, похожий на возвращение к нормальной жизни после стрельбы пятнадцатого числа. Отделение неотложной помощи пустовало еще несколько дней; даже после того, как полиция закончила проверку, большинство пациентов предпочитали проехать чуть дальше, до другой больницы, которая не была местом преступления. Однако память горожан оказалась удивительно короткой, и к концу месяца приемный покой снова был полон, а Хэнку удалось вырваться совсем ненадолго, чтобы навестить Анику этажом выше.

– Ее очередь еще не подошла, – объяснила Аника, – но ей повезло: она пришла на обследование, и нам сообщили о легком, которое может ей подойти.

– И правда повезло, – сказал Хэнк. – Надеюсь, все пройдет хорошо.

– Как у тебя дела? – спросила Аника, когда пейджер на ее бедре начал пищать. – Черт, надо бежать. Возьми и мой. – Аника протянула ему свой кофе, крышка на стаканчике еще не была открыта.

– Мне не нужно столько кофеина! – сказал Хэнк с улыбкой, но она уже умчалась.

– Я возьму, если у вас лишний.

Обернувшись, Хэнк увидел пожилую женщину, которая жестом указала на вторую чашку кофе в его руках.

– Конечно, конечно. – Он передал стаканчик.

– Спасибо, утро выдалось не из легких, – выдохнула женщина, поднося кофе ко рту. – Это моя дочь там, ждет известий о легком.

– Я даже представить себе не могу. Но, похоже, сегодня могут быть хорошие новости.

– Если бы это случилось несколько месяцев назад, я бы не выдержала, – сказала женщина. Она наклонилась ближе к Хэнку. – Но теперь я знаю, что все будет хорошо. Если не в этот раз, то в следующий.

Хэнк был слегка озадачен, но восхитился ее верой. Он просто надеялся, что женщина найдет в себе силы справиться с неудачей.

– Моя дочь не смотрела на свою нить. И взяла с нас слово, что мы тоже не будем смотреть, но… Мне нужно было подготовиться, – сказала женщина, оглядываясь на дочь, которая, облокотившись на подушки больничной койки, читала книгу. – У нее длинная. – Женщина улыбнулась. – У моего ребенка длинная нить.

– Это удивительно, – сказал Хэнк. – Воистину.

– Только не говорите ей, что я вам сказала! – Женщина сделала глоток кофе.

– Подождите, вы не сказали своей дочери, что у нее длинная нить?

– Она заставила меня поклясться, что я не стану смотреть. – Женщина удрученно покачала головой. – Она возненавидит меня, если узнает, что я это сделала.

Хэнк на мгновение задумался о том, как Аника подсмотрела его нить на кухне, как он почувствовал себя преданным. И втайне подумал, что, судя по тому, как Бен говорил о своей коробке и нити, – он называл это «когда открыли мою шкатулку», но ни разу не сказал «когда я открыл свою шкатулку», – возможно, его постигло еще большее предательство.

– Я уверен, что дочь простит вас, – сказал Хэнк. – Особенно когда услышит прекрасную новость.

– Вы ее не знаете. Если она что-то задумала, то сделает все что угодно. Даже затаит обиду. Скоро она начнет новую жизнь. И не нужно ей знать, что я подсматривала за ее спиной. Сейчас важно только то, что она будет жить.

«Какой необычный новый мир создали эти нити», – подумал Хэнк. Несмотря на всю печаль, обман и разрушенное доверие, несмотря на все случаи, которым Хэнк был свидетелем в больнице, наблюдая, как пациенты в страхе сжимали свои коробки, по крайней мере, было и еще кое-что: надежда для матери больного ребенка. Благодать от осознания того, что молитвы будут услышаны.

Через несколько дней Хэнк связался с Аникой и спросил, как прошла операция той девушки.

– К сожалению, мы узнали от сестры донора, что в прошлом году он лечился от рака, – сказала она. – Мы не смогли использовать легкое.

И все же отчаиваться было рано. Хэнк будто слышал слова ее матери: «Если не в этот раз, то в следующий».

Он развалился на скамейке, расслабляясь под ритм, с которым клюшки били по мячам, посылая их в лунки. «Как странно, – подумал Хэнк, – быть женщиной с розовыми волосами, которая живет в тревоге, не зная о грядущем спасении, о даре, который ее ожидает».

Но тут Хэнк заметил, что Бен все никак не ухватит клюшку поудобнее. Он встал и подошел к Бену сбоку, чтобы не попасть под удар, и положил руку ему на плечо, готовый подбодрить.

ДЖЕК

Обычно Джек не помнил своих снов, но на следующее утро после того, как он предложил Хавьеру поменяться, он проснулся усталый и измученный. И сразу вспомнил, что во сне видел деда.

Дедушка Кэл был единственным членом семьи Джека, который никогда не заставлял его чувствовать себя чужаком и относился и к Джеку, и к Хавьеру с уважением, как к товарищам по оружию.

Джек познакомил их на футбольном матче на первом курсе, когда у Кэла были вьющиеся седые волосы и согнутая спина, как у любого мужчины в возрасте около девяноста лет, но он все еще мог похвастаться ясностью ума, свойственной молодым. Джек слушал, как его дед рассказывает знакомую историю о том, как скрыл свой возраст, чтобы его взяли в армию во Вторую мировую войну, когда он был высоким, но еще прыщавым подростком.

– То, что вы делаете, мальчики, – это благородное призвание, – сказал Кэл Джеку и Хави, когда они сидели втроем на трибунах, тесно прижавшись друг к другу и спасаясь от пронизывающего ветра. – До публики чаще доходят истории о трусах, но те, кого я встречал на службе, были лучшими из всех моих знакомых.

Джек слышал все это раньше, почти на каждом семейном сборище, но ему было приятно видеть, что Хави так увлечен.

– Прежде чем нас бросили в бой, – продолжал Кэл, – мы провели четыре месяца на подготовке в Новой Англии, и пара старших парней как бы приняла меня в свою группу. Они угощали меня сигаретами и водили в кино в свободные вечера. Особенно один парень, Саймон Старр, он действительно взял меня под свое крыло. Никогда не позволял никому сказать мне плохого слова.

Но когда в конце концов нас распределили по местам службы, оказалось, что я отправляюсь на Тихий океан, а тех парней постарше посылают в Европу. И я уверен, что Джек уже говорил вам, что большинство мужчин в моей семье так или иначе служили, поэтому всегда ожидалось, что я когда-нибудь пойду в армию, но война затянула меня в гораздо более раннем возрасте, чем мы могли предположить, и независимо от того, насколько подготовленным ты себя чувствуешь, перед отправкой на фронт все равно страшно.

Хави молча кивнул.

– Саймон увидел, что я очень расстроен тем, что меня отделили от группы, поэтому он отозвал меня в сторону и полез в карман за маленькой молитвенной карточкой, которую всегда носил с собой. Он сказал, что это Хашкивейну, еврейская молитва, в которой Бог просит защитить тебя в течение ночи. Карточку ему подарила невеста, дома. Представляете? Он отдал эту молитвенную карточку мне! Он сказал, что она защитит меня.

Кэл покачал головой, как будто все еще не мог поверить в то, что произошло много лет назад.

– Я христианин, но я сохранил эту молитвенную карточку под гимнастеркой, и Саймон был прав. Молитва меня уберегла.

– Вы поддерживали связь с Саймоном и остальными после войны? – спросил Хави.

Всякий раз, когда его дед доходил до этой части, Джек видел стыд на его лице, раскаяние. Рассказ дедушки Кэла о его панике, перед тем как он отправился в одиночку за границу, и его сожаление о том, что произошло потом, был одним из немногих случаев, когда Джек видел, как Хантер добровольно сбрасывает с себя суровый семейный образ и выставляет себя слабым и уязвимым.

– Гордиться нечем, признаю, – сказал Кэл, – но на самом деле я не знаю, что случилось с Саймоном и остальными. Я хотел поискать их, когда наконец-то вернулся домой, но, честно говоря, мне было страшно. Пока я не знаю, что случилось, я могу представить каждого из них старым и морщинистым, как я сам, в окружении детей и внуков. Черт, я даже могу представить их на этих самых трибунах, болеющих сегодня за нашу команду. И мне хочется думать, что именно поэтому никто из них никогда не искал меня.

Джек и Хавьер молчали, пока Кэл обводил взглядом трибуны.

– Послушайте, мальчики, я стар, но я не слепой, – снова заговорил Кэл. – Я знаю, что сейчас все изменилось. Я понял, что времена изменились, когда увидел, как ужасно мы обращались с теми солдатами, которые вернулись из Вьетнама. Но, как по мне, нет более прекрасного дела, которому можно посвятить свою жизнь. И я считаю честью и привилегией служить рядом с моими товарищами по оружию. Я считаю, что своей жизнью и своей удачей я обязан Богу. Но я также обязан этим людям.

Джек и Хави прекрасно понимали, что он имеет в виду. Они даже не могли сосчитать, сколько раз засиживались допоздна, задавая друг другу вопросы на экзаменах или подбадривая друг друга в грязь и дождь. Только так и справлялись с трудностями.

На заднем сиденье черного фургона, по дороге на похороны Кэла следующим летом, отец Джека передал ему небольшой конверт. На конверте было написано: «Моему внуку». Джек отвернулся, чтобы отец не видел его слез.

Не желая пока вставать, Джек перевернулся в постели и лег на живот. В каком-то странном смысле он был благодарен дедушке Кэлу за то, что тот не дожил до наших дней. Даже после всех ужасов, которые он, должно быть, видел на войне, Кэл был человеком чистой веры: веры в своего Бога, веры в свою страну. Кто знает, как повлиял бы на него этот безумный новый мир?

Джек вздохнул и откинул голову на подушку, глядя на тонкий луч солнечного света, пробивающийся сквозь оконную штору и бьющий в комод, где в верхнем ящике лежала старая и выцветшая молитвенная карточка Хашкивейну.

Конечно, Джек был еще больше благодарен, что деда не было рядом, чтобы узнать, что он тоже планировал солгать армии; только Джек с помощью лжи намеревался сбежать с поля боя.

ХАВЬЕР

Проснувшись, Хавьер повернулся на бок и посмотрел на дату на будильнике. Осталось всего два дня, чтобы принять решение.

Он зажмурил глаза, размышляя, стоит ли помолиться, пока к нему не вернулись призраки прошедшей ночи. Видения, которые бесконечно повторялись, пока он балансировал на грани между сном и сознанием, пока его разум пытался осмыслить предложение Джека.

Флаг, священник и его печальная качающаяся голова.

Он был настоящим американским героем до последнего вздоха.

– А что будет с твоим отцом? – спросил Хави у Джека. – Тебе придется сказать ему, что мы поменялись нитями, иначе он подумает…

– Я знаю, – сказал Джек.

Он решил сказать отцу, что подмена была идеей Хави, что он согласился только для того, чтобы помочь брату по оружию. Отцу будет неприятно, что они обманывают армию, но, будем надеяться, он с уважением отнесется к этому решению.

Сообщить о подмене пришлось бы только отцу Джека. Больше никто не должен был знать. Особенно его тетя Кэтрин, которая сейчас находилась где-то на Среднем Западе, а может быть, и во Флориде, пытаясь убедить избирателей жертвовать средства на предвыборную кампанию его дяди. Сейчас, конечно, было не время для семейного скандала. Им просто придется поверить, что Джеку действительно досталась короткая нить.

– А как насчет… после? – спросил Хави. – Все удивятся, разве не так?

– У нас есть еще несколько лет, чтобы подготовиться, – сказал Джек. Хотя он и планировал, что скажет отцу, Джек не задумывался о том, что будет дальше. – И кто знает, может, к тому времени нити уже не будут иметь такого большого значения.

Хавьер колебался. Нырять с головой в такую запутанную историю без стратегии выхода – именно таких ситуаций их учили избегать в академии.

Однако их еще учили быть храбрыми, даже перед лицом неопределенности.

– Хорошо, – сказал Хави. – Я согласен.

Дорогой Б.,

гуляя по своему району, я часто прохожу мимо впечатляющего жилого дома под названием Ван Вулси. Уверена, что вы его видели: он великолепен и занимает целый квартал вдоль Бродвея. Вход охраняют не только массивные железные ворота с позолоченным названием, но и настоящий охранник в небольшой сторожке, так что попасть внутрь могут только те, кому посчастливилось там жить. Можно подумать, у нас в Верхнем Вест-Сайде свой Букингемский дворец. С тротуара между прутьями ворот виден центральный двор – небольшой парк с идеально подстриженными живыми изгородями и скамейками из белого камня вокруг многоярусного фонтана.

Наверное, у каждого жителя Нью-Йорка есть место, которое становится символом его несбывшейся жизни, жизни его мечты. Может быть, это театр на Таймс-сквер, где вы отчаянно мечтаете выступить, или бруклинская пивная, на покупку которой вы копите деньги. Ван Вулси – мой символ.

Всякий раз, проходя мимо этого здания, я представляю, каково было бы жить там, в одной из дорогущих квартир, которые я никогда не смогу себе позволить на учительскую зарплату. И я могла бы сидеть на скамейке у фонтана и вспоминать все фантастические места, по которым я путешествовала, людей, которых встречала, книги, которые я читала, и учеников, которых я учила. И я могла бы поднять голову и взглянуть на окно своей квартиры несколькими этажами выше, где мои воображаемые муж и дети вместе готовят ужин, аромат от которого доносит мне из открытого окна легкий ветерок.

Я чувствую себя глупой и поверхностной всякий раз, когда думаю об этом, особенно сейчас, когда все изменилось и будущее кажется гораздо более хрупким. И я знаю, что это действительно такая скучная мечта, не особенно уникальная. Но дело не в деньгах, не в роскоши и не в видимости успеха. У той версии меня, которая живет в Ван Вулси, внутри тоже все хорошо. Она оглядывается на свою жизнь с удовлетворением. Ей больше не нужно тратить время на фантазии, потому что она уже готова в них жить.

И наверное, именно поэтому я не могу посмотреть на свою нить, потому что сейчас, не зная, что мне уготовано, я все еще могу представить себе тот день, когда я стану той женщиной на скамейке во дворе Ван Вулси. Любая из этих фантазий еще может сбыться.

Э.

НИНА

В воскресенье вечером, пока Мора была на еженедельном собрании группы поддержки, Нина пригласила Эми поужинать с ней в новом ресторане в центре города.

Сестра опаздывала, поэтому Нина села за столик одна. Она недавно прочитала об открытии этого ресторана и хорошо помнила его историю: повар-коротконитный, которому отказали в кредите, мечтал открыть ресторан, и его брат и сестра собирали ему деньги по всей стране. Впервые она увидела эту историю на форуме «Теории нитей», давно, когда читала переписку на том сайте почти каждый день.

Нина уже длительное время не заходила на тот сайт, не читала другие блоги и форумы, хотя новые появлялись ежедневно. Она прекратила поиски сразу после ссоры с Морой, отбиваясь от навязчивых онлайн-сирен.

Нина заметила бумажную листовку, приклеенную к меню, с рекламой вечера «Открытый микрофон» на следующей неделе, а в задней части зала заметила небольшое возвышение и микрофонную стойку. Она с легкостью вообразила на этой сцене Мору с микрофоном, такую красивую, исполняющую восторженную, хотя и немного резкую песню в честь Эми Уайнхаус. Трудно поверить, но прошло больше двух лет с тех пор, как Нина сидела в баре с Сарой, своей соседкой по комнате в колледже, и впервые заметила Мору.

В караоке-бар они пошли по приглашению Сары. Всякий раз, когда она приезжала в Нью-Йорк, ей нравилось заново переживать дни своей юности – когда ее коронным достижением было участие в роли Аделаиды в школьной постановке «Парни и куколки»[14], - посещая бродвейские шоу и распевая караоке в центре города.

Когда Мора сошла со сцены, Сара настояла на том, чтобы Нина подошла к ней познакомиться.

– Ты должна пойти и поговорить с ней. Она симпатичная.

– Я не могу, – возразила Нина.

– Почему? – спросила Сара.

– Ну, во-первых, я даже не знаю, лесбиянка ли она.

– О, пожалуйста, только лесбиянки поют «Валери»[15].

– Это смешно, – сказала Нина. – Это просто песня. И написал ее мужчина.

Сара только закатила глаза.

– Тебе не нужно проверять все факты.

– Ну, даже если она лесбиянка, – сказала Нина, – я не подхожу к незнакомцам в барах, как ты.

– Хочешь сказать, что я шлюха? – Сара притворилась обиженной.

– Нет! Я говорю, что в тебе есть уверенность. То, чего у меня всегда было меньше.

– Ты достаточно уверена в себе, чтобы исчеркать любую статью своим красным пером. Как часто делала это с моими работами.

– Это другое. Просто работа.

– Это тоже работа, – парировала Сара. – И восемьдесят процентов успеха заключается в том, чтобы сделать первый шаг.

Глоток клюквенной водки подкрепил эту мысль.

Хотя они не виделись полгода, с момента последнего приезда Сары из Лос-Анджелеса, они легко вошли в прежний ритм: Сара давала романтические советы, а Нина размышляла, стоит ли их слушать. Когда их случайно определили в соседки по комнате на первом курсе, Нина не представляла, что подружится с Сарой, веселой блондинкой, чьи волосы обладали сверхъестественной способностью высыхать гладкими блестящими кольцами. Но на третьей неделе их совместного проживания Нина призналась, что она лесбиянка, и Сара, довольная тем, что на одну девушку, претендующую на лучших парней в студенческом городке, стало меньше, решила взять тихую Нину под крыло.

Для Сары свидания были игрой, а флирт – средством вызвать интерес мужчины и соблазнить его вызовом. Она поделилась с Ниной своим методом: завязывай разговор, привлекай внимание, но всегда, всеми способами заставь его пригласить тебя на свидание. И Нина ухватилась за это правило, как за щит. Если она позволяла другим женщинам брать на себя инициативу, то ей не нужно было выходить под свет софитов. Не нужно было чувствовать себя уязвимой.

И только глядя на Мору на сцене – видя ее уверенность, ее сияние, то, как она покорила зал, даже не будучи настолько искусной певицей, – Нина чувствовала себя особенно уязвимой. По сравнению с ней она казалась себе тусклой и бесцветной.

К тому времени, как Нина набралась смелости и заговорила, Мора уже отошла к бару, заняв место среди группы, похоже, коллег, все еще в брюках и юбках. К счастью, она сидела на табурете с краю и к ней было легко подойти.

«Действуй», – сказала себе Нина. Она не ходила на свидания уже больше года – работала сверхурочно, чтобы получить повышение. Так она оправдывалась всякий раз, когда Эми или мать допытывались о ее личной жизни, и подсказка от Сары, вероятно, стоила того, чтобы обратить на нее внимание.

Нина прочистила горло.

– Это было отличное выступление.

– О, спасибо! – Певица наклонила голову и улыбнулась. – Вы планируете исполнить нам сегодня серенаду?

– О нет, я боюсь сцены.

– Ну, еще не вечер. Можно и передумать.

– Я Нина.

Женщина рассмеялась, когда Нина протянула руку для формального пожатия.

– Мора.

– Вы здесь с коллегами?

Мора кивнула.

– Празднуем. Я работаю в издательстве, и мы только что выиграли жестокую тендерную войну за большую серию книг для подростков. По сути, это следующий Гарри Поттер.

– Поздравляю! В каком издательстве вы работаете?

– Этого я не могу вам сказать, – уклончиво ответила Мора. – Формально я не имею права говорить что-либо до пресс-релиза.

– Ну, наверное, так будет лучше, ведь я работаю в журнале.

– Вот повезло! Наверное, мне вообще не стоило ничего говорить… – Мора снова рассмеялась.

– Все в порядке, – улыбнулась Нина. – Я обещаю сохранить твой секрет.

С Морой все сразу же изменилось. Нина впервые почувствовала, что хочет быть преследователем, а не ждать, когда ее будут преследовать, и к черту советы Сары. Возможно, она была готова рискнуть прежними отношениями ради сохранения своего щита, но она нутром чувствовала, что теперь все не так, что-то изменилось. Нина была ошеломлена тем, что такая женщина, как Мора, смелая, гордая и бесстрашная, могла заинтересоваться кем-то вроде нее, такой обыкновенной и озабоченной множеством проблем. Именно поэтому она променяла одиночество на концерты в Бруклине, занятия йогой, дегустации вин, вечеринки по случаю выхода новых книг.

На свиданиях с женщинами до Моры Нина всегда старалась приходить второй, не желая нервно ждать или выглядеть слишком нетерпеливой.

Но на свидания с Морой она приходила первой.

– Прости, я опоздала! – извинилась Эми, неуклюже опускаясь на стул напротив сестры. – Я опять пропустила свою остановку.

– Что ты читала на этот раз? – спросила Нина.

– «Леди Сьюзан»[16], - призналась Эми. – Было настроение для эпистолярного романа, поскольку… ну, неважно… но потом я поняла, что больше не буду читать Остин, что довольно печально.

Нина улыбнулась, вспомнив, как во время учебы в колледже она послала Эми экземпляр «Нортенгерского аббатства»[17] с приклеенной к обложке лукавой запиской, предупреждающей: «Посмотри, куда заводят твои дикие фантазии!»

Эми подняла глаза от меню.

– Ты слышал об этой безумной базе данных? – спросила она. – Соседи говорили об этом в прачечной.

– О какой базе данных?

– Судя по всему, есть какая-то огромная таблица, в которой, как утверждается, отслеживают длину нитей всех жителей Нью-Йорка, – объяснила Эми. – И это как «Википедия», так что любой может ее редактировать, добавляя любую информацию о себе или… о ком-то еще. Вроде бы вчера у них было в списке шестьдесят тысяч имен.

– О боже… – голос Нины упал до шепота. – Это…

– Ужасно, – закончила за нее Эми. – Я думаю, что полиция попытается найти того, кто это начал, но теперь список живет своей жизнью. Сосед показал мне его на своем телефоне. Меня аж встряхнуло.

– Это невероятно наглое вторжение в частную жизнь, – сказала Нина. – Без твоего ведома вписывают куда-то твое имя? Раскрывают о тебе нечто очень личное?

Тревожная дрожь пробежала по телу Нины, напоминая ей о том дне, когда ее тайну раскрыли в школе. Она боялась задать Эми этот вопрос, но ей нужно было услышать ответ.

– Ты не знаешь, Мора…

Эми поняла.

– Я провела поиск по имени в документе на его телефоне и не увидела никого из знакомых.

– Слава богу, – вздохнула Нина.

И ей отчаянно захотелось сменить тему. Она хотела провести всего лишь один вечер, не отягощенный тревогой и грустью. Весело поужинать с сестрой, как в старые добрые времена.

Нина глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться.

– Ну, поговорим о хорошем. Как тебе этот ресторан? Неплохое место для свидания, верно? Делиться тапас – это очень романтично. – Нина лукаво приподняла брови. – Может быть, ты сможешь привести сюда хорошего знакомого, и тогда мама перестанет донимать меня насчет отсутствия у тебя личной жизни.

Эми покачала головой в насмешливом разочаровании и потянулась за ломтиком хлеба.

– Она даже не представляет, как это странно – ходить сейчас на свидания. Как будто раньше было проще! Но теперь ко всему прочему в воздухе постоянно витает вопрос о длине нитей.

Нина только кивнула. Старые времена ушли, и глупо было ожидать иного.

– Значит, я полагаю, сейчас у тебя нет никого особенного? – спросила Нина.

– Только ты, моя дорогая сестра. – Эми усмехнулась, откусывая кусочек хлеба.

– Ну, может быть, если ты перестанешь хватать себе всю корзину с хлебом и научишься делиться, – поддразнила Нина, придвигая блюдо ближе к себе.

– Эй, ты о чем?!

Эми обмакнула два пальца в стакан с водой и стряхнула каплю на сестру, как будто они веселились на родительской кухне, дрались за последнюю палочку картошки фри на тарелке.

– Веди себя прилично! – Нина улыбнулась. – Это респектабельный ресторан.

Эми засмеялась.

– Хорошо, мам.

«Старые времена ушли, – подумала Нина. – Но, по крайней мере, мы остались».

ДЖЕК

Джек скучал по старым временам. Ему нравилось, как все было раньше. До окончания школы, до нитей, до того, как его и Хави заставили открыть свои коробки и сообщить длину нитей армейскому начальству. До того, как его дядя стал известной личностью.

Энтони не должен был стать таким знаменитым. Не предполагалось, что у него будет столько поклонников и в то же время много противников. Когда появились нити, Джек надеялся, что хлипкая избирательная кампания Энтони едва ли продержится до весны. Но вот уже август, до съездов основных партий осталось меньше года, а кампания только набирает обороты.

После июньских дебатов выступления Энтони привлекали все больше внимания, и Кэтрин постоянно заставляла Джека посещать их мероприятия. (По мнению родителей, в свете спорной Инициативы ОБПС было крайне важно продемонстрировать поддержку Энтони со стороны военных.)

Кэтрин пригласила Джека присоединиться к ним на массовом митинге в Манхэттене, но он все еще решал, ехать ему или нет. Он еще не рассказал тете и дяде о своей «короткой нити» и не знал, сколько можно тянуть время. В конце концов, кто-нибудь да спросит.

Джек старался как можно дольше откладывать этот разговор. Он уже пережил одно ложное признание – в прошлом месяце на призывном пункте в армии, – воспоминания о котором продолжали его преследовать: Джек сидит на стуле напротив майора Риггса, его бедра начинают потеть, и он боится, что капли просочатся сквозь брюки и разоблачат его, отвратительного самозванца. Он попытался слегка приподнять ноги, незаметно, чтобы они не так плотно прижимались к сиденью.

– Вы открыли свою коробку? – спросил майор.

– Да, сэр.

– И что же?

– Нить совсем короткая, сэр. Еще пять или шесть лет, не больше.

Майор Риггс бесшумно пододвинул к себе коробку – шкатулку с именем Джека Хантера, в котором хранилась судьба Хавьера Гарсии, – и измерил нить, плотно сжав губы и сосредоточившись. Похоже, ему не нравилось это задание: вторгаться в жизнь своих коллег. Но лицо у него было суровое.

– Я очень сожалею об этом, – сказал майор, записывая официальную длину для своих заметок. И тут Джек понял, что его заметное волнение значения не имеет. Не имело значения даже то, что ручка чуть не выскользнула из его руки, когда он пытался подписать показания под присягой. Майор Риггс просто решил бы, что парень расстроен из-за своей нити.

Джек включил телевизор в квартире, отчаянно желая отвлечься от мыслей о дяде и воспоминаний о майоре Риггсе, и обрадовался, попав на игру в бейсбол. Но едва начался четвертый иннинг, как игру прервали на рекламу и запустили новый ролик – «Роллинз для Америки».

На экране появилось лицо миниатюрной светловолосой женщины.

– Меня зовут Луиза, – сказала женщина, – и я гуляла возле Капитолия утром десятого июня, когда взорвалась бомба. В тот день коротконитный привел в действие взрывчатку, на создание которой он потратил несколько недель.

Камера отъехала назад, чтобы показать, что женщина сидит и у нее нет одной из ног.

– Я понимаю боль, которую, должно быть, испытывал этот человек, увидев свою короткую нить. Но почему он решил выплеснуть эту боль на других? – Глаза Луизы блестели. – Я верю конгрессмену Энтони Роллинзу, верю, что он обеспечит безопасность наших городов, чтобы ни одному невинному прохожему не пришлось пережить то, что пережила я.

«Энтони и впрямь заварил кашу», – подумал Джек. То, что случилось с этой женщиной, несомненно, ужасно, но это не экстраординарное происшествие. Да и раньше, до нитей, страна не была тихой и мирной гаванью.

Ближе к концу рекламы выступил сам Энтони.

– Вот почему я горжусь тем, что являюсь членом президентской целевой группы, созданной в ответ на проблему нитей, а также всецело поддерживаю Инициативу ОБПС и продуманное законодательство, которое защитит всех американцев, таких как Луиза, от дальнейшего насилия, – сказал он. – Я Энтони Роллинз, и я одобряю это сообщение.

Джек был потрясен. Энтони входил в оперативную группу президента?

Энтони помог создать Инициативу ОБПС?

– Черт! – крикнул Джек.

Выходит, его собственный дядя устроил так, что Джеку и Хави пришлось заглянуть в свои коробки, пришлось меняться нитями и лгать всем вокруг. Именно поэтому Джеку пришлось поставить подпись, сознательно лжесвидетельствуя, под жалостливым взглядом майора Риггса.

Джек схватил свою бутылку с водой с подушки рядом и метнул ее в лицо Энтони.

– Сволочь!

Пластиковая бутылка с громким звуком отскочила от экрана, разбрызгивая капли в воздух как раз в тот момент, когда возобновилась бейсбольная игра.

«Слава богу, что Хави не было рядом и он не увидел это объявление», – подумал Джек. Так, значит, в настоящем положении вещей виновен и Энтони – вместе с остальными членами семьи Джека, которые его поддерживали.

И теперь Энтони хотел, чтобы Джек присоединился к нему в Нью-Йорке и тупо стоял на сцене, пока дядя будет хвастаться разработкой того самого указа, который навсегда испортил жизнь Джеку и Хави.

«Родственники поддерживают друг друга, – услышал Джек голос отца. – Особенно в такой семье, как наша».

ЭНТОНИ

Энтони был готов.

Его речь была записана на нескольких карточках для заметок, лежащих у него на коленях, и он со вздохом откинулся назад в мягком бежевом кресле, пока его предвыборный автобус с надписью «Роллинз для Америки» на боковых панелях неуклонно двигался из округа Колумбия в парк в центре Манхэттена, где собралась значительная толпа, чтобы послушать выступление Энтони, и не менее значительная толпа, собравшаяся в знак протеста.

Менеджер предвыборной кампании Энтони предупредил его о демонстрациях.

– Есть ли повод для беспокойства? – спросила Кэтрин.

– Там будет много охраны, – сказал менеджер. – И собаки-взрывотехники уже все обнюхали в округе.

– Я имела в виду впечатление, которое мы производим на избирателей, – Кэтрин нахмурилась.

– Ну, мы знали о такой возможности, когда решили использовать нити в качестве тезиса, – сказал менеджер. – Но, честно говоря, я вижу в происходящем знак того, что звезда вашего мужа восходит. Люди не пришли бы просто так.

– Может быть, нам даже повезет и какой-нибудь сумасшедший протестующий затеет драку, – размышлял Энтони. – Никто не любит разъяренную толпу.

И когда автобус подкатил к переполненному парку, Энтони и Кэтрин действительно с трудом могли определить, кто в шумной толпе их сторонники, а кто пришел выразить им свое негодование.

ХЭНК

Хэнк был готов.

Он собирался встретиться с друзьями из группы поддержки на акции протеста в центре города, где должен был выступать Энтони Роллинз, и чувствовал, что наконец-то делает что-то важное, впервые после увольнения из больницы.

Допивая кофе, он включил новости, где репортеры освещали неделю демонстраций в Китае.

– Для всех телезрителей, только что подключившихся к эфиру, мы следим за четвертым днем протестов, проходящих в Пекине, – объявил ведущий.

На кадрах было отчетливо видно, как несколько тысяч человек блокируют улицы в центральном деловом районе города.

– Несколько месяцев назад правительство Китая призвало всех граждан сообщать о длине своих нитей в рамках национального реестра данных, заявив, что это делается для защиты населения и официального учета, – пояснил ведущий. – И хотя международное сообщество возмутилось двусмысленностью этих мотивов, особенно в странах ЕС и в США, внезапные аресты в начале этого месяца трех жителей Пекина, отказавшихся подчиниться приказу, стали причиной более масштабных протестов, которые мы наблюдаем сейчас.

Хэнк предположил, что постоянное освещение событий в Пекине отчасти спровоцировало толпы, ожидаемые сегодня на митингах в Нью-Йорке. Трудно было слушать речи Энтони Роллинза и не беспокоиться о том, что Америка все ближе подходит к радикальным замыслам Китая.

Ходили слухи, что Энтони Роллинз был одной из ключевых сил, стоящих за последними политическими решениями правительства, а его выходка на июньских дебатах рассматривалась многими как искра, которая зажгла нынешнюю дискриминацию против коротконитных, распространившуюся из Конгресса почти на все сообщества. Согласно странице мероприятия в социальных сетях, около двенадцати тысяч участников планировали собраться в небольшом парке Манхэттена, где проходил митинг Энтони, с плакатами, мегафонами и флагами, чтобы выразить свое возмущение.

Хэнк вспомнил, как Аника потащила его на Марш за науку. Сначала он не хотел идти. Он не был уверен, что это окажет какое-то влияние.

– Может, и не окажет, – сказала тогда Аника. – Но я отвечу тебе то же самое, что сказала своим подругам на Женском марше. Мы проводим марш не только потому, что надеемся, что это вызовет перемены. Мы проводим марш, чтобы напомнить им о нашей численности. Чтобы напомнить им: забыть о нас не получится.

Хэнк выключил телевизор и вышел.

В парке Хэнку сразу бросились в глаза транспаранты с лозунгами: «Коротконитные вместе!», «Длинная нить – это перебор», «Равенство для всех», «Мы больше, чем наши нити!»

Он и сам удивился, насколько ошеломило его это зрелище. Это был прекрасный калейдоскоп неоновых плакатов, слов – как язвительных, так и искренних.

Чувство, охватившее Хэнка в этот момент, перенесло его в другое время и место, примерно на два десятилетия назад, когда его давняя подруга Люси взяла его за руку и повела в родильное отделение во время их первой недели практики в больнице и они вдвоем смотрели через стекло на ряды новорожденных: спящих, корчащихся, зевающих, плачущих. На глаза Люси навернулись слезы, но Хэнк не хотел плакать при девушке, на которую пытался произвести впечатление. Именно поэтому он просто стоял и смотрел в будущее. На дюжину симпатичных люлек, в которых лежали еще не испорченные миром за пределами палаты младенцы. Дюжина причин для надежды.

Многие одноклассники Хэнка говорили, что хотят стать врачами, чтобы быть частью чего-то большего, чем они сами. Хэнк всегда кивал, не понимая, что они имеют в виду. Он просто хотел помогать людям.

Но здесь, среди толпы, когда его взгляд метался от лица к лицу, он понял.

На заднем плане Хэнк слышал, как Роллинз выходит на сцену под одобрительные возгласы и аплодисменты, но не хотел пока оборачиваться. Он хотел еще мгновение понаблюдать за митингующими.

Пока блуждающий взгляд Хэнка не поймал нечто странное.

Черноволосая женщина быстро двигалась сквозь толпу, натыкаясь на людей и поспешно отмахиваясь от них, ее правая рука была засунута внутрь куртки, как будто она держалась за что-то.

Дьявольщина. Хэнк почувствовал, как скрутило живот. Та же реакция кишечника, тошнотворное чувство уверенности, которое он испытывал, когда в отделение скорой помощи привозили пациента, у которого почти не было шансов выжить. Его тело умело определять, когда вот-вот произойдет что-то ужасное.

Кто-то у микрофона представлял Роллинза, восхваляя мужество, убежденность и веру конгрессмена, но Хэнк почти ничего не слышал. Он следовал за женщиной, постепенно догоняя ее, пытаясь понять, что она задумала. Может быть, под курткой у нее был просто особенно язвительный лозунг или бутылка со свиной кровью. Что бы это ни было, она была полна решимости.

Он находился всего в нескольких шагах у нее за спиной, когда она наконец достала пистолет.

Всю жизнь Хэнком двигал инстинктивный порыв – он заставлял его быть начеку во время двенадцатичасовых смен, засовывать руку в кровоточащую рану и зажимать пальцами артерию, бежать на выстрелы майским утром в Мемориальной больнице Нью-Йорка. Этот же импульс толкнул его и сейчас.

Он не думал об очевидной опасности для себя. Он не думал о своей нити. Он думал только об этом моменте, о людях в опасности вокруг него.

Он не смог спасти свое отделение неотложной помощи от стрелка в мае. В этот раз все будет по-другому.

Хэнк увидел женскую руку на рукоятке.

Ее пальцы слегка дрожали – целые две секунды колебаний. Этого хватило, чтобы Хэнк успел выскочить перед дулом пистолета как раз в тот момент, когда она приняла решение спустить курок.

ЭНТОНИ

Энтони только успел уловить звук выстрела, как его внезапно подмяли под себя охранники и полицейские и потащили со сцены к ожидающему автомобилю. Панические крики толпы мгновенно смолкли, когда за ним захлопнулась пуленепробиваемая дверь.

– Что случилось? – спросил он водителя.

– Мы пока не уверены.

– Где Кэтрин?

– В безопасности. В соседней машине.

Энтони кивнул и посмотрел на свой костюм, помявшийся во время бегства.

Он был в безопасности. Кэтрин была в безопасности.

Он только что пережил то, что, по всей вероятности, было целенаправленной стрельбой.

Покушение на убийство. На его жизнь.

«Вот дерьмо», – подумал Энтони. Кто-то хотел его убить. У него всегда было несколько врагов: братья-соперники в колледже, несносный заклятый враг в юридической школе, коллега в офисе окружного прокурора, стремящийся к повышению. Но это было другое. Это было опасно.

На мгновение Энтони по-настоящему испугался.

Но потом вспомнил о своей длинной нити, о трех десятках лет, которые она ему сулила, и о том, что, несмотря на помятый костюм от «Армани», он был совершенно невредим.

Вскоре возникла и вторая мысль.

Это было, вполне возможно, лучшее, что случилось за время его кампании.

Люди будут сочувствовать ему, вдохновляться им, видеть в нем победителя, выжившего. Сколько политических лидеров бросили вызов заговорщикам, мечтавшим их устранить? Тедди Рузвельт, Ричард Никсон, Рональд Рейган. И он, Энтони Роллинз, конгрессмен из Вирджинии, только что присоединился к их числу. Благодаря стрелку со сбитым прицелом он стал на шаг ближе к Овальному кабинету.

В ближайшие дни он, несомненно, подготовит пронзительную речь, в которой осудит насилие и ненависть, пытавшиеся сразить его, погорюет обо всех жертвах трагедии и призовет соотечественников идти вперед, несмотря на страх.

«Они и такое проглотят, – подумал Энтони. – Я буду чертовым героем».

ХЭНК

Женщина пыталась помочь ему, это он мог сказать точно. Она стреляла в него, а теперь хотела его спасти.

– Нет-нет-нет-нет, – умоляла она снова и снова. – Я целилась не в тебя!

Стрелок крепко прижала руки к отверстию в его животе, ее слезы падали большими торопливыми каплями. Ее лицо было так близко к лицу Хэнка, что он мог видеть, как вода стекает по ее щекам, а в ноздрях образуются пузырьки. Длинные пряди рыжих волос касались носа Хэнка.

– Мне очень жаль, – всхлипывала она. – Мне так жаль.

Она все тянулась к нему, когда несколько отважных сторонников конгрессмена спустились вниз, подняв ее и оттащив в сторону.

Женщину сменили более знакомые лица: Леа и Террелл, опустившиеся на колени, чтобы взять дело в свои руки и закрыть рану Хэнка, которая внезапно разболелась, как черт знает что, адреналин начал выветриваться, кожа горела, а в ушах звенело.

– Все будет хорошо, – прошептала Леа.

– Все в порядке, с ним все будет хорошо! – кричал Террелл, пытаясь всех успокоить. – У него еще есть несколько лет, как и у всех нас.

Хэнк наклонил голову и мельком взглянул на Бена, его тело содрогнулось, когда он схватил Мору за руку. Бену придется им объяснить.

Потом появилась третья группа лиц. Медики скорой помощи с носилками и кислородной маской.

За время работы врачом Хэнк был свидетелем последних минут жизни ста двадцати девяти пациентов.

Каждого из них он помнил ярче, чем все милые глупости о Люси и Анике, или своих родителей, или даже самые яркие моменты детства. Мирные минуты и бурные. Ожидаемые и шоковые. Он мог представить на мониторе каждую плоскую линию. По экрану протянулась натянутая нить.

Хэнк всегда хотел, чтобы его собственный момент ухода был спокойным, но шум толпы и сирены скорой помощи гарантировали, что этого не произойдет.

Пока резиновые ремни кислородной маски натягивались на его голову, Хэнк гадал, что его ждет. Он был чертовски напуган, и у него оставалась только надежда. Надежда на то, что место, куда он попадет, будет приятным. Что его отец будет там, ожидая встречи. Надежда на то, что с его матерью все будет в порядке и что со временем она тоже окажется рядом.

Лицо Бена было последним, которое Хэнк увидел, прежде чем закрыть глаза. Бен, очевидно, бежал за врачами рядом с носилками, успев добраться до Хэнка как раз перед тем, как его погрузили в машину скорой помощи.

– Все те пациенты с длинными нитями, которых, как ты думал, ты спас, – сказал Бен, – ты действительно их спас. Их нити были длинными, потому что ты должен был их спасти. Их нити были длинными из-за тебя.

Лицо Бена пропало вдали, за дверью машины скорой помощи, и Хэнк закрыл глаза, оставшись наедине со своей надеждой.

ДЖЕК

Джек должен был быть на митинге в Манхэттене. Кэтрин убеждала его приехать, но Джек солгал и сказал, что заболел.

Слава богу, его не было рядом, чтобы стать свидетелем этого кошмара. Видеть, как невинный человек был убит на празднике, устроенном его дядей, как его тело разорвала пуля, предназначенная для Энтони. Он не мог понять, как до такого дошло, как поступки его семьи стали роковыми. Как в жаркий день в конце августа Джек обнаружил, что смотрит на фотографию погибшего человека, стоя в двух шагах от своих тети и дяди.

На фотографии у доктора были короткие черные волосы, глубокие морщины у губ, легкая тень щетины на щеках, на шее покоился стетоскоп. «Наверное, это его снимок с работы, – подумал Джек, – портрет из телефонного справочника больницы».

Джек спросил отца, как держатся Энтони и Кэтрин.

– Твоя тетя явно потрясена тем, что они стали мишенью для этого маньяка, – сказал его отец. – Но в целом, я думаю, у них все замечательно. После нападения твой дядя стал еще популярнее.

Дела идут на удивление хорошо? Снова сосредоточились на опросах? Разве они не видели, как застрелили человека?

Джек не хотел верить, что его собственная семья могла стать причиной смерти этого человека. Конечно, многие его родственники участвовали в войнах, но это было совсем другое. Это был парк на Манхэттене, а не зона боевых действий. И до этого лета Джек искренне верил, что самые большие преступления его семьи были совершены против них самих, против Джека и его матери, которые не подходили под форму, созданную предками Хантеров.

Джек понимал, что ему повезло быть Хантером, принадлежать к семейству, обладающему богатством и связями. Но кампания Энтони открыла ему нечто новое, более темное, нечто такое, из-за чего остальные семейные недостатки теперь казались мелочью.

В большинстве сообщений о стрельбе говорилось, что доктор спас жизнь конгрессмену Роллинзу, но Джек прочитал в интернете одну статью, в которой друг объяснил, что жертва, Хэнк, на самом деле присутствовал на протесте против Роллинза.

Действительно ли ненависть к Энтони привела Хэнка к смерти? Его страсть к делу коротконитных? Джек хотел отыскать причину, мотив, ради которого Хэнк, очевидно, счел, что стоит прыгнуть под пули. Как бы он ни старался – а в академии его научили упорству, – Джек все равно не мог представить, что некие чувства заставляют кого-то рисковать жизнью. Он видел эту страсть у своих товарищей-курсантов, и он видел ее у Хавьера, который ревностно шел по пути служения даже после того, как получил свою нить. Джек задумался, каково это – быть настолько уверенным, настолько преданным. Чувствовать, что ты абсолютно и незыблемо прав.

Джек остановился перед домом своих тети и дяди и глубоко вдохнул. Он должен был сделать это сегодня. Сколько бы часов он ни провел, размышляя о недостатках своей семьи, они все равно оставались его семьей. Он не мог прятаться от них вечно. И он уже рассказал армии о своей «короткой нити», пришло время сделать и этот шаг.

Но он сознательно выбрал вторую половину дня, когда Энтони будет на работе и ему придется столкнуться только с тетей.

– Слава богу, что тебя не было на митинге с этим ужасным протестом, – сказала Кэтрин, притягивая племянника в свои объятия.

Отец Джека морщился от слишком близкого физического общения, но Кэтрин всегда любила обниматься.

– Я знаю, что для вас с дядей Энтони сейчас сумасшедшее время, но я пришел, потому что должен тебе кое-что сказать, – проговорил Джек, пока Кэтрин наливала ему чашку кофе. – Ты наверняка знаешь, что нас обязали раскрыть длину нитей армейскому начальству, так что я хотел, чтобы вы услышали от меня, что… у меня нить короткая.

Рука Кэтрин дрожала, когда она ставила на место кофейник.

– Насколько короткая? – прошептала она.

– Кажется, она заканчивается где-то между двадцатью шестью и двадцатью восемью, – сказал он. (Джек всегда называл короткую нить «она», полностью отстраняя от себя. Он никогда не мог произнести слова «я» или «моя».)

– О, Джек, нет, я не знаю, что сказать. Мне так жаль… – Голос Кэтрин сорвался от слез.

– Все в порядке. Пожалуйста, не плачь из-за меня, – умолял Джек, внезапно расстроившись из-за ее реакции. Но чего еще он ожидал? Он знал, что тетя может быть такой же слепо амбициозной, как дядя, и стоять рядом с ним, несмотря ни на что. Но она же дарила Джеку фигурки Капитана Америки и приносила ему домой замороженные продукты после ухода мамы. Конечно, она заплакала бы, узнав об этом.

Он просто не заслуживал ее слез.

– Правда, у меня все хорошо, – заверил он ее, хотя не мог отделаться от мысли, что вся его дилемма – дело рук ее мужа. Если бы только он мог сказать что-нибудь от имени Хавьера, возможно, даже доверить ей правду.

После того как мать бросила его, Джек надеялся, что тетя, младшая сестра отца, заполнит пустоту. И иногда ей это удавалось. Но она никогда не хотела быть матерью Джека. Она хотела быть миссис Роллинз.

Она хотела идеальный брак, желанный социальный статус, хотела хозяйничать на званых обедах, на благотворительных вечерах и в яхт-клубах, а когда-нибудь, возможно, и управлять всей страной. А Хантеры всегда получали то, что хотели.

– Ты очень смелый, – наконец сказала Кэтрин. – Вся семья будет гордиться тобой.

И это, вероятно, было хуже, чем слезы.

Слабое «спасибо» – вот и все, что смог выдавить Джек.

– Мне, наверное, пора возвращаться, – сказал он. – Не хочу стоять в пробке.

– Ну, я всегда готова помочь, если понадоблюсь, – добавила Кэтрин. – И твой дядя тоже.

Почему-то Джек сомневался в последнем.

Кэтрин улыбнулась ему, открывая дверь. Джек выскользнул из дома и сел в машину, испытывая облегчение оттого, что остался один.

Вернувшись в свою квартиру, Джек рухнул на кровать, измученный и сгорающий от чувства вины.

Лгать было трудно; неужели его тете обязательно было хвалить его стоический характер? Классическую храбрость Хантера? Предрекать, что семья «им гордится»?

Он не заслужил ее восхищения и уж точно не заслужил ее жалости. Джеку стало тошно от мысли, что она плачет по нему, по той короткой нити, которая, по ее мнению, у него была, в то время как по Хавьеру никто не плачет. Именно он был по-настоящему храбрым, а не Джек.

Усевшись, он уставился прямо в свой шкаф, дверца которого была приоткрыта, выставляя на обозрение неряшливые кучи одежды на полу и куртки, висевшие на вешалках. Армия никогда бы не потерпела такого беспорядка. И уж точно они не потерпели бы той лжи, которую он говорил своей тете, лжи, слепленной из страха.

Когда Джек заметил свою форму, висевшую сзади, свежевыглаженную и все еще закрытую пластиковым пакетом из химчистки, внутри у него что-то оборвалось. Он подбежал к шкафу и начал хватать вещи – брюки на вешалках, футболки на полках, сложенную пару тренировочных штанов, – любую вещь из академии или армии, любое доказательство того, что он когда-то пытался вписаться в общество. Затем он собрал все в беспорядочную кучу, развернулся к своей комнате и запихнул ком одежды под кровать.

ЭНТОНИ

Как и ожидал Энтони, после митинга его показатели резко возросли. Его послание нашло отклик. Люди были напуганы. И они обращались к нему за помощью.

Именно тогда, когда Энтони думал, что лучше уже быть не может, полиция при обыске квартиры его потенциальной убийцы нашла коробку с короткой нитью, показавшей, что ей осталось всего несколько лет. Должно быть, ее свели с ума, заключила общественность. Еще одна причина, почему нельзя доверять коротконитным и почему Энтони был все это время прав.

Эта новость всколыхнула «Твиттер».

Еще один чокнутый коротконитный!! Ничего удивительного! Больница, торговый центр, взрыв, теперь это. Мы не можем позволить этим ненормальным терроризировать нашу страну!

Учительница четвертого класса, в котором учится мой ребенок, получила короткую нить. Безопасно ли ей работать в школе?

Всем, кто продолжает защищать стрелка и обвинять конгрессмена Роллинза: позор! Короткая нить не оправдание для убийства.

Какой тупица позволил этой феминаци-коротконитной взять в руки оружие?

Энтони не слишком заботило, о чем судачат в интернете, но руководитель его избирательной кампании был доволен. Казалось, что национальная дискуссия все больше смещается в их пользу.

Нити были относительно новым явлением, поэтому любое насилие, порожденное их появлением, считалось новым видом насилия. Тот факт, что стрелок на митинге оказался женщиной, только помог делу Энтони. До появления нитей в стране редко появлялись женщины-убийцы, но теперь любой коротконитный мог рассматриваться как потенциальная угроза. Старые методы поддержания правопорядка уже не работали. И Энтони был единственным кандидатом, готовым выйти на битву за порядок.

Хотя Уэс Джонсон все еще пытался достучаться до логики избирателей, большинству других кандидатов мешали стереотипы: профессор Лиги плюща была слишком не от мира сего, нахальный губернатор – слишком неотесанным, консервативная дама-конгрессвумен слишком охотно играла роль «матери нации». Энтони проявил смекалку, ухватившись за ниточку, и связал себя с наиболее актуальным вопросом до того, как кто-то успел навесить на него ярлык или, что еще хуже, признать непригодным.

Прошло всего несколько дней, и люди потребовали запретить коротконитным приобретать оружие, а Энтони взялся за разработку соответствующего закона. Даже наука, казалось, была на его стороне. На той же неделе, когда Энтони приступил к работе над своим законопроектом, группа японских и американских ученых огласила сенсацию: представила миру обновленную версию сайта для измерения нитей. Больше никаких окон в несколько лет, никаких оценок или диапазонов. Теперь было одно число. Конкретный возраст смерти каждого человека.

Благодаря полученным за последние шесть месяцев данным люди теперь могут измерять длину своих нитей с точностью до месяца.

«Чем точнее технология, – думал Энтони, – тем легче регулировать работу коротконитных».

– Какой замечательный день был сегодня, – улыбнулся Энтони, снимая пиджак. Он не сразу заметил жену. – Этот новый запрет на покупку оружия коротконитным может стать первым законодательным актом об оружии, который пройдет через Конгресс за последние годы. Невероятно.

– Я не уверена, что нам стоит продолжать их преследовать, – сказала Кэтрин, и ее голос разнесся по залу.

– Кого преследовать?

– Коротконитных.

Энтони был ошеломлен. Войдя в гостиную, он увидел свою жену, скорбно сидящую на антикварном диване.

– Откуда ты это взяла? – спросил он.

– Ну, недавно из-за этого тебя чуть не застрелили, и мне кажется, что мы продумали не все последствия.

Энтони знал, что стрельба ее встревожила, несмотря на то что пуля не задела ни одного из них. Возможно, он не понимал, как сильно она испугалась.

– У нас с тобой очень длинные нити, – сказал он, изо всех сил стараясь, чтобы его голос звучал успокаивающе. – Все будет хорошо. Нити – это доказательство.

– Это не так утешительно, как ты думаешь, – сказала Кэтрин. – Это означает только то, что нас не убьют. Есть много других неприятностей, которые могут случиться с человеком.

– Мы оба выбрали жизнь в политике, – сказал он. – Мы знали, во что ввязываемся.

– Ну, может быть, этот конкретный маршрут… с использованием нитей… не совсем правильный путь.

– Ты забыла, что это была твоя идея – дернуть за ниточку Уэса Джонсона? Я просто следовал ей. И почему ты ставишь под сомнение то, что так хорошо работает?

– Сегодня приезжал Джек, – наконец проговорила Кэтрин. – Он сказал, что у него короткая нить.

Энтони вздохнул и сел рядом с женой, осторожно взяв ее за руку.

– Это ужасно. Он хороший мальчик.

– Я знаю и не могу понять, почему это случилось именно с ним! Или с моим братом. Наша семья всегда делала только хорошее для этой страны, и вот как нам отплатили? Мой брат должен потерять своего единственного ребенка? После того как эта хиппи бросила его, заставив растить Джека в одиночку! И после всех этих лет тяжелой работы по продолжению наследия моего отца Джека отправляют в какой-то жалкий угол для военных, пока он не умрет, даже не достигнув тридцати лет? Разве это справедливо?

Энтони дал жене поплакать минуту, соображая, что сказать.

Нельзя было позволить этой новости сбить их с пути, особенно сейчас, когда его кампания достигла пика. Ему нужна была Кэтрин, рядом с ним. С тех пор как они познакомились в колледже, когда он был старшекурсником и мечтал о юридической школе, а она второкурсницей, он знал, что она будет ему идеальной женой. Она разделяла его мечты и амбиции, а ее происхождение было поистине непревзойденным. Семья Кэтрин вела свою родословную со времен Американской революции, черт возьми! Именно поэтому он терпел ее ханжество, ее иногда чрезмерную самокритичность. У нее были великолепное воспитание и светские манеры, чтобы преуспеть, плюс мужество, чтобы сделать то, что требуется. После того как она – случайно, конечно же, – пролила кофе на его оппонента за две минуты до начала поединка в финале университетских дебатов, он признался ей в любви.

Кэтрин верила в него. Она верила в них. Она вела их вперед. Энтони не собирался от нее отказываться и сейчас.

– У вас очень крепкая семья, – сказал он. – Вы справитесь.

Кэтрин потянулась за салфеткой, чтобы вытереть нос.

– Но что, если это знак и нам следует пересмотреть свои взгляды?

– Ты сейчас просто расстроена. И это понятно, – спокойно продолжил Энтони. – Но это ничего не меняет. Мы так близко к Белому дому, что я чувствую аромат старинных коридоров. Мы заслужили это. Мы оба.

– И ты считаешь, что Джек заслуживает того, что с ним происходит? – спросила Кэтрин, обеспокоенная кажущимся безразличием мужа.

– Нет. Конечно, нет, – Энтони покачал головой. – Но я считаю, что мы заслужили наш успех. Мы защищаем будущее этой страны. Даем людям то, чего они хотят. Помнишь наше первое свидание в кафе, в студенческом городке? Я сказал тебе, что это моя мечта – стать президентом, и ты ответила: «Хорошая цель. Мы ее достигнем». А потом вернулась к потягиванию своего латте, как будто мы обсуждали пустяки. Я не мог понять, сумасшедшая ли ты, или шутишь, или что. Но ты не шутила. Ты говорила серьезно. – Энтони улыбнулся.

– Я помню.

– Ты так верила в нас, даже когда мы были такими юными. – Энтони коснулся щеки своей жены, кожа была мягкой и влажной под его большим пальцем. Он посмотрел ей прямо в глаза. – А сейчас ты в нас веришь?

– Ты знаешь, что верю, – ответила она.

– И ты веришь, что Бог хочет нашей победы?

– Да.

– Энтони обнял жену за плечи, и Кэтрин уронила голову ему на грудь, успокаиваясь в привычных объятиях.

– Мы идем по трудному пути, я знаю, – сказал Энтони, поглаживая жену по голове. – Но только так мы сможем победить.

Только когда Кэтрин уснула, Энтони подумал о Джеке.

Они с женой никогда не хотели детей. Дети точно не вписались бы в их жизнь, и Кэтрин, казалось, вполне устраивало играть роль заботливой тети на днях рождения и выпускных вечерах, помогать брату, когда ему приходилось слишком трудно, а потом возвращаться к захватывающей жизни, которую она строила с Энтони.

Конечно же, Энтони жалел своего племянника, получившего короткую нить. Джек всегда казался ему чужаком среди Хантеров: тощий паренек на семейных встречах, которого обычно выбирали последним в качестве партнера для бега на трех ногах. Энтони не видел в нем присущего другим Хантерам желания бороться и побеждать. Наверное, он унаследовал слишком многое от своей взбалмошной мамаши, которая сбежала в Европу, как какая-нибудь социалистка. Энтони надеялся, что короткая нить Джека не приведет его к необдуманным поступкам, которые могут запятнать их с Кэтрин добрые имена.

И тут его осенило. Протесты и стрельба ярко высветили тот факт, что Энтони не пользуется популярностью среди избирателей с короткой нитью, что было и без того ясно. Возможно, Джек только что подсказал ему решение этой проблемы.

МОРА

О стрельбе на митинге писали несколько дней. Газеты пестрели заголовками вроде «Героический поступок врача нашей больницы». Ведущие телепрограмм оплакивали мученическую смерть самоотверженного врача, который спас конгрессмена и толпу зрителей от возможной трагедии. Лишь в немногих репортажах упоминалось, что Хэнк пришел на митинг только для того, чтобы выразить протест против действий конгрессмена.

В дни и недели, последовавшие за его смертью, Мору мучила тревога, она погрузилась в себя. Но ей все равно приходилось каждое утро заводить будильник, ехать на метро на работу и сидеть за столом, уставившись в электронную таблицу, слушая, как чавкает жвачкой ее коллега. Отдел Моры сокращался, приходилось урезать бюджет, и, хотя Мора никогда не позволяла себе слишком влюбиться в рабочее место, ей нравилась роль в издательстве: она придумывала умные заголовки к постам в социальных сетях, участвовала в обсуждении новых рекламных кампаний, жила среди творческих умов – до последнего времени. А теперь Хэнк умер, ее собственная жизнь рухнула, весь мир, казалось, пылал в огне, а все ожидали от нее, что она продолжит рассылать пресс-релизы и выискивать расходы, которые можно сократить, как будто ничего не изменилось.

Конечно, Море нужна была зарплата. Она не могла просто уволиться из-за своей нити. И она не могла даже помыслить о том, чтобы сделать шаг в любом направлении, не услышав ставших привычными предупреждений: «У тебя короткая нить. Твои возможности ограниченны. Цени свое время. Выбирай с умом».

Именно тогда Мора поняла, почему смерть Хэнка так ее встревожила. Дело было не только в тяжелой утрате или шокирующей жестокости. Дело было в том, что Хэнк был первым.

Конечно, не первым умершим среди знакомых Моры, но первым коротконитным из ее знакомых, который дошел до конца своей нити. У которого закончились возможности, закончилось время.

И это заставило Мору задуматься о том, как все случится с ней. Как ножницы судьбы перережут ее нить.

Нина, с ее великолепной длинной нитью, на самом деле получила два дара: долгую жизнь и возможность считать, что смерть настигнет ее естественным образом, возможно во сне, когда она будет старой, усталой и готовой к уходу. У нее будет мирный конец, которого мы все заслуживаем, но получают его лишь немногие счастливчики.

Море не повезло.

Наука быстро оттачивалась, измерения становились все более точными. Окно, в котором закончится ваша жизнь, сужалось с каждой минутой, и как короткоживущие, так и долгоживущие возвращались к обновленному веб-сайту, чтобы уточнить свои ожидания. Но точность только усиливала страх, поскольку то, что когда-то было годами, сжалось до месяцев или дней.

Мора слышала рассказы о приближающихся к концу нити людях, у которых не нашли тяжелых болезней. Они порой в ужасе подолгу неуверенно стояли у светофора, боясь перейти улицу, и держались подальше от путей в метро. От этого становилось страшно. Накатывало невыразимое бессилие. Мору не удивляло, что некоторые коротконитные, судя по всему, создали целую закрытую сеть для получения особых таблеток либо у сочувствующих им врачей, либо у дилеров за границей, предпочитая потихоньку уйти из жизни рядом с любимыми, чем ждать еще несколько дней, возможно, болезненного несчастного случая. Это был довольно сложный вопрос – журнал Нины как раз освещал эту тенденцию, – поскольку эти коротконитные казались здоровыми, их действия все еще считались незаконными. «Но разве они не имеют тех же прав, что и смертельно больные? – размышляла Мора. – Разве нет у них права поступить по-своему, воспользоваться своей свободой в последний час жизни?»

Мора решила не возвращаться на сайт и не проводить повторное измерение нити, чтобы узнать более точный срок предначертанного ей ухода.

Она знала достаточно.

И то единственное, чего она не знала, терзало ее с утра до вечера, но она изо всех сил гнала от себя этот вопрос. Он все равно возникал, то чаще, то реже.

Когда она позволяла себе поддаться тягостным мыслям, то намеренно воображала конец, который ей наверняка не грозит.

Нападение акулы. Нераскрывшийся парашют. По крайней мере, эти варианты она точно могла исключить.

И разве не было в этом утешения?

Ядовитая змея. Удар молнии. Голод. Это все из области невероятного. И все же смерть Хэнка, застреленного во время протеста, казалась невероятно редкой. Скажи кто-нибудь Хэнку год назад, что он погибнет на митинге коротконитных, он бы даже не понял, о чем речь. Кто бы мог предположить, что в него выстрелит женщина, целящаяся в коррумпированного политика, стоящего у него за спиной?

«Или, возможно, было очевидно, – наконец поняла Мора, – что он умрет так же, как жил, согласно своей клятве: спасая жизни других, даже тех, кто казался недостойным».

Когда Мора приехала в школу в воскресенье вечером, Челси сидела на ступеньках у входа, вяло покуривая сигарету и потея от летней жары, которая едва спадала после заката. До начала встречи оставалось еще несколько минут, поэтому Мора села с ней рядом.

Челси предложила ей сигарету.

– Вы курите?

– Пробовала несколько раз, в колледже, – сказала Мора. – Конечно, травку…

Челси рассмеялась и затянулась еще раз.

– Знаете, если бы док был сейчас здесь, он бы, наверное, накричал на меня за то, что я не бросила курить, – сказала она. – Но иногда кажется, что единственное, что есть хорошего в короткой нитке, – это то, что я снова могу курить. Что бы меня ни настигло, оно уже пришло, будь то рак легких или что-то другое.

На предыдущих встречах, еще в апреле, Мора смотрела на Челси и удивлялась ей, естественным оранжевым оттенкам ее волос, сочетающимся с ее неестественно оранжевым загаром. Мора поразилась, что, даже получив короткую нить, Челси продолжала наносить раз в две недели искусственный загар. Но здесь, на крыльце, наблюдая за тем, как Челси делает последние затяжки сигаретой, Мора вдруг восхитилась ее постоянством. Ну и что, что у нее короткая нить? Она жила своей жизнью, несмотря ни на что. Она хотела ходить загорелой в любое время года.

– Ты уточнила свое время? – спросила Челси. – На новом сайте?

Мора покачала головой.

– Наверное, это правильно, – вздохнула Челси. – Намного легче чокнуться, когда получаешь конкретный ответ. По крайней мере, Хэнк в то утро не проснулся с мыслью: «Ну вот, возможно, сегодня мой последний день».

Челси бросила окурок на землю, затушила светящийся кончик каблуком сандалии и медленно встала.

– Ну что, пойдем?

Когда женщины вошли в класс, остальные члены группы уже разговаривали.

– Он должен был рассказать нам правду о своей нити, – говорила Леа. Это была первая встреча группы после похорон Хэнка.

– Доктор Сингх произнесла хорошую прощальную речь, – заметил Террелл. – Сказала, что Хэнк вдохновил ее присоединиться к организации «Врачи без границ». Сомневаюсь, что кто-то из моих бывших был бы так добр.

– Они узнали что-нибудь еще о стрелке? – спросил Шон.

– Похоже, она целилась в Роллинза, – сказал Бен. – Так что, вероятно, массового убийства не планировалось.

– Только одно можно сказать наверняка, – добавил Нихал. – Ее нить почти закончилась.

Челси громко застонала.

– Она убила нашего друга, и теперь обо всех коротконитных будут думать гораздо хуже.

«Но именно Энтони связал стрельбу с нитью убийцы, – подумала Мора, – это он предположил, что она решилась на убийство в ярости коротконитного». О стрелявшей было мало что известно, почти никаких подробностей. Ей было около сорока лет, не замужем, детей не было. Ни семья, ни друзья не выступили в ее защиту, как и не выразили огорчения.

Но стрельба, как и другие акты насилия до нее, несомненно, подпитает бессознательное предубеждение, которым уже пропитались столь многие, – Мора была в этом уверена. Что, если в следующий раз, встретив коротконитного, люди задумаются хотя бы на мгновение? Какие вопросы они зададут себе? Могу ли я доверять этому человеку? Памятуя обо всем, что ему пришлось вынести? Понимая пережитую им боль? И тревоги?

Разве коротконитные могут быть… нормальными?

Осень

ЭМИ

Осенью некоторые ученики не вернулись в школу.

Некоторые семьи забрали детей из частной школы, не имея возможности оправдать дополнительные расходы, когда короткая нить предвещала скорую потерю дохода. Несколько семей покинули Манхэттен, теперь остро осознавая, что жизнь коротка, и задаваясь вопросом, не лучше ли прожить последние годы за пределами города. Несколько человек вообще уехали из страны.

На самом деле к сентябрю, через полгода после появления первых нитей, «Таймс» собрала достаточно данных, чтобы выяснить, что очень небольшой, но статистически значимый процент американцев покинул страну после появления коробок. Многие из эмигрантов просто пересекли границу с Канадой, а некоторые отправились еще дальше на север, в Скандинавию, в самые счастливые, если судить по опросам, страны мира. Их не удержали даже опасения по поводу бесконечной зимы.

Эми подумывала о переезде давно, задолго до статей и исследований. Она мечтала найти новый дом там, где повседневная жизнь была бы чуть менее дорогой и чуть менее трудной. Но город всегда заставлял Эми передумать, затягивал ее обратно. На каждую крысу, проскочившую мимо ее ног, находился сад за забором, полный великолепных красок. На каждое ночное ограбление, показанное в новостях, приходилась прогулка в парке, где музыканты и певцы на каждом углу сочиняли новые мелодии. Кое-что не могли изменить даже нити.

Вот бы еще школа удерживала ее так же настойчиво, как город.

Еще в августе, через неделю после стрельбы на митинге конгрессмена, директор школы разослал по электронной почте всем сотрудникам письмо, в котором сожалел о продолжающемся насилии по всей стране и выражал соболезнования всем, кто пострадал от появления нитей.

«Я понимаю, что многие учителя вынуждены давать советы своим ученикам в этот сложный период нашей жизни, – написал директор. – Однако, учитывая все более опасный характер темы и последние достижения в возможностях измерения нитей, я советую всем преподавателям воздержаться от обсуждения нитей в своих классах предстоящей осенью».

Ассоциация родителей и учителей, очевидно, пришла к выводу, что такая деликатная тема должна обсуждаться только с родителями. Эми понимала проблемы, с которыми сталкиваются семьи, но она никогда не была согласна с новым правилом, вытесняющим учителей на второй план. Она считала, что у школы есть настоящая возможность принести пользу, не игнорируя нити, а добавив в учебный план книги о смерти и потерях, о сочувствии и предрассудках. Эми даже планировала создать программу переписки между своими учениками и местным домом престарелых, вдохновившись собственной перепиской с Б. Она надеялась, что общение с людьми, пережившими столько десятилетий в меняющемся мире, может быть полезно для тех, кто взрослеет в такие сложные времена, но боялась, что без упоминания о нитях разговоры будут бессмысленными.

Она изложила свои опасения директору школы, но безрезультатно.

– Есть ли у вас дети, мисс Уилсон? – спросил он ее.

– Нет, у меня нет, – ответила она.

– Тогда, как бы я ни восхищался вашим идеализмом, боюсь, вы не можете оценить чувства родителей. Знаете, каждый год я получаю два десятка звонков по поводу сексуального просвещения: одни говорят, что мы начинаем его слишком рано, другие – что слишком поздно, третьи – что содержание самого курса их не устраивает. Невозможно угодить всем. Но родители платят за обучение. Они должны решать, когда, где и как они будут обсуждать нити со своими детьми.

Директор помолчал.

– Когда вы станете матерью, я уверен, вы меня поймете.

Эми кивнула, оскорбленная, но не удивленная.

Через несколько недель администрация школы огласила списки классов на следующий год. Падение числа учащихся было шокирующим.

И вот всего через четыре дня после начала осеннего семестра первого учителя официально уволили.

Приехав утром в Академию Коннелли, Эми увидела группу коллег и нескольких недовольных родителей, уже собравшихся у кабинета директора.

– Это был очень трудный выбор, – сказал директор, пытаясь успокоить толпу. – Но мы должны соблюдать новый кодекс поведения, который был согласован в августе.

– Что случилось? – спросила Эми.

– Дело в Сьюзан Форд, – ответила другая учительница. – Очевидно, вчера она провела презентацию о нитях, что совершенно против правил. Сказала ученикам выпускного класса, что им не нужно бояться получить короткую нить и нельзя бояться коротконитных.

– Не вижу ничего плохого в ее словах, – сказала Эми.

– Да, но некоторые родители пришли в ярость. Это довольно щекотливая тема.

Когда миссис Форд мрачно вышла из кабинета директора, бесцеремонно выбросив коробку с плакатами в мусорное ведро, толпа возмутилась.

– Это просто смешно! – крикнул один из родителей. – Мы платим не за то, чтобы отправлять наших детей в школу с диктаторскими замашками! Мы должны поощрять дискуссии, а не замалчивать их.

– Совет школы и родительский комитет уже приняли решение, – сказал вышедший следом за миссис Форд директор. – Мы можем возобновить разговор на нашем собрании в следующем месяце.

Часы пробили восемь утра, и первые потоки учеников потянулись в здание, заставив недовольных нехотя разойтись, чтобы не тревожить детей. Две протестующие мамы взяли миссис Форд за руки, успокаивая ее, как будто она тоже была ребенком, а не взрослой женщиной.

Эми с грустью смотрела на мусорный бак у кабинета директора, на уголки смятых плакатов миссис Форд, которые высовывались из контейнера, тщетно пытаясь вырваться наружу.

МОРА

В воскресенье вечером Мора добиралась до школы, рассеянно пролистывая страницу социальной сети на экране телефона, пропуская пост за постом с плохими новостями. Она с трудом вынесла еще одну историю об успешной предвыборной кампании Энтони Роллинза и другую, о причинах, по которым такой-то миллиардер считает, что мы должны переселиться на Марс и оставить нити здесь, на Земле, но остановилась на необычном заголовке: «Сайт поддельных нитей закрыт, владелец арестован». Какой-то мужчина в Неваде, по-видимому, делал копии коротких нитей в своем гараже и продавал их в интернете. Прежде чем его удалось остановить, сотни людей приобрели эти поддельные нити, чтобы совершать жестокие розыгрыши, подменяя настоящие нити поддельными короткими. Как будто это худшая участь, которую только можно себе представить. Такие теперь шутки!

Море нестерпимо захотелось разбить свой телефон о тротуар.

Несколько членов группы обсуждали новости, как раз когда Мора входила в класс.

– Кто-нибудь видел историю о поддельных нитях? – спросил Нихал. – Парню действительно нечем было заняться?

– Сначала мы получили этот поганый список, в котором собирали информацию о длине нитей определенных людей, а теперь это? – жалобно спросил Карл.

– Не забудьте о новом законе об оружии, – добавил Террелл. – Раньше эта страна позволяла любому разгуливать со штурмовой винтовкой и никого не волновало, кто будет убит, а теперь, после долгих лет дебатов, правительство вдруг запрещает продавать огнестрел коротконитным?

– Честно говоря, все это меркнет по сравнению с тем, что рассказывал мне папа, – проговорила Челси. – Женщина из его конторы пытается отсудить полную опеку над своими детьми на том основании, что ее бывший муж – коротконитный. Полагаю, она выдумала какие-то неправдоподобные утверждения о его эмоциональной нестабильности или требует защитить детей от ненужных травм.

– О боже, – пробормотал Террелл.

– Ну, я надеюсь, что отец будет за них бороться, – сказал Бен. – Даже если им придется его потерять, по крайней мере, они будут знать, что он не хотел с ними расставаться.

– И я уверен, что будет еще больше протестов, если эта битва за опекунство перерастет в более серьезную проблему, – добавил Нихал.

– Разве вам всем это не надоело? – неожиданно воскликнула Мора. – Это нечестно, что нам приходится делать всю работу.

– Что вы имеете в виду? – спросил Шон.

– Такое ощущение, что мы постоянно оправдываемся. Доказываем, что мы не опасны и не сумасшедшие. Доказываем, что мы точно такие же люди, какими были всегда, до того, как здесь появились нити и все стали смотреть на нас как на изгоев, – сказала Мора, ее голос срывался от разочарования. – Мы все были на протестах. Мы знаем, каково это. Почему мы должны нести ответственность за перемены? Разве у коротконитных и так не хватает забот? Почему против несправедливости боремся только мы?

Когда Мора вернулась вечером домой, она сразу почувствовала исходившее от Нины беспокойство.

– Все прошло нормально? – спросила Нина.

– Да, просто устала, – ответила Мора. – Это были долгие шесть месяцев.

– Хочешь что-нибудь мне рассказать?

Мора вздохнула.

– Ты знаешь, что я чувствовала… казалось, что передо мной закрываются двери… и чувствовала, что застряла на работе, а теперь и новости становятся все хуже, а люди поступают совершенно омерзительно, и я думаю, может быть, мне стоит все же потратить оставшееся мне время на борьбу с этим кошмаром, а не отсиживаться в офисе, – сказала Мора. – Но даже то, что меня заставляют бороться за себя снова и снова, похоже на… ловушку.

– Мне очень жаль, – ответила Нина, ее лицо сжалось от боли. – Могу я тебе чем-нибудь помочь?

Мора закрыла глаза и вздохнула.

– Полежишь рядом со мной, пока я засыпаю?

Женщины бесшумно легли в постель, и несколько минут прошли в тишине, а потом Нина повернулась к Море и прошептала:

– Давай куда-нибудь отправимся?

Мора с удивлением открыла глаза.

– Я и не знала, что ты ночная птица.

– Не сейчас, – улыбнулась Нина. – Но скоро. Куда-нибудь далеко. Туда, где никто из нас не был.

Мора удивилась еще больше.

– Ты это серьезно?

– Если ты чувствуешь себя в ловушке, – сказала Нина, – то, возможно, нам пора из нее выбираться.

– Звучит здорово, но… можем ли мы себе это позволить? – спросила Мора.

– Мы почти никогда не выезжаем из Нью-Йорка, можно себя и побаловать. Хоть раз. Мы давно это заслужили. Особенно если это так важно.

– Ладно, – решила вступить в игру Мора. – И куда мы отправимся?

– Не знаю, куда угодно! Может быть, куда-нибудь в романтическое местечко, например во Франции или Италии.

– Ну, в колледже я год изучала итальянский язык, который мне так и не пригодился… – заметила Мора. Но потом замолчала. – Столько сложностей – и все из-за меня? Не надо.

– Ты шутишь? Ты же знаешь, как я люблю планировать. Мечтаю выбирать интересные маршруты путешествий.

Мора рассмеялась.

– Я просто имела в виду… Я знаю, что иногда все кажется таким мрачным, но… со мной все будет хорошо.

– Я в этом не сомневаюсь, – сказала Нина. – Ты очень сильная, сильнее всех на свете.

Мора легонько поцеловала Нину в лоб.

– Хорошо, – произнесла она. – Подумаем утром.

Мора упала щекой в подушку, и все мрачные события дня – мужчина, продающий фальшивые нити, женщина, подавшая в суд на своего мужа, – отошли на второй план. Вместо этого она стала думать о плакате, обнаруженном в школе: его края торчали из мусорного бака, который не успели опустошить. Мора заметила его, когда шла с вечерней встречи, и незаметно взяла его из урны.

На плакате были помятые фотографии известных личностей, безвременно ушедших из жизни: Селена Кинтанилья[18], Коби Брайант[19], принцесса Диана, Чедвик Боузман[20]. В верхней части было написано: «Жизнь любой длины может быть исполнена смысла».

Мора не знала, кто и зачем сделал этот плакат, но, держа его в руках, она чувствовала себя не такой одинокой. Кто-то был на ее стороне. Кто-то видел ценность в ее жизни, в жизни всех коротконитных. Возможно, она была не единственной, кто боролся.

Именно тогда, в последние секунды перед тем, как провалиться в сон, Мора решила, куда она хочет отправиться.

Она вспомнила фотографии, которые видела на уроках итальянского языка. Каналы, гондолы, ослепительные маски.

Ужасные предупреждения о том, что город тонет, звучали из года в год.

Все против него, вода постоянно поднимается. «А город стоит, – подумала Мора. – Потому что боец».

ХАВЬЕР

Хави надеялся увидеть драку.

Сентябрьские первичные дебаты рекламировались как матч-реванш между сеющим распри Энтони Роллинзом, чья агрессивная борьба с коротконитными в одночасье сделала его знаменитым, и эмоциональным оратором Уэсом Джонсоном, чья речь на первых дебатах тронула многих, но не смогла удержать Роллинза. Хави ждал, что Джонсон каким-то образом вырвется вперед, но не мог предугадать, какие следующие шаги предпримут оба кандидата.

Джек гостил у отца, поэтому Хави был один в их квартире, включив трансляцию дебатов на своем ноутбуке.

– Я хотел бы воспользоваться своим вступительным словом, чтобы ответить на слухи, которые ходят вокруг моей кампании с июня, – начал сенатор Джонсон.

И произнес следующее:

– Мне не стыдно сказать, что я получил короткую нить.

Джонсон продолжал говорить под ропот в толпе и к удивлению Хавьера.

– Некоторые будут использовать этот факт, чтобы поставить под сомнение мое соответствие должности, – сказал он. – Я хотел бы напомнить им, что восемь наших президентов умерли во время пребывания на посту, включая некоторых из лучших лидеров, которых когда-либо видел наш мир. Именно в их честь я продолжаю свою кампанию.

Сенатор сделал небольшую паузу и перевел дыхание.

– Я также хотел бы обратиться непосредственно к моим братьям и сестрам с короткими нитями, которые слушают меня сегодня. Великий американский писатель Ральф Уолдо Эмерсон[21] писал: «Дело не в продолжительности жизни, а в ее глубине. Вам не нужна долгая жизнь, чтобы оказать влияние на этот мир. Вам просто нужно желание это сделать».

Восторженные возгласы зрителей отозвались в душе Хавьера. Впервые с тех пор, как он согласился поменяться с Джеком, он почувствовал уверенность в том, что сделал правильный выбор. Он окажет свое влияние на мир. У него было желание, как сказал Джонсон, а нить Джека проложит путь.

Ведущий обратился к конгрессмену Роллинзу, и Хави нахмурился при виде дяди Джека, его волосы были жестко разделены и блестели под светом софитов, фальшивая ухмылка была высечена на гладковыбритом лице. На митинге Энтони в Нью-Йорке был убит человек, и это, казалось, почти его не тронуло.

– Ну, прежде всего, я хотел бы поаплодировать сенатору Джонсону за мужество и… уязвимость, которые он проявил сегодня вечером, – сказал Энтони. – Я знаю, что некоторые критикуют мою реакцию на недавние случаи насилия в нашей стране и считают, что я поступаю несправедливо по отношению к коротконитным. Но это не вопрос справедливости, это вопрос национальной безопасности. Будучи сам объектом нападения, которое, к счастью, не увенчалось успехом, я сделаю все необходимое, чтобы сохранить Америку в безопасности. Поскольку наши возможности измерения нитей становятся все более точными, эта задача становится все более актуальной. Но те, кто утверждает, что я не испытываю никакой симпатии к коротконитным, ошибаются. Мой племянник – младший лейтенант армии США, и я горжусь тем, что являюсь его дядей. У него тоже короткая нить. Когда я стану президентом, я буду руководить не только с силой человека, который защитит нашу нацию, но и с состраданием человека, который почувствовал трагедию нитей в собственной семье.

Пока зрители аплодировали Роллинзу, ошеломленный Хавьер сидел на своей кровати и его приподнятое настроение от речи Джонсона улетучивалось.

Дядя Джека использовал короткую нить Джека – которая на самом деле была короткой нитью Хави – ради политической выгоды.

Хави стало плохо. Его личное несчастье могло привести к власти этого жадного, эгоистичного человека.

Знал ли Джек о плане Энтони?

В последнее время Джек почти не упоминал о своих тете и дяде, но Хави знал, что он наконец-то начал рассказывать своей семье о своей короткой нити, и Хави предполагал, что именно по этой причине Джек все больше времени проводил, мрачно сидя на диване, потягивая пиво и вяло поедая чипсы. Очевидно, он поделился новостями с Энтони. Но знал ли Джек, что дядя собирается использовать его как чертову пешку на телевидении?

Хавьер был слишком зол, чтобы дальше смотреть дебаты, поэтому он закрыл ноутбук, натянул кроссовки и отправился на пробежку. Не останавливаясь, он добрался до Джорджтауна, где, усталый и запыхавшийся, упал на ступеньки у часовни Долгрена.

Хави смотрел на студентов, которые разговаривали, читали учебники и флиртовали на лужайках вокруг него; кампус из красного кирпича гудел, наполненный энергией ранней осени, которую можно ощутить только в школе. Многие колледжи, очевидно, удвоили число консультантов в кампусе на следующий год, чтобы помочь студентам пережить двадцать второй день рождения. Хави слышал, что многие старшекурсники поклялись не открывать свои коробки, когда те придут, хештег #НеОткрывай стал ненадолго трендом в интернете. «Но это легче сказать, чем сделать», – думал Хави. Даже после четырех лет тренировок Хави знал, что невозможно точно предсказать, как он отреагирует в стрессовой ситуации. Неважно, насколько целеустремленными могут чувствовать себя эти ребята из колледжа, настоящим испытанием будет встреча лицом к лицу с коробкой.

Хави вытер пот с подбородка, затем повернулся, чтобы посмотреть на маленькую часовню позади, щурясь в отблесках заката.

Ему было немного неловко от мысли, что он все лето не ходил на мессу. Когда он рос, родители приводили его в церковь каждое воскресенье, и мама подсовывала ему леденцы, чтобы он не ерзал на скамье. В академии он по-прежнему посещал большинство главных праздничных служб, но постепенно стал о них забывать.

Очевидно, что нити привели к возрождению веры у таких же, как он сам, забывших о церкви. Хави вспомнил, что видел многочисленные сообщения в новостях о том, что за несколько месяцев после прибытия коробок количество верующих во всех религиях увеличилось; все это сопровождалось фотографиями переполненных церквей и синагог. Его родители даже отмечали, что в церкви на службах бывало тесно, что было отрадно видеть после стольких лет сокращения паствы.

Детство Хави прошло под знаком религии. Он понимал, почему сейчас люди идут в церковь, обращаются к священникам за помощью. Для многих нити были либо доказательством предопределенности, либо еще одним напоминанием о воле случая в жизни, о неравенстве удачи. Но, конечно, хаос не казался таким хаотичным, если вы верили, что это часть Божьего плана.

И все же Хави не был убежден, что существует какой-то план, и хотел верить, что люди обладают большей властью, чем просто машины на трассе, собранные Богом. Но он не мог отрицать утешения, которое приходило с верой, тайного облегчения в кабинке исповедальни, отпущения грехов священником. Сейчас Хави размышлял, стоит ли ему признаться в подмене, в той лжи, которую он разделил с Джеком. Возможно, это облегчило бы его совесть. Но, по правде говоря, Хави гораздо больше беспокоился о возможном наказании на земле, чем о последствиях на небесах. Военная дисциплина была слишком строгой, а стандарты, как известно, не отличались щепетильностью. Хави до сих пор помнил, как на третий месяц обучения в академии семеро курсантов были отчислены за списывание, и сам видел, как парень в соседней комнате общежития стыдливо собирал свои вещи.

Хавьер вздохнул и медленно встал, осматривая деревянную дверь в часовню. Его ноги все еще дрожали от бега по мощеным улицам. Как бы он ни тренировался, какими бы крепкими ни были его мышцы, его силы не были бесконечны.

«Бог никогда не дает нам больше, чем мы можем вынести», – часто повторяла мама Хави.

Вот что бы она сказала сейчас, если бы Хави рассказал родителям правду о своей нити? Что Хави достаточно силен, чтобы справиться с этим? Что они все справятся?

Хави вдруг почувствовал, что ему необходимо протянуть руку и потянуть за дверь, и с удивлением обнаружил, что она не заперта. Он вошел в часовню, когда последние лучи солнечного света пробивались сквозь высокие синие и малиново-красные стекла витражей над алтарем. Ему не хотелось заходить далеко внутрь, и он задержался в задней части, возле стеллажа со свечами, размышляя, имеет ли право находиться здесь, учитывая его нынешние чувства.

Он злился на Бога. Конечно, злился. Разве не Бог дал ему его короткую нить?

Одинокая монахиня появилась за спиной Хавьера, кивнула ему и натянуто улыбнулась, проходя мимо, а потом села на стул в ряду неподалеку. Полоски морщин на загорелой коже, «гусиные лапки» у глаз, очки, сползшие на нос, – почти все в этой женщине напомнило Хави его бабушку, которая жила с семьей Хавьера, когда он был совсем маленьким, но из-за раннего ухода из жизни Хави запомнил ее только по фотографии, стоявшей на тумбочке его матери.

«Это твоя бабушка», – говорила его мать, держа фотографию перед ним, отчаянно желая, чтобы ее сын вспомнил то, что происходило, когда он был еще слишком мал, чтобы запоминать.

«Она жила здесь, с нами, но теперь она на небесах, с Богом, – объясняла мама Хави. – А это значит, что когда-нибудь мы увидим ее снова».

Хави прислонился к стене спиной, глаза защипало.

Он знал, что у других религий есть свои теории о загробной жизни; вера в перерождение, в кармическое воздаяние и второй шанс казалась ему особенно привлекательной альтернативой, но Хави всегда находил рай, как и акт исповеди, удивительным утешением. Умирать, конечно, по-прежнему было страшно, но гораздо менее страшно с верой в то, что есть что-то за пределами этого мира. Конец его жизни не должен был быть концом, если он был началом чего-то другого, чего-то вечного. Его отец, мать и бабушка в это верили. Возможно, когда Хави ушел из дома, перестал ходить на мессу, когда его вместо этого окружили солдаты, он забыл, что тоже верил.

Хави вдруг мучительно захотелось увидеть родителей, гораздо сильнее, чем в годы учебы в академии, когда он был занят достижением целей, стремлением к идеалам и всем делился с лучшим другом, который направлял его. Он только что наблюдал, как Энтони Роллинз превратил его короткую нить в какую-то коварную политическую уловку, используя судьбу Хавьера как безымянный реквизит в его кампании страха и ненависти, и Хави никогда не чувствовал себя таким одиноким.

Он уставился на заднюю часть монашеского одеяния, когда монахиня склонила голову в поклоне, и, даже не задумываясь, повернулся к маленькому алтарю рядом с ним, украшенному несколькими слабо горящими свечами, и опустился на колени.

Сцепив пальцы, он понял, что не молился уже довольно давно, с тех пор как пришли коробки. В последний раз, когда Хави молился, он попросил длинную нить.

– Боже, – тихо сказал Хави, – я знаю, что уже слишком поздно что-то менять, но мне нужно знать, что с моей семьей все будет хорошо. Что ты проведешь моих родителей через это… – Он почувствовал, как дрожит его голос, отягощенный отчаянием. – Пожалуйста, помоги им, Боже. Дай им силы выдержать.

Хави еще сильнее осел на холодный пол.

– Пожалуйста, дай и мне силы, – сказал он.

Пальцы начало покалывать, ноги подогнулись. Хави поспешно вытер рукавом переносицу, несмотря на то что единственным возможным свидетелем его слез была пожилая монахиня, сидевшая к нему спиной.

– И пожалуйста, помоги другим коротконитным, – умолял он. – Не позволяй миру сойти с ума.

Он слышал, как монахиня поднялась на ноги, опираясь на спинку стула. Хави крепко закрыл глаза.

– И пожалуйста, пожалуйста, когда придет время, пусть моя абуэла[22] ждет меня. И все остальные родственники, которых я знал, и все те, кого я так и не узнал, пожалуйста, пусть они будут там, – попросил Хави. – Чтобы я был там не один.

Он замолчал, собираясь с мыслями перед янтарным отблеском пламени. Спустя несколько минут Хави встал с пола и молча вышел из часовни.

Небо уже начало темнеть, и на окраине кампуса Хави прошел мимо освещенного окна на первом этаже, где несколько десятков студентов собрались в общей комнате, чтобы посмотреть вечерние дебаты, которые только что подошли к концу. Хави остановился у открытого окна, когда на экране появился Уэс Джонсон, чтобы выступить с заключительным словом.

– Если бы я мог вернуться в март, возможно, я бы посоветовал всем не смотреть… – сказал Джонсон. – Но мы не можем вернуться. Мы должны принять, что эти нити – часть жизни. Но мы не должны мириться с тем, что происходит сейчас. Я слышу истории о том, как люди теряют работу, теряют медицинскую страховку, теряют кредиты, – и все это из-за нитей. И я не готов просто подчиняться требованиям правительства и молчать. Я вижу, что делают конгрессмен Роллинз и наша нынешняя администрация: заставляют представителей определенных профессий смотреть на свои нити, когда те решили этого не делать, ставят под сомнение способность людей служить своей стране и относятся к людям по-разному на основании случайности судьбы. Но я верю в свободу выбора. Я верю в равенство. Борцы за гражданские права, борцы за права женщин, борцы за права гомосексуалистов – все они ведут борьбу на протяжении многих поколений. И хотя те из нас, у кого короткие нити, возможно, не так многочисленны, как перечисленные сообщества, мы существуем. И мы тоже не прекратим борьбу.

МОРА

Было девять вечера, и Мора была одна. Кандидаты в президенты закончили заключительные речи и махали руками, уходя со сцены, а Нина задержалась на работе, чтобы помочь с освещением дебатов. Мора потянулась к телефону.

«Хочешь выпить?» – написала она Бену.

К девяти тридцати они сидели за темной деревянной барной стойкой в тихом заведении.

Мора приехала на несколько минут позже, подкравшись к Бену, пока он рисовал свое видение бара на непрочной бумажной салфетке.

– Я и забыла, как хорошо ты рисуешь! – Мора улыбнулась, рассматривая его крошечный набросок, как будто он был выставлен в галерее. Затем она жестом попросила бармена принести ей пиво.

– Ты действительно думаешь, что у Роллинза есть племянник-коротконитный? – спросила Мора. – Не верю, что он мог бы выдумать нечто подобное.

– Возможно, в те времена, когда еще не было фактчекеров, он бы попытался, – засмеялся Бен. – Но не в наши дни.

– По крайней мере, АСЗГС[23] подал иск против дерьмовой Инициативы ОБПС, так что, возможно, случится что-то хорошее. Плюс Джонсон все еще участвует в гонке. Хотя я не могу поверить, что его так достали, что ему пришлось выйти и сказать о своей нити, как кандидату-гею, которого заставляют признаться в сексуальной ориентации, – сказала Мора. – Люди догадываются, что его нить заканчивается в возрасте пятидесяти лет, так что теперь он официально коротконитный.

Бен медленно кивнул.

– Это странно, потому что я бы точно никому не пожелал короткой нити, – сказал он, – но мне кажется… Может быть, в душе я надеялся, что слухи правдивы? Что кто-то на этой сцене может быть… одним из нас.

Мора засунула руки в передний карман своей потрепанной толстовки и с любопытством наклонила голову.

– Ты с кем-нибудь встречаешься?

Бен чуть не поперхнулся пивом.

– Вот это резкий поворот. К тому же я думал, что ты лесбиянка. – Он улыбнулся.

– То есть мне нельзя и поинтересоваться? – поддразнила его Мора. – Но дело в другом. Ты сам сказал, что Уэс Джонсон – «один из нас». Это же широчайшая тема для дискуссии, понимаешь? Должны ли люди вроде нас встречаться с теми, которые таковыми не являются?

– Ну, честно говоря, я встречался с одной девушкой, как раз когда появились нити. Но мы расстались.

– Что случилось?

Бен уставился на горлышко своей пивной бутылки, осторожно покручивая его двумя пальцами.

– Она открыла мою коробку, – сказал он, произнося слова уверенно и обдуманно. – До того как я решил, хочу ли открыть ее сам. А потом она порвала со мной, увидев мою короткую нить.

– Вот дерьмо, – Мора была потрясена. – Сочувствую.

– Спасибо, – тихо ответил Бен.

– Почему ты не поговорил об этом с группой? – спросила Мора.

– Наверное, я просто хотел жить дальше, – сказал Бен. – И я это пережил, правда. Я простил ее за то, что она порвала со мной. Понимаю, что не каждый смог бы выстоять в таких сложных обстоятельствах, поэтому я не могу злиться на нее за это. Но, наверное, теперь мне кажется, что следующая девушка и следующая за ней тоже не найдут меня подходящей кандидатурой. Возможно, именно поэтому я даже не пробовал ни с кем встречаться после разрыва.

Мора знала, что нить Бена длиннее, чем ее собственная, но ей все равно стало его жаль. Он всего лишь хотел, чтобы кто-нибудь сказал ему то, что сказала ей Нина: «Я никогда тебя не оставлю».

Мора откинулась на спинку табурета, приложив к щеке холодную стеклянную бутылку пива. На соседнем высоком табурете кто-то оставил газету, и она протянула ее Бену.

– Ты это видел? – спросила Мора, указывая на заголовок на первой странице. Это была вчерашняя передовица, в которой рассказывалось о распространении новых «сохраняющих разум» компаний, занимающихся закачкой данных. Ученые надеялись в скором времени найти способ сканирования человеческого мозга и перемещения данных в компьютер для вечного хранения. Все что угодно в попытке удовлетворить всплеск интереса среди коротконитных, желающих продлить свою жизнь в этом или следующем поколении.

Бен пробежал глазами страницу в руках Моры. «Никогда еще не было такой подходящей почвы для этих исследований, – говорил один из основателей новых компаний. – Раньше мало кто осознавал, что наше время ограничено, а теперь, конечно, все могут узнать конкретный отпущенный срок. Но если мы сможем найти технологическое решение, то, вероятно, значимость нитей упадет. Мы сможем предложить человечеству выход из временных рамок, которые в настоящее время диктуются физическим телом, вашей нитью».

В статье приводились интервью, взятые у двух жаждущих сохранить разум в компьютерной среде, каждый из которых подходил к концу своего пути: ученого, мечтающего увидеть далекое будущее, и пятидесятипятилетней матери, готовой оставить свою дочь сейчас в надежде однажды вернуться, чтобы встретиться со своими внуками.

«Наука развивается удивительно быстро, когда речь заходит о нитях, – заявил один из кандидатов. – Мы уже сузили наши прогнозы с нескольких лет до одного месяца. Кто сказал, что наука не может двигаться быстро в сфере компьютерного сканирования и сохранения мозга?»

– Исследования в этой области ведутся уже давно, – сказал Бен. – Некоторые компании предлагают заморозить ваше тело в криокамере. Я полагаю, эти люди хотят вообще убрать вопрос тела. – Он помолчал. – Наверное, это для меня.

– Я просто хотела убедиться, что ты не планируешь втайне оцифровать свой мозг и оставить меня одну в группе, – улыбнулась Мора.

– Слушай, это прекрасная мечта, – ответил Бен. – Но сейчас она нам ничем не поможет.

– Это просто безумие! В нашем распоряжении столько разных технологий, и еще больше появляется на свет. Множество блестящих умов нацелено на решение проблемы, если это решение вообще возможно найти. Но огромной части населения Земли все это недоступно, – сказала Мора. – Моя подруга, Нина, как раз работала над статьей о людях, живущих в местах, где нет интернета. Нет веб-сайтов для измерения нитей, нет возможности узнать, что происходит в других странах.

– Ты хочешь сказать, что есть целые сообщества, где никто не знает, что на самом деле означает длина их нити? – уточнил Бен.

– Они могут проводить простые сравнения, смотреть, чья нить самая длинная, – сказала Мора. – И очевидно, некоторые группы формируют собственные импровизированные наборы данных, например записывают возраст, в котором кто-то умирает, а затем используют нить этого человека в качестве эталона. Люди умеют приспосабливаться, верно? Но есть много тех, которые не делают даже этого. Они просто… продолжают жить, как раньше.

Бен кивнул и отпил пива.

– Как Нина пережила все это?

Мора молча вернулась мыслями к их жаркому спору о том, как Нина утопала в интернет-форумах, задумалась и об их безмолвном согласии не иметь детей. Перебрала в памяти все те случаи, когда Нина говорила «Я люблю тебя» – после появления нитей.

– Конечно, у нас было несколько трудных моментов, но… она ни разу не дрогнула, когда речь шла о нас, – сказала Мора. – Она даже спланировала нам поездку в следующем месяце. В Венецию.

– Ух ты, здорово, – улыбнулся Бен.

– Мне кажется, нам просто нужно поехать туда, где мы раньше не бывали. Выбраться из нашей квартиры и устроить себе небольшое приключение. Как сказал сегодня Уэс Джонсон, мы не можем вернуться. Но, по крайней мере, мы можем куда-нибудь поехать.

ЭНТОНИ

Энтони был весьма доволен сентябрьскими дебатами: избиратели положительно отнеслись к его рассказу о Джеке и крайне отрицательно – к признанию Джонсона.

Он усмехнулся, глядя на главный заголовок дня: «Поддержка Джонсона после заявления о короткой нити падает».

«Конечно, мне жаль сенатора Джонсона, – говорил анонимный избиратель, – но я не хотел бы избрать того, кто не может взять на себя обязательства на полный срок».

«Я действительно восхищаюсь талантами Джонсона, – сказал другой, – но я беспокоюсь, что если во главе нашей страны будет стоять коротконитный, то другие страны решат, что мы слабы. Особенно если президентом будет тот, кто даже не хочет сказать точно, сколько лет ему осталось».

Третий избиратель сформулировал позицию наиболее прямолинейно: «Сочувствие не принесет вам поддержки. Нужна сила. И мы видели это на примере конгрессмена Роллинза».

Даже сейчас стрельба на августовском митинге сказывалась на кампании Энтони только положительно, а его считали образцом стойкости. После инцидента поднялась огромная волна слухов, высказывались предложения о мотиве нападения, коротконитные и их защитники отчаянно искали объяснение, пытаясь не сваливать все на длину нити. Но большинство теорий быстро испарилось во многом из-за того, что женщина-стрелок не проронила ни слова.

Именно поэтому Энтони никак не ожидал экстренного совещания, созванного менеджером его избирательной кампании и главой отдела исследований общественного мнения.

– Мы кое-что обнаружили, – сказали они. – О стрелке.

Один из мужчин положил перед Энтони папку с документами: два свидетельства о рождении, одно свидетельство о смерти и копию отсканированной статьи из газеты колледжа, в котором учился Энтони. В статье говорилось о ночи, когда в студенческом братстве погиб парень.

– Но у них разные фамилии, – сказал Энтони. – Вы хотите сказать, что стрелявшая женщина и этот мальчик были родственниками?

– Очевидно, он был ее сводным братом.

Черт.

Энтони думал, что та ночь осталась позади. В конце концов, это было три десятилетия назад.

– Дайте подумать, – сказал Энтони, внимательно читая отсканированную статью. Конечно, Энтони помнил этого мальчика. Он был одним из немногих, кого набирали в братство Энтони просто ради забавы, втягивая в процесс посвящения без реальных перспектив стать членом братства. И все же, как вспоминал Энтони, новички всегда верили, что их приглашают искренне, без подвоха. И это было смешнее всего.

Энтони в то время был президентом братства, но он не выбирал новичков. Этим занимался «мастер». Энтони не мог точно вспомнить, почему в тот год привели именно того парня, хотя обычно кандидатов отбирали из бедных детей, получавших гранты Пелла или другую государственную помощь, мальчиков, которые никогда не могли позволить себе членские взносы, которые и мечтать не могли о том, чтобы сравняться с сыновьями промышленных магнатов.

Воспоминания Энтони о той ночи были скупыми, разрозненными и неровными, как осколки разбитого стекла. Он помнил, что кто-то пинал грязные кроссовки того мальчика, пытаясь разбудить его. Он помнил, что кто-то другой, осознав случившееся, наблевал себе на новенькие мокасины. Он вспомнил затылок мальчика, копну густых темных волос, к счастью повернутую к Энтони затылком, когда тот неподвижно лежал на полу. Он вспомнил острую, колющую панику, от которой у него закружилась голова и перехватило дыхание.

Но Энтони не помнил почти ничего из того, что произошло потом, когда отцы членов братства – в том числе и отец Энтони – посреди ночи примчалась в университетский кампус и просидели в кабинете президента колледжа почти два часа, прежде чем позвонить в местную полицию.

Было решено, что мальчик просто был гостем на вечеринке. Он выпил слишком много, по собственной воле. Причиной смерти стало алкогольное отравление, и смерть была признана несчастным случаем.

Как президент братства, Энтони был призван сделать публичное заявление с помощью адвоката своей семьи, оплакивая трагическую гибель и выражая соболезнования. Все говорили, что он выглядит как настоящий лидер, человек, который совершит великие дела.

И жизнь Энтони продолжилась, как раньше. Жизнь женщины-стрелка, очевидно, нет.

– Но она ничего не сказала? О своем… брате? – спросил Энтони.

– Она вообще ничего не сказал после ареста. Врачи полагают, что у нее может быть посттравматический синдром после убийства доктора.

– Тогда давайте оставим все как есть, – сказал Энтони. – Эту историю уже однажды похоронили.

После ухода коллег по избирательной кампании Энтони выпил два стакана виски, пытаясь успокоить нервы. Он решил не говорить Кэтрин. Она наверняка отреагирует слишком бурно.

«Тот парень мог уйти в любой момент», – напомнил себе Энтони. Так говорили тогда члены братства. Возможно, они требовали, чтобы он пил, даже кричали на него, и, может быть, даже несколько самых настойчивых членов братства вливали спиртное в открытые рты новичков и, возможно, бросали в них какие-то тупые предметы (скорее всего, футбольные или баскетбольные мячи). Но дверь никогда не запирали. Выход всегда был открыт.

А теперь Энтони понял: было что-то еще. То, чего они не знали в то время. Новичок был коротконитным до того, как появилось такое понятие. И в ту ночь в братстве его нить подошла к концу. Если бы его не убил алкоголь, значит, убило бы что-то другое, верно?

Раз нить новичка была короткой – а она наверняка была короткой, – Энтони не был виноват. Он не мог думать об этом иначе. Он не мог допустить мысли о том, что существует какая-то особая причина, по которой у того парня оказалась короткая нить. Энтони, конечно, верил в Бога, но он не мог позволить себе поверить, что Бог предвидел будущее, предвидел, что Энтони и члены его братства заманивали мальчика в свою среду, притворялись, что у него есть шанс, издевались над ним, пока он не напивался до такой степени, что едва мог стоять на ногах.

И Энтони позволил себе забыть о погибшем – скотч просачивался в его кровь, его внимание рассеивалось, мозг перестал работать четко. Он налил себе последний бокал – на ночь.

Утром его жизнь пойдет своим чередом.

Дорогая Э.,

в колледже я знал одного парня, который устроился на работу в инвестиционный банк, и он так переживал, что в конце концов возненавидит эту работу, но останется здесь ради денег, что установил на своем телефоне оповещение, чтобы каждый год в свой день рождения отправлять себе одно и то же сообщение: «Сядь и спроси себя: ты счастлив?»

Мы не общались уже несколько лет, но вчера был его тридцатый день рождения, и мне интересно, задавал ли он себе тот же вопрос? «Счастлив ли я?» Мне кажется, нас воспитывают в убеждении, что счастье – это то, что нам обещано. Что мы все заслуживаем счастья. Именно поэтому нам так трудно принять то, что происходит с некоторыми из нас. Потому что мы должны быть счастливы. Но к каждому из нас вдруг явилась эта коробка, в которой говорится, что мы не получим такого же счастливого конца, как люди, мимо которых мы проходим на улице, в кино, в продуктовом магазине. Они могут продолжать жить, а мы нет, и для этого нет никаких особых причин.

А теперь правительство и другие только ухудшают ситуацию, соглашаясь с тем, что мы заслуживаем меньшего, чем все остальные. Многие из моих друзей длиннонитных не писали и не звонили мне уже очень давно. Я думаю, что, возможно, длиннонитные чувствуют потребность отмежеваться от нас, отнести нас к другой категории, чем они сами, потому что их тоже воспитывали в убеждении, что они заслуживают счастья. И теперь они хотят наслаждаться этим счастьем с удобного расстояния, где им не нужно чувствовать себя виноватыми всякий раз, когда они смотрят на нас. Где наше невезение не может отразиться на них.

Все так, плюс тот факт, что им сказали бояться нас. Дикие, несдержанные коротконитные.

Простите, что заваливаю вас такими печальными мыслями, но в прошлом месяце умер мой друг, и иногда кажется, что все вокруг катится под откос, и, хотя я вступил в группу, где меня поощряют высказывать подобные мысли вслух, мне кажется, что проще высказаться в письме.

Б.

ЭМИ

Эми получила последнее письмо неделю назад. Перечитала его уже десятки раз, но не знала, что написать в ответ.

Опустив на колени газету, она сидела на диване в учительской и думала о том, что Б. прав. Между длиннонитными и коротконитными разверзлась пропасть, которую удалось преодолеть лишь немногим вроде Нины и Моры.

Эми впервые задумалась о том, что, ответив на первое письмо весной, совершила ошибку. Тогда она знала или по крайней мере подозревала, что у адресата короткая нить. А теперь их обмен мнениями стал более личным, более откровенным. Как Эми могла быть уверена, что высказывается верно? Или, не дай бог, пишет что-то не то?

Она в который раз перечитывала письмо, и вдруг ее осенило. Она все это делала.

Все, о чем написал Б.

Строила догадки о коротконитных. Ходила вокруг них на цыпочках. Размышляла, не слишком ли многое вкладывает она в эту дружбу по переписке, не слишком ли все усложнилось. Опасалась, что из-за этих нитей коротконитные были более хрупкими, уязвимыми, другими.

Письмо лежало в ее сумочке и все еще ожидало ответа, когда Эми встретилась с Ниной на прогулке в Вест-Виллидж, до их отъезда с Морой в путешествие.

Сестры прогуливались по парку Вашингтон-сквер, который в этот теплый вечер заполонили скейтбордисты и любители выгуливать собак, семьи и влюбленные, а также к ним присоединились как минимум два наркодилера в противоположных углах парка – их были рады видеть и длиннонитные, желающие что-нибудь отпраздновать, и коротконитные, ищущие спасения.

Эми и Нина прошли под массивной мраморной аркой у входа в парк, где кто-то написал краской из баллончика-распылителя: «Что, если бы у ВАС была короткая нить?»

Обычно Эми наслаждалась разными «что, если» – с этого начинались все ее мечты. Но на этот единственный вопрос она не могла ответить, как и не могла открыть свою коробку с нитью. Неважно, предскажет ли ей нить пятьдесят или девяносто лет жизни, она не хотела мириться с неким числом. Эми находила прибежище в фантазиях, в размышлениях о будущем. Точное число лет разрушило бы все. Прижало бы ее к земле. Ей было необходимо прожить жизнь, не зная о длине своей нити, как будто ее нить была бесконечной. Только так, и никак иначе.

И ей было трудно понять, как столько людей – Нина, Мора, ее друг по переписке – могли жить по-другому.

– Иногда я думаю обо всем, с чем вам с Морой приходится сталкиваться, – сказала Эми, – и не понимаю, как вы справляетесь.

Нина на мгновение задумалась.

– Наверное, я просто стараюсь помнить, что, как бы тяжело мне ни было, Море намного тяжелее. Вот почему я и решила устроить это путешествие.

– Ну, может быть, я не такая сильная, как вы, – вздохнула Эми.

– Потому что не открыла свою коробку?

– Нет, не только… – Эми подумала о письме, на которое так и не ответила. – Я вроде как обмениваюсь письмами с неизвестным коротконитным, и чем дальше, тем труднее мне становится писать, когда я знаю, что он переживает нечто настолько ужасное.

Нина растерянно взглянула на сестру.

– Кто «он»?

– Ну, дело в том, – нерешительно сказала Эми, – что на самом деле я не знаю. Мы не сообщили друг другу имен.

– Как это началось? Когда?

– Это началось в школе, – сказала Эми. Слишком странная история, чтобы объяснять подробно. – Еще весной. И я думала, что летом это пройдет, но каждую неделю, когда я заходила в свой класс проверить, как там дела, приходило новое письмо.

– Ты знаешь, сколько времени осталось этому человеку?

– Около четырнадцати лет, я думаю.

– И сколько ему сейчас лет?

– Этого я не знаю. Скорее всего, он примерно наш ровесник. Упоминал о подруге, которой исполнилось тридцать. Ну и, строго говоря, меня нельзя назвать длиннонитным, поскольку я не смотрела на свою нить, – сказала Эми, – но я все равно чувствую себя виноватой. И очень ему сочувствую.

Они прошли мимо пары, обнявшейся на скамейке, и Нина обратила внимание, как встревожилась Эми.

– Ты бы стала встречаться с коротконитным? – неожиданно спросила Нина.

– Да, конечно, я бы пошла с ним на свидание, – ответила Эми, хотя она ни с кем не встречалась с тех времен, когда нити еще не появились.

Склонность Эми к мечтам привела к досадной привычке уже на втором или третьем свидании воображать свадьбу, и в то же время самые незначительные недостатки мужчины она невероятно преувеличивала. Парень, оборвавший ее в разговоре, в ее воображении прерывал ее клятвы у алтаря, а мужчина, которому казалось неловким находиться рядом с матерями, кормящими грудью на публике, отказывался заботиться о своем вымышленном ребенке.

А иногда, как бы она ни старалась, Эми просто не могла увидеть будущее с конкретным мужчиной. Образы не складывались в ее сознании или появлялись нечеткими и темными, а мужчина возникал с размытым, расплывающимся лицом. И это было даже хуже, чем воображаемые неприятности.

До сих пор только двое мужчин прошли проверку ее воображением, бывшие бойфренды Эми, с которыми она встречалась с тех пор, как ей исполнилось двадцать лет: адвокат, у которого не было времени на серьезные обязательства, и поэт, еще более мечтательный, чем сама Эми.

– То есть ты, возможно, стала бы встречаться с коротконитным, но вышла бы ты за него замуж? – спросила Нина.

– Честно говоря, не знаю, – медленно произнесла Эми. Она не впервые задумывалась над этим вопросом. – Я уверена, будь я влюблена до того, как появились нити, как вы с Морой, – это одно. Но в самом начале отношений? Понимаешь, я знаю, что вы не хотите детей, но я уверена, что хочу, так что речь пойдет не только обо мне. Я бы сознательно подвергла семью такой ужасной потере. Выбирая детям будущее без отца.

– Я понимаю, – сказала Нина.

– Жизнь и так достаточно тяжела, к чему приносить в нее еще больше печали? – сказала Эми и повернулась к сестре. – Как ты считаешь, это ужасно, так думать?

– По-моему, это означает, что ты сама не знаешь, на что способна, – ответила Нина. Неподалеку заиграл джазовый квартет, уличные артисты.

Эми прислушалась.

– Мы с Морой всегда останавливаемся их послушать хотя бы на десять минут, – сказала Нина. Вокруг музыкантов уже собралась небольшая аудитория. Зрители покачивались и притопывали в такт мелодии.

– Потанцуем? – Эми улыбнулась, покачивая плечами и бедрами.

Нина инстинктивно напряглась, скрестив руки на груди.

– Нет, спасибо, – отказалась она.

– Ну давай, пожалуйста, – просила Эми. Она нежно потянула сестру за руки, и Нина расслабилась, отдаваясь ритму, пусть заторможенно, но двигаясь в такт.

И сестры стояли, раскачивались взад и вперед в толпе танцующих зрителей, благодарных, что пусть ненадолго, но отвлеклись от проблем и оказались в объятиях прекрасной музыки.

ХАВЬЕР

После сентябрьских дебатов Хавьер надеялся, что Джек сам заговорит о наболевшем: упомянет, что его дядя рассказал на телевидении душещипательную историю своего племянника-солдата. Как будто этим можно было похвастаться. Как будто речь шла о его нити и судьбе.

Но Джек вернулся в их квартиру на следующий день после дебатов и ничего не сказал. Хави хотелось верить, что Джек просто готовился к разговору, возможно, даже советовался со своей семьей по поводу поведения Энтони, прежде чем обратиться к Хави с решением. Но прошло несколько дней, и Хавьер понял, что сыт по горло молчанием.

Он решил сам задать вопрос, когда они с Джеком были в боксерском зале. Хотя Джек прекратил большинство тренировок после того, как сообщил о своей «короткой нити» армейскому начальству, он каждую неделю ходил с Хави на бокс, выступая спарринг-партнером.

Хави отрабатывал удары на щите, который держал Джек.

– Мы когда-нибудь поговорим о том, что твой дядя устроил на дебатах на прошлой неделе? – спросил он.

– Да, это был идиотский поступок, – ответил Джек в перерывах между ударами. – Даже для него.

Хави ждал, что Джек скажет что-нибудь еще, но в зале было тихо, только перчатки Хави били по щиту.

– Ты с ним потом поговорил? – спросил Хави.

– С ним сейчас не так-то просто связаться.

– А как насчет твоей тети? Что говорит твой отец?

– Наверное, я просто не хотел поднимать из-за этого шум, – пожал плечами Джек из-за щита.

– Но это важно! – воскликнул Хави. – Я бы хотел, чтобы ты относился к этому серьезнее.

– А мне не хочется привлекать лишнее внимание к своей нити, – парировал Джек. – По очевидным причинам.

– Я просто не хочу, чтобы твой дядя использовал мою нить, чтобы добиться своего избрания, – сказал Хави, ударяя себя перчаткой в грудь. – Это моя жизнь. Он не имеет права ее использовать.

Джек со вздохом кивнул.

– Я знаю, Хави. Ты прав. Он не должен был этого делать. И мне жаль, что у меня не было возможности поговорить об этом с семьей, – ответил он. – Я просто разбирался с тем, что все пишут мне и звонят, спрашивают, был ли я тем коротконитным, о котором он говорил по телевизору. И теперь все хотят со мной пообщаться, но меня не тянет на разговоры.

Хави слушал и не верил. Какой эгоизм! Думает только о себе. Конечно, Джек не лежал на полу в часовне, переживая за свою семью, молясь Богу сквозь слезы.

– Какая трагедия, приятель. Я понятия не имел, через что тебе приходится проходить, – с горечью сказал Хави. – Должно быть, очень хреново быть коротконитным.

Джек покачал головой.

– Ты же знаешь, я не это имел в виду. Я ненавижу общаться с людьми, разговаривать о нитях, потому что чувствую себя при этом чертовым лжецом! – Джек швырнул свой щит о стену, испугав боксеров в другом конце зала и напомнив себе и Хави, что надо бы говорить тише, иначе будет кому подслушать.

Хави знал, что его друг тяжело переживает последние дни. В то утро на Джеке была футболка с талисманом школы, и Хави понял, что прошло уже много времени с тех пор, как он в последний раз видел Джека в одежде с армейской эмблемой. Хави был рад, что Джек хотя бы что-то чувствует, что поступки родственников его волнуют. И все же Хави хотелось встряхнуть Джека за плечи, заставить его понять, что он так многого может достичь за отмеренный ему срок.

– Я просто не понимаю, почему ты позволяешь дяде делать все, что ему вздумается, – сказал Хави. – Он заходит слишком далеко. И это касается всего, не только коротконитных.

Хави с трудом сдерживал гнев, пока не вспомнил о недавно увиденных в Сети твитах, подтверждающих, что Энтони Роллинз был одним из инициаторов программы ОБПС.

Об этом Джек, если, конечно, ему это было известно, тоже забыл поделиться с Хави.

– Это из-за твоего дяди нам пришлось обо всем лгать! – прошипел Хави.

– Думаешь, я не понимаю? Когда я узнал, что за всем этим, по сути, стоит он, я почувствовал себя последним идиотом! Но я ничего не могу сделать, Хави. Дядя никогда со мной не разговаривает, разве что просит об одолжении. И даже если бы мы поговорили, он не стал бы меня слушать.

– Но ты его племянник, вы одна семья! Ты же можешь что-то предпринять?

– Мы одна семья, – сказал Джек. – Именно поэтому я не могу потребовать, чтобы он вышел из президентской гонки, когда все остальные члены семьи активно его в этом поддерживают.

– Ну так скажи ему хотя бы, пусть перестанет усложнять жизнь людям, которые и так страдают, – призвал Хави.

– Слушай, я понимаю, со стороны кажется, что он в этом главный, но я думаю, что он далеко не одинок в своих стремлениях, – тихо сказал Джек. – Я не пытаюсь его оправдать, но, возможно, он просто чувствует очень большую поддержку.

– Тогда он должен использовать свое влияние, чтобы изменить мнение людей! А не подливать масло в огонь, – произнес Хави, пытаясь понять, почему Джек так спокоен. – А может быть, ты с ним согласен?

– Господи, конечно, я с ним не согласен! – воскликнул Джек, защищаясь. – Я просто не вижу смысла выступать против дяди. Он будет делать все, что захочет, независимо от того, что скажем мы с тобой.

Глядя на поникшего, смирившегося Джека, Хави все больше распалялся.

– Разве тебя не волнует, что на кону реальные жизни? Тот доктор, которого застрелили в Нью-Йорке, погиб из-за твоего дяди!

По лицу Джека Хави понял, что его слова задели за живое.

– То, что случилось с тем доктором, ужасно, – сказал Джек. – Но если я начну критиковать дядю, то добьюсь только одного: от меня отречется вся семья. Как ты думаешь, на чью сторону они встанут? Ребенка, который едва пробился в академию, или человека, который может стать президентом? И я не понимаю, почему я должен исправлять его ошибки. Я не просил его становиться моим дядей, он просто эгоист, который женился на сестре моего отца. Я не могу нести ответственность за его поступки – это не моя проблема.

– Его поступки стали твоей проблемой, когда он вышел на сцену и рассказал о тебе всему миру, – жестко напомнил Хави. – О нас.

К ним шел, позвякивая ключами в карманах, менеджер спортзала.

– Ребята, у вас все в порядке? Поступило несколько жалоб.

– Да, не беспокойтесь, – сказал Джек. – Я все равно ухожу.

Он выплюнул капу в руку и устремился в раздевалку. Хави молча смотрел, как за Джеком захлопнулась дверь, будто поставив точку в их первой настоящей ссоре за более чем четыре года дружбы.

Несмотря на богатство и связи Джека, Хави всегда немного жалел друга, зная, что его детство не было таким же счастливым, как у Хавьера, что он вырос, чувствуя себя потерянным и брошенным. Хави знал, что в семье к Джеку предъявляли много требований, что он носил свою фамилию как бремя, всегда стараясь оправдать ожидания родственников. Именно поэтому Хави не мог понять, почему в решающий момент Джек встал на их сторону, а не на сторону своего лучшего друга.

Неужели он так боялся их упреков? Так отчаянно нуждался в их одобрении?

Или он просто настолько хорошо умел ставить границы, что мог каким-то образом отделить людей, которых любил, от боли, которую они причинили?

Возможно, было что-то еще, о чем Хавьер не подозревал.

Хави уже собирался уходить из спортзала, когда заметил высокий боксерский мешок, одиноко висевший в углу, и со злостью ударил по нему кулаком с такой силой, что мешок качнулся и впечатался в стену позади него.

Дорогой Б.,

я думаю, вы правы насчет длиннонитных. Некоторые из них, возможно, даже не осознают, что делают. Они просто хотят отстраниться от грусти, или от чувства вины, или от любого напоминания о собственной смертности. Неважно, сколько времени им осталось, никто не хочет думать о конце.

Это странно, потому что раньше общество относилось к смерти гораздо спокойнее. В рамках школьного курса, посвященного Викторианской эпохе, я объясняю ученикам, что в те времена люди были окружены смертью. Они носили медальоны с волосами умерших родственников, держали гроб в гостиной во время поминок, они даже фотографировались с умершими близкими на память. В наши дни мы хотим как можно меньше думать о смерти. Нам не нравится говорить о болезнях, мы изолируем умирающих членов общества в больницах и домах престарелых, отводим под кладбища отдаленные участки вдоль шоссе. Я полагаю, что коротконитным досталось испытать это наше отвращение к смерти даже сильнее, чем кому-либо в истории.

Но вы спросили, заслуживает ли каждый человек счастья. Я, конечно, думаю, что да. И не считаю, что короткая нить жизни должна лишать человека счастья. Если я чему-то и научилась из всех историй, которые читала: о любви и дружбе, приключениях и храбрости, – так это тому, что жить долго не то же самое, что жить хорошо.

Вчера вечером я впервые за несколько месяцев посмотрела на собственную коробку. Я не стала ее открывать, но перечитала надпись. «Мера твоей жизни лежит внутри».

Конечно, сказано это о нити, но, возможно, это не единственная мера, которая у нас есть. Вероятно, есть тысячи других способов убедиться в качестве нашей жизни – истинном качестве нашей жизни, – которые находятся внутри нас, а не в каком-то ящике.

И по этим вашим собственным меркам вы вполне можете быть счастливы.

И прожить хорошую жизнь.

Э.

МОРА

Приземлиться в Венеции после сумасшествия в аэропорту было большим облегчением.

В международном терминале было столько народу, сколько Мора в жизни не видела в одном месте. Пока она ждала Нину у газетного киоска, мимо прошли три экскурсионные группы, возглавляемые гидами в фирменных ветровках. Сотни заранее подготовленных поездок из списков «того, что нужно успеть сделать перед смертью», набирали популярность как среди коротконитных, так и среди длиннонитных, всех, кто чувствовал, что солнце заходит за горизонт и их шансы увидеть мир тают с каждым днем.

Напротив нее расположилась пестрая компания туристов с переполненными сумками, пристегнутыми к телу, спальными мешками и ковриками для йоги под мышками. Несколько случайно подслушанных реплик навели Мору на мысль, что они направляются в Гималаи, что было не так уж удивительно. По имеющимся сведениям, толпы путешественников с Запада тянулись в далекие уголки Азии с самого начала появления коробок с нитями.

Еще в апреле, когда кризис только начинался, несколько буддийских монастырей открыли двери для иностранных гостей, ищущих наставлений, но они недооценили огромное количество душ, жаждущих просветления. К лету некоторые регионы Бутана и Индии были настолько переполнены, что правительства ввели новые ограничения на количество путешественников, которых они могли принять. Территории, раньше лежавшие нетронутыми, теперь были покрыты молитвенными флагами туристов; целые тибетские поля пересекались линиями завораживающих радужных полотнищ.

И многие из самых святых мест в мире привлекали на миллионы людей больше, чем обычно: паломники несли свои коробки и нити к Стене Плача в Иерусалиме, в Каабу в Мекке, в грот Масабьель в Лурде; одни стремились вернуться к своим духовным истокам во времена всеобщего смятения, другие молились о чуде.

Мора посещала бесчисленные митинги в защиту окружающей среды и протестовала против чрезмерного туризма. Но она не могла винить путешественников за то, что они хотят исследовать Землю, пока есть возможность. За то, что они задаются вопросом, не найдутся ли ответы в далекой земле, если не удалось отыскать их дома.

Как и те священные места, Венеция тоже была полна гостей, но едва Нина и Мора сели на паром в аэропорту, наблюдая, как из воды вокруг них поднимается город, и потом, когда они с трудом катили свои чемоданы на колесиках по неровностям улиц, вверх и вниз по маленьким мостикам, перекинутым через каналы, с каждым вдохом их легкие наполнялись приподнятым настроением от пребывания на новом месте. Их разум с ликованием пытался выполнить тысячу задач одновременно, вбирая достопримечательности, звуки и запахи; восприятие обострилось, зная, что они переживают особенное, смелое и запечатленное во времени мгновение, которое нужно запомнить.

Хотя был октябрь и пресловутые летние толпы уже рассеялись, семьи и большие скопления туристов все еще заполняли широкие площади, греясь под лучами солнца. Именно поэтому уже на второй день Мора и Нина научились сворачивать с главных площадей и пускаться в более узкие тенистые переулки, на некоторых из которых едва могли разминуться двое пешеходов, следуя по лабиринту города без определенной цели. В эти маленькие переулки, окруженные осыпающимися каменными стенами, почти не долетал окружающий шум. Повсюду, где они ходили, эхо отбойных молотков и слабый звон постоянно напоминали о хрупкости города, его неизбежной гибели. Казалось, Венеция постоянно ремонтирует себя, пытаясь избежать страшной судьбы.

Однажды днем Нина и Мора наткнулись на особенно живописный перекресток, где одна из пустых улочек уступала место деревянному пирсу у тонкого канала, вдали от больших водных путей, по которым на дорогих гондолах переправлялись туристы.

Мора спустилась к причалу, желая пощупать ногой воду, но Нина возразила, сославшись на прочитанную статью о загрязнении каналов и о том, как редко их чистят. Так что они решили просто посидеть рядом с тихо журчащей водой, и Мора положила голову Нине на плечо.

Мора посмотрела на воду внизу, зеленую и непрозрачную, медленно струящуюся мимо. Вода была даже мутнее, чем она ожидала, как будто художник только что сполоснул кисти в канале.

– Нам повезло, что мы видим Венецию вот такой, – произнесла она. – Честно говоря, мне не верится, что этот город построили на воде.

– Я читала об это статью в самолете, – сказала Нина. – Строители вкапывали деревянные колья в грязь и глину под водой, строили деревянные платформы на кольях, сверху клали каменные плиты на них и, наконец, возводили здания.

– И древесина не сгнила? – удивилась Мора.

– Строители использовали водостойкую древесину, и в воде, без воздуха, она не гниет, – добавила Нина. – Город простоял века.

Хотя на улицах иногда пахло, как в рыбацком порту, город завораживал, непохожий ни на один другой, в которых они бывали. Разноцветные пастельные здания, готические арки которых исчезали в сверкающей воде, и ряды гондол у входов, покачивающихся в ожидании, выглядели именно так, как на открытках и в мечтах.

Особенно забавляли их любопытные лица, которые они встречали на каждом углу. Скульптуры на крышах, фигуры на фресках, фасады, украшенные маленькими бюстами, даже дверные ручки, вырезанные в форме голов, – куда бы они ни пошли в городе, повсюду на них смотрели глаза святых и художников.

Однажды Мора чуть не подпрыгнула от неожиданности при виде дюжины нарисованных лиц, глядящих на нее пустыми глазами из окна маленького магазинчика.

Нина последовала за ней внутрь, где каждый сантиметр стен и потолка был покрыт традиционными венецианскими масками, сотнями фарфоровых лиц, каждое со своим особенным выражением. Здесь был шут в колпаке дурака и с бубенцами. Зловещий чумной доктор с длинным клювом. Были маски всех цветов палитры художника. Некоторые были украшены лентами, перьями и изысканной сусальной позолотой. На других лица страдальчески хмурились или озорно ухмылялись. Мора подошла поближе, чтобы полюбоваться белой маской, расписанной тонкими музыкальными нотами.

Вскоре из задней части магазина, опираясь одной рукой на трость из красного дерева, вышла женщина и кивнула Нине и Море. Ее темные волнистые волосы, усеянные седыми прядями, были скручены в свободный пучок, а очки в красной оправе она носила на шее, как ожерелье.

– Чао, – сказала она. – Откуда вы приехали?

– Из Нью-Йорка, – ответила Нина.

– А, «Большое яблоко», – рассмеялась женщина. По-английски она говорила хорошо, хотя и с сильным акцентом. – Вы знаете историю наших масок?

И Нина, и Мора покачали головами.

– Все знают, что мы надеваем маски во время знаменитого карнавала, но было время, когда жители Венеции надевали маски ogni giorno, то есть каждый день. И не только на праздники.

Свободной рукой женщина жестом указала на мир за окном.

– Если вы решали прогуляться по улице, то надевали маску, и никто не знал, кто вы такой.

– Это очень… освобождает, – сказала Мора.

– Свобода. Sì[24], - торжественно подтвердила женщина. – В Венеции разделение на классы было очень строгим. Но под маской вы могли быть… кем угодно. Мужчиной, женщиной, богатым, бедным. Это немного похоже на ваш Нью-Йорк, верно? Туда едут, чтобы быть кем угодно.

Нина кивнула в знак согласия.

– Тогда почему люди перестали их носить?

– Как бы сказать, есть такое слово… анонимность? Sì. Анонимность имеет свою цену. Кажется, что можно делать все что угодно. Ты пьешь, обманываешь, играешь в азартные игры…

Женщина откинула голову, с улыбкой рассматривая ряды бесконечных лиц, глядящих на нее.

– По крайней мере, у нас остался карнавал.

Мора захотела выбрать маску, чтобы повесить дома на стену, и Нина примерила несколько вариантов, один ярче и экстравагантнее другого. К невероятному изумлению Моры, в каждой маске Нина становилась по-новому неузнаваемой, и девушка вспомнила о том, что сказала хозяйка магазина о свободе, которую дают маски владельцу. Они внушают ощущение неуязвимости. «Возможно, именно так чувствовали себя длиннонитные», – подумала она.

И хотя время, проведенное в Италии, было прекрасным, ничуть не похожим на жизнь дома, Мора не могла не думать о возможности надеть маску, стать на время кем-то другим, кем-то с другой нитью. Ощутить облегчение, покой хотя бы на один день.

Мора наблюдала за тем, как хозяйка магазина с изяществом снимала маску с лица Нины.

– Что произошло здесь, в Италии, когда пришли коробки? – вдруг спросила она. – Большинство жителей посмотрели на свои нити?

Женщина кивнула, как будто ожидала этого вопроса.

– Некоторые посмотрели, но, мне кажется, большинство не стало этого делать. Моя сестра очень строго придерживается традиций. Католичка. Она не открыла коробку, потому что сказала, что пойдет на небеса, когда Бог призовет ее. А я не смотрела, потому что довольна своей жизнью.

Женщина пожала плечами.

– Я слышала об этих американцах, они говорят, что нити заставили их снова задуматься о своей жизни. Вспомнить… как же это сказать, их…

– Приоритеты? – предположила Мора.

– Sì, sì. Их приоритеты. Но в Италии, я думаю, мы это всегда знали. Мы ставим на первое место искусство, еду, страсть, – объяснила она, взмахом руки охватывая весь магазин. – И мы всегда ставим на первое место семью. Нам не нужны были ниточки, которые указывали бы, что важнее всего.

ДЖЕК

Последние походные сумки Хавьера были сложены в прихожей, готовые к погрузке в фургон его отца, в котором им предстояло отправиться в четырнадцатичасовую поездку на военную базу в Алабаме, где Хави предстояло начать обучение в авиации. Но мистер и миссис Гарсия еще не приехали, поэтому Хави сидел на своем чемодане и ждал.

Он не должен был уезжать так рано. Они с Джеком собирались провести еще неделю вместе. Но после их ссоры Хави решил побыть оставшееся время с родителями.

«Конечно, Хави хочется попрощаться с родными», – подумал Джек. Ему нравилась семья Хави. Насколько Джек знал, друг солгал родителям всего раз в жизни, когда сообщил о своей нити, – и это была ложь во спасение. Он избавил их от правды из любви к ним.

Джек никогда не был так честен со своей семьей, по крайней мере когда это имело наибольшее значение. После ухода жены отец Джека полностью посвятил себя карьере, занимаясь надзором за контрактами Министерства обороны. По просьбе своей сестры Кэтрин он встречался с несколькими богатыми женщинами, но работа отнимала все его время и силы. Джек чувствовал, что отцу необходимо добиться успеха, чтобы сохранить статус семьи, стереть пятно, оставленное его матерью, и ему нужно было, чтобы Джек тоже добился успеха.

Дедушка Кэл был, пожалуй, единственным, кто понимал Джека и не стал бы высмеивать или ругать его за то, что мальчик высказал свое мнение. Но Джек никак не мог войти в отделанную дубовыми панелями гостиную своей бабушки, где висели на стене три мушкета, принадлежавшие его предкам, жившим в девятнадцатом столетии, а рядом сияла в рамке бронзовая звезда, и признаться, что не может пойти тем путем, каким прошли до него многие Хантеры. Он просто не мог признать, что, возможно, для него существует другой путь, от мыслей о котором он не станет просыпаться среди ночи в ознобе или мучиться мигренями при размышлениях о будущем. И уж точно он не мог сказать об этом, не предложив альтернативу, что-то респектабельное, вроде юриспруденции или политики. Но дело было в том, что хоть Джек и знал, что армия не его предназначение, он не знал, в чем его судьба. У него не было настоящей страсти, его не привлекал ни один путь (помимо того, на который его наставила семья). Он был не таким, как все: дедушка Кэл, Хавьер, остальные военные, доктор, погибший во время протеста. Даже у Энтони и Кэтрин была цель, пусть и ошибочная. И теперь, после того как «короткая нить» фактически низвела Джека до уровня кабинетной работы в Вашингтоне, он чувствовал себя еще более бесполезным и ненужным, чем когда-либо. Военная форма казалась ему всего лишь плохо сидящим карнавальным костюмом.

Джеку пришлось напомнить себе, что это не такое уж преступление – чувствовать себя потерянным, ведь ему было всего двадцать два года. Разве не в эти годы принято заниматься поиском смысла жизни?

И разве прибытие коробок не ошеломило многих, будто порыв ураганного ветра, сбившего их с курса?

Однако Джека не покидало неприятное ощущение: ему была дана длинная нить, длинная жизнь, но он не знал, как ее провести, в то время как у Хави была настоящая цель.

Джек уже чувствовал себя неудачником во многих отношениях – как солдат, как сын, как приносящий пользу член общества, наконец. Он не хотел стать неудачником и в дружбе.

Джек должен был показать Хави, что сожалеет и благодарен судьбе, которая свела их и сделала друзьями с самого первого дня в академии и до той ночи, когда Хави согласился на его план.

Их дружба была единственным светлым пятном в жизни Джека, в ней он был уверен.

Когда Джек вышел из своей комнаты, Хавьер все еще задумчиво сидел на чемодане.

– Прекрасно понимаю, что я, наверное, последний человек, которого ты хочешь сейчас видеть, но я не мог позволить тебе уйти, не попрощавшись, – сказал Джек. – И я должен перед тобой извиниться.

Хави только молча кивнул.

– Я знаю, что был дерьмовым другом с тех пор, как мы поменялись, и ты не заслуживаешь наказания за мои проблемы, – продолжил Джек. – Надеюсь, ты знаешь, что я очень горжусь тобой, Хави. Ты в два раза лучше, чем я когда-либо буду.

Хавьер поднял глаза на своего друга, казалось, его тронуло это признание. Глаза Джека припухли, лицо покрылось неухоженной щетиной, а Хави выглядел все так же, как и в первый день их знакомства, когда Джек встретился с родителями Хави и заметил, как они нервничают, не решаясь оставить сына. Тогда Джек дал им слово, что будет присматривать за Хави. И они всегда будут вместе.

– Спасибо, что нашел в себе силы произнести эти слова, – ответил Хави.

Джек улыбнулся и кивнул на настольный футбол.

– Хочешь сыграть последнюю партию?

– Пожалуй, мне лучше побыть одному, если ты не против. Сохранить ясную голову.

– Хорошо, конечно. Нет проблем, – сказал Джек. Очевидно, он ошибался, думая, что краткого извинения будет достаточно. – Я, я просто хотел дать тебе кое-что перед отъездом.

Джек протянул Хави тонкий белый конверт. На нем было написано: «Моему лучшему другу». Хави просунул палец под печать, и ему на ладонь выскользнула молитвенная карточка, потрепанная по краям за много десятилетий.

– Я не могу это принять, – произнес Хави.

– Конечно, можешь. Ты заслуживаешь этого больше, чем я.

Хави покачал головой.

– Правда, Джек, я не могу.

– Я знаю, что ты католик, а это еврейское благословение, но… Бог-то один и тот же, верно?

– Дело не в этом, – сказал Хави, положив карточку на книжную полку рядом с собой. – Это наследие твоей семьи. Не моей.

Эти слова больно ударили Джека. Хави был для него большим братом, чем любой из его настоящих родственников. Хави был единственным, кто знал, как Джек относится к Хантерам, к армии, ко всему.

– Ты моя семья, – проговорил Джек.

Хави на мгновение замолчал, лишь приглушенные звуки уличного движения наполняли их квартиру.

– Я ценю это, Джек. Но я тут немного… поразмыслил и пришел к выводу, что пора мне побыть со своей семьей, подальше от всей этой драмы Хантер-Роллинз. Не обижайся, но твои родственники… далеки от меня.

Джек вздохнул. Он не мог с этим спорить.

– Знаешь, единственным из Хантеров, державшим эту карточку в руках, был мой дед, – добавил Джек. – Ему подарил ее Саймон, его друг, чтобы уберечь деда от опасности. Я пытался сделать то же самое.

– Спасибо, Джек. Но я не хочу больше об этом говорить.

Джек уловил в голосе Хавьера нотки разочарования. Он отбросил язвительный тон их предыдущей ссоры, сменив свой гнев на нечто вроде печали. Как будто Джек больше не стоил того, чтобы на него кричать. Вообще ничего не стоил.

– Ладно, тогда я, пожалуй, оставлю тебя в покое, – сказал Джек, неловко шаркая к двери. – Но карточка пусть полежит тут на случай, если ты передумаешь.

Хави отвернулся, и Джек, стоя на пороге, долго смотрел на своего друга. Его взгляд остановился на завязанных шнурках на кроссовках Хавьера – двух ниточках, связанных вместе, как навсегда останутся связанными он и Хави. Джек был искренне благодарен судьбе за то, что с его нитью друг сможет достичь того, к чему он стремился с таким трудом. Но они оба знали, что свою нить Джек предложил Хави лишь отчасти из-за мечты друга: главная причина была в другом.

Джек отдал Хавьеру свою нить, чтобы спасти свою шкуру. И Хави ни разу не уличил его в этом, ни разу не заставил почувствовать себя трусом. Джек все сделал сам.

Хави не нужна была какая-то старая, затертая молитвенная карточка, которая никогда ему не принадлежала. Он сказал Джеку, чего именно хочет, когда они тренировались на боксерском ринге, но этого Джек дать ему был не в силах. Он не мог выступить против своего дяди, как не мог противостоять никому в своей семье. И вскоре власть упадет Энтони в руки, он все ближе к посту президента, а Джек останется тем, кем был всегда. Последним в команде Хантеров. Сыном, брошенным кровными родственниками.

Что, черт возьми, делал Джек? Позволил семье, которая никогда по-настоящему его не понимала, прогнать единственного человека, который понимал?

Джек думал, что знает, какое на вкус одиночество, – вечно отверженный среди своих сородичей, черная овца. Но тогда он ощущал лишь отсутствие любви. Сейчас, когда уходил Хави, это была потеря.

И потерять что-то было намного тяжелее, намного суровее, чем просто остаться без чего-то.

Джек не мог потерять Хави. Не сейчас. Не за годы до того, как ему придется это сделать. И уж точно не тогда, когда в этом были виноваты его собственные слабость и страх.

Джек смотрел на своего друга и бывшего соседа по комнате, и сердце у него разрывалось от боли.

– Я обещаю, что найду способ загладить свою вину перед тобой, Хави, чтобы заслужить твое прощение. И твое уважение. Потому что я тебя очень уважаю, – сказал он. – Я знаю, что армия будет тобой гордиться.

БЕН

Когда Бен встретился с Морой выпить по стаканчику в сентябре, она попросила его об одолжении: устроить сюрприз для своей подруги, пока они будут в Италии.

Именно поэтому, как только они уехали в путешествие, Бен доехал на метро до дома, в котором они жили, поднялся на три лестничных пролета и достал запасной ключ, который Мора дала ему на предыдущей встрече группы поддержки.

Он ожидал увидеть пустую квартиру.

Но когда он открыл дверь и шагнул в гостиную, то чуть не врезался в женщину, державшую над головой комнатное растение.

– Вот черт! – Бен отпрыгнул назад, удивленно теребя ключи.

– Кто вы? – воскликнула женщина, смотревшая на него с таким же испугом, как он на нее.

– Я друг Моры, – объяснил Бен. – Она дала мне ключ.

– Ох, – вздохнула женщина, внезапно осознав, что стоит в странной позе. – Извините, я услышала, как вы вошли, и знала, что вы не можете быть Ниной или Морой, вот и схватила попавшееся оружие.

Бен взглянул на ряд ярко-зеленых растений у нее за спиной.

– Взяли бы лучше кактус, – сказал он. – Кактусом бить больнее.

Женщина улыбнулась, ее плечи расслабились. Она осторожно поставила горшок обратно на полку.

– Я сестра Нины, – представилась она. – Эми.

– Приятно познакомиться, – кивнул он. – Я Бен.

* * *

И Эми, и Бен, очевидно, получили задания на время поездки: Нина попросила Эми поливать растения и приносить почту, а Мора поручила Бену художественный проект.

Бен достал несколько листов бумаги из тубуса, который держал под мышкой, и разложил их на кофейном столике.

– Вы все это нарисовали? – изумленно спросила Эми.

Она наклонилась ближе, чтобы рассмотреть серию набросков: захудалый караоке-бар в центре города, патио кафе, украшенное старинными фонарями, купол оранжереи в Бруклинском ботаническом саду.

– Мора видела, как я рисую, и, видимо, ей понравилось, – засмеялся Бен. – Но я постарался сделать эти работы чуть более профессионально. Я пришел, чтобы измерить стены и подобрать рамки.

Эми кивнула, складывая фрагменты истории воедино.

– Итак, вот где они встретились, и вот где Нина сказала: «Я люблю тебя». А что это за место?

– Здесь было их первое свидание, – ответил Бен. – Мора хотела запечатлеть особенные для них места.

– Прекрасный подарок, – восхитилась Эми. – И рисунки красивые. Вы художник?

– Архитектор.

– Итак, художник, который хорошо разбирается в математике, – улыбнулась Эми.

– А как насчет вас?

– О, я ужасно разбираюсь в математике, – сказала она.

Бен рассмеялся.

– Я имел в виду, чем ты занимаешься?

– Я учительница английского языка, – ответила она. – Никаких цифр, только романы.

Бен уже собирался спросить, в какой школе она преподает, когда раздался стук в дверь.

– Нина! Мора! – позвал перепуганный голос.

Бен быстро открыл дверь и увидел пожилого мужчину, на его худом теле болталась промокшая одежда.

– Кто вы? – спросил мужчина. – Где Нина и Мора?

– Они уехали, – сказал Бен. – Мы их друзья. Мы можем вам помочь?

– Я не знаю. Я не знал, куда идти. Мора и Нина обычно здесь, они мне помогают, – озабоченно пробормотал мужчина. – Что-то случилось. Я думаю, что, должно быть, прорвало трубу. Повсюду вода.

Он чуть не плакал.

– Понятно, сэр, почему бы вам не пройти сюда и не присесть, – мягко сказал Бен, а Эми помогла мужчине опуститься на диван.

– Где прорвало трубу? – спросил Бен.

– Дальше по коридору, квартира 3Б.

– Я возьму полотенца, – сказала Эми, и Бен бросился в квартиру 3Б.

Войдя в тесную кухню, он чуть не поскользнулся на полу. Труба действительно извергала воду, и на черно-белой плитке не осталось сухого места, поток воды быстро захватывал паркетный пол в прихожей и угрожал испортить ковер в гостиной. Бен прищурился и, присев под раковиной, нащупал запорный клапан.

К счастью, он успешно остановил извержение как раз в тот момент, когда Эми вбежала в комнату с банными полотенцами в руках. Если бы Бен не был так ослеплен брызгами воды и переполнен адреналином, он был бы благодарен судьбе за то, что ему удалось разрешить кризис как раз вовремя, чтобы произвести впечатление на девушку.

– Водопроводчик скоро придет, – сказала она, бросая несколько полотенец Бену, который плотно обернул одно из них вокруг протекающей трубы. Пожилая соседка вошла вслед за Эми и настороженно стояла у порога, а Бен и Эми опустились на колени и принялись собирать воду.

– Мне очень жаль, что я вас потревожил, – сказал мужчина, явно стыдясь своей беспомощности. – Я бы и сам все сделал, но испугался поскользнуться и упасть.

– Ничего страшного, все в порядке, – любезно ответила Эми. Сдерживая смех, она посмотрела на Бена.

– Что-то не так? – спросил он.

– Ты просто очень мокрый, – ответила она.

– А ты идеально выбрала время, чтобы войти. – Бен улыбнулся, пытаясь откинуть с лица влажные волосы. – Пропустила самое интересное, когда я с головой окунулся в гейзер.

После прихода водопроводчика старик проводил Бена и Эми в холл и еще раз сердечно поблагодарил их.

– Это был героический поступок, – сказала Эми Бену, когда они несли стопку грязных полотенец в прачечную.

– Мы, математики, известны своей храбростью, – пошутил он.

– Надеюсь, вы также известны своим благоразумием, – добавила она, – потому что мы никогда не сможем сказать Нине, что использовали ее шикарные полотенца для гостей, чтобы бороться с потопом. Она начинает нервничать, если я пью воду слишком близко к дивану.

– Это останется между нами.

Бен улыбнулся.

– А теперь, полагаю, ты больше всего хочешь пойти домой и переодеться, – предположила Эми.

Но Бену не хотелось с ней расставаться. Кто-то будто нашептывал ему в ухо: «Останься».

– Вообще-то… я бы не отказался от бокала вина, – сказал Бен. – И может быть, в хорошей компании?

После бара они перешли на ужин в тратторию за углом, которую предложила Эми, чтобы представить, как будто они тоже в Италии.

– Я попросила Нину привезти брелоки с гондолами для всех моих учеников, – сообщила она, когда они разделались с ужином.

– Это очень мило, – сказал Бен. – Моя мама поступила бы так же. Мои родители тоже были учителями.

– Значит, я напоминаю вам вашу мать? – поддразнила Эми, как раз когда официант принес два дымящихся капучино. – Девушки это любят.

Бен почувствовал, что они с Эми переступали грань между дружескими отношениями и флиртом. Перешла ли Эми эту грань намеренно?

Неужели это их первое свидание? Бен уже и забыл, как это бывает.

Внезапно он занервничал, опасаясь, что прольет кофе или заляпает губы пенкой от капучино. Не слишком ли громко он хрустит бискотти? Все эти пустяковые мелкие заботы прежнего времени снова его одолели, откуда-то вернулась давно забытая неуверенность в себе.

Эти чувства казались ему почти роскошью.

Пока Нина и Мора наслаждались своим путешествием, Бен тоже ввязался в нечто вроде приключения, в водоворот прогулок с Эми.

В следующий раз они снова встретились в квартире Нины и Моры, чтобы Бен снял-таки нужные мерки, потом Эми отправилась с ним в магазин рам, помогая выбрать те, что понравятся ее сестре.

Неделю или даже дольше они ужинали вместе и гуляли в парке. Угощались бубликами по утрам и шипучими напитками по вечерам. А после того как Бен наклонился, чтобы поцеловать ее однажды вечером, Эми спросила, неужели им действительно пора расставаться. Невероятным усилием воли Бен пригласил ее в близлежащее кафе, вместо того чтобы привести в свою квартиру. Он пока не мог сделать следующий шаг, его бы замучила совесть.

Он не мог этого сделать, прежде не сказав Эми самого важного.

Однако они провели вместе много времени и ни разу не упомянули о нитях. Эми, казалось, избегала этой темы, а Бен не знал, как ее затронуть.

В тот вечер за чашкой кофе Эми достала свой телефон, пролистывая последние сообщения, а Бен медленно скользил взглядом по ее лицу. Как архитектор, он стремился к симметрии, но его странно восхитил тот факт, что на правой щеке у нее было небольшое созвездие веснушек, а на левой – ни одной.

– Ты только посмотри, – сказала она, показывая ему фотографию итальянской сельской местности. – Нина только что прислала мне фото. Разве это не великолепно? – Обхватив руками свою кружку, она удовлетворенно вздохнула. – Ты когда-нибудь думал о том, чтобы переехать в какую-нибудь маленькую деревню в Европе? Например, оставить суматошный Нью-Йорк и жить в коттедже, откуда можно ездить в город на велосипеде, где все друг друга знают, где можно всю жизнь есть свежий хлеб, джемы и сыры?

– Честно говоря, не очень часто. – Бен рассмеялся. – Но мне нравится слушать, когда ты это описываешь.

– Фантазии всегда приятнее реальности, – сказала Эми, пожав плечами. – Странно, что многие уверяют, будто бы мечтают о «простой жизни» или предлагают сосредоточиться на «простых вещах». Но жизнь в деревне, вдали от всего поверхностного, не делает существование менее сложным.

Бен понимающе кивнул.

– По крайней мере, ты встречаешь жизнь лицом к лицу, поедая при этом свежий хлеб и сыр.

Эми улыбнулась.

– Нина и Мора завтра едут в Верону, это их последний день, – сказала она. – А я все думаю о Ромео и Джульетте. Ты знаешь, что в Вероне есть традиция писать письма Джульетте?

– Вымышленному персонажу?

– Ну, вроде того, – объяснила Эми. – Каждый год тысячи людей посылают письма на имя Джульетты, прося ее совета в любви. И есть особая группа людей, которые живут в Вероне, они называют себя секретарями Джульетты и отвечают на каждое письмо от ее имени. От руки.

– Это большая ответственность.

– Я знаю. Вряд ли моим советам можно доверять, когда речь идет о романтике, – сказала она, и на ее лице мелькнуло странное выражение заинтересованности. Какая-то мысль или, возможно, воспоминание явно не давали ей покоя.

– О чем ты так глубоко задумалась? – спросил Бен.

– Ой, прости, со мной иногда такое случается. – Эми смущенно улыбнулась. – Я просто вспомнила одну женщину, которой очень пригодился бы совет Джульетты.

– Твоей подруге? – спросил Бен.

– Нет, вовсе нет. Просто ее история меня однажды заинтриговала. Забавно, но я прочитала о ней в письме. Эту женщину звали Гертруда.

Это слово едва не сбило Бена со стула силой электрического разряда.

Гертруда.

И под звуки этого имени ожили остальные намеки, как будто сходство между Эми и загадочной Э. медленно накапливалось с момента их знакомства и наконец-то стало достаточным, чтобы проявиться во всей красе. Обе были учительницами английского языка на Манхэттене, обе жили в Верхнем Вест-Сайде. И это письмо о Гертруде… ведь это было его письмо, верно?

Сердце Бена забилось быстрее. Этого не может быть. Абсолютно не может быть.

Или может?

– Я только что понял одну вещь, – сказал Бен, – я никогда не спрашивал тебя, в какой школе ты преподаешь?

– О, она называется Академия Коннелли, в Верхнем Ист-Сайде, – ответила Эми. – Я знаю, школа гораздо более шикарная, чем я.

Бен открыл было рот, чтобы что-то сказать, что угодно, но слова не шли, и он быстро поднял чашку, чтобы прикрыть лицо, давая себе время прийти в себя. И чуть не поперхнулся кофе.

Эми преподавала в той же школе, где Бен бывал каждый воскресный вечер, где он каждую неделю оставлял свои письма. «Это должна быть она», – подумал он. Он понимал, что прав, каким-то шестым чувством, если такое вообще возможно.

Если мыслить рационально, то всегда возможен и другой ответ, и все же он чувствовал, что иначе быть не может. Это должна была быть она.

НИНА

В их последний день в Италии Нина и Мора сели на поезд, который домчал их из Венеции в Верону всего за час.

Эту поездку им рекомендовала Эми, и Нина с Морой согласились, что запечатленный в литературе город стоит того, чтобы его посетить. В Вероне было гораздо меньше народу, чем в Венеции, за исключением одного уголка на главной площади, где влюбленные, книжные черви и туристы совершали паломничество в Дом Джульетты.

Направляясь во двор Джульетты, они прошли под аркой у входа. Внутренние стены арки были полностью покрыты слоями имен, нацарапанных друг на друге, накапливаясь год за годом. Издалека это выглядело как хаотичная паутина граффити, неразборчивые каракули толстым черным карандашом, фломастером и шариковыми ручками всех цветов, заполнившие всю стену. Но, присмотревшись внимательнее, они смогли разглядеть отдельные имена и подписи: Марко и Амин, Джули и Симо, Анжела и Сэм, Мануэль и Грейс, Ник и Рон, М + Л. И еще: «Здесь был Тедди».

Мора взглянула на Нину, у которой всегда была с собой ручка, и они вывели свои инициалы на стене, с трудом обнаружив свободное место. Потом они вышли с дорожки во внутренний дворик, где собралось несколько десятков посетителей, чтобы поглазеть на каменный балкон и сфотографироваться с бронзовой статуей Джульетты, скромно стоящей в центре.

К своему разочарованию, путешественницы почти сразу поняли, что каждый прохожий считал своим долгом коснуться груди бронзовой Джульетты, как касаются пальцев ног или обуви других статуй – на счастье.

– Mi scusi[25], - Мора обратилась к стоявшей рядом женщине. – Perché la toccano?[26] – Она жестом указала на туристку, положившую руку на грудь Джульетты.

Женщина оказалась американкой.

– Вы спрашиваете меня, почему они хватают ее за грудь? Надеются, что это подарит им удачу в личной жизни.

– Конечно, Джульетте ведь исключительно повезло в этом смысле, – скептически прошептала Нина.

– Ну, это очень печально. – Мора поморщилась, наблюдая за двумя подростками, которые, казалось, отчаянно нуждались в любви.

Именно поэтому они обошли толпу, ожидавшую своей очереди, чтобы подойти к статуе, и направились к стене позади Джульетты, заполненной сотнями посланий, написанных на маленьких листочках и вырванных из журналов страницах с неровными краями, поскольку все посетители, в соответствии с освященной временем традицией, оставляли письмо для трагической героини.

– Вот хорошая записка, – сказала Мора. – «Тебя зовут Тейлор, но ты моя Джульетта. Мы в Вероне, давай никогда не забывать об этом».

– Ты можешь сказать, что означает эта? – Нина указала на другую наклейку. Мора изучила желтую бумажку, которая привлекла внимание Нины.

Se il per sempre non esiste lo inventeremo noi.

Мора наморщила лоб, подыскивая верные слова.

– Если вечности не существует, – произнесла она, – мы придумаем ее сами.

Во второй половине дня Нина и Мора бродили вдоль реки Адидже, направляясь к Понте Пьетра, главному мосту Вероны. Эстакада Романера была построена из красного кирпича и известняка, и Нина подумала, что сочетание этих двух разных материалов выглядит одновременно и грязно, и красиво.

Ветер сильно хлестал по воде, и редкие прохожие прижимали к головам шляпы. Течение реки выглядело на удивление бурным, белые барашки волн проносились под мостом.

– Это дух Джульетты, – предположила Мора, – пришедший отомстить всем, кто лапал ее статую.

У моста, где было устроено импровизированное святилище из цветов, свечей и мягких игрушек, они увидели толпу.

– Похоже, там кому-то памятник, – сказала Нина.

Когда они подошли, Нина узнала мужчину и женщину на одной из фотографий в рамке. Это были молодожены, которые прыгнули с моста прошлой весной.

– Пойдем дальше, – сказала Нина. Ей не хотелось думать о грустном. Но всякий раз, оглядываясь на воду, она не могла не думать о паре, которая прыгнула вниз, взявшись за руки, и об утонувшей невесте с короткой стрижкой. По крайней мере, в ее жизни была большая любовь. Что прочитала Мора на той записке? Может быть, нам удастся придумать свою вечность?

– О чем ты думаешь? – спросила Мора. – Ты так притихла…

– О записке, которую ты прочитала по-итальянски, – ответила она. – Si siempre no existe…

Мора засмеялась.

– Мне кажется, это по-испански.

Еще один порыв ветра пронесся мимо, и Нину охватило странное ощущение энергии, приподнимающей ее. Остановившись, она повернулась к Море, выражение ее лица стало неожиданно серьезным.

– Знаешь, первые несколько недель, что мы встречались, я все ждала, что ты меня бросишь, – заговорила Нина. – Я не могла представить, что кто-то такой особенный, такой… незабываемый… запомнит хотя бы мое имя. – Она помолчала. – И вот мы здесь, два года спустя, и знаем, что вечности не существует. Ни для кого. Но я все же хочу придумать ее с тобой.

Редко кому удавалось ошеломить Мору, но в этот миг она, казалось, потеряла дар речи.

– Я прошу тебя выйти за меня замуж, – нервно уточнила Нина.

– Я знаю, – наконец сказала Мора. – И дело в том, что… Я бы согласилась, если бы предложение не было таким банальным.

Нина рассмеялась от удовольствия и облегчения.

– Ты позволишь мне попробовать еще раз?

Мора улыбнулась ей.

– Да.

БЕН

Родители Бена снимали ячейку для хранения личных вещей на складе в нижнем Манхэттене с тех пор, как продали свой семейный дом в Нью-Джерси и переехали в квартиру, но, выйдя на пенсию, мать Бена прочитала слишком много книг о том, как правильно наводить порядок, и пришла к убеждению, что по крайней мере половина всего, что хранится на их личном складе, больше не понадобится. Именно поэтому в субботу днем Бен отправился в центр города, чтобы помочь родителям освободить ячейку.

Когда он приехал, родители уже рылись в башнях из картонных коробок и выбрасывали вещи в огромные черные мусорные мешки.

– Просто выбросьте или подарите все, что не хотите оставить, – сказала его мама.

– Все, что не напоминает о радостных днях? – поддразнил Бен.

Мама игриво взъерошила волосы сына, как она часто делала, когда он был младше. Тогда его это раздражало, но теперь Бен не был против.

– Пожалуй, тебе пора подстричься, – заметила она, не в силах сдержать материнский порыв.

– Давайте сосредоточимся на коробках, хорошо?

Бен сел на запертый сундук и начал перебирать коробки со старой одеждой, отделяя вещи, которые пойдут в благотворительные магазины, от тех, что были в слишком плохом состоянии и больше никому не пригодятся. За этим однообразным занятием мысли его вскоре обратились к Эми, он задумался о том, что так и осталось тайной: об их нитях, о письмах.

Но очевидного решения он не видел. Бену нравилась Эми. Ему нравились ее искренняя улыбка и асимметричные веснушки, ее страсть к работе и то, что между ними все было так легко, как на бумаге. И конечно, больше всего Бену нравились ее мысли, страхи и мечты, невысказанные вслух. Те, которые она раскрывала в письмах.

И Бен подумал, что, возможно, Эми он тоже понравится. Но что, если ей нравится только тот Бен, которого она встретила на этой неделе: герой, помогший нуждающемуся соседу, а не грустный, жалеющий себя коротконитный, от которого Бену никуда не деться?

Он посмотрел на родителей, которым было уже за шестьдесят, – они разбирали сложенные аккуратными пачками свидетельства их совместной жизни, десятилетий, проведенных бок о бок. Разве мог Бен просить женщину – любую женщину! – выбрать его в спутники жизни, если он не мог дать ей того же?

Когда они встречались с Клэр, накануне своего тридцатого дня рождения Бен впервые серьезно задумался о браке и отцовстве в реальном, осязаемом смысле, а не в виде каких-то неуловимых гипотез. И после того как Клэр его оставила, после того как он узнал о длине своей нити, внезапно все те правильные шаги, которые он всегда считал само собой разумеющимися, – женитьба, создание семьи, наблюдение за тем, как растут его дети, как он стареет вместе с женой, – исчезли с его горизонта.

Бену было больно думать, что если бы нити так и не появились или если бы Клэр не открыла его коробку, то он так и жил бы дальше, по столетиями заведенному плану, без лишних вопросов и раздумий. Но теперь эти мысли не давали ему покоя.

– О боже, посмотрите на это! – Из коробки с надписью «Хеллоуин» мама достала маленький костюм тыквы.

Бен подошел, чтобы рассмотреть сувениры в коробке: шляпа ковбоя Вуди, лазерный меч в ножнах, даже матовая искусственная борода, оставшаяся от его годичного увлечения Антонио Гауди после поездки всей семьей в Испанию.

– Чьим-нибудь детям очень понравится, – улыбнулась мама, складывая все в корзину для пожертвований.

Отец уже собирался раздавить пустую коробку, когда Бен заметил приклеенную ко дну маленькую открытку. На ней был изображен мультяшный призрак, кричавший «Бу!», а с обратной стороны его родители написали: «Не бойся! Мы тебя спасем».

– Похоже, мы были немного сентиментальны, – заметил отец Бена.

– Были? – шутливо переспросил Бен.

Но его мать мягко подтолкнула мужа локтем.

– Ну ладно тебе, это была хорошая открытка, – сказала она. – И мы все написали серьезно.

Когда родители вернулись к оставшимся неразобранным коробкам, Бен посмотрел на открытку у себя на коленях, на слова, написанные маминым почерком, и глаза у него странно защипало.

Мама была права. Бен даже не мог вспомнить случая, когда рядом с родителями ему бывало страшно. Он всегда чувствовал их защиту.

Даже когда он неудачно упал с велосипеда, безрассудно заехав не на ту дорогу, и лежал на больничной койке, с тревогой ожидая результатов рентгена, один только вид родителей, вбежавших в отделение скорой помощи, мгновенно придал ему уверенности. И неважно, что они целый час станут укорять его за неосторожность. Стоило их увидеть, и Бен сразу чувствовал себя в безопасности.

Так почему же он не находил в себе сил обратиться к ним сейчас, в самый страшный час своей жизни, когда он больше всего нуждался в их утешении?

«Да, правда причинит им боль, – размышлял Бен, – но не будет ли им еще больнее, если они узнают об этом позже? И подумают, что сын им не доверял? В то время как они всегда были с ним рядом?»

– Мне нужно кое-что вам сказать, – произнес Бен. – Я посмотрел на свою нить. И из-за нее мы с Клэр расстались. Мне остается еще четырнадцать лет. Полтора десятилетия. – Он мимолетно улыбнулся. – Так звучит чуть лучше.

Воцарилась тишина, никто ничего не говорил и не двигался, и Бен забеспокоился: неужели в его родителях что-то безвозвратно треснуло, разбилось в этот краткий миг?

А потом мать порывисто наклонилась к нему, притянула его к себе и обняла с такой яростной, почти потусторонней силой, которая возникает очень редко: только у родителей, укрывающих своего ребенка от ударов судьбы. Бен давно был выше и шире своей матери в плечах, он вырос еще в колледже, но каким-то образом сейчас ее тело, казалось, обхватило тело Бена, поглощая его, будто маленького мальчика, пеленая его с головы до ног. А отец положил руку на плечо сына, теплую и тяжелую, не давая Бену упасть.

И Бен вдруг понял, что Клэр ни разу не прикоснулась к нему, когда рассказывала о нити той ночью. Как странно и удивительно. Она тогда обхватила себя за плечи, пытаясь удержать себя в руках. Однако родители Бена о себе сейчас не думали. Они думали только о своем сыне.

Так Бен сидел в тесной ячейке на крышке сундука, в объятиях матери, ощущая на плече руку отца, и все, что нужно было сказать, было сказано в тишине одними прикосновениями.

ДЖЕК

Через несколько недель после ухода Хавьера Джек решил переехать из их квартиры, где все напоминало о напряженности в их еще недавно дружеских отношениях. После ссоры они почти не виделись, и Джек наконец-то понял, почему отец настоял на переезде в новый дом, когда ушла мать, осознал, как воспоминания могут омрачить знакомые стены.

Итак, в пятницу вечером, окончив недельный курс обучения кибербезопасности для своей новой роли в Вашингтоне, Джек отправился на железнодорожный вокзал и сел на ближайший поезд до Нью-Йорка.

Он сел в последний вагон и устремил взгляд в окно, затуманенное за много лет отпечатками пальцев и дыханием незнакомцев. Ему хотелось поскорее добраться до Нью-Йорка. Джек бывал в этом городе всего несколько раз, но знал, что это единственное место в мире, где всегда и повсюду толпа народу, и неважно, куда ты идешь и который час. В этом городе его никто не узнает, там ему была практически гарантирована нормальная жизнь.

Джек провел два дня, бродя по улицам Манхэттена, спал на потертом сером раскладном диване у приятеля, пил и играл в бильярд в захудалом баре, пытался расшифровать непонятные объявления в метро, ходил где хотел, никем не узнанный. Но все равно думал о Хавьере.

Каждый вертолет, проносившийся над головой, напоминал ему о друге, пилоте-стажере. И хотя спал он в гостиной с открытыми настежь окнами, сквозь которые доносились сирены, крики и звон стекла в мусорных мешках, вытащенных на обочину, мыслями Джек возвращался в Вашингтон или в их комнату в общежитии академии. Даже в Нью-Йорке он не нашел свободы. Городские развлечения не могли пересилить чувство вины, которое терзало его, напоминая Джеку, что он не выполнил обещание, данное Хавьеру. Не заслужил его прощение.

В воскресенье вечером Джек шел по улице, засунув руки в карманы, подавленный очередной неудачной попыткой отвлечься. Еще не было восьми часов, но на улице было пусто, лишь горстка пешеходов проскочила мимо, политический агитатор робко попросил что-то подписать, да барабанщик постукивал по опрокинутым ведрам.

Джек видел, как два подростка подошли к политическому активисту, невысокому мужчине в очках, сжимавшему в руках планшет. В том, как мальчики шли, агрессивно и высокомерно, занимая больше места на тротуаре, чем требовалось, было нечто, напомнившее Джеку его мучителей из академии. Парни постепенно приближались к ничего не подозревающему агитатору, и Джек ускорил шаг.

Мужчина действительно попытался заговорить с парнями, сверкнув широкой улыбкой.

– У вас есть минутка, чтобы поддержать Уэса Джонсона? – спросил он.

Один из парней склонил голову набок.

– Этого коротышку?

– Сенатор Джонсон доказал, что будет защитником для всех американцев, в том числе и тех, кому достались короткие нити, – ответил активист.

– Зачем мне тратить свой голос на кандидата, который собирается сыграть в ящик? Пусть убирает свою унылую задницу коротконитную с дороги. И не позорится.

Второй парень выхватил планшет из рук активиста и жадно просмотрел имена в списке.

– Кому, черт возьми, вообще нравится этот придурок?

Проходившая мимо женщина с ребенком при виде этой сцены нервно схватила малыша за руку и потащила прочь от мужчин, а Джек остановился неподалеку, ожидая сам не зная чего.

– Пожалуйста, отдайте, – вежливо попросил агитатор.

Парень криво ухмыльнулся и с силой швырнул планшет на тротуар. Барабанная дробь неподалеку стихла.

Агитатор мучительно пытался вычислить наиболее безопасный ход действий. Если он опустится, чтобы поднять планшет, то ему придется отвернуться от парней и, что более важно, от стола с ящиком для пожертвований.

Джек огляделся. Единственной свидетельницей происходящего была молодая беременная женщина, стоявшая поодаль. Правой рукой она сжимала телефон, держа его наготове, чтобы набрать 911, если ситуация обострится. «Где же толпа, когда она больше всего нужна?» – подумал Джек. Он кивнул женщине, и она кивнула в ответ, мгновенно ощутив поддержку.

– Разве ты не собираешься его поднять? – спросил парень у активиста, пока его друг подбирался к столу.

«Разве ты не собираешься дать ему сдачи?» Джек будто бы вновь услышал насмешки задир из школы и академии. «Жаль, что твоих родственничков здесь нет. И дяди твоего нет. А ты не такой сильный, как они. Прими наши соболезнования!»

Внезапно Джек вспыхнул от гнева.

– Почему бы вам просто не оставить этого человека в покое, и мы все спокойно разойдемся по своим делам, – твердо произнес Джек, шагнув вперед и давая мужчине пару секунд, чтобы поднять с тротуара свой планшет.

– Почему бы тебе не заняться своими делами, придурок!

– Я не хочу с вами драться, – сказал Джек.

– Тогда отвали.

– Нет, пока вы не позволите этому человеку спокойно вернуться к работе, – ответил Джек.

Парень усмехнулся.

– Ты, наверное, один из них. Вы оба. Коротконитные, – сказал он, и его слова были пропитаны злобой.

Когда Джек отказался ответить или отступить, парень слегка повернул голову, как бы собираясь сдаться, но вдруг быстро развернулся и ударил Джека кулаком в подбородок.

Как ни странно, но Джек закрылся и парировал удар.

Потом второй наглец замахнулся на него сбоку, но Джек снова успел заслониться.

Ошеломленные и разъяренные, мальчишки попытались сделать еще один заход, но Джек все равно отбился. Расстроенным налетчикам неоткуда было знать, что Джек больше не на улице Нью-Йорка. Он снова был на ринге с Хавьером. В спарринге против своего лучшего друга, своего брата. Он подсознательно запомнил приемы Хавьера и способы защиты от них.

Джеку очень не хотелось бить детей, но он решил, что больше ему ничего не остается. Это был единственный выход, поэтому он врезал каждому из напавших на него в живот, не слишком сильно, но все же давая понять, что битва окончена.

И когда парни, пошатываясь, отступили и Джек понял, что произошло, он улыбнулся про себя. Даже когда его не было рядом, Хави все равно побеждал.

После того как признавшие поражение мальчишки скрылись, прибыл полицейский. Он брал показания у агитатора, а молодая беременная женщина, которая, должно быть, и вызвала полицию, подошла к Джеку.

– Ты настоящий боец, – сказала она.

Джека все еще трясло от переполнявшего тело адреналина, запястья болели, но это было ничто по сравнению с болью от той жестокой драки на первом курсе, когда его повалили на глазах у всех его новых одноклассников и Хави пришлось тайком принести лед из кухни, чтобы приложить к его разбитому лицу.

– Спасибо, – произнес Джек. – Обычно я не такой… везучий…

– Я Леа. – Женщина улыбнулась.

– Джек.

– Ну, Джек, сегодня вечером я иду на собрание группы поддержки. И благодаря вам мне будет чем поделиться.

Джек заметил на свитере у девушки золотой значок с рисунком, которого он никогда раньше не видел: две изогнутые линии переплетались, будто змеи, обвившиеся вокруг жезла Гермеса, только эти линии были разной длины.

Леа заметила его любопытный взгляд.

– Это две нити, – объяснила она. – Одна длинная и одна короткая. В знак солидарности.

– Ты сама придумала этот символ? – спросил Джек.

– Брат подарил, – объяснила она. – Кажется, их недавно начали продавать через интернет, но, судя по всему, они быстро завоевали популярность. Даже Уэс Джонсон надел такой знак на прошлой неделе.

Джек подумал, что его дядя, несомненно, будет в ярости.

– Как вы думаете, они действительно так рассвирепели из-за этого? – спросила Леа. – Из-за того, что этот человек работал на Джонсона?

Джек пожал плечами.

– А что они говорили о коротконитных? Невероятно! – Леа вздрогнула.

– Что ж, надеюсь, теперь они дважды подумают, прежде чем сказать что-то подобное снова.

– Спасибо, – торжественно поблагодарила его Леа.

Джека поразило, как серьезно она это произнесла.

– Да просто два хулигана искали приключений, может быть, хотели украсть немного денег, – сказал он. – Ничего особенного.

– Ты увидел несправедливость и не отвернулся, – ответила Леа. – Это не пустяк.

Джек вспомнил, что сказал Хави во время их спора. Что дело было не только в самолюбии Энтони. На кону стояли жизни людей. Живых людей, которым выпала участь гораздо хуже, чем Джеку, сколько бы он ни жаловался на свою семью, желая, чтобы его жизнь сложилась иначе. Хави пытался сказать ему об этом, чтобы вытащить его из привычного кокона мыслей о себе.

И Джек, конечно же, ничего не понял. А Хавьер был прав.

Джек не мог бы с уверенностью сказать, что на него нашло, что заставило его вмешаться, но в тот вечер он возвращался в округ Колумбия с чувством, что, возможно, он не такой уж и слабый, в конце концов. Может быть, ему просто нужен был подходящий момент, подальше от семьи, от камер, от армии, от всех, кому он когда-либо лгал или на кого слишком настойчиво старался произвести впечатление. Может быть, после всех этих лет жизни с Хавьером он научился у своего друга большему, чем просто боксу.

Это было волнующее чувство, ощущение, что ты сделал нечто важное, значимое, повлиял на что-то. Всю жизнь Джек безропотно выполнял приказы, погрузившись в свой мир. Ему казалось, что прежде он тратил жизнь на пустяки.

И наконец совершил нечто важное.

Джек знал, что до следующего приглашения присоединиться к Энтони и Кэтрин на митинге с избирателями остались считаные дни. И возможно, на этот раз ему не будет так страшно.

БЕН

В воскресенье утром, на следующий день после того, как он рассказал родителям правду, Бен проснулся и понял, что до сих пор не написал письмо. Он так и не решил, что сказать Эми, а сегодня была еще одна встреча с коротконитными, еще одно занятие в ее школьном классе. Его последний шанс оставить в обычном месте письмо, притвориться, что ничего не изменилось.

Но, не успев додумать ускользающую мысль, Бен взглянул на экран телефона и вспомнил, какой сегодня день.

Прошло ровно два месяца.

Через час он уже ехал в метро, направляясь в центр города. Ему нужно было посетить вполне определенное место.

Он не был там с того дня в августе, когда парк был переполнен зрителями – как восхищенными, так и разъяренными.

Подойдя к входу в парк, Бен заметил небольшую толпу, собравшуюся у здания, несколько человек даже делали снимки. Бен сразу подумал, не пришли ли они сюда по той же причине, что и он, однако вскоре понял, что они фотографируют граффити на каменной стене.

Когда группа отошла в сторону, Бен увидел то, на что они смотрели: на черно-белую Пандору, героиню древнего мифа, склонившуюся над открытым ящиком. Было слишком поздно: содержимое печально известного сундука – вьющиеся ленты теней и размытые лица демонов – уже вышло в мир, поползло вверх по краю стены. Рисунок отозвался болью в сердце, и Бен быстро отвернулся и пошел в парк.

Память, казалось, сама вела его тело к тому месту, где он стоял в тот день, и, подойдя ближе, Бен с удивлением увидел молодую женщину, которая неподвижно, будто отрешившись от окружающего мира, стояла посреди оживленной пешеходной дорожки. Она стояла не шевелясь, и лишь подол длинной разноцветной юбки легко танцевал вокруг ее лодыжек. Женщина достала из сумки букет цветов и опустилась на колени, чтобы положить их на тротуар.

Она стояла в нескольких шагах от того места, где упал Хэнк, как будто тоже была там в тот день – или, возможно, прочитала описание этого события в новостях. Как бы то ни было, Бен ни на мгновение не усомнился в ее намерениях, и он теперь размышлял, подойти к ней или нет. Он знал о правилах вежливости в городе, о том, с какой враждебностью порой встречают тех, кто бесцеремонно заговаривает с незнакомцами. И если эта женщина действительно оплакивала Хэнка, будет невежливо мешать ее скорби, разве не так?

Медленно направляясь к женщине, Бен пытался понять, кем она может быть. У Хэнка не было сестер, и это была не та женщина, которая увезла его на скорой помощи, не доктор Аника Сингх. Возможно, двоюродная сестра, коллега, бывшая подруга.

– Простите, что беспокою вас, – деликатно обратился к ней Бен, – но эти цветы для Хэнка?

Женщина изумленно оглянулась.

– О да, верно, – сказала она. – Вы его знали?

– Да. – Бен кивнул. – Хотя, полагаю, совсем недолго.

Женщина мгновение помедлила, в раздумье склонив голову.

– Каким он был? – спросила она.

Бен удивился. Он предполагал, что эта женщина знает Хэнка. Но, похоже, они вряд ли были знакомы. Какая-то навязчивая поклонница, услышавшая историю Хэнка?

– Он был одним из самых интересных людей, которых я знал, – вспоминал Бен. Его первоначальная осторожность улетучилась, когда он увидел, какое впечатление произвели на женщину его слова. – Мне всегда казалось, что он не хотел быть обузой или чтобы его жалели. Он хотел быть героем, – улыбнулся Бен. – И к счастью для него, так и было.

– За этим я и пришла, – сказала женщина. – Чтобы поблагодарить его.

Конечно, подумал Бен. Пациентка, которая видела только врача Хэнка, а не человека за стенами отделения неотложной помощи.

– Он был вашим врачом? – спросил Бен.

– Вообще-то нет, – ответила она, и ветерок приподнял пряди ее длинных черных волос, концы которых были окрашены в яркий розовый цвет. – Он… подарил мне мои легкие.

На мгновение Бен почувствовал, что его собственные легкие с трудом способны работать. Он уставился, моргая, на женщину перед ним, ее грудь мерно поднималась, наполняясь осенним воздухом.

Бен не знал, что Хэнк был донором органов; на похоронах об этом никто не упоминал. Но в этом не было ничего необычного, не так ли? Последний поступок героя.

– Прошло два месяца, и я впервые смогла прийти сюда. Но я думаю о нем все время.

– Я уверен, он был бы очень рад узнать о вас, – сказал Бен.

Он вдруг вспомнил разговор с Морой, они рассуждали о крионике и компьютерном сканировании мозга, обо всех сделках и жертвах, на которые люди идут в надежде когда-нибудь жить снова. Но, посмотрев на стоящую перед ним молодую женщину, Бен подумал о ее нити, о том, как каждый кусочек нити, протянувшейся после того августовского дня, был частью, переданной от нити Хэнка к ее нити, как жизнь этой женщины удлинилась просто потому, что Хэнк прожил свою жизнь, и Бен понял, что существует не один способ жить дальше.

– Я до сих пор не посмотрела на свою нить, – сказала она, как будто Бен высказал свои размышления вслух. – Сначала, до того как я узнала об операции, я слишком боялась смотреть и заставила всю свою семью поклясться, что они не откроют мою коробку. Но теперь каждый день кажется священным, и неважно, какой длины моя нить. Я не хочу тратить время на грусть и рассеянность. Я просто хочу быть благодарной. И прожить как можно более полную жизнь.

Женщина разговаривала с Беном, но больше не смотрела на него. Она следила взглядом за другими прохожими в парке: за парой, мило разливавшей бутылку вина по бокалам на поляне; за бегуном, свернувшимся калачиком у фонтана; за подростком, читающим у подножия дерева.

У женщины в сумочке внезапно зазвонил телефон, и она посмотрела на экран.

– О, простите, мне нужно бежать, – извинилась она. Но тут ее губы раздвинулись в неожиданной усмешке, и она подняла глаза на Бена. – Знаете, я раньше я не могла бегать, буквально задыхалась. Мне только что позвонила подруга, – сообщила она. – Теперь, когда прошло два месяца после операции, мы собираемся начать с ней вместе гулять, а потом начнем бегать. А в следующем году я собираюсь пробежать полумарафон.

Бен улыбнулся тому, как девушка была уверена в своих планах.

– Удачи, – пожелал он ей.

Когда девушка ушла, Бен опустил взгляд на розы персикового цвета, которые она положила на землю. Сколько прохожих увидят цветы и задумаются, почему они здесь, кому предназначены? Возможно, некоторые вспомнят Хэнка.

Выходя из парка и возвращаясь к метро, Бен прошел мимо той же черно-белой фрески, но на этот раз не побоялся подойти ближе. Глядя на расстроенное лицо Пандоры и пустую коробку в ее руках, он заметил, что поверх фрески было нарисовано что-то, чего он не увидел издалека. «Должно быть, это добавил другой художник, – рассудил Бен, – взяв ярко-синюю краску и более тонкую кисть».

Ящик Пандоры был лишь отчасти виден снаружи, но именно здесь, в темном углу сундука, второй художник и начертал только одно слово: «Надежда».

ЭМИ

В понедельник утром Эми нашла в своей классной комнате письмо.

Увидев, что письмо адресовано ей и ее имя написано целиком, она оторопела. Изумленно пытаясь вспомнить, не подписалась ли она случайно своим полным именем в предыдущей записке, она перевернула страницу и увидела, что автор тоже написал свое имя полностью.

Дорогая Эми,

однажды я услышал об отдаленном острове на Галапагосах, где сегодня проживает всего сто человек, но еще в XVIII веке несколько китобоев поставили там на берегу пустую бочку, которая служила импровизированным почтовым отделением. Они завели традицию, согласно которой все суда, проходящие через эту землю, забирали письма из бочки и отвозили их в Англию, Америку или куда бы то ни было, доставляя почту от имени своих собратьев-моряков. И по сей день путешественники оставляют в бочке открытки или письма – марки не требуются – в обмен на то, что они заберут чужое письмо и пообещают доставить его законному получателю. Я не видел никакой статистики, но предполагается, что система работает на удивление слаженно.

Не знаю точно, зачем я тебе это рассказываю, может быть, эта история подтверждает, что даже при самых странных обстоятельствах письмо может попасть к нужному человеку.

Каким-то образом несколько месяцев назад мое письмо попало к тебе.

И как бы безумно это ни звучало, мы действительно нашли путь друг к другу, и я понял, что ты работаешь в той самой школе, где я с апреля бываю раз в неделю в группе поддержки для коротконитных. (В этой группе я познакомился с Морой, но не рассказывал ей ни об этих письмах, ни о тебе.)

Я провел большую часть третьего десятилетия своей жизни, беспокоясь о том, как начальник оценит мои чертежи, или о том, зарабатываю ли я столько денег, сколько должен, или о том, что у меня наконец-то началась жизнь, которая заставит моих бывших одноклассников увидеть во мне кого-то больше и сильнее, чем школьного ботаника. Конечно, все это – карьера, деньги – все еще важно, но не только они имеют значение. Нити показали это яснее, чем когда-либо.

Сейчас, повзрослев, я понимаю, что родители сделали мне два замечательных подарка: они показали, как выглядит настоящая, любящая семья, и подарили мне детство, в котором я всегда чувствовал себя в безопасности и защищенным, никогда ничего не боялся.

Думаю, я тоже смогу это сделать. Смогу стать хорошим мужем для женщины, которую люблю, и передать своим детям величайшее наследие моих родителей.

Прости меня, Эми. Прости за изумление, в которое приведет тебя это письмо, и прости за то, что однажды ты попросила меня писать о мелочах, а это, возможно, самая большая мелочь из всех. Но ты также сказала, что каждый из нас может найти собственную меру счастья.

Недавно одна незнакомка сообщила мне, что не хочет тратить время на грусть. Она просто хочет прожить как можно более полную жизнь. И я думаю, что это самый лучший показатель.

Спасибо тебе за все,

Бен

Эми медленно выпустила письмо, его края были влажными от ее вспотевших рук.

Все это время ей писал Бен. Бена она утешала, и он обращался за утешением к ней.

У Бена была короткая нить.

P. S. В поисках полной жизни и погони за исполнением желаний я бы хотел увидеть тебя снова. Больше никаких секретов.

Эми стало жарко, у нее закружилась голова, на глаза навернулись слезы. Ей нужно было время, чтобы подумать, чтобы во всем разобраться. Ее последний урок закончился, поэтому она ушла из школы пораньше и села в первый попавшийся автобус.

Эми откинулась на сиденье, стараясь сохранять спокойствие, но непрошеной волной накатила тошнота. Она закрыла глаза и дальше ехала, не глядя в окно, автобус медленно пробирался сквозь пробки, пока не дополз до ее остановки. Тогда она вскочила со своего места и помчалась вверх по лестнице, радуясь, что вернулась к себе в квартиру.

Эми сохранила все письма Бена, то есть письма незнакомца, только сегодня сообщившего свое имя, и теперь вытащила все до единого из ящика комода, перечитывая каждое по очереди. Она сидела, скрестив ноги, на полу спальни и смотрела на листы, разложенные веером на ковре. Все страницы были исписана аккуратным почерком Бена, каждая буква была выведена темно-синими чернилами.

Возможно ли, что она увидела в Бене что-то знакомое, что-то из этих писем?

Быть может, именно поэтому она не сдерживалась на свиданиях, так стремилась вперед. Ведь она сразу же ощутила особую теплоту близости, для появления которой обычно требовалось гораздо больше времени. Она даже настояла на том, чтобы вернуться в его квартиру уже через несколько дней, гораздо быстрее, чем обычно в подобных случаях.

Неужели из-за этого Бен все откладывал той ночью? Чтобы сначала рассказать ей правду?

Эми знала, что ее тянет к Бену. Ее тянуло к нему даже тогда, когда он был лишь безымянной тенью за исписанными страницами. Но ему оставалось всего четырнадцать лет. Однажды он написал это число, и Эми никогда его не забывала.

Ей нужно было поговорить с Беном, но она еще не была готова. Живот скрутило, внутри все завязалось в узлы. Ей хотелось кричать, плакать, хотелось, чтобы Б. оставался анонимным голосом, к которому она могла бы обратиться сейчас за советом.

Просматривая разбросанные по полу письма, Эми увидела самое первое письмо, которое Бен написал ей. Только на самом деле он писал не ей. Тогда он просто отправил сообщение во вселенную, а она решила ответить.

Почему она ответила ему тогда, так давно? Ответа на этот вопрос она не знала ни тогда, ни сейчас. Что-то будто бы поймало ее в сети и не выпускало.

Она уставилась на первое письмо, потом подняла телефонную трубку и нашла номер Музея Второй мировой войны.

– Здравствуйте, меня зовут Эми Уилсон, я учительница в Нью-Йорке, и я хотела бы получить дополнительную информацию об одном письме из вашей коллекции, если можно.

– Конечно, это для урока? – спросил администратор.

Эми ненавидела лгать, но не знала, как сказать правду.

– Да, – ответила она. – Мы обсуждаем тему о женщинах во время войны.

Когда ее соединили с куратором, Эми пересказала письмо.

– В нем солдат просит мать передать Гертруде: «Что бы ни случилось, мои чувства неизменны». И я бы хотела узнать, что случилось с тем солдатом и девушкой.

– Да, прекрасное письмо, – сказала куратор с мягкой южной интонацией. – Позвольте, я кое-что уточню. Вы не возражаете, если я попрошу вас подождать на линии?

Эми подождала минуту, потом еще одну, не зная, что она вообще хочет услышать. Она просто чувствовала, что не может принимать никаких решений о собственной жизни, пока не узнает, что случилось с Гертрудой.

– Здравствуйте, вы не повесили трубку? – спросила куратор. – Я нашла то самое письмо. И к сожалению, солдата, написавшего его, Саймона Старра, так и не дождались дома. Он погиб во Франции в 1945 году. Гертруда Халперн была его невестой, они обручились до того, как он ушел на фронт. Она жила в Пенсильвании и умерла в возрасте восьмидесяти шести лет. Похоже, она так и не вышла замуж.

Эми выдохнула.

– У меня есть подобные истории о дюжине других писем, – сказала куратор. – Хотите, я пришлю вам некоторые, чтобы вы могли поделиться ими со своими учениками?

Эми вежливо согласилась, заученно повторяя адрес своей электронной почты, но мысли ее были уже далеко, она размышляла, стоит ли рассказать Бену правду о Гертруде и ее солдате.

После бессонной ночи Эми поняла, что не может разобраться во всем сама. Ей нужна была помощь сестры. Эми уже писала Нине в Италию, рассказывала о мужчине, которого встретила в ее квартире и о котором с тех пор не переставала думать.

Бен по-прежнему занимал ее мысли, но уже по другой причине. Эми опасалась разговаривать в доме Нины, боясь, что Мора услышит, но, к счастью, Нина сама позвонила в то утро и спросила, может ли она зайти к Эми после работы.

Когда Нина приехала, она едва успела войти в квартиру, как из Эми потоком хлынули слова.

– Мне не терпится узнать, как вы съездили, – задыхаясь, проговорила она, – но со мной произошло нечто поистине невероятное. Ты ни за что не поверишь. Человек, которому я писала письма последние несколько месяцев, помнишь, я тебе о нем рассказывала? Оказывается, это друг Моры, Бен. Тот самый, которого я встретила в твоей квартире. Парень, с которым я только что начала встречаться.

Эми осталась стоять, а Нина опустилась на стул у кухонного стола, в раздумье наморщив лоб.

– Тот, кто нарисовал для нас эти эскизы? – спросила Нина. – Я… м-м… Ты уверена? Откуда ты знаешь, что это он?

– Он сам признался, – выпалила Эми. – В письме.

– Боже мой, правда? Как это вообще произошло?

– Группа поддержки, в которой он состоит вместе с Морой, – объяснила Эми, – проводит встречи в моей школе.

Нина медленно кивнула.

– Знаешь, ты могла бы сказать мне, что именно так он и Мора познакомились, когда я впервые написала тебе о нем, – голос Эми был с оттенком обвинения.

– Ты всего лишь сказала, что столкнулась с другом Моры у нас в квартире и пошла с ним в бар, – ответила Нина. – Ты не сказала, что влюбилась в него!

– Я не… Я не знаю, любовь ли это, – защищаясь, проговорила Эми, крепко скрестив руки на груди. – Это просто письма.

– Слушай, даже если бы я знала всю историю от начала до конца, я вряд ли смогла бы поделиться чужим секретом, – заметила Нина. – Если бы я стала рассказывать, что у Бена короткая нить, то выглядела бы не лучше тех девчонок, которые всем рассказывали обо мне в школе.

Эми уперлась руками в бока.

– Терпеть не могу, когда ты права.

– Ты поговорила обо всем этом с Беном?

Эми покачала головой, прислонившись к кухонной столешнице.

– Я не знаю, что сказать. Я схожу с ума. Как ты думаешь, что мне делать?

– Я ничего не могу тебе сказать.

– Да ладно, Нина! Если бы мы еще учились в школе и я пришла к тебе за советом, ты сразу же сказала бы мне, что делать.

– Тогда были советы о всяких глупостях. Например, на какой урок физкультуры лучше не записываться. Сейчас все гораздо серьезнее.

– Я знаю, что все серьезнее! – воскликнула Эми и прижала руки к щекам. В волнении она всегда теряла контроль над своими конечностями. – Вот почему я не думаю, что мне стоит продолжать с ним общаться, – сказала она. – Ни лично, ни в письмах…

Нина изумленно округлила глаза.

– Ты серьезно?

Эми уставилась в пол, не в силах встретить взгляд Нины.

– Просто в своем последнем письме он так серьезно написал о важном, о том, как быть хорошим мужем и растить детей. – Эми медленно вздохнула. – И я знаю, что тоже хочу всего этого и мне нравится Бен, – продолжила она. – Но я не знаю, смогу ли я быть той, кто ему нужна.

Нина уперлась лбом в ладони, потирая большими пальцами виски.

– Пожалуйста, скажи что-нибудь, – умоляюще проговорила Эми.

– Я просто не ожидала услышать такое, – сказала Нина. – Я пришла к тебе, потому что хочу сообщить нечто важное.

– Ох, – вздохнула Эми. – Что важное?

– Честно говоря, я не совсем так планировала этим с тобой поделиться.

Голос Нины дрогнул. Новость о ее предложении руки и сердца должна была стать приятным сюрпризом, но в том состоянии, в котором она обнаружила Эми, сюрприз грозил повергнуть ее в шок.

– Мы с Морой собираемся пожениться, – сказала Нина.

Эми изумленно застыла.

– Вы… что?

– Я сделала ей предложение, когда мы были в Вероне, и мы решили, что нет смысла долго ждать, – объяснила Нина. – Мы поженимся через два месяца.

– Нина! Два месяца? Это очень скоро. – Эми начала нервно вышагивать по комнате. – А мама с папой знают?

– Я позвоню им сегодня вечером, – сказала Нина. – Хотела сначала сообщить тебе!

– Но… ты уверена, что все обдумала? – спросила Эми.

– Я знаю, тебе это кажется неожиданным, но я действительно этого хочу, – ответила Нина. – Мы этого хотим.

Побледневшая Эми печально смотрела на сестру.

– Тебе не кажется, что лучше все-таки повременить?

– О чем ты говоришь? – ахнула Нина. – Мы вместе уже больше двух лет. А ты думала, к чему это приведет?

– Ты никогда не говорила, что планируешь сделать ей предложение! И я не думала, что Мора тоже планирует заключить брак. Особенно с вашими нитями. – Эми поморщилась, понимая, что ее слова, должно быть, задели сестру за живое.

– Это не было запланировано, – холодно отчеканила Нина. – Это просто случилось. Но ты, очевидно, и так расстроена из-за Бена, поэтому, возможно, сейчас не лучшее время обсуждать мои планы.

– Ты знаешь, я люблю Мору, но все происходит так быстро, – забормотала Эми. – Я просто хочу убедиться, что у тебя есть время все обдумать, прежде чем вступать в брак.

– Это не какая-то незнакомка, которую я встретила в Вегасе, Эми. Это женщина, которую я люблю.

– И я не советую тебе ее бросить! – Эми видела, что ее паническое вышагивание начинает раздражать Нину, поэтому она наконец замерла на месте. – Просто брак – это очень важное дело. А жениться на женщине, которая скоро умрет, – это, черт подери, очень важное дело!

Эми прикусила губу сразу после того, как эти слова сорвались с ее губ. Она редко ругалась и, честно говоря, не собиралась произносить ничего такого, просто слова вырвались сами собой. Но это было похоже на пощечину обеим сестрам.

– Я знаю, что это чертовски важно, – проворчала Нина. – И она не собирается умирать завтра. У нас, может быть, еще восемь лет, чтобы прожить их вместе.

Эми знала, что ее сестра всегда была очень рациональной, рассудительной. И Эми отчаянно хотела образумить ее сейчас, помочь Нине понять мучившие ее страхи.

– Я просто беспокоюсь. Вы так уверены в том, что до этого еще много лет, что сейчас будущее не кажется вам реальным, – объяснила Эми. – Ты не думаешь о том, как это будет на самом деле, когда это случится. Ты останешься вдовой в тридцать с чем-то лет!

Нина холодно посмотрела на сестру.

– Я думала об этом каждый день с тех пор, как мы открыли наши коробки.

– Хорошо, а как насчет детей? – спросила Эми.

– Ты же знаешь, что мы не хотим детей.

– Я знаю, что сейчас ты так считаешь, но ты еще можешь передумать. А когда тебе будет почти сорок и ты останешься одна…

– Это жизнь! – крикнула Нина. – До появления нитей все знали, что всегда есть риск, когда женишься или появляются дети. Гарантий не было. Но мы все равно клялись быть вместе в болезни и здравии, не зная, что из этого получится, и все равно обещали жить счастливо, пока смерть не разлучит нас, не зная, когда это произойдет. – Нина помолчала. – Но теперь, когда у нас есть нити, риск, на который раньше соглашалась каждая пара, внезапно превратился в нечто невообразимое?

Нина была права, Эми знала это. И она знала, что заварила кашу, но уже не могла отступить. Она слишком глубоко провалилась в яму собственной неуверенности, убежденная, что сестра нуждается в ней.

– Я просто пытаюсь защитить тебя! – настаивала она.

– Ты не обязана этого делать, – строго сказала Нина. – Я никогда тебя об этом не просила.

– Ну же, Нина! Ты не единственная, кто беспокоится о людях и хочет их защитить. Ты всегда так поступала со мной, и, видит бог, ты так поступала и с Морой, и мы иногда тоже хотим тебя уберечь! – Эми тяжело дышала.

– Это другое, – сказала Нина, сурово глядя на сестру блестящими глазами. – И знаешь что? Я даже не думаю, что дело во мне. Дело в Бене и в том, что ты чертова лицемерка. Ты месяцами пишешь ему все эти тайные любовные письма, потом начинаешь влюбляться в него в реальной жизни, а теперь даже не даешь ему ни единого шанса! И все потому, что ты боишься его нити.

– Это несправедливо, – тихо произнесла Эми.

«Нина неправа, – подумала она. – Дело не в Бене. Этого не может быть».

– Я просто не хочу смотреть, как ты страдаешь, – добавила Эми. – Ты моя сестра!

Но для Нины обсуждение закончилось. Она порывисто встала, ножки стула скрипнули о пол.

– Только потому, что ты трусиха, которая предпочитает защитить себя, вместо того чтобы рискнуть с кем-то вместе, я не должна сделать такой же эгоистичный выбор, – с горечью сказала Нина. – Я все решила.

Эми понимала, что спор окончен. Нина сказала все, что считала нужным.

Ее голос звучал резко, а лицо стало мрачным и неподвижным.

– И если мой брак тебя так расстраивает, – сказала Нина, – то на свадьбу можешь не приходить.

Уходя, она захлопнула за собой дверь.

Эми застыла на минуту, глядя на закрытую дверь и раздумывая, не побежать ли за Ниной. Но она не могла бежать. Она едва могла двигаться. Ноги подкосились, и она тяжело опустилась на стул, с которого только что встала ее сестра.

И тогда она наконец расплакалась.

Зима

ДЖЕК

Джек ковырялся в тарелке с креветками в углу номера люкс корпоративного отеля в окружении бежевой мебели разных оттенков, пытаясь подготовиться.

Костюм сидел на нем немного свободнее; он потерял на удивление много мышечной массы за те месяцы, когда перестал тренироваться в спортзале. Через окно он мог видеть рой протестующих, собравшихся у отеля, с табличками «Поддержим коротконитных!» и «Остановите Роллинза!».

Через несколько минут Джек будет стоять на сцене под аркой из красных и синих воздушных шаров, пока его дядя произносит речь о будущем нации, а тетя машет толпе, которая, казалось, становится все больше и громче с каждым митингом. Сегодняшнее мероприятие, самое крупное за все время, транслировалось по телевидению на всю страну.

Джек посмотрел на отца, который читал, сидя в соседнем кресле, и слабо улыбнулся ему.

– Тебе лучше отточить эту ухмылку перед съемками, – сказал его отец, перелистывая страницу газеты. – И может быть, тебе стоит просто сесть и расслабиться, пока мы не понадобимся. Хватит корпеть над едой.

Когда отец Джека впервые услышал о том, что Джек и Хавьер поменялись нитями, он, конечно, испытал облегчение и благодарность за то, что его ребенка ждет долгая жизнь. Но в то же время пришел в ужас от поступка мальчиков. Он часами ругал Джека, потрясенный тем, что сын поставил под угрозу наследие Хантеров и пошел на такой обман. Это продолжалось до тех пор, пока Джек не напомнил отцу о рассказах дедушки Кэла о службе в армии. Дед всегда восхищался солдатским братством, верностью товарищей. Джек сообщил отцу, что Хавьер мечтал поменяться с ним местами и они так и сделали. Его отец никогда не узнает правды.

Джек знал, что отца до сих пор мучат кошмары о том, что его обман будет разоблачен и поставит под угрозу репутацию всей семьи.

– Только три человека в мире знают об этом, – снова и снова заверял его Джек. – Только я, ты и Хави. Вот и все. И никто из нас не расскажет.

Однако свет софитов все ярче освещал Кэтрин и Энтони, и отцу Джека было трудно не испытывать беспокойства. Он с ужасом ожидал того дня, когда в недалеком будущем правда неизбежно выплывет наружу.

Джек наконец-то понял, почему его воспитывали таким одиноким. Его научили заботиться о себе в надежде, что, когда придет время, Джек справится с любыми трудностями.

Сегодня Джеку оставалось только стоять в углу сцены и изображать поддержку членов семьи. Однако у него был другой план.

Джек знал: что бы он ни сделал сейчас, это не отменит его эгоистичных мотивов, побудивших его пойти на обман в июне; какие бы слова он ни произнес сегодня вечером, это не изменит его многомесячного молчания. Но, возможно, этого все же будет достаточно, чтобы выполнить обещание, данное Хавьеру.

Высокий охранник в солнцезащитных очках заглянул в комнату.

– Мистер Хантер, Джек, ваш выход.

Отец Джека встал с кресла.

– Как мой костюм? – спросил он Джека. – Не помялся?

– Нет, сэр, – сказал Джек, и удовольствие, с которым он отвечал на просьбы отца, даже такие незначительные, едва не заставило Джека отказаться от своего плана, тем более он знал, что вина отчасти ляжет и на его отца. Но он зашел слишком далеко, чтобы отступать.

В лифте Джек думал о демонстрантах у отеля, которые до сих пор скандировали свои лозунги. Он думал о митинге в августе, где человек по имени Хэнк расстался с жизнью во время протеста. И он думал о неизбежной смерти Хавьера, солдата, которым он всегда хотел быть, а ему чуть было не сломали судьбу. Когда-нибудь об этом тоже будут говорить протестующие.

У Джека была длинная нить, гораздо длиннее, чем у Хэнка или Хавьера. Самое меньшее, что он мог сделать, – это присоединиться к ним сейчас. Увидеть несправедливость и не отворачиваться. Как сказала ему та женщина, Леа. Он был так поглощен своим противостоянием с Хави, что больше ничего не видел. Но эта битва была не просто между Энтони и Джеком, Хавьером, или Хэнком, или человеком с планшетом и парнями в Нью-Йорке. Это было важнее, чем все они, вместе взятые.

Джек с отцом вышли из лифта, чтобы присоединиться к ожидающему их распорядителю сцены. Джек сунул пальцы в карман и осторожно вытащил маленькую золотую булавку с двумя переплетенными нитями. Он вертел ее в потной ладони, следуя за распорядителем по коридору, и наконец прижал к лацкану, когда его ослепили огни сцены.

Энтони готовился через несколько минут начинать приветственную речь, когда произошло нечто неожиданное.

Джек стремительно шагнул вперед, выхватил микрофон из рук дяди, шокируя всех на сцене и в зале и даже немного удивляясь самому себе. Как только микрофон оказался в его руках, все на мгновение замерло, застыло на две секунды – весь зал ждал продолжения.

Энтони, казалось, тоже ждал. И он, и Кэтрин, и отец Джека замерли в замешательстве, не зная, как реагировать. И пока все пытались осмыслить разворачивающееся перед ними действие, Джек заговорил.

– Я племянник Энтони, – сказал он. – Солдат с короткой нитью, о котором он вам рассказывал.

Фразы одна за другой вылетали у Джека изо рта, поскольку он пытался сказать как можно больше, прежде чем кто-то неизбежно заставит его замолчать. Энтони и Кэтрин все еще смотрели на него, потеряв дар речи. Возможно, они надеялись избежать унизительной сцены, позволив ему высказываться хотя бы минуту, притворившись, что это не спонтанный переворот.

– Но правда в том, что моему дяде на самом деле наплевать на меня и на всех коротконитных! – заявил Джек. – И нам пора набраться храбрости, чтобы противостоять ему! Никто не отличается от других из-за своей нити. Ничья жизнь не имеет меньшего значения. Мы все люди, не так ли? – Джек практически умолял толпу прислушаться. – Энтони Роллинз заботится только о победе! Не позволяйте ему вас запугивать! Не позволяйте ему развращать…

И тут Джека отбросили от микрофонной стойки, его руки чудом не вывалились из суставов, когда телохранитель утащил его со сцены, а над аудиторией повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь скрипом лакированных туфель Джека, волочащихся по полированному полу.

Двадцать минут спустя Джек сидел на стуле за кулисами под охраной двух членов команды безопасности Энтони, как наказанный ребенок.

На мониторе под потолком Джек видел, как Энтони извинился за прерванное выступление, закончил свою речь и ушел со сцены вместе с женой, сказав зрителям «спасибо».

Откинувшись в кресле набок, Джек заметил, как его тетя и дядя появились за кулисами, прежде чем они смогли увидеть его. Отец Джека шел позади них.

Менеджер избирательной кампании Энтони встретил их натянутой улыбкой.

– Вы оба выглядели великолепно. Речь прозвучала прекрасно. Вы справились с ситуацией как профессионалы.

Но как только Энтони отошел от камер, его лицо исказилось в яростной гримасе.

– Где он, черт подери?

– Мы оставили его за кулисами, – сказал менеджер.

Энтони резко повернулся к Кэтрин и своему шурину:

– Кто-нибудь из вас знал об этом?

– Нет. Конечно, нет! – запротестовала Кэтрин. Отец Джека энергично покачал головой.

– Он что, совсем спятил? – крикнул Энтони.

– Я не… я не знаю, – заикаясь, проговорила Кэтрин. – Может быть, он просто хотел сказать, что это способ идентифицировать себя с другими коротконитными.

Глаза Энтони сузились, и он направился к Джеку, а Кэтрин, отец Джека и менеджер избирательной кампании заторопились следом.

Увидев приближающегося дядю, Джек встал со стула, золотая булавка на его пиджаке сверкнула под светом кулис.

Энтони подбежал к Джеку, схватил его за лацкан и сильно встряхнул.

– Да что с тобой такое? – закричал он, брызгая слюной Джеку в лицо.

Какофония испуганных криков вырвалась у Кэтрин, отца Джека и менеджера одновременно.

– Энтони!

– Оставь его в покое!

– Пожалуйста, успокойтесь, сэр.

Только Джек молчал, глядя в яростные глаза дяди, его сердце гулко стучало в барабанных перепонках. Он думал, что Энтони может даже ударить его, пока отец и тетя Джека не оттащили его, пытаясь успокоить.

Отец Джека выпрямил спину, став на дюйм выше Энтони.

– Это мой сын, – прорычал он.

– Да? Его чертова речь может стоить мне Белого дома! – бушевал Энтони.

– И мне не нужно напоминать тебе о той роли, которую мы, Хантеры, сыграли в попытке доставить тебя туда, – сказал отец Джека. – Так что попрошу тебя держать руки подальше от любого члена нашей семьи.

Энтони посмотрел на отца Джека, не желая чувствовать себя приниженным.

– Кроме того, возможно, мы все слишком остро реагируем, – добавил отец Джека. – Зрители знают, что у Джека короткая нить и стресс от этого может свести с ума любого. Я уверен, что они поймут.

Кэтрин положила руку на грудь мужа и обиженно взглянула на племянника.

– Почему ты сказал такие ужасные вещи, Джек?

Джек знал, что в этот момент его тетя выбрала свою сторону, но он почувствовал прилив уверенности.

– Я думал, ты хочешь, чтобы весь мир знал, что у меня короткая нить, – вызывающе глядя на Энтони, произнес Джек.

Менеджер избирательной кампании ловко вмешался, прежде чем Энтони успел ответить.

– Сэр, нам пора, больше ждать нельзя. У нас запланировано три интервью, и мы уже опаздываем.

– Ладно. – Энтони практически выплюнул это слово, прежде чем в последний раз бросить мрачный взгляд на племянника. – Но я хочу, чтобы он убрался отсюда. Немедленно.

ЭМИ

Эми никогда не чувствовала себя такой одинокой.

Она никогда так ужасно не ссорилась с Ниной, и никогда они так подолгу не сторонились друг друга. С той ночи на кухне прошел месяц, свадьба Нины приближалась, и Эми мечтала поговорить с кем-нибудь, с кем угодно, чтобы объяснить свой взгляд на события. Но ей было слишком стыдно разглашать подробности, особенно перед родителями, которые могли посмотреть на трагедию сквозь пальцы и увидеть огромный дар: их старший ребенок встретил свою любовь и был сильно любим в ответ. К счастью, Нина, похоже, тоже никому не рассказала об их споре, поскольку никто из членов семьи не спросил Эми, почему ее не пригласили на свадьбу. (В том году Нина провела День благодарения с родителями Моры, оставив Эми наедине с кузенами.)

Сидя за учительским столом в школе, Эми постоянно слышала слова сестры. В те часы, когда она не вела уроки, класс казался ей давящим и душным, и она не могла ничего есть без того, чтобы желудок не взбунтовался. Казалось, что-то грызет ее изнутри, и ей хотелось, чтобы это были просто остатки гнева после ссоры, но она знала, что это нечто большее.

Это было чувство вины.

Даже после всех оскорблений, которые они бросали друг другу, Нина оставалась ее единственной сестрой, старшей подругой, самым большим доверенным лицом и советчиком. А теперь она выходила замуж. И Эми не будет на церемонии.

Как она могла жить в мире с собой, зная, что пропускает один из самых важных дней в жизни Нины? Зная, что своими словами она все испортила?

Она вспомнила тот день, когда Нина пришла домой в слезах из школы и закрылась в спальне с матерью, а Эми сидела на ковре за закрытой дверью, прислонившись спиной к стене, и ждала, когда сестра выйдет. Она зажмурила глаза, молясь о том, чтобы Нина не страдала, и представляя, как будет мстить всем девочкам, которые причинили ей боль.

Когда Нина окончательно успокоилась в тот вечер, Эми сказала ей, что она не должна ничего объяснять.

– Важно только то, что ты моя сестра и я люблю тебя, – говорила Эми. – Это ничего не меняет между нами. Мне просто жаль, что тебе пришлось пройти через это одной и что это может усложнить твою жизнь. Я думаю, это уже произошло.

Кожа Нины была красной и воспаленной, но ее лицо выглядело спокойным и решительным.

– Может быть, это будет труднее, – сказала она. – Но, по крайней мере, это будет правильно.

Эми было так легко поддержать Нину тогда, встать на ее сторону без малейших сомнений. Почему она не могла сделать это сейчас?

Возможно, обвинения Нины были верны и дело было не в ней.

Возможно, чувство вины, которое захватило Эми, было больше связано с Беном.

Она уже несколько недель не отвечала на его последнее письмо. Бен, должно быть, ненавидит ее, подумала она. Ей отчаянно хотелось написать ему, но она не знала, что сказать, и боялась поспешить с ответом, окончательно испортить ту связь, которая между ними возникла.

Эми попыталась вспомнить все вопросы, ответы на которые она требовала от Нины: «Ты уверена в этом? Ты подумала о боли? Стоит ли она того?»

Возможно, была причина, по которой вопросы так быстро слетали с ее языка.

Прочитав признание Бена, она уже задала их себе, и не раз.

Но Эми не могла разобраться в своих чувствах к Бену, пока ее ссора с Ниной так сильно, так болезненно жила в ее сознании.

В перерыве между занятиями Эми открыла ноутбук и пролистала электронную почту, с удивлением заметив, что один из преподавателей отправил всем учителям видеоролик: «21-летняя южноафриканская студентка произносит зажигательную речь о нитях».

Сначала Эми не хотела смотреть. Нити уже почти перевернули ее жизнь, угрожая разлучить с сестрой. И все же она нажала на ссылку и увидела девушку, стоящую перед толпой на территории, похоже, студенческого городка. Ролик уже набрал почти три миллиона просмотров.

– Здесь, в Южной Африке, и во всем мире, – сказала девушка, – мы пережили эпоху сегрегации и апартеида, но не избавились от привычки к предрассудкам и отчуждению. Неравенство просто надело новую маску. Несправедливость просто переоделась. И десятилетие за десятилетием боль ощущается все так же. Но что, если бы нам удалось разорвать этот круг?

Через несколько месяцев мне исполнится двадцать два года, и тогда я получу свою коробку. Многим из вас, мои соученики, предстоит ждать годы. Открыть или не открыть. Это ваш выбор. Но это не единственный выбор, с которым мы сталкиваемся.

Сейчас у нас есть шанс все изменить. Нити для нас внове. Мы все еще учимся на них реагировать. А это значит, что мы можем начать все с чистого листа. Отречься от шаблонов истории. Пообещать не повторять старых ошибок. Мы можем вести за собой, проявляя сострадание и сочувствие. Дать отпор тем, кто стремится разделить нас, натравить друг на друга или заставить кого-то чувствовать себя ниже других. Только нам – тем, кто еще не получил свои коробки, – решать, какой мир мы хотим унаследовать, независимо от того, сколько времени нам дадут наши нити.

Толпа студентов свистела и хлопала девушке.

– Подруга только что показала мне видео из Америки, – продолжила она, – где на митинге выступал один юноша. Он сказал, что никто не отличается от других из-за своей нити, мы все остаемся людьми. Я призываю всех сделать то же самое, выступить против тех в вашей жизни, кто поступает несправедливо. Помогите им увидеть, что мы все одинаковы, все связаны. Мы все связаны друг с другом.

«Девушка была спокойной, страстной и красноречивой – поразительное сочетание качеств для столь юной особы», – подумала Эми. Камера взяла девушку достаточно крупным планом, и Эми смогла разглядеть на платье девушки какую-то брошь или булавку, маленькую и золотистую.

– Мы можем начать все с чистого листа, – повторила Эми.

Вероятно, еще не поздно было начать все сначала с Ниной. Она еще не пропустила свадьбу.

Сейчас, больше чем когда-либо, Эми должна была стать той самой девочкой, которая несколько часов просидела у двери Нины в ту ночь, когда ее предали в школе, той самой девочкой, которая читала с Ниной на ковре в книжном магазине, а позже посылала прочитанные книги почтой через всю страну, заполненные липкими записками внутри. Эми должна была быть ее сестрой, вспомнить об их связи, ведь они всегда были вместе.

БЕН

Не получив ответа от Эми через неделю, Бен был разочарован. Но не отчаялся. Еще нет. Он смотрел на Леа – она была уже на седьмом месяце беременности, ее миниатюрная фигура полностью исчезла, появился огромный живот – и не мог не испытывать надежды.

Леа осторожно опустилась на стул в классе и вскрикнула от удивления, когда ее брат и его муж ворвались в двери позади нее с дюжиной желтых воздушных шаров.

– Что происходит? – спросила Леа.

Челси вошла с большим шоколадным тортом.

– Ты же не думала, что мы отпустим тебя без подарков будущему малышу, правда? – Она торжественно поставила блюдо перед Леа.

– Важно праздновать каждый прекрасный момент, который дарит нам жизнь, – сказал Шон. – Сейчас как раз такое время.

И наступило всеобщее веселье. Террелл скачал себе новое приложение для знакомств «Поделись своим временем» и просил группу поддержки одобрить потенциальных женихов. Мора и Нихал с наслаждением обсуждали унижение Энтони Роллинза, которому досталось от его собственного племянника. А Челси пыталась убедить Леа пройти вместе с ней прослушивание в следующем сезоне шоу «Холостяк», которое недавно разделили на две отдельные программы: «Холостяк: длиннонитные» и «Холостяк: коротконитные».

– Пойдем, – умоляла Челси. – Тебе нет двадцати восьми, что по возрасту, что по объему талии в дюймах. Тебя примут с распростертыми объятиями.

– Может быть, раньше я и была… – Леа посмотрела на свой раздутый живот.

– Ты быстро восстановишься, – заявила Челси. – А суррогатное материнство получит приз за лучшую предысторию! Держу пари, ты станешь любимицей фанатов.

Хотя в воздухе витала и грусть – невысказанные мысли о том, что близнецы проживут большую часть своей жизни без Леа, – во всем этом было что-то неоспоримо прекрасное, как и сказал Шон. Леа была счастлива. Ее семья была счастлива. «Они доказывают, – подумал Бен, – что мир не перестал вращаться, когда прибыли коробки». Жизни людей по-прежнему развивались, создавались новые жизни.

– И я хочу, чтобы вы, ребята, были там со мной, – сказала Леа.

– С тобой? – недоверчиво переспросила Челси.

– Ну, конечно, не в родильной палате, – засмеялась Леа. – Но сразу после я буду рада вас видеть. – Она умиротворенно положила ладонь на живот. – Конечно, я делаю это для своей семьи, но, думаю, отчасти делаю это и для себя, и для всех нас. Может быть, это просто гормоны или то, что малыши сегодня пинаются как сумасшедшие, но я наконец-то чувствую, что грядут перемены. И может быть, мне так кажется, у нас все будет хорошо.

И все в классе поняли, что она имеет в виду.

Все успели посмотреть популярный видеоролик, в котором молодая женщина из Южной Африки призывает своих товарищей бороться с новым всплеском предрассудков.

Хештег #СплетенныеВместе, возникший после ее вдохновенной речи, распространился по всему миру. Люди делились историями о сострадании и помощи: компании обязались нанимать больше коротконитных; известный колледж перенес церемонию вручения дипломов, чтобы студент с короткой нитью мог получить диплом вместе со своим курсом. В Канаде, в одном из городов, коротконитным предлагалось публично представиться, чтобы соседи могли им помочь, если потребуется. Бен вспомнил одно сообщение в Сети: «Представьте, мы бы узнали, что наш официант, наш таксист, наш учитель – коротконитные? Отнеслись бы мы к ним добрее? Сначала подумали бы и только потом что-то делали? #СплетенныеВместе». Горстка журналистов и политиков назвали такие выступления «движением».

Позже вечером Бен стоял рядом с Нихалом.

– Мне кажется, я начинаю понимать, какой смысл мои родители вкладывали в молитвы о повторном рождении, – сказал Нихал.

– Что, по-твоему, изменилось? – спросил Бен.

– Наверное, это как-то связано с Леа. А эти близнецы, которых она собирается родить, интересно, откуда они взялись, – путано ответил Нихал. – То есть, конечно, мы знаем, откуда они взялись физически, но как насчет их душ? Душа – это нечто отдельное от тела, более… вечное. Почему они не могли жить раньше и умереть, а теперь снова вернуться на землю?

Бен на мгновение подумал о женщине, которую встретил в парке в октябре, дышащей легкими Хэнка. Два человека действительно были связаны друг с другом, несмотря на то что никогда не встречались.

– Все возможно, – согласился Бен.

Нихал улыбнулся.

– По крайней мере, после всего, через что мы прошли, я готов поспорить, что каждый из нас вернется в следующей жизни как минимум чертовой королевской особой.

К концу встречи Бен, как обычно, оказался рядом с Морой, пока остальные доедали последние крошки торта.

– Ты когда-нибудь думал завести детей? – спросила Мора, с усмешкой глядя на свитер Бена. – Ты вроде как уже одеваешься в отцовском стиле.

Бен рассмеялся и посмотрел на Леа, которая, обняв живот, улыбалась брату. С того дня, когда он рассказал родителям о своей нити, Бен все чаще об этом задумывался. Конечно, он думал о выпускных балах, выпускных вечерах и свадьбах. Обо всем, чего ему не суждено увидеть. Он помнил, как сжимается грудь и внутри вспухает темное облако горечи всякий раз, когда он думал о далеком будущем, и, возможно, так будет всегда. Но недавно он обнаружил, что успокаивается, размышляя обо всем остальном – о том, что он сможет увидеть, если у него когда-нибудь будут дети.

Первый день в школе. Выступления школьных танцевальных ансамблей. Баскетбольные матчи. Катание на санках на заднем дворе. Конфеты на Хеллоуин. Сбор яблок осенью.

Выражение лица его родителей, когда они впервые возьмут внука на руки.

– Может быть, я стану отцом… – сказал Бен. – Но, вообще-то, это не я собираюсь остепениться, не у меня скоро свадьба!

– Тьфу, не говори так! – Мора сморщилась. – Можно подумать, я совсем старая.

Но Бен видел, что она притворяется. На самом деле Мора была счастлива.

И Бен подумал обо всех собраниях группы поддержки, которые он посетил, обо всех воскресных вечерах, проведенных в скорбной солидарности, обо всех историях, которыми они делились в страхе и гневе, о жестокости, свидетелями которой они стали. Сегодня вечером Бен почему-то вспомнил профессора в колледже, который объяснял третий закон Ньютона, прижимая руки к доске, чтобы показать, как стена давит на него в ответ. На каждое действие возникает равная по силе и противоположно направленная реакция. Силы всегда действуют парами.

И теперь наконец Бен увидел ответную силу, возникшую после месяцев агонии с обещанием светлых дней. И он был частью этой силы – сегодня вечером, в классной комнате 204.

МОРА

Нина запланировала целый день свадебных мероприятий: визиты к флористу, поставщику провизии, в кондитерскую, в магазин платьев – все уместилось в одну субботу, учитывая, что до свадьбы оставались считаные недели.

Когда в то утро Мора вошла в кухню с мобильным телефоном в руке, Нина уже готовила яичницу, предвкушая наполненный событиями день.

– Звонил Террелл, – сказала Мора. – Очевидно, сегодня днем в Вашингтоне планируется большой митинг. Они с Нихалом собираются арендовать машину и поехать туда.

– Это уже, кажется, третий митинг в этом месяце? – спросила Нина. – В редакции постоянно их обсуждают. Видео этой девушки попало в цель.

– Очевидно, эта акция планировалась как небольшая демонстрация у памятника Мартину Лютеру Кингу и в одно время с проходящим неподалеку сбором средств для Роллинза, – пояснила Мора. – Но движение #СплетенныеВместе получило настоящий размах в интернете, и на митинг ожидаются тысячи людей.

– Невероятно, – сказала Нина, продолжая помешивать яйца. – Жаль, что мы не можем пойти.

– Ну… вообще-то… – Мора прикусила губу.

Нина положила лопаточку на бумажное полотенце рядом со сковородой.

– Ты собираешься спросить, можно ли нам отменить сегодняшние встречи?

– Я знаю, что время неудачное, но я очень хочу быть там, – сказала Мора.

– А ты представляешь, как трудно мне было обо всем договориться в последнюю минуту?

– Да, и я ценю все, что ты сделала. Но я же не отменяю саму церемонию, – объясняла Мора. – По сути, мы собирались сегодня за покупками и на дегустацию еды и торта.

Нина вздохнула и покачала головой. На плите начала подгорать яичница. Нина быстро выключила огонь, взяла лопаточку и принялась соскребать хрустящие края яичного белка, прилипшего к стенкам сковороды.

Мора молча смотрела подруге в спину. В последнее время настроение у Нины часто менялось, после того как у нее произошла какая-то ссора с Эми – подробности разговора с сестрой Нина обсуждать не стремилась.

– Мы так ничего и не решим? – спросила Мора.

– Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать, – Нина повернулась к Море. – Я думала, что этот день станет важной вехой в наших отношениях. Праздничным днем. Но, видимо, для тебя все это просто глупости.

– Я не то имела в виду, – сказала Мора. – Просто мне кажется, что пойти на этот митинг действительно важно.

– А наша свадьба не важна?

– Конечно, важна! – воскликнула Мора. – Но сегодняшние встречи – это подготовка к празднику. А этот митинг… посвящен моей жизни.

– И мне больно знать, с чем тебе приходится сталкиваться, – сказала Нина. – Но вы уже так много делаете со своей группой. Вы уже ходили на протесты. А сегодня ты могла бы взять выходной и сделать что-то другое.

Помолчав, Мора вздохнула. Иногда ее расстраивало, что они с Ниной так по-разному смотрят на одно и то же.

Нине их отношений было достаточно для счастья. Их обручальные кольца были платиновым доказательством того, что Нина может не смотреть на нити и любить Мору за то, какая она, а не за время, которое ей отпущено. Семья, которую они создавали вместе, была для Нины важнее всего. И конечно, для Моры это тоже было важно. Но иногда ей хотелось большего. Ей нужно было выйти за рамки их жизни, чтобы весь остальной мир увидел ее такой, какой видела Нина. Как человека, достойного любви. Как равную.

– Боже, как бы я хотела взять хотя бы один выходной, – сказала Мора, – но я не могу. Всю свою жизнь мне приходилось каждый день сдерживаться, чтобы не показаться слишком злой, недовольной или недостойной, потому что это выставит всех чернокожих в плохом свете, и чтобы не показаться слишком чувствительной, глупой или кроткой, потому что это выставит женщин в плохом свете, а теперь я не могу выглядеть слишком переменчивой, ранимой или мстительной, потому что это выставит коротконитных в плохом свете. Без выходных! – Она прерывисто вздохнула. – И ты знаешь, как настойчиво я искала что-то, какой-то способ почувствовать, что то, что я делаю, действительно имеет значение. И мое время тратится на что-то важное.

Нина медленно кивнула, вслушиваясь и размышляя.

– Ты иди, так будет лучше, – наконец ответила она, и ее голос прозвучал искренне. – Я обо всем позабочусь.

– Ты уверена? – уточнила Мора.

– Да. И я обещаю, что в следующий раз пойду на митинг с тобой.

Припарковавшись у Национального молла, Мора и ее друзья присоединились к толпе из почти двадцати тысяч человек, расположившихся у основания мемориала Мартина Лютера Кинга – младшего. Люди собирались и на близлежащих лужайках, обрамленных по-осеннему голыми деревьями. Большая группа в центре бодро скандировала под семифутовым транспарантом с надписью: «Все нити, длинные и короткие».

Полдюжины новостных групп освещали это событие, вероятно, из-за слухов о том, что племянник-перебежчик Энтони Роллинза, возможно, будет присутствовать на мероприятии. Но, даже учитывая внимание, которое удалось привлечь к проблеме, – и принимая во внимание новое движение #СплетенныеВместе, – Мора сомневалась, что им удастся помешать Роллинзу выиграть предварительное выдвижение в кандидаты в президенты. Каждый раз, когда она видела новости об очередной стрельбе или обломки крупной автокатастрофы, Мора молилась, чтобы в этом не был виноват коротконитный. Остальные члены ее группы поддержки, казалось, пришли к убеждению, что дело сдвинулось с мертвой точки. Каждый день, когда хештег выходил в тренды, каждый раз, когда очередной общественный деятель выступал в поддержку коротконитных, каждая телепередача, в которой брали интервью у студентки из Южной Африки, были для ее товарищей по группе доказательством того, что их жизни станут только лучше. Однако Мора знала, что слепо никому доверять нельзя и рано успокаиваться. Она понимала, что ситуация может ухудшиться, если только достаточное количество людей не продолжит борьбу.

Вернувшись домой после долгого дня на митинге, Мора как можно тише закрыла за собой дверь и прошла в темную гостиную, минуя три наброска Бена на стене – будто иллюстрации к ее жизни. Нина была в восторге от этих рисунков: увидев их, она едва не расплакалась, несмотря на то что сама сделала Море огромный сюрприз – предложение руки и сердца.

Бросив взгляд на кухню, где горел свет, она заметила приклеенный к холодильнику листок бумаги, на котором рукой Нины было написано:

Надеюсь, митинг удался. В холодильнике кусочек торта. Тебе обязательно понравится.

Я горжусь тобой. XО

Мора не жалела о своем выборе. Она была рада, что съездила в Вашингтон, но и благодарна судьбе за то, что всегда могла вернуться домой и к Нине, которая, по крайней мере, мирилась с тем, что Мора должна была делать, даже если не всегда ее понимала.

Мора заглянула в холодильник, где в прозрачной пластиковой коробке лежал кусочек шоколадного торта, манящий ее плавными изгибами глазури. Подняв коробку, она заметила еще один лист бумаги.

Ты была права, нам не нужен роскошный праздник. Мы просто нужны друг другу. И я не хочу больше ждать. Если мы снова будем ссориться, я предпочту ссориться со своей женой.

Ты выйдешь за меня замуж в понедельник в мэрии?

Мора закрыла дверь, потрясенная до глубины души. Ей хотелось петь от восторга. Она прокралась в спальню, осторожно отстегнула маленькую золотую булавку с двумя переплетенными нитями со свитера, выскользнула из одежды и бросила все в корзину для белья. Потом она осторожно отодвинула одеяло, покрывавшее ее сторону матраса, и заполнила пустое пространство в постели, уже согретое спящей женщиной, которая всего через два дня станет законной супругой Моры.

Мора знала, что ее родители предпочли бы провести церемонию бракосочетания в церкви или, возможно, на лужайке в сельском поместье, но многое из того, что она делала в жизни, не совпадало с желаниями ее родителей. По крайней мере, после метаний от работы к работе, от подруги к подруге она наконец-то нашла свое место, сочеталась браком, как положено, и с женщиной, которая искренне нравилась ее родителям. («У Нины, похоже, разумная голова на плечах», – сказал отец Моры после их знакомства.)

И Мора была очень рада, что церемония прошла в мэрии. Это событие не казалось таким уж обременительным без долгой прогулки по проходу или коленопреклонения перед алтарем. К тому же Мора никогда не считала, что ей совершенно необходима традиционная свадьба.

Гражданские церемонии проводились в Бюро регистрации браков – большом сером доме, окруженном целым рядом муниципальных зданий в центре Манхэттена. Иммиграционные службы, налоговая служба и окружной прокурор располагались в радиусе одного квартала от Нью-Йоркского бюро браков, но его ближайшим соседом был Департамент здравоохранения, где хранились городские свидетельства о рождении и смерти. Море это показалось странным. В Департаменте здравоохранения регистрировали начало и конец жизни, в то время как совсем рядом пары клялись «быть вместе в болезни и здравии», что бы ни случилось.

Внутри, по мнению Моры, Бюро бракосочетаний напоминало более удачно меблированный салон автоинспекции: длинные диваны вдоль одной стены, ряд компьютеров у другой, большие электронные экраны, установленные под потолком, на которых высвечивались номера пары, чья очередь подходила венчаться в отдельном зале. «Двадцатичетырехчасовой период ожидания между получением разрешения на брак и проведением церемонии бракосочетания может быть отменен при наличии доказательств истекающего срока жизни согласно нити», – гласило объявление у входа.

Мора заметила, что Нина слегка огорчилась при виде у входа киоска с товарами в стиле китч. Это был маленький магазинчик, в котором продавались туристические сувениры Нью-Йорка, а также свадебные принадлежности последней необходимости, такие как цветы, фата и даже кольца.

Возможно, на какое-то мгновение Нина даже пожалела о столь нехарактерной для нее импульсивности, которая и привела их сегодня сюда.

Но повсюду, куда ни брось взгляд, была любовь. Мужчины в смокингах и женщины в длинных платьях, молодые двадцатилетние парни в джинсах и бейсболках, горстка малышей в платьицах из белой тафты, бегающих наперегонки. Несколько пар пришли без сопровождающих, как Мора и Нина, но большинство прибыло со свитой гостей, их фотоаппараты заполнили зал вспышками.

Нина выглядела просто и элегантно в кружевах кремового цвета, а Мора выбрала мерцающее светло-золотистое платье.

– Мне кажется, что ты здесь самая красивая невеста, – сказала Нина, касаясь ее щеки.

Когда на экране высветился их номер, Мора и Нина заняли свои места перед церемониймейстером, лысеющим мужчиной с усами и в очках, практически утонувшем в мешковатом коричневом костюме. Он принимался за каждую церемонию с благожелательной энергией человека, который проводит только одно бракосочетание в день, а не десятки. Пара в очереди за ними – женщина в красном платье в цветочек с короной из цветов в волосах и мужчина в галстуке того же красного цвета – любезно согласились стать свидетелями, стоя бок о бок и сцепившись переплетенными мизинцами.

Мора никак не ожидала, что с ней это случится. Конечно, прежде она иногда подозревала, что однажды услышит предложение руки и сердца, – захваченная любопытством, она даже подглядывала, не появится ли коробочка с кольцом среди одежды в комоде Нины, – но в марте все изменилось. С тех пор даже в самые интимные моменты, даже когда они совершенно погрузились в романтику мощеных улочек и журчащих фонтанов Италии, Мора не воображала, что Нина сделает ей предложение. Ведь они видели нити друг друга.

И Мора никогда бы не стала просить сама, не поставила бы Нину в неловкое положение. Она не испытывала никакого стыда при мысли о том, чтобы просто жить с Ниной, без законных на то оснований. Море не нужно было становиться половинкой в браке, чтобы чувствовать себя цельной личностью. Но как только Нина задала сакраментальный вопрос, как только возможность брака стала реальной и появилась перед ней в образе женщины, с которой она чувствовала себя как дома, Мора подумала, что, возможно, выйти замуж было бы и неплохо, как получить нечто прочное и долговременное в своей порядком взбаламученной жизни. Может быть, несмотря на все, чего ее лишила нить, на это у нее еще есть шанс.

После того как священник объявил Мору Хилл и Нину Уилсон молодоженами, новобрачные вернулись в главную галерею и вышли на тихую улицу. Нина сжала руку Моры, и они направились в ресторан неподалеку, где их дожидались родители и близкие друзья, – все организовала Нина, потратив на это субботу и воскресенье.

В отдельном зале, освещенном свечами, родители Нины и Моры сидели вместе с Эми, а за тремя другими столами собрались несколько самых близких коллег Нины, друзья Моры по колледжу, родственники, жившие неподалеку, и члены группы поддержки коротконитных.

Еще до того, как появились нити, Мора искренне считала, что в браке есть что-то ненормальное: разве не странно посвятить остаток жизни кому-то, даже не пожив вволю в одиночестве? И конечно, кому-то ее брак с Ниной покажется еще более трудным для понимания. Тем не менее все собравшиеся в ресторане, их родные и друзья, в последний момент отменили свои планы, перекроили свою жизнь, чтобы прийти сюда сегодня вечером и поддержать этот безумный поступок двух женщин. Чтобы наполнить зал любовью.

Когда подали праздничные блюда, Нина подошла к Море, весело болтавшей с кузиной.

– Осталось еще кое-что, – сказала она.

Мора улыбнулась, глядя на нее с притворным подозрением, и, когда в динамиках зазвучали скрипки, вдруг заметила, что четыре стола для гостей были расставлены так, чтобы остался небольшой пустой квадрат в центре. Таков был план Нины с самого начала. Не скрывая изумления, Мора позволила Нине поднять себя из кресла и заключить в объятия, в то время как по залу струился голос Нэта Кинга Коула[27].

– Поверить не могу, что ты все это сделала, – прошептала Мора, прижимаясь щекой к щеке Нины. – Все это.

– Если кто и заслуживает этого, так это ты.

И они медленно покачивались взад и вперед на крошечном импровизированном танцполе, не размыкая объятий.

That’s why, darling, it’s incredible

That someone so unforgettable

Thinks that I am unforgettable, too[28].

ЭМИ

Гости встали и отправились к импровизированной танцплощадке, оставив Эми одну за столиком. Она любовалась сестрой и Морой, пробирающимися сквозь толпу гостей. Невероятно, но если бы не счастливый случай, то она бы ничего этого не увидела. Ей повезло, она подошла к двери Нины как раз вовремя, собираясь признать свою вину и попросить прощения. Через несколько дней Нина позвонила ей и сказала, что официальная свадьба отменяется, вместо нее будет ужин только для близких и друзей после церемонии в мэрии.

Эми попыталась сосредоточить взгляд на танцорах и не смотреть на Бена, который сидел в другом конце зала с другими членами их с Морой группы поддержки. Эми слишком нервничала, чтобы подойти к нему, и полагала, что Бен по понятным причинам ждет ее первого шага. В конце концов, именно она оставила его признание без ответа.

Эми уже планировала, что скажет ему какую-нибудь вежливую фразу о том, что предпочитает остаться друзьями, но, наблюдая за Беном, смеющимся рядом с беременной брюнеткой в скромном розовом платье и яркой блондинкой с искусственным загаром, Эми непонятно почему обиделась из-за того, что он смеется с другими женщинами, а не с ней. Она почувствовала, что ее лицо покраснело, а сердце забилось быстрее. «Это совершенно нелепо, – подумала Эми. – Я же взрослая женщина, а не ревнивый подросток!»

Эми казалось, что она уже все решила насчет Бена и что будет безопаснее никогда не идти на поводу своих чувств.

Но, возможно, она ошибалась.

Песня еще играла, у нее все еще был шанс. Но захочет ли Бен вообще говорить с ней?

Она вздохнула и подошла к его столику.

– Извините, если я помешала, – робко сказала Эми. – Но я решила узнать, не хотите ли вы потанцевать.

Наступила короткая пауза, прежде чем Бен улыбнулся, и облегчение согрело ее, будто солнечный свет.

– Конечно, – ответил он.

Они вместе двинулись к центру зала, и Бен взял инициативу на себя, его рука слегка обхватила ее талию.

Первым отважился заговорить Бен.

– Я уже начал думать, что ты больше не захочешь со мной разговаривать… – Он сузил глаза и поднял брови.

«Он меня дразнит», – снова с облегчением подумала Эми.

– Это не из-за тебя, просто… Я… У нас с Ниной был тяжелый период, – объяснила Эми. – И в последние недели я больше ни о чем не могла думать.

– И как обстоят дела сейчас? – спросил Бен. Он посмотрел на нее с искренним беспокойством. – Все в порядке?

– Сейчас в порядке.

– Значит, можем поговорить о нас с тобой. И о моем письме.

– Как ты догадался? – спросила Эми.

– Ну, то и дело возникали маленькие намеки, подсказки о тебе, о том, где ты живешь, где работаешь, и наконец все прояснилось, когда ты упомянула то письмо о Гертруде, – сказал он. – Хотя, полагаю, был шанс, что я все неправильно понял и настоящая Э. была бы совершенно сбита с толку.

Эми засмеялась и почувствовала, как Бен крепче обхватил ее.

В ответ она шагнула ближе к нему.

– Мне жаль, что я не очень люблю танцевать, – сказал он.

– О, пожалуйста, я давно не танцевала, только сопровождала на праздники с танцами учеников, которые, кажется, забывали, что на них смотрят учителя.

– То есть тебе приходилось силой растаскивать бушующие гормонами тела бедных детей?

– Иногда приходилось, – признала она, – но не в тех случаях, когда они танцевали, как…

Эми кивнула на Нину и Мору, кружащихся в танце.

– Они так счастливы, – сказал Бен.

– И ни на кого не обращают внимания.

Бен пожал плечами.

– Так и должно быть, верно?

Он смотрел на Эми с такой добротой, с такой искренностью, что ей нужно было хоть на мгновение оторваться от его взгляда. Она придвинулась еще ближе к нему, пока ее подбородок не оказался над его плечом, а видеть она могла только стену зала у него за спиной. А музыка все звучала. Эми подумала о том, как часто она хотела выяснить, кто пишет ей письма, и как замечательно, что сейчас она рядом с ним, ощущает его тепло и вдыхает аромат его одеколона. Эми почувствовала, как ее тело расслабилось, расслабилось рядом с Беном, как будто они танцевали вот так уже много раз.

Закрыв глаза, она попыталась представить будущее так, как делала раньше, с адвокатом, поэтом и еще несколькими мужчинами, которые держали ее в объятиях в прошлом.

Она представляла себя с Беном в Центральном парке: они сидели на скамейке у озера, а потом красили валиками стены пустой квартиры. Она видела себя в белом, держащей его за руки, а потом улыбающейся на больничной койке, и они по очереди целовали младенца на ее руках.

Она видела все это абсолютно четко; линии не расплывались, как в прежних мечтах. Она видела будущее и почти чувствовала его. И было в этом нечто совершенно правильное.

В отличие от ее видений с другими мужчинами, сейчас перед ней не вспыхивали карикатурно усиленные недостатки Бена. Эми сдерживали не недостатки в характере Бена, а неудачное сочетание звезд, предрекших его судьбу.

Эми моргнула и увидела себя стоящей на траве с двумя маленькими детьми, одетыми в черное, а потом плачущей в тесной кухне, на этот раз в одиночестве, окруженной кастрюлями, сковородками и коробочками с обедом.

Наверное, она уже раз десять перечитала его последнее письмо. Эми знала, чего хотел Бен, и хотел он этого в ближайшее время. И он заслуживал того, чтобы его желания осуществились.

Конечно, он никогда не говорил, что хочет всего этого с ней, но это ее он целовал совсем недавно и с ней танцевал сейчас, и внезапно ей показалось, что все слишком важное происходит слишком быстро. У нее закружилась голова, к горлу подступила тошнота.

– Прости, мне нужно подышать воздухом, – сказала она, высвобождаясь из объятий Бена и быстро убегая к задней двери.

На улице Эми села на бордюр, потирая руки от предвечерней прохлады. В большинстве зданий вдоль улицы располагались государственные учреждения, которые уже были закрыты, поэтому вокруг было тихо.

Ей было стыдно, что она сбежала от Бена, но Эми, даже мучаясь угрызениями совести, не знала, сможет ли вернуться в зал, в силах ли прекрасные видения, с которых все началось, превозмочь те печальные картины, которые последовали за ними.

Пожилая пара прошла мимо Эми по противоположной стороне улицы, держась за руки и шепча друг другу секреты от всего мира. На секунду ей показалось, что она их где-то видела, но в вечерних сумерках было легко ошибиться.

Конечно, Эми хотела такого будущего, как у этой пары, того, что было у ее родителей, того, что было у Нины и Моры.

– Когда ты рассказала мне о свадьбе, я должна была сказать, что ты сильная, – говорила Эми сестре со слезами на глазах всего несколько дней назад, умоляя простить ее. – Ты такая сильная, Нина. И Мора тоже. Ты предпочла любовь всему остальному, и я тобой восхищаюсь. Я только надеюсь, что ты позволишь мне вернуться в твою жизнь, чтобы я могла быть рядом с вами обеими. Потому что я знаю, что это будет трудно. Но еще я знаю, что это правильно.

Эми тоже хотела быть сильной. Она не хотела быть трусихой, эгоисткой, лицемеркой. Она не хотела быть одной из тех, о ком писал Бен, кто оттесняет коротконитных на обочину, заставляет их чувствовать себя нелюбимыми. Не хотела быть одной из тех, из-за кого тысячи людей вышли на улицы в знак протеста.

Если бы все было так просто, как казалось ее сестре: просто рискни. Посмотрим, что из этого выйдет. Что ты теряешь?

«Всё», – подумала Эми.

Как Нина это сделала?

И более того, как Бен, Мора и все остальные коротконитные с этим справлялись? Как они находили в себе силы каждый день?

Эми вспомнила, что однажды сказала ей Нина: «Ты не знаешь, на что ты способна». И возможно, Нина была права. Но все вокруг казались Эми гораздо более сильными. А она даже не могла открыть свою коробку.

Эми подтянула колени к груди – синяя ткань платья небрежно заструилась по ногам, едва не задев тротуар, – и обняла руками согнутые колени, пытаясь решить, что делать.

И тогда она услышала голос.

Сначала слабый, но потом все громче. Он возникал из обволакивающей ее тишины.

Когда я была маленькой девочкой,

Я спросила маму: «Кем я буду?»

– Не может быть, – прошептала Эми, не веря своим ушам.

Она быстро встала, пытаясь найти источник музыки.

«Буду ли я красивой, буду ли я богатой?» –

Вот что она мне ответила.

Мелодия доносилась с другого конца квартала. Эми побежала на звук, и ее каблуки застучали по тротуару. Она добежала до угла как раз вовремя, чтобы заметить спину велосипедиста, который крутил педали, удаляясь от нее, и его фиолетовая куртка слегка раздувалась на ветру.

Que será, será,

Что будет, то будет.

Будущее нам видеть не дано,

Que será, será.

Эми стояла на углу, ошеломленная и запыхавшаяся.

А потом она засмеялась. Эми смеялась все громче, пока не почувствовала себя неловко, несмотря на то что была одна.

Когда она пришла в себя, порыв холодного ветра пронесся мимо, подняв края ее платья, и она почувствовала себя бодрой, проснувшейся.

Эми знала, что ей нужно вернуться в зал. И найти Бена.

Что будет, то будет.

ЭНТОНИ

Энтони и Кэтрин покинули здание последними. Они встречались с мэром в его офисе в мэрии в рамках краткой предвыборной поездки в Нью-Йорк, пытаясь минимизировать ущерб после выходки Джека.

После того инцидента запись с речью Джека распространилась в интернете, ее даже показали по телевидению, а изображения кипящего гневом лица Энтони породили десятки досадных мемов. Роллинзы готовились к тому, что месяц будет, мягко говоря, провальным. Но почти у каждого политика или богатого спонсора избирательной кампании была в запасе удивительно похожая история о черной овце в семье, о том, как дети или внуки бросали родственников и вставали на сторону противников. («Вы бы слышали, что обо мне говорят мои племянники и племянницы», – со смехом повторяли эти господа.) И хотя скороспелый бунт Джека, возможно, нашел отклик у некоторых неопределившихся избирателей, которым еще не исполнилось тридцати лет, в конечном счете он оказал весьма незначительное влияние на большую часть тех, кто поддерживал Энтони: пожилых, взволнованных американцев, которые чувствовали, что их спокойной, размеренной жизни угрожают тот самый гнев и иррациональность, которые Джек и продемонстрировал на сцене.

В надежде, что на них не набросятся толпой фанаты, жаждущие сфотографироваться, или протестующие, ищущие драки, Энтони и Кэтрин назначили встречу в мэрии на пять часов вечера, чтобы выйти из офиса после того, как большинство сотрудников уйдут домой.

В этой части города улицы опустели после наступления сумерек, и когда они вышли к машине, то увидели только одного человека – молодую женщину в голубом платье и в туфлях на каблуках, задумчиво сидящую на обочине. Кэтрин вслух подумала, не обманули ли бедняжку, позвав на свидание, а может быть, бросили во время ужина неподалеку. К счастью, женщина, похоже, их не узнала.

Машина опаздывала, и они ждали за углом, слегка расстроенные, когда на экране телефона Энтони высветилась предварительная копия новостей следующего дня. Его показатели снизились впервые с июня.

Кэтрин заметила, как муж недовольно поджал губы.

– В чем дело? – спросила она, пытаясь прочитать новости через его плечо.

– Ничего страшного, – ответил Энтони. – Небольшое колебание в нашей статистике.

– Это та самая дрянь из «Твиттера», да? – продолжала Кэтрин. – То, что было в речи девушки? Они называют это каким-то движением.

– Хештег – это не движение, – сказал Энтони. – Нет никакой организации, просто куча душещипательных историй в интернете.

– Кажется, они провели несколько митингов, – напомнила Кэтрин. – А теперь ходят слухи о планах по организации Всемирного дня… осведомленности о коротких нитях или что-то в этом роде.

– Несколько разрозненных протестов и выступление какого-нибудь ребенка не избавят людей от глубинных страхов, – сказал Энтони. – Съезд партии состоится совсем скоро. Едва ли нашим противникам хватит времени для настоящего наступления.

Энтони бегло просмотрел остальные новости. Поддержка сенатора Джонсона, очевидно, выросла впервые с момента обнародования его короткой нити в сентябре, хотя его показатели оставались ниже, чем до осеннего пика.

– Смотри, – указал Энтони на цитату из интервью.

Конечно, инцидент на сцене с племянником Роллинза вселяет тревогу, но это не отменяет той работы, которую он проделал. И честно говоря, этот эпизод просто показывает, с чем мы имеем дело.

Энтони улыбнулся.

– Я уверен, что очень многие чувствуют то же самое, даже если не говорят об этом. Мы оба знаем, что то, что люди пишут в Сети и рассказывают своим друзьям, не всегда совпадает с тем, как они голосуют, оставшись в избирательной кабинке один на один с бюллетенем.

Энтони и Кэтрин уже почти успокоились, когда до них донеслась знакомая мелодия:

Когда я выросла и влюбилась,

Я спросила своего возлюбленного:

«Что ждет нас впереди,

Будет ли у нас радуга день за днем?»

Вот что ответил мой возлюбленный…

Они догадались, что музыка исходит от велосипедиста, который ехал в их сторону с прикрепленной к велосипеду стереосистемой.

– Нью-Йорк – очень странный город, – усмехнулась Кэтрин.

Но Энтони был уверен, что его триумф близок. Кому какое дело до того, что написали в какой-то статье? Он уже приближался к солнцу, но не боялся упасть – его крылья были сделаны из более крепкого материала.

Он протянул жене руку.

– Потанцуем? – спросил он.

– Ты с ума сошел? Мы на улице.

– Надо готовиться к инаугурационному балу.

Кэтрин с улыбкой согласилась и приняла руку мужа как раз в тот момент, когда велосипедист пронесся мимо, салютуя им, сняв невидимую шляпу.

Que será, será,

Что будет, то будет.

Будущее нам видеть не дано,

Que será, será.

– Мы будем выглядеть намного лучше, чем предыдущие президентские пары, – с ликованием воскликнула Кэтрин, делая пируэт в объятиях мужа. – Ты помнишь, какое ужасное платье было на первой леди?

Что будет, то будет.

ДЖЕК

Они уже семь месяцев как окончили колледж, но почти все на новогодней вечеринке по-прежнему напивались дешевым пивом, как и последние четыре года. Только на этот раз на них были блестящие очки и праздничные шляпы.

Стоя в гостиной квартиры их друга в Вашингтоне, Джек и Хави находились вместе под одной крышей впервые с тех пор, как Хави уехал в Алабаму, и Джек сразу же почувствовал, как он изменился.

Хави выглядел уверенным и даже самоуверенным, рассказывая окружившим его знакомым истории из первых месяцев своей авиационной подготовки. Он даже выглядел выше, чем Джек помнил.

– А потом без предупреждения пилот переворачивает самолет вверх дном и делает два вращения подряд. Парня рядом со мной вырвало, а я не мог ничего есть до самого вечера. – Хави засмеялся. – Но, видимо, мы к этому привыкнем.

Джек был поражен тем, насколько изменилась жизнь Хавьера. Его друг летал по небу, обучаясь выполнению опасных заданий, а Джек работал на безопасной работе в кибероперациях (хотя его ежедневные задачи казались скорее административными, чем оперативными, а его короткая нить была препятствием для любого допуска высокого уровня).

– Эй! – прервал группу один из гостей, глядя в свой телефон. – Уэс Джонсон только что выпустил новое видео.

– Он выбывает из гонки? – спросила девушка.

– Зачем ему выбывать сейчас?

– Он все еще отстает от Роллинза.

– Да, но многие очень злы на Роллинза. – Парень поднял глаза на Джека, вдруг вспомнив о его семье. – Без обид, чувак.

Джек отмахнулся от него.

– Я подключился к сайту его избирательной кампании, – сказал другой гость. Джек и Хави присоединились к группе, собравшейся посмотреть видео.

Уэс Джонсон сидел в кожаном кресле в своем домашнем кабинете, украшенном семейными фотографиями, дипломами в рамках и книжными полками, заставленными биографиями великих людей.

– Я буду краток, чтобы все могли вернуться к праздничному веселью, – говорил Джонсон. – Я знаю, что меня призывают снять свою кандидатуру, но я здесь, чтобы заверить вас, что я по-прежнему намерен идти до конца. В последнее время я открыл для себя новое важное дело, и я обещаю, что никогда не перестану бороться за всех американцев с короткими нитями и за тех, с кем обращаются несправедливо власть имущие.

Он наклонился вперед, став ближе к камере.

– Я знаю, что, с тех пор как появились коробки, часто кажется, что мы движемся назад, но причина, по которой я хотел сказать несколько слов сегодня вечером, заключается в том, что этот момент, на пороге будущего года, – единственное время, когда весь мир собирается вместе в надежде на новое начало и лучшее завтра. И я как никогда надеюсь на народ нашей великой страны. Я тоже слежу за многочисленными историями и голосами движения #СплетенныеВместе, и я приглашаю вас вложить всю энергию, сострадание, храбрость и, самое главное, надежду в эту кампанию. Я обещаю, что борьба еще не закончена.

После заявления Джонсона толпа еще больше увеличилась, пока один из самых пьяных гостей вечеринки не пробормотал:

– Черт возьми, он классный парень!

– Но, похоже, он знает, что проигрывает.

– Ничего подобного! Разве вы не слышали об огромном мероприятии #СплетенныеВместе в следующем месяце? Говорят, оно пройдет по всему миру. Я слышал, что Джонсон тоже примет участие.

– Это больше похоже на большой пиар-трюк для коротконитных. – Кто-то закатил глаза. – Много шумихи, и все впустую.

– Это намного больше. Сами увидите.

– Не знаю, – протянул парень, повернувшись к Джеку. – Твой дядя, может, и сукин сын, но он, по крайней мере, крут. Он действительно может довести дело до конца. К тому же он до жестокости честен. Это достойно уважения.

Джек неловко переступил с ноги на ногу и с благодарностью отвернулся, отвечая на призыв «Кому текилы?!» из другого конца комнаты. Беседа о политике на этом завершилась.

Прошло несколько недель с тех пор, как Джек в последний раз присутствовал на мероприятиях предвыборной кампании. Тетя лично сообщила ему эту новость, отстранив Джека от участия во всех будущих мероприятиях и предрешив его судьбу неудачника. Отца Джек изредка видел – пока Энтони не было рядом, – но он начал понимать, что семья, которую он теряет сейчас, не стоит того, чтобы по ней тосковать. По крайней мере, больше не стоит. Может быть, когда дедушка Кэл был жив, Хантеры еще выступали за храбрость и страну, но с Энтони и Кэтрин у руля это был чистый эгоизм, победа любой ценой. Хавьер был единственным, кто действительно достойно продолжал наследие Хантеров, посвятив всю свою жизнь служению, несмотря на несправедливость короткой нити.

Перед тем как покинуть квартиру Джека в последний раз, Кэтрин даже попыталась оправдать своего мужа.

– Послушай, Джек, я знаю, что тебе невероятно тяжело, – сказала она. – Но ты должен мне поверить, твой дядя знает, что не все коротконитные плохи. Он просто пытается защитить нас от тех, кто опасен.

Защитник Энтони. Хранитель длиннонитных. Человек, который будет оберегать Америку и будет править железной рукой.

В последнее время кое-что изменилось, отрицать это было невозможно. И быть может, то, что Джек прервал митинг своего дяди, сыграло в этом не последнюю роль. «Но Энтони по-прежнему не остановить, – думал Джек, – сколько бы раз ни набирали на клавиатуре #СплетенныеВместе, каким бы масштабным ни было это загадочное событие, какие бы надежды ни питал Джонсон».

И все же невероятно, что одно подлое, но умно построенное выступление – речь Энтони со своей нитью в июне – за последние полгода создало невероятный ажиотаж. А тем временем перестрелки и взрывы пугали людей, показывая, что никто не может чувствовать себя в безопасности, когда неудавшаяся стрельба на Манхэттене превратила Энтони в героя, когда короткая нить Уэса Джонсона сделала его слабым в глазах избирателей и когда многие из обиженных жизнью длиннонитных послушали Энтони и наконец-то почувствовали себя сильнее за счет своих братьев-коротконитных.

Разве сможет это новое движение, только набирающее силу, обратить эту волну вспять?

Когда все гости вечеринки выпили по рюмке текилы, Джек и Хави остались одни.

– Я собирался позвонить, – сказал Хави. – Но нас так завалили учебой. Это мой первый отпуск за несколько месяцев.

– Похоже, все идет очень хорошо, – заметил Джек.

– Так и есть, – улыбнулся Хави. – Ну и как, сильно разозлился твой дядя после того, что ты сделал?

– Я думаю, он полностью отказался от меня как от своего племянника, – сказал Джек. – Но, по крайней мере, он перестал говорить о моей нити.

Хави кивнул.

– Знаешь, однажды ты сказал мне, что я в два раза лучше тебя, но для того, что ты сделал, бесспорно, нужны стальные нервы, – проговорил он, смеясь.

Отголоски их ссоры все еще витали в воздухе, придавая словам оттенки неловкости, которой раньше не было, и Джек задавался вопросом, вернется ли когда-нибудь все на круги своя, к той гладкости и легкости, которая возникла между ними в первые дни дружбы.

– Слушай, а тот старый бар для ветеранов не где-то здесь? – спросил Джек. – Не хочешь выпить пива?

Они незаметно взяли свои пальто и выскользнули через парадную дверь.

Всего в нескольких кварталах находилась старинная пивная, со стенами из темного дерева, темно-зелеными кабинами и всевозможной военной атрибутикой, свисающей с потолка. Заведение посещали почти исключительно ветераны боевых действий, и всякий раз, когда Джек и Хави входили в бар в своей форме или в старом облачении, еще с академии, их приветствовали, приподнимая фуражки и поднимая кружки. Хави был в своей армейской куртке, так что сегодняшний вечер не станет исключением.

Толпа в баре была меньше, чем обычно, в основном собрались крепкие мужчины в фуражках с символами войск, побывавших во Вьетнаме или Корее, и несколько молодых солдат в камуфляже.

На экранах телевизоров, расположенных над головами, известные личности размышляли о завершающемся годе.

– Ну, сказать, что этот год был знаменательным, было бы преуменьшением, – пошутил один из хорошо одетых мужчин. – Будем надеяться, что следующий не принесет никаких новых сюрпризов.

Джек и Хави устроились в кабинке и провели следующий час, вспоминая студенческие годы: экзамены, которые они чуть не провалили, девушек, которых они должны были пригласить на свидание, дни тренировок, когда им надрали задницы так сильно, что больно было сидеть и вставать. Воспоминания почему-то казались более далеким прошлым, чем было на самом деле, и Джек решил, что это и есть взрослая жизнь, потому что жизнь течет гораздо быстрее, когда взрослеешь.

В конце концов именно Джек заговорил о последней ссоре.

– Мне жаль, что я так долго не мог ничего сделать, – сказал он. – Я очень хотел сделать хоть что-нибудь.

– И многое еще предстоит сделать, – ответил Хави. – Но я набросился на тебя по многим причинам, обидел тебя, и, наверное, не совсем справедливо. Возможно, мне следовало бы взять на себя больше ответственности за подмену и давление, которое она оказала на нас обоих. Ты же не заставлял меня это делать. Желание было взаимным.

– Но ты об этом не жалеешь? – спросил Джек.

Хави сделал глоток пива, обдумывая вопрос.

– Мне нравятся ребята, с которыми я учусь, и я очень уважаю офицеров, поэтому мне очень трудно продолжать им лгать. Но без этого меня бы там не было, – сказал Хави. – Я бы не смог спасать жизни людей, когда-нибудь… – Он улыбнулся и покачал головой, как будто едва верил своим словам. – И что бы ни случилось после подмены, думаю, я всегда буду благодарен тебе за это.

– Как ты сам и сказал, в этом участвовали двое. По обоюдному согласию.

Бармен в конце концов закричал на весь зал:

– Десять! Девять! Восемь! Семь!

Дюжина или около того незнакомцев в баре обменялись нетерпеливыми взглядами, присоединяясь к счету.

– Шесть! Пять! Четыре!

Джек потянулся в карман за двумя маленькими игрушечными трубочками, которые он украл с предыдущей вечеринки, и протянул одну из них Хави.

– Три! Два! Один!

Друзья изо всех сил дули в своих мини-трубы, а толпа радостно кричала в один голос:

– С Новым годом!

Потом в самом дальнем конце бара один из самых пожилых джентльменов начал петь, робко и неумело, но с искренностью, которая привлекла всеобщее внимание.

Забыть ли старую любовь

И не грустить о ней?[29]

И вскоре запели все в баре.

Забыть ли старую любовь

И дружбу прежних дней?

Распевая со всеми старинную балладу, Джек думал о своих тете и дяде, которые, без сомнения, звенели фужерами с шампанским в особняке всего в нескольких милях от него, и об Уэсе Джонсоне, который, возможно, дома со своей семьей, отдыхая после нескольких месяцев в дороге, размышлял, есть ли у него шансы победить.

Переплывали мы не раз

С тобой через ручей.

Но море разделило нас,

Товарищ юных дней…

А Джек думал о своем лучшем друге Хавьере, превосходно напевающем мелодию в тех местах, где не знал слов, и поднимающем тост за рассвет нового года, даже когда течение времени, быть может, и не следует праздновать.

Джек не знал, простил ли его Хави, или его слова на той сцене были сказаны слишком поздно, чтобы заслужить прощение. Пока Джек не спрашивал, ему не нужно было знать ответ. Все, что Джек мог сделать сейчас, – это надеяться, что Хави понимает, как ему жаль, и знает, что он старается все исправить.

С тобой мы выпьем, старина,

За счастье прежних дней.

БЕН

Казалось, на встречу собрались всем миром.

Все ждали, что произойдет в этот момент, о котором говорили, писали в «Твиттере» и гадали несколько недель.

Места проведения были объявлены всего за три дня до этого: центры в двух десятках стран, как карта в доме путешественника, с прикрепленными к ней флажками почти на каждом континенте. Впервые разрозненные голоса #СплетенныхВместе, очевидно, смогли сойтись, спеть одним огромным хором, и все хотели знать, кто стоит за этим, но организаторы по-прежнему оставались неизвестными. Имена инвесторов Кремниевой долины и знаменитостей произносились шепотом наряду с известными неправительственными организациями, местными мэрами и «белыми хакерами». Многие задавались вопросом: помог ли чем-нибудь Уэс Джонсон? А как насчет той девушки из вирусного видео? Секретность только усиливала напряжение.

В тот день вся группа поддержки Бена, а с ними и Нина, Эми и друг Нихала стояли плечом к плечу на Таймс-сквер, где город всего несколько недель назад весело праздновал Новый год. Было холодно, но никто, казалось, не сердился на погоду, никому не хотелось показать себя слабаком в присутствии тысяч единомышленников, дышащих в сомкнутые ладони и нетерпеливо постукивающих ногами.

Это началось в одну минуту десятого утра в Нью-Йорке – в Америке было утро, в Европе и Африке – полдень, а в Азиатско-Тихоокеанском регионе – вечер. Все экраны на Таймс-сквер погасли, а затем на них появились слова «Сплетенные Вместе». Толпа разразилась аплодисментами.

Наблюдая за тем, как начинается показ на Манхэттене, Бен мимолетно задумался о других странах, не зная, что все смотрят один и тот же видеоролик. Одни и те же кадры показывали на светодиодных рекламных щитах на лондонской Пикадилли, на токийском Сибуя-Кроссинг, на площади Янг-Дандас в Торонто. Проецировали на экраны и фасады зданий на площади Сокало в Мехико, площади Гринмаркет в Кейптауне и площади Бастилии в Париже. Шла прямая трансляция, без задержек, в популярных социальных сетях. Даже главная страница «Гугла» была захвачена: буквы радужного логотипа соединили две извилистые нити.

«Сегодня во всем мире мы чествуем вклад тех, у кого короткие нити, – появилась надпись на экране, четкие белые слова сияли, как звезды на ночном небе. – Это лишь некоторые из них».

«Спасла двести жизней во время операций».

«Самостоятельно воспитала троих детей».

«Сняла фильм, получивший премию „Оскар“».

«Получила две докторские степени».

«Создал приложение для айфона».

С каждой данью уважения, с каждым триумфом аплодисменты становились все громче.

«Женился на своей школьной возлюбленной».

«Написал роман».

«Защищал нашу страну».

«Баллотировался в президенты».

Бен оглядел членов своей группы и задумался о том, что можно сказать о каждом из них. Нихал был лучшим выпускником своей школы, Мора недавно вышла замуж, Карл стал дядей, Леа носила детей своего брата, Террелл продюсировал бродвейское шоу, а Челси всех веселила. Хэнк, конечно же, был целителем. И можно рассказать еще миллион других историй, которых Бен до сих пор не знал о своих знакомых, несмотря на все то время, которое они провели вместе в классной комнате 204. Каждый из них влюблялся и расставался с возлюбленными, занимался скучной и интересной работой. Они были сыновьями и дочерьми, братьями и сестрами. Они были друзьями.

– Мы любим вас! – крикнул кто-то рядом с Беном.

– «Сплетенные Вместе»! – крикнул другой.

Такого Бен не ожидал.

Он предполагал, что услышит банальности от чиновников или актеров. Предполагал, что они будут умолять общество о терпимости. Возможно, они покажут фотографии уже погибших коротконитных. Ожидал, что день будет тяжелым и печальным, затянувшейся минутой молчания. Как одна большая поминальная служба.

Но все оказалось совсем не так.

Было шумно, буйно и радостно. Праздник жизни. Час нетронутого единства. В каждом городе, в каждой стране, на каждой площади люди высовывались из окон, выходили на балконы, забирались на крыши, хлопали, кричали и стучали по перилам.

Для нации, для мира, которому не составляет труда развязывать войны, нагнетать страхи и держаться в стороне, они не разучились собираться вместе.

МОРА

Позже, на следующее утро, Мора поймет, что это случилось идеально, почти смехотворно, вовремя. Что-то, возможно судьба, позволило им насладиться минутами единения на Таймс-сквер, блаженно и восхищенно, прежде чем началась паника.

Видео закончилось всего за несколько минут до этого, и люди на улице и в окнах наверху еще кричали и ликовали, когда лицо Леа стало пепельным.

– Ты в порядке? – спросила ее Мора.

– Похоже, у меня только что отошли воды.

В считаные секунды Мора сплотила группу, образовав вокруг Леа круговой щит и протискиваясь сквозь людские заросли. Но толпа была плотной, празднующие ни на кого не обращали внимания, и двигались они невыносимо медленно. Бен торопливо набирал номер брата и родителей Леа, а Мора не сводила глаз со своей бедной беременной подруги, которая пыталась держать себя в руках, пока схватки пульсировали в ее теле.

– Пожалуйста, вытащите меня отсюда! – взмолилась Леа. – Я не хочу рожать в кафе «Хард-рок»!

– Всем вперед! – крикнула Мора. – Она рожает!

После мучительно долгих минут – потом они будут спорить о том, сколько времени простояли на Таймс-сквер, – они пробились на край толпы, и Карл поймал такси.

Когда рядом с ними остановилась машина, Бен и Террелл осторожно усадили Леа на заднее сиденье.

– Я не могу поехать одна! – крикнула она.

Члены группы обменялись быстрыми взглядами, прежде чем Мора, увидев брезгливо искривленные губы и испуганные глаза своих друзей, быстро проскользнула на заднее сиденье такси, давая указания водителю.

Большую часть поездки Леа пыталась заглушить крики, пряди волос уже прилипли к мокрому от пота лбу. Без косметики, с румяными щеками, Леа выглядела такой юной, подумала Мора. Совсем девчонка. Казалось почти несправедливым подвергать ее такой боли.

– Просто дыши, – спокойно сказала Мора, не совсем уверенная в том, что это правильно.

– Кто-то звонил мне… ах, – слова Леа утонули в стонах.

– Вся твоя семья уже в пути, – ответила Мора, потирая руку Леа с побелевшими костяшками пальцев, которая, казалось, навсегда прикипела к ремню безопасности.

– Все это забудется, зато они появятся на свет, – стонала Леа, положив руки на живот. – И мы будем их очень любить.

Мору на удивление тронула уверенность девушки, любовь, которая уже струилась из нее. Ничто в нынешних страданиях Леа нельзя было назвать привлекательным, но странная мысль все же мелькнула в голове Моры. Что, если они с Ниной кое-что упустили?

В редкую минуту передышки от боли Леа прошептала:

– Я так счастлива, что могу сделать это для своего брата. Он всегда был так добр ко мне и… из него получится отличный отец. Они оба такие. И несмотря ни на что… – Леа наклонила голову к животу, – я навсегда останусь в их семье.

Но красоту момента разрушила новая схватка, во время которой Леа сжала руку Моры.

– Мы почти приехали, – сказала Мора. – Тебе скоро дадут обезболивающие.

Леа энергично покачала головой.

– Никаких обезболивающих.

– Ты с ума сошла?

– Я хочу почувствовать его, – задыхаясь, сказала Леа.

– Но ты собираешься вытолкнуть из своего тела двух младенцев!

– Я просто хочу знать, правда ли это.

– Правда ли, что это больно? – спросила Мора. – Думаю, ты уже получила ответ.

Леа наконец-то улыбнулась, ее губы потрескались.

– Правда, что я слышала, – сказала она, – что это чертовски больно, когда все происходит, но, когда все закончится, боль мгновенно забывается.

К тому времени, когда Леа и Мора приехали в больницу, родные Леа, к счастью, уже были там, освободив руку Моры от дальнейшего сдавливания. Пройдя в приемную, массируя ожившие пальцы, Мора в ошеломлении увидела всю группу поддержки в сборе. Челси сидела рядом с Шоном, ее тушь слегка размазалась. Терреллу каким-то образом удалось пронести бутылку шампанского, и теперь он хвастался перед Нихалом своими подвигами. Появился даже ворчливый Карл.

И Мора присоединилась к своей супруге, стоя теперь рядом с Беном и Эми, все трое все еще трепетали от восторга после утреннего события.

– День превращается в настоящий праздник, – сказала Нина.

– Как дела у Леа? – спросил Бен.

– Самое главное ей еще предстоит, – ответила Мора, – но она сильнее, чем ты думаешь.

В последующие часы они колебались между кофеиновым возбуждением и странной смесью тревоги и утомления.

Когда в приемной наконец раздались вопли, Мора возвращалась из кафе с двумя чашками кофе и остановилась, увидев происходящее: Террелл наливал шампанское в бумажные стаканчики. Шон и Нихал поздравляли друг друга. Челси прыгала вверх-вниз, ее сапожки на каблуках громко цокали по полу.

Именно тогда Мора поняла, что группа незнакомцев удивительным образом превратилась в семью. Они вместе оплакивали смерть Хэнка и вместе радовались, когда Леа принесла в мир две жизни.

Мора поставила кофе на соседний столик и подкралась к Нине сзади, обняла ее и поцеловала в шею, радуясь родному теплу.

– Вот ты где! – Нина улыбнулась. – Ты чуть не пропустила самое главное.

Но Мора ничего не пропустила. То, чему она была свидетелем в такси, то, что Леа чувствовала к своим детям, было самой чистой и прекрасной любовью. И Мора не упустила этого. Ее руки, все еще наполненные энергией, были далеко не пустыми, так как обвивали Нину.

Через несколько минут двери распахнулись, и вышел брат Леа.

– Мальчик и девочка! – объявил он, потрясенный этим фактом.

«Как удачно, – думала Мора, – родиться в этот день, когда весь мир собрался вместе на одно короткое светлое мгновение».

И группа людей в зале ожидания, захмелевшая от восторга и легкой выпивки, приветствовала новорожденных близнецов в своем кругу, радовалась появлению новых жителей Земли, новейших членов в мире невообразимой боли и непостижимой радости, два полюса которого никогда не были так далеки друг от друга.

Когда Мора смогла зайти в палату Леа, та подняла на нее глаза, в которых светилась радость.

– Спасибо, что была рядом, – сказала она.

– Рада помочь, – ответила Мора, наблюдая за тем, как один из близнецов отдыхает на руке Леа; оба они были одинаково измучены и одинаково спокойны. Мора могла бы прочитать ответ в изгибах тела Леа, склонившейся к ребенку, но все же ей было любопытно.

– Это правда? – спросила Мора.

А Леа только хитро улыбнулась, как будто была посвящена в величайшую тайну.

Весна

ЭМИ

Эми всю жизнь читала романтические романы, фантазируя о любви. Но встреча с Беном на свадебном торжестве Нины и Моры напомнила ей, что жизнь никогда не бывает такой простой, как в книгах или в мечтах. И она просто не могла отвернуться от Бена, не задаваясь вопросом, что могло бы произойти.

Даже сейчас, спустя несколько месяцев, она помнила их встречу до мелочей. Бен снова пригласил ее на свидание всего через несколько дней после свадьбы, и Эми согласилась. Они встретились на юго-восточном углу Центрального парка, где еще не выпал первый снег, и пошли на север мимо пруда и зоопарка, постепенно поворачивая на запад к озеру. Это был один из тех редких дней в начале зимы, солнечных и безветренных, и Эми с Беном почти не чувствовали холода, сидя на скамейке у воды и глядя на возвышающиеся над голыми деревьями двойные башни Сан-Ремо, которые Эми назвала одним из самых красивых зданий в городе.

– Коринфские храмы на вершине башен на самом деле были вдохновлены памятником в Афинах, – объяснял Бен.

– У тебя на все случаи жизни есть интересный факт, – улыбнулась Эми.

– В основном из области архитектуры, – сказал Бен. Подавшись вперед, он по-профессорски поднял указательный палец и произнес с британским акцентом: – Знаете ли вы, что в Центральном парке около десяти тысяч скамеек? И примерно половина из них усыновлена.

– Я полагаю, что «усыновление» скамейки требует значительного пожертвования в пользу парка? – спросила Эми.

– Около десяти тысяч долларов. – Бен засмеялся. – Но за этот взнос ты сможешь повесить на скамейку табличку с любой надписью, что довольно круто.

Эми обернулась, чтобы посмотреть, украшена ли их скамейка мемориальной доской.

– О, эти скамейки у озера были одними из самых популярных, – заметил Бен. – Они были распроданы много лет назад.

И действительно, Эми нашла слова Э. Б. Уайта, выгравированные на тонком листе металла, прикрученного к деревянной панели позади нее: «Я встаю по утрам, разрываясь между желанием спасти мир и желанием наслаждаться миром. С таким настроением трудно строить планы на день».

В течение нескольких недель после свидания в парке Эми и Бен стали проводить много времени вместе. Бен водил ее на экскурсию по своим любимым зданиям и достопримечательностям, Эми приглашала его во все свои любимые книжные магазины. Она присоединилась к нему на мероприятии #СплетенныхВместе на Таймс-сквер, а он посетил ее класс в День карьеры, и Эми восхитилась его легкостью в общении с учениками.

Благодаря письмам они уже сблизились на расстоянии, поэтому, оказавшись рядом по-настоящему, почти сразу почувствовали себя удобно и спокойно, не испытывая типичной напряженности раннего ухаживания. Они оба знали, что ставки в их зарождающихся отношениях выше, чем у других, но Эми чувствовала, что ее переполняет то же острое желание, которое одолевало ее на свадьбе Нины. Ее будущее с Беном – будь то кратковременный роман или что-то более продолжительное – в то время было еще неясно. Она лишь знала, что хочет воспользоваться этим шансом и посмотреть, к чему это может привести.

Конечно, Эми не забыла ни своего первоначального малодушия, ни мучивших ее страхов. Она беспокоилась, что может оказаться недостаточно сильной для Бена, что она не всегда будет той женщиной из ее писем, порой погружаясь в тревоги, боясь будущего и сердечной боли, которую оно принесет.

И Бен все видел и понимал. Приглашая Эми на ужин с родителями, он сказал:

– Они будут рады познакомиться с тобой, и я буду рад, если ты познакомишься с ними, но я не хочу спешить, если тебе это неприятно. Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя в ловушке.

«Он выбрал слово „ловушка“, – подумала Эми, – явно подразумевая нечто большее, чем просто один обед».

Но она согласилась, она хотела познакомиться с его семьей. И она сидела напротив родителей Бена за столом и обменивалась историями о школьных «сражениях»: Эми пришлось однажды коротко подстричься из-за нечаянно прилипшей к волосам жвачки; отец Бена потерял под ботинками учеников три пары очков; разгневанные родители дважды грозились уволить его мать за неуспеваемость их детей.

Пока мать Бена нарезала кофейный торт, Эми заметила, как та бросила взгляд на сына, и Эми узнала тот самый взгляд, который она сама бросила на Нину, когда впервые встретила Мору, почти три года назад. Этот взгляд говорил: «Мне нравится эта девушка. Она тебе подходит».

В этом взгляде были волнение, радость, а главное – надежда, и Эми поняла, что речь идет уже не только о ней и Бене. Она знала, что Бен долго боролся с желанием поделиться правдой со своими родителями, но в конце концов рассказал им только осенью. Эми раздумывала, смотрят ли родители Бена на нее сейчас и думают ли они, что все их мечты – будущее счастье их единственного сына, возможность увидеть внуков – быть может, связаны с ней.

На короткое, но страшное мгновение Эми засомневалась, сможет ли она оправдать их надежды, и настроение, с которым она пришла на этот ужин, слегка затуманилось. А потом отец Бена удивил ее, первым упомянув о нитях в тот вечер.

– Вот что я тебе скажу, Эми, я рад, что мы с мамой Бена ушли на пенсию. Не завидую тебе: учителям сейчас приходится трудно, надо разбираться со всеми детскими вопросами и проблемами.

– Вообще-то, нам настоятельно советовали не говорить в классе о нитях, – объяснила Эми. – И если честно, мне было очень трудно последовать этому совету, точнее, выполнить этот приказ. Иногда мне кажется, что я обманываю своих учеников или подвожу их, отказывая в более глубоком разговоре. Как будто я даже не могу попытаться и удостоить их вопросы ответом, каким бы неполным он ни был.

– Ну, похоже, ты интуитивно почувствовала правильный путь, – сказала мать Бена. – Ученики всегда хотят быть уверены, что если им когда-нибудь будет страшно, больно или трудно, то они могут прийти к вам. И вы сможете им ответить и помочь, не говоря ни слова.

Слушая мать Бена, Эми поняла, что именно так она чувствовала себя с Беном. Она доверяла ему, показывая и светлую, и темную свои стороны, и так было всегда – даже в самом первом письме. И неважно, что родители Бена питали собственные надежды, они не ложились на плечи Эми тяжелым бременем. Эми влюбилась в Бена, почувствовав в нем родственную душу.

И когда десерт плавно перетек в раунд шарад (Бен и Эми одержали победу, изобразив сцену «красная таблетка / синяя таблетка» из «Матрицы»), Эми позволила себе снова окунуться в знакомое приятное удовлетворение, ощутить близость, которая поглотила ее, когда она танцевала с Беном на свадьбе.

Она чувствовала себя спокойно, даже умиротворенно. В ловушке так не бывает.

К весне Эми и Бен уже планировали жить вместе, и, когда Бен попросил Эми встретиться с ним однажды днем в Центральном парке, она поняла, какой вопрос он собирался задать.

Именно поэтому она надела одно из своих любимых платьев и отправилась в парк пешком, надеясь успокоиться по дороге.

Эми было странно думать, что в следующий раз, когда она пройдет по знакомым улицам, все будет по-другому. Она будет привязана к мужчине, которого любила, к человеку, которому доверяла еще до того, как узнала его имя.

Эми чувствовала себя по-настоящему счастливой. Из-за этого она была поражена, когда вдруг обнаружила, что стоит перед коваными воротами дома Ван Вулси. «Неужели я бессознательно все время шла именно сюда?» – подумала она.

Она остановилась перед домом, как часто делала прежде, и запрокинула голову, чтобы рассмотреть огромное здание: фасад в стиле ренессанса, ряды окон, распахнутых, чтобы уловить дуновение ветерка, широкую арку, сквозь которую виднелся внутренний двор.

И глядя на Ван Вулси, Эми поняла, что никогда не будет там жить.

С самого начала Эми знала, что Бен хотел поселиться с семьей в небольшом домике в пригороде, похожем на дом его детства, с задним двором, где будет горка, чтобы кататься на санках, когда выпадет снег. Эми казалось, что это великолепный план. Но она также знала, что, если она выйдет замуж за Бена и у них появятся дети, однажды она станет матерью-одиночкой, которой придется растить детей на зарплату школьного учителя. И кто знает, где они тогда будут жить? Может быть, когда дети вырастут, поступят в колледж и разъедутся, Эми переберется обратно в Манхэттен. Тогда она устроит свое опустевшее гнездышко в гораздо более дешевом здании, чем Ван Вулси.

Охранника на посту не оказалось, поэтому Эми подошла к воротам и заглянула внутрь, в ухоженный сад. Сейчас он был пуст, и Эми вдруг поняла, что, когда бы она ни проходила мимо, сад всегда пустовал. Она не могла припомнить ни одного человека, сидящего у фонтана или попивающего кофе на одной из изогнутых белых скамеек, не говоря уже о паре влюбленных или семье, наслаждавшихся этим райским уголком.

Наверняка сотни жильцов вели за этими воротами счастливую жизнь, и все же здание вдруг показалось на удивление безжизненным, особенно по сравнению с шумными тротуарами Бродвея у нее за спиной, где они с Беном так часто гуляли рука об руку.

– Простите, мэм. Могу я вам чем-то помочь?

Охранник появился из-за угла, подозрительно глядя на Эми.

– О, простите, я просто остановилась посмотреть, – ответила она.

– Вы собираетесь снять здесь квартиру? – спросил он.

Эми оглянулась на пустой двор, на фантазии, которые она лелеяла последние восемь лет своей жизни в Нью-Йорке, и ответила:

– Нет. – И уверенно повторила: – Нет.

Охранник слегка кивнул ей, и она отвернулась от здания, от мечты, которую ей не суждено было воплотить в жизнь, и ее воображение наполнилось новыми грезами. Наверное, она прокрутила в голове десять различных вариантов предстоящего предложения: стоя на Боу Бридж, прогуливаясь на лодке по озеру, сидя на скамейке в Шекспировском саду. Но, зная Бена, она могла с уверенностью предположить, что ни в одном из популярных для прогулок мест это не случится. Он поведет ее в какой-то тайный уголок, историю которого знал только он.

И, шагая по улице, предвкушая встречу с Беном, Эми отчетливо услышала мелодию, зазвучавшую в ее голове песню, которая привела их друг к другу. Что будет, то будет. «Есть вещи, которые нам неподвластны», – подумала она.

Но как быть со всем остальным?

А как же выбор, который мы делаем каждый день? Кем мы выбираем стать и как мы выбираем любить? Что делать с нитями – смотреть или не смотреть?

Выбор, который Эми сделала на свадьбе своей сестры, чтобы вернуться к Бену.

Выбор, который ей предстояло сделать сейчас, ответ, который она ему даст.

И жизнь, которую они решили построить вместе. Мечты, к которым они будут стремиться.

БЕН

Однажды в воскресенье Бен вышел из своей квартиры в первый солнечный день весны. Деревья просыпались, ветерок разносил ароматы травы и тележек с горячими закусками. В тот день его группа поддержки собралась раньше, чем обычно, чтобы посетить новую выставку в Нью-Йоркской публичной библиотеке, организованную несколькими видными членами движения #СплетенныеВместе в честь первой годовщины появления нитей в марте прошлого года. Центральным экспонатом временной выставки стала скульптура, созданная из пятисот настоящих нитей, полученных по всему миру.

Это было одно из первых начинаний #СплетенныхВместе в мире искусства и первая большая выставка, посвященная нитям, – ретроспектива явления, которое вошло в жизнь. «Возможно, в последующие годы будут еще выставки», – подумал Бен. Поскольку нити и их коробки нельзя было уничтожить, музеи по всему миру взяли на себя обязанность собирать и хранить эти артефакты, эти реликвии жизни, они принимали их от всех желающих. Те нити, которые не были завещаны музеям, обычно находили пристанище среди семейных реликвий, на каминах и в сундучках с приданым, которые до сих пор собирали некоторые девушки. Многие коробки стали урнами для праха бывших владельцев. Другие были похоронены рядом со своими владельцами, открыты или навсегда остались заброшенными в неизвестность.

Добираясь на метро в библиотеку, Бен думал о своей группе поддержки, уменьшившейся теперь, после смерти Хэнка. Челси вступила в организацию обмена жильем «Короткая нить» и переехала в пляжный домик в Мексику, а Террелл перебрался в Сан-Франциско. Однажды утром он проснулся с желанием начать все с чистого листа и уже через неделю пересек всю страну, вдохновив артистов своего мюзикла на гастроли.

Бен взглянул на рекламные объявления, наклеенные над окнами вагона: средства для похудения, таблетки от эректильной дисфункции и весь в розах плакат двойной премьеры – «Холостяк: длиннонитные» и «Холостяк: коротконитные». (Заявка Челси на участие в кастинге, к сожалению, осталась без ответа.)

– Жду не дождусь новых сезонов, – восторгалась девочка-подросток рядом с Беном.

– Я тоже. Буду смотреть оба выпуска шоу, – согласилась ее подруга. – Боюсь, что версия коротконитных окажется слишком грустной, но, если честно, и более драматичной.

Разговор, который девять месяцев назад привел бы Бена в ужас, или заставил почувствовать себя одиноким, или разозлил, теперь прозвучал безобидно, слова девочек пропали в шуме метро.

Бен не то чтобы перестал остро чувствовать тревоги коротконитных. Ему по-прежнему было очень больно оттого, что большинство экспертов предсказывали победу Энтони Роллинза на партийных выборах в июле, а в ноябре – победу в Белом доме. Его кампании, несомненно, помогло то, что незадолго до первых праймериз в штате женщина, застрелившая Хэнка, почти убийца Энтони, была приговорена к пожизненному заключению. Она была единственной из коротконитных-террористов, выжившей в нападении и представшей перед судом. Возможно, ее наказание послужило символическим правосудием для всех, кто совершил нападения до нее. (А кампания Роллинза не пожалела средств, постоянно называя обвиняемую террористкой-коротконитной, чтобы держать стрельбу в информационном поле, а избирателей – в напряжении.)

Энтони мог с уверенностью заявить о своей победе – пока мог. Бен был разочарован, но не отчаивался. Настоящие и долгосрочные перемены потребуют времени – он это понимал, – и для них необходимо больше, чем просто яркие вспышки противостояния. Но шаги #СплетенныхВместе становились увереннее с каждым днем, они извлекали уроки из предшествующих движений. После международного митинга в январе люди продолжали делиться вкладом коротконитных в их жизнь под хештегом #СплетенныеВместе. Были и выступления на открытых дискуссионных площадках, и сбор средств, и обращения к широкой аудитории в TED Talks. Во многих журналах были опубликованы фотографии коротконитных и активистов #СплетенныхВместе. Персонажи-коротконитные даже начали появляться на телевидении и в художественных фильмах. Той весной южноафриканской девушке из вирусного видео исполнилось двадцать два года, но она решила не открывать свою коробку. Ожидалось, что многие последуют ее примеру.

К тому же будущее самого Бена неожиданно обрело новый смысл. Через несколько месяцев он перережет ленточку в сверкающем новизной научном центре на севере штата, и это станет достойным итогом его почти двухлетней работы. Он сделал предложение женщине, которая его вдохновляла, и – о чудо! – она ответила согласием. Его родители были в восторге. Возможно, он действительно нашел в жизни нечто хорошее, даже с короткой нитью, как обещала ему когда-то листовка группы поддержки.

Стоя у выхода из метро, Бен вдруг подумал о том, что со дня появления коробок прошел целый год. Триста шестьдесят пять дней. Многое в его мире стало другим; многих людей, которые были ему особенно дороги, он встретил за этот оборот планеты вокруг Солнца.

В большой мраморной библиотеке Бен стоял рядом с Морой. Они смотрели на скульптуру дерева высотой почти десять футов, на ветвях которого вместо листьев прорастали нити. На платформе под деревом было написано пятьсот имен.

– Журнал, в котором работает Нина, напечатал статью об этом скульпторе, – сказала Мора. – Говорят, он сотворил целое дерево, взяв чужие нити, но так и не посмотрел на свою. Он сказал, что если бы обнаружил в своей коробке короткую нить, то слишком бы торопился, опасаясь не успеть, а если бы длинную, у него пропал бы стимул работать достаточно быстро.

В другом углу галереи Леа и Нихал смотрели, как по кругу показывают интервью с художником, мужчиной лет сорока, в рубашке с трафаретным рисунком и с тяжелым золотым кулоном на шее. Бен подошел к ним, как раз когда видео началось заново.

– Идея проекта возникла, когда я путешествовал по Японии, – вспоминал скульптор, – и посетил остров Тешима, где в 2010 году мой коллега Кристиан Болтански создал произведение под названием Les Archives du Coeur, или «Архивы сердца», – коллекцию звукозаписей биения сердец людей со всего мира. Я захотел сделать что-то подобное с нитями. Для многих наши нити, как и биение сердца, являются чем-то очень личным, что можем увидеть только мы сами и, возможно, некоторые близкие нам люди. Именно поэтому я хотел создать нечто очень откровенное с этими пятью сотнями нитей, которые принадлежат пяти сотням душ, рожденных в разных городах и разных странах, с нитями разной длины. Но для меня было важно, чтобы ко всем нитям отношение было одинаковым. Зрители никогда не узнают, где чья нить.

Дерево как структура, конечно, сразу пришло мне в голову. Древо жизни. Древо познания. Это напоминание о том, что все мы найдем покой под землей, питая жизнь, которая вырастет над нами.

Нам, людям, свойственно стремление оставить след, который будет напоминать о нас вечно. Мы пишем «Я был здесь» на партах в школе. Рисуем эти слова, распыляя краску на стены. Мы вырезаем их на коре деревьев. Я был здесь. Я хотел, чтобы эта скульптура выполнила ту же миссию, сообщила, что эти люди жили на свете. Перед вами свидетельство того, что эти люди – с их длинными нитями, средней длины и короткими – все они были здесь.

Несколько лет спустя

ХАВЬЕР

Хави оказался образцовым солдатом, которого товарищи по оружию не просто уважали, а искренне любили. И он всегда был готов к любым неожиданностям.

Даже сейчас, когда он в одиночестве готовился встретить то, что, как он знал, знаменует конец его нити, он был готов.

Он написал письмо родителям, в котором рассказал о лжи, положившей начало его карьере военного, и спрятал его под матрасом своей койки, где, как он знал, кто-нибудь найдет его потом, когда будут упаковывать вещи. Долгие месяцы он размышлял, что и как им сказать, но не мог уйти и оставить родителей горевать в растерянности. Они заслуживали знать правду о подмене и о том, что это был выбор их сына. Хави так и не назвал Джека в своем письме, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы не выдать друга.

Каждое утро Хави привычно проверял под матрасом, на месте ли конверт, слегка касался его кончиками пальцев, прежде чем отправиться на службу.

Однажды днем Хавьер бесцельно прогуливался со своим приятелем, капитаном Рейнольдсом, когда их вызвал по рации командир. Они были нужны для экстренной эвакуации пилота и двух врачей, чей самолет только что был сбит над недружественной территорией. Все три пассажира успешно катапультировались и в настоящее время считаются живыми.

Хави и Рейнольдс быстро собрали снаряжение и направились к вертолету.

– Где ПС[30]? – спросил Рейнольдс.

– Здесь, сэр! – Два спасателя появились из-за вертолета, готовые к вылету. Хави устроился в кресле второго пилота, справа от Рейнольдса, а бортинженер и два пээсника расположились сзади.

Когда вертолет поднялся в воздух, голос по рации сообщил:

– Вы ищете двух мужчин и одну женщину. Наш пилот и два гражданских добровольца из организации «Врачи без границ».

Небо было слишком пасмурным, чтобы заметить выживших и спустить веревочную лестницу, поэтому они были вынуждены приземлиться. Рейнольдс и инженер остались с вертолетом, а Хави и спасатели отправились пешком, пробираясь через редколесье.

«Повезло, – подумал Хавьер. – Среди деревьев легче прятаться, чем на пустынных равнинах».

Примерно через двадцать минут солдаты обнаружили катапультировавшихся, перепачканных грязью и кровью. Они лежали на земле, спрятавшись за самым толстым стволом дерева.

Оба мужчины были ранены: пилот получил ожоги, а у одного из врачей кровоточила нога; женщина пыталась оказать им помощь.

Хави связался по рации с Рейнольдсом и командиром на базе:

– Мы нашли всех троих. Все живы. Прием.

Спасатели присели, чтобы осмотреть раны, и Хави кивнул женщине.

– Меня зовут капитан Хавьер Гарсия, – сказал он. – Вы отлично справились, мисс.

– Аника, – сказала она, – доктор Аника Сингх.

– Давайте отвезем вас домой, доктор Сингх.

Пилот мог идти, хотя и с трудом, но раненому врачу требовалась помощь, чтобы просто стоять. Наконец они все вместе собрались в обратный путь, и даже врач нашел в себе силы стоять, тяжело опираясь на плечо второго спасателя, когда по рации раздался голос командира:

– У нас есть сообщения о враждебных силах вблизи вашей позиции. Как слышите?

– Понял, – ответил Хави.

Аника и ее коллега-врач замерли, глядя на солдат, ожидающих приказа.

– Передвигаться мы можем только медленно, – размышлял вслух старший пээсник. – И нас много. Легко заметить.

– С нами двое раненых, – добавила Аника.

Как по команде, вдалеке зарычал двигателем грузовик.

Хави видел страх на лицах двух врачей, все еще влажных от пота и, быть может, слез. «Они не военные… врачи… – подумал он, – они хотели помочь, что-то изменить».

– Я пойду вперед, отвлеку их, – предложил Хави. – Побегу в противоположном направлении, сделаю несколько выстрелов в воздух, чтобы привлечь их внимание, а потом вернусь. Встретимся у вертолета.

– Нет, мне это не нравится, – сказал старший пээсник.

– А что еще мы можем предпринять? – поморщился пилот.

– С ним все будет в порядке, – сказал младший спасатель. – Он ведь не умрет, правда?

Старший хотел накричать на товарища, отругать за глупость, но он понимал, что парень ни в чем не виноват. Большинство в отряде чувствовали то же самое. Черт, когда-то он и сам так считал. Но потом на его глазах друг пошел по минному полю, уверенный, что не умрет, и потерял обе ноги. «Чертовы нити, – подумал пээсник. – Из-за них все вдруг стали неуязвимыми. До тех пор, пока не придет смерть».

– Если у вас есть другое предложение, я не пойду, – сказал Хави. – Но я готов.

Старший спасатель очень не хотел разбивать группу, но ему приходилось помнить и о двух гражданских, которых надо было вытащить. И он понимал, что группа вряд ли пройдет больше мили незамеченной, когда двое его людей едва держатся на ногах.

– Хорошо, – наконец согласился он. – Ты молодец, Гарсия.

Рейнольдс увидел группу через просвет в деревьях. Их было всего пятеро.

– Где мой второй пилот? – крикнул он, пока спасатели поднимали раненых в заднюю часть вертолета.

– Скоро придет, – сказал младший спасатель.

Все забрались внутрь, и Рейнольдс подготовил машину к полету.

Но Хави еще не вернулся.

Прошла одна напряженная минута, за ней другая. И они услышали рев двигателей.

– Черт.

Рейнольдс встревоженно вздрогнул, но все же решил подождать.

Грохот становился все громче. Раненый врач застонал. Спасенный пилот учащенно дышал, а бортинженер нервно постукивал пальцами по колену. Сидевший прямо за ним старший спасатель подался вперед.

– Помните, что с нами двое гражданских, Рейнольдс.

Но он все равно ждал.

– Я не оставлю Гарсию.

Звук мотора теперь слышался еще ближе.

Младший спасатель прошептал, чтобы не встревожить врачей:

– Мы для них мишень, как на стрельбище, Рейнольдс.

– Дайте ему шанс! – крикнул он в ответ.

Но потом Рейнольдс вспомнил, что однажды сказал ему его командир: «При всех неприятностях, которые они принесли, нити подарили нам нечто особенное: каждый солдат знает, когда он умрет, и сам выбирает свой путь. Ни одному солдату никогда не придется умирать в одиночку».

Если он уйдет сейчас, рассуждал Рейнольдс, бросив Хави на вражеской территории, по крайней мере, у Хави будет длинная нить. По крайней мере, он выживет.

Тишину разорвал громкий треск выстрелов.

– Черт бы тебя побрал, Рейнольдс! – крикнул кто-то.

Он не мог больше ждать.

– Мы вернемся за ним, – сказал Рейнольдс, больше для себя, чем для кого-то другого.

С земли Хави услышал звук пролетающего над головой вертолета – его единственный шанс на спасение был потерян.

Но это не было бы спасением. Не совсем. Вертолет подарил бы ему несколько дополнительных часов, не больше. Он смог бы отправить последнее сообщение родителям. Но он уже пять лет заканчивал телефонные разговоры с родными теми же словами, которые сказал бы сейчас. Единственными словами, которые имели значение.

И Хави в последний раз прижал руку к ране на груди. Случайная пуля зарылась далеко внутрь. Он потянулся к рюкзаку. Потратил целую минуту на поиски, но наконец нашел ее. Старую, потрепанную молитвенную карточку, уголки которой теперь были измазаны его кровью.

Он крепко сжал ее, держа перед собой, ту самую карточку, которая перешла от Гертруды к ее возлюбленному, от Саймона к его другу, от дедушки Кэла к его внуку, а от Джека к нему, даже когда Хави думал, что она ему не нужна.

И Хави прочитал вслух слова, которые когда-то читали все владельцы карточки до него. Чтобы не умирать в одиночестве.

ДЖЕК

Армия была шокирована смертью Хавьера, считавшегося длиннонитным, и, хотя сослуживцы по-прежнему не знали об истинных действиях и намерениях Хави, высшее командование предположило, что в дни между выпуском Хавьера и его назначением на должность произошел какой-то обман. Нити не лгали никогда, но люди точно лгали.

Несколько армейских чиновников связались с мистером и миссис Гарсия, доставив им вещи сына, и попросили их не общаться с представителями прессы, пока военные не решат, как лучше поступить.

Хавьер был не первым коротконитным, погибшим в бою после Инициативы ОБПС, поскольку многие солдаты в конечном счете были приняты на службу. Но смерть Хави стала первой, вызвавшей подозрения в умышленном мошенничестве. Родители Хавьера получили разрешение на организацию похорон ветерана, но деятельность их сына в армии, в частности его допуск к активным боевым столкновениям, не должна были обсуждаться публично.

Родители Хавьера передали Джеку письмо, которое запечатанным прислал им капитан Рейнольдс, друг, обнаруживший конверт в койке Хави.

Пытаясь прочитать письмо в первый раз, Джек не добрался дальше второй строки, слезы не дали продолжить. Но он собрался с силами и дочитал.

Мама и папа,

я знаю, что вы сейчас потрясены и в отчаянии, и мне очень жаль, что я причинил вам столько боли. Но я хочу, чтобы вы знали: у меня не было другого выхода.

Пять лет назад, получив наши коробки, мы с другом решили поменяться нитями, чтобы я мог показать армии длинную нить и получить более интересную должность там, где я больше всего нужен.

Я хотел оставить свой след в мире и действительно помогать людям, как вы меня учили. Я не мог позволить моей короткой нити удержать меня.

И она меня не удержала.

Год назад я заметил потерявшегося мальчика, который случайно забрел на линию огня, и оттащил его, пока с ним не случилось ничего плохого. Теперь я часто думаю об этом мальчике с темными спутанными волосами и худыми руками, такими же, какие наверняка были у меня. Может быть, вы тоже будете думать о нем.

Я молюсь, чтобы вы нашли утешение в мыслях о том, что мы увидимся снова. Когда-нибудь я буду ждать вас вместе с остальными членами нашей семьи. Именно эта вера – вера, которую дали мне вы, – поддерживала меня все это время.

Я с отвращением думаю о том, что был вынужден солгать своей стране и своей семье. Но не могу сказать, что поступил так, чтобы скрыть правду о себе. Скорее, я сделал это, чтобы найти свой путь. Я больше не Хави. Я капитан Хавьер Гарсия из армии США, и я надеюсь, что вы будете мной гордиться.

Los amo mucho[31],

Хави

Родители Хавьера предположили, что «другом», о котором написал Хави, был Джек, и он рассказал им правду или по крайней мере ее часть. Он не стал говорить о том, что толкнуло его на подмену нитей, или о том, что именно он предложил так поступить. Он не хотел испортить историю подмены, предпочитая версию Хави.

Однако родители Хави не знали, что теперь делать с письмом. Убитые горем, они едва ли понимали, как жить дальше. В то же время они боялись того, что может случиться, если кто-нибудь еще прочтет признание Хавьера. Однако, скрывая правду о смерти Хави, Джек понимал, что армейские командиры просто выигрывают время для президента Роллинза. Его дядя вел кампанию по переизбранию на пост президента, и никто не хотел обнародовать письмо молодого латиноамериканца-коротконитного, который умышленно обманул армию США и перехитрил стратегические планы администрации. Джек боялся, что жизнь его друга, его величайшая жертва, будет скрыта, стерта в пыль ради сохранения хрупкой репутации дяди. Этого Джек допустить не мог – и его не интересовали последствия лично для него, если правда вырвется наружу.

Джек поделился своими опасениями с родителями Хави, рассказав, как их сын убеждал его бороться от имени всех коротконитных. «Возможно, пришло время сделать решительный шаг», – сказал Джек, поделившись своей историей и историей Хави.

Все понимали, что, как только правда о подмене станет известна, последует незамедлительное наказание, однако скрывать произошедшее – значит стыдиться. А родителям Хави не было стыдно. Они гордились своим сыном так же, как и всегда.

С их благословения Джек разработал план.

Джек попросил о переводе в Нью-Йорк четыре года назад, отчаянно желая сбежать из округа Колумбия, когда его тетя и дядя переехали в Белый дом. Он завел друзей среди компьютерщиков на своем небольшом киберкомандном пункте и встречался с симпатичными девушками, хотя большинство из них, полагая, что у Джека короткая нить, добивались его только в надежде исполнить какую-нибудь извращенную фантазию Джеки О[32], выйдя замуж за обреченного потомка династии. Джек обязался посещать любые мероприятия #СплетенныхВместе, и они с Хави несколько раз в год отправляли друг другу письма по почте, причем у Хави они всегда получались бесконечно интереснее.

Острые ощущения, оттого что он бросил вызов дяде, постепенно угасли, особенно после выборов, и ни работа, ни развлечения не приносили Джеку особого удовлетворения. Он вернулся к своим прежним бесцельным занятиям. Без семейных надежд, поддерживавших его, было удивительно легко опуститься на дно, погрязнуть в пучине нормальной жизни, которой он когда-то так жаждал.

Но теперь, с фотокопией письма Хавьера в руках, Джек наконец-то снова почувствовал, что у него есть цель.

Он подошел к входу в дом, где располагалась штаб-квартира фонда Джонсона. Проиграв в президентской гонке, сенатор Уэс Джонсон основал некоммерческую организацию для предоставления помощи коротконитным и движению за равенство нитей любой длины. (Несмотря на большие успехи движения #СплетенныеВместе, многое еще предстояло сделать, потому что предубеждение против коротконитных оказалось легче ввести в обиход, чем искоренить.)

Последние несколько лет Джек следил за новостями о фонде Джонсона – команде, работающей над созданием правовой защиты для малоимущих, сталкивающихся с дискриминацией во многих областях: при приеме на работу, поступлении в школу, получении кредита, медицинском обслуживании, усыновлении. Список казался поистине бесконечным. А недавно фонд выступил с новой инициативой, отстаивая право коротконитных на смерть на их собственных условиях, добиваясь, чтобы законы о достойной смерти распространялись на тех, кто приближался к концу своей жизни и предпочел бы уйти мирно, в окружении близких, а не оставлять свою судьбу на волю случая.

Когда Джек прибыл в фонд Джонсона, помощник провел его наверх, в кабинет недавно назначенного директора по коммуникациям Моры Хилл.

– Пожалуйста, присаживайтесь, мистер Хантер. – Мора непринужденно оперлась о стол, скрестив ноги в лодыжках, а Джек опустился в кожаное кресло.

– Должна сказать, я была весьма заинтригована, когда услышала, что племянник президента ищет встречи с нами, – сказала она.

Джек вежливо кивнул.

– Я здесь по поручению моего друга, капитана Гарсии, военнослужащего армии США. Он недавно погиб в бою.

Джек глотнул воды из стоящего перед ним стакана – в горле внезапно пересохло.

– О боже, мне очень жаль, – посочувствовала Мора.

Джек откашлялся и взял себя в руки. Он впервые сказал эти слова незнакомому человеку.

– Дело в том, что пять лет назад мы оба были младшими лейтенантами, едва окончили военную академию. И в то же время было объявлено об Инициативе ОБПС. У моего друга Хави оказалась короткая нить, а у меня – длинная, но мы оба знали, что именно ему суждено стать солдатом. Быть героем, и это правда. По этой причине мы поменялись нитями, и его отправили служить за границу вместо меня.

Глаза Моры расширились, и она потерла рукой затылок.

– Все дьяволы преисподней…

Джек передал ей копию письма, которую принес в папке.

– Это написал Хави незадолго до смерти.

Джек смотрел, как Мора медленно скользит глазами по письму, не торопясь, вчитываясь в каждую строчку. Ее губы несколько раз дрогнули, как будто она собиралась заговорить, но не издала ни звука.

Джек надеялся, что отнес письмо по адресу. Последние полгода фонд оказывал мощную поддержку главному сопернику Энтони на президентских выборах, сенатору от Пенсильвании и ярому защитнику коротконитных. Роллинза уже поддерживали не так рьяно, особенно после прошлогоднего разоблачения: нацарапанного на листке бумаги признания, найденного в камере его несостоявшейся убийцы, после того как она скончалась в тюрьме. Пять лет назад все ошиблись. Она не сошла с ума из-за короткой нити. Она даже не открывала свою коробку, не видела, что там внутри. Она всего лишь скорбела по брату, даже спустя тридцать лет после его смерти. И была возмущена, увидев одного из виновников смерти брата в списке кандидатов в президенты. Женщина, конечно, знала, что не могла убить Энтони: она видела по телевизору его длинную нить, – но все равно решила хоть как-то его наказать. Воздать по справедливости. Однако ее жертвой стал невинный прохожий, Хэнк, и она потеряла желание что-то объяснять, навсегда замолчала под грузом сожалений.

Когда истинные мотивы стрельбы были раскрыты, конечно, раздались призывы к импичменту, но доказать, что Энтони знал нечто большее, чем все остальные, было невозможно. Он отрицал свое непосредственное участие в смерти ее сводного брата, а что касается дискредитации женщины в ходе его предвыборной кампании, то он, как и все остальные, полагал, что она совершила преступление из-за своей нити.

Но теперь, по результатам последнего опроса, гонка за переизбрание Энтони выглядела мучительно напряженной. Возможно, потребуется еще один удар, чтобы окончательно склонить чашу весов.

– Почему вы принесли это письмо сюда? – спросила Мора.

– Я хочу, чтобы вы передали его в прессу, – сказал Джек. – И укажите мое имя, подтвердите, что это я поменялся нитями с Хавьером. Я надеюсь, что это может стать последним ударом по администрации Роллинза и покажет людям, какой ущерб нанесла его политика и как глупо было не позволить такому храброму и преданному человеку, как Хавьер, открыто заявить о себе и служить своей стране. Ведь он всегда об этом мечтал. Именно мужество Хави на его последнем задании позволило спасти тех трех человек. Спасти их жизни. – Джек помолчал. – Но дело не только в армии. Речь идет о каждом коротконитном, чей путь был закрыт, потому что люди слишком боятся, или предвзяты, или невежественны. Я надеюсь, что каждый, кто прочитает о Хави, поймет, что короткоживущие имеют такую же ценность, как и длинноживущие. И они заслуживают таких же возможностей доказать это.

Конечно, Джек знал, что письмо Хавьера не изменит мнение Энтони и Кэтрин и тех, кто привел их к власти. Это, конечно, не изменит всего. Но, возможно, станет началом.

– У тебя могут быть большие неприятности, – заметила Мора. – Ты уверен, что хочешь это сделать?

– Да, – ответил Джек. Он уже отдалился от родных; пришло время встать на сторону, которую он выбрал.

– Тогда я буду рада помочь, – сказала Мора. – Я уверена, что историю Хавьера должны узнать все.

Попрощавшись с Морой и оставив ей письмо, Джек вышел на улицу и посмотрел на небо. Последние четыре года Хави был пилотом. Кто знает, сколько раз он летал там, среди облаков?

Джек надеялся, что Хави, где бы он сейчас ни был, оценит иронию судьбы. Пять лет назад Энтони Роллинз бессердечно использовал нить Хави, чтобы привлечь избирателей, подтолкнуть свою карьеру, а теперь эта же нить, вполне возможно, сыграет роль в его падении.

Похороны на прошлой неделе вышли скромными, пришли только родные Хавьера, Джек и двое солдат, находящихся в отпуске.

Джек стоял возле закрытого гроба, задрапированного американским флагом, когда к нему подошла женщина.

– Ваш друг был очень храбрым солдатом, – сказала она.

Женщина пришла поздно, после того как служба уже закончилась, и проскользнула в заднюю часть зала прощаний. Ее лицо показалось Джеку незнакомым.

– Он спас всех нас в тот день, – прошептала она.

Джек понял, что она, должно быть, была одной из двух гражданских врачей, которых, по словам мистера и миссис Гарсия, Хави спас перед смертью. Аника Сингх, наверное. Все участники той операции, по слухам, подписали соглашение о неразглашении подробностей, но капитан Рейнольдс поделился историей о мужестве Хави с его родителями.

– Хави не заслужил этого, – сказал Джек. – Он не заслужил короткой нити.

Аника повернулась и посмотрела на Джека с такой добротой, с таким пониманием, как могла смотреть только мать на любимого сына.

– Знаете, ваш друг Хавьер напоминает мне другого человека, которого я знала и чья нить тоже была намного короче, чем следовало бы. Но и он, и Хавьер изменили мир. О них будут помнить в течение многих лет, даже поколений, – сказала она. – В каком-то смысле у них были самые длинные нити, которые я когда-либо видела.

НИНА

Годовщина появления нитей пришла и прошла, годы летели своим чередом, и вскоре исполнилось почти десять лет жизни человечества с нитями.

Некоторые были благодарны за коробки, за возможность попрощаться, никогда не жалеть о последних сказанных словах. Другие видели дар в сверхъестественной силе нитей, позволявшей им верить, что жизнь их близких, получивших короткую нить, на самом деле не была оборвана случайно. Они жили столько, сколько им было отмерено, поскольку с момента их рождения длина нити была предопределена. Именно поэтому с потерями было легче смириться, веря, что изменить конец было невозможно и их смерть не зависела от каких-то принятых решений, от поступков, которые они совершили или не совершили. Не нужно было думать о том, что могло бы случиться, если бы они жили в другом городе, или ели другую пищу, или поехали домой другим путем. Конечно, потери причиняли боль, были мучительны, и все же нити давали некоторое облегчение – любые перемены не отсрочили бы конец. Просто такая им выпала жизнь.

Однако нити не приносили утешения коротконитным, тем, кто столкнулся с несправедливостью. Скорее, они снимали камень с души длиннонитных, тех, кто продолжал жить.

* * *

Родители Моры попросили Нину выступить на похоронах.

Это была первая надгробная речь в ее жизни, и ей потребовались все силы, чтобы отпустить руку матери, покинуть свое место на первой скамье и предстать перед толпой скорбящих.

Нина быстро оглядела зал, ища лицо, на котором можно было бы остановиться, читая свои заметки. Никто в первых рядах не подходил: все члены семьи Моры тихо плакали, и она не хотела смотреть на Бена и Эми, которые, вероятно, думали о похожих похоронах, которые неизбежно состоятся в их семье через несколько лет. Так что Нина обратилась к горстке незнакомых людей в последних рядах, возможно, коллегам или старым знакомым Моры, с которыми ей так и не довелось встретиться.

Нина рассказала о страсти, бесстрашии, остроумии и впечатляющей скорости, с которой ее супруга заводила друзей. Она рассказала, как Мора узнала о фонде Джонсона и сразу же оставила работу в издательстве, чтобы присоединиться к команде сенатора – это было ее шестое рабочее место, но первое, на котором она сразу поняла, что нашла себя. Наконец-то она преуспела в карьере, нашла, куда направить энергию, сотрудничая с фондом для защиты своих коллег-коротконитных.

Нина не хотела говорить о последних днях, о редком пороке сердца, который так и не обнаружили до самой смерти. Она не хотела говорить о финале. Она рассказала о жизни.

– Легко смотреть на время, проведенное вместе, и думать, что нам не повезло. Но разве не лучше потратить десять лет на настоящую любовь, чем сорок лет на скуку, усталость или горечь? Когда мы думаем о величайших историях любви, которые когда-либо были написаны, мы смотрим, сколько они длились. Многие из них были даже короче, чем наш брак с Морой. Но наша история – моя и Моры – была глубокой и цельной, несмотря на ее продолжительность. Это была цельная, чудесная история сама по себе, и, хотя мне было отведено больше глав, чем Море, ее страницы ни в коем случае нельзя пропустить. Я буду перечитывать их снова и снова до конца жизни. Наше десятилетие вместе, наша история – это дар судьбы.

Лица на последних рядах расплывались, поэтому Нина вытерла глаза скомканной салфеткой и посмотрела на речь перед собой. Она была обязана закончить ее ради Моры.

– Мора, конечно же, дала мне последнее напутствие, пожелав, чтобы ее голос был последним, который мы услышим на ее службе: «Скажи всем, что я всегда хотела быть исследователем. Что я всегда стремилась сделать первый шаг, первой нырнуть в ледяную воду, первой попробовать незнакомую еду, первой выйти на сцену и спеть. И теперь я буду первой, кто узнает, что будет дальше, первой, кто узнает, что ждет всех нас. Я обещаю как следует все разузнать, чтобы рассказать вам обо всем, когда придет ваша очередь».

Через несколько недель после службы Нина наконец покинула родительский дом и вернулась к себе – одна, чтобы закончить свою книгу. Над сборником рассказов о нитях и людях, которые использовали их во благо, она работала почти три года. Страница посвящения была уже напечатана – «Море»; просто и честно, но Нина медлила расставаться с рукописью, не хотела передавать ее редактору.

В тот вечер Нина снова перечитала все истории.

Женщина, родившаяся с геном рака груди, которая никогда не ожидала, что получит длинную нить, а теперь возглавляет прогресс в области лечения рака. Двадцатитрехлетний парень, выросший в бандитском квартале, чья длинная нить дала ему надежду на спасение, сейчас руководит программой внеклассного обучения для молодежи из группы риска. Коротконитный, который нес свой ящик в рюкзаке, когда покорял вершину Эвереста.

О Море тоже была история. Работая в фонде Джонсона, она рассказала общественности о самопожертвовании солдата-коротконитного, и развернувшаяся кампания в прессе привела к окончательному поражению Инициативы ОБПС в Верховном суде. Такого влияния на события целой страны Мора никогда не могла себе представить.

Мора велела бы ей сдать книгу, подумала Нина. Отпустить. Время пришло.

Нина вспомнила один из последних разговоров с Морой.

– Ты всегда была сильной, неизменной, опорой всем. Ты все планировала, – сказала тогда Мора. – Именно поэтому я хочу, чтобы ты осталась такой же, хорошо? Ты не можешь рассыпаться на куски. Ты нужна Эми и Бену, их детям, и ты должна жить дальше. Обещай мне, что будешь всем опорой. И по-прежнему будешь строить планы.

Но у Нины сейчас было только два плана: опубликовать эту книгу и пережить следующий год. Завтра она приступит к первому. Сегодня вечером ей нужно было побыть наедине с этими историями, с историей Моры, прежде чем поделиться ими с миром.

ЭМИ

Как и все супружеские пары, Бен и Эми ссорились.

Она ворчала на него за то, что он не выносит мусор, не загружает как нужно посудомоечную машину. Иногда он считал, что она слишком осторожна и излишне оберегает детей, настаивая на том, что их дети, Вилли и Мидж, уже готовы снять тренировочные колеса и кататься на двухколесных велосипедах.

Они закатывали глаза и повышали голос, но каждый из них находил удивительное успокоение в ссорах, в этой естественной части брака и воспитания детей, понимая, что их собственная жизнь – несмотря на необычные проблемы – может быть такой обычной, такой восхитительно нормальной.

Бен хотел, чтобы все произошло быстро. Он внес первый взнос за дом в пригороде еще до рождения Вилли, и у них с Эми появились двое детей, которые довольно быстро росли. Их первые шаги, первые слова, первые увлечения – все это появилось быстро, и вскоре они уже учились играть на пианино и бросать баскетбольные мячи. Бен и Эми сделали все возможное, чтобы у них остались воспоминания на всю жизнь, воспоминания о том времени, когда они были вчетвером. Бен тренировал спортивные команды младших лиг, в которых играли его дети, и брал уроки рисования с каждым из них. Эми читала им на ночь в постели, унося малышей в далекие страны. Родители Эми и Бена переехали и поселились поблизости. Они заботились о внуках, заваливая дом игрушками и угощениями, а Нина стала «супертетушкой», как они с Морой однажды пошутили, приглашая детей в город на ежемесячные ночевки в своей квартире.

И всякий раз, когда Бен и Эми в суете дней оглядывали свой дом, они видели те самые вещи, в существовании которых Бен когда-то сомневался: воспоминания и память их семьи, их очень насыщенной совместной жизни. Полки, на которых когда-то аккуратно стояли любимые романы Эми, теперь были завалены детскими книгами. Фотографии лета, проведенного на Французской Ривьере, и зимы в Санкт-Петербурге – два путешествия до появления Вилли. Голубое сервировочное блюдо, которое Бен разбил на первом Дне благодарения, когда они принимали родных у себя. Самокаты, головоломки, электрическая клавиатура, оставшиеся с прошлых дней рождения и праздников. Чертежи зданий, которые Бен помогал проектировать, и письма в рамке от трех бывших учеников Эми, которые уже выросли и сами стали учителями. А в альбоме, спрятанном в столе, все письма, которые они когда-то писали друг другу.

Бен и Эми не удивились, когда Бену поставили диагноз. Они были готовы. И Бен сразу же понял, что не будет переезжать в больницу. Он останется дома, с женой и детьми, как они и планировали.

Нина спросила сестру, вернется ли она в город после ухода Бена, и Эми представила свою жизнь в доме без Бена: холодильник, забитый замороженными запеканками, соседи, торжественно качающие головой каждый раз, проходя мимо ее лужайки. Но это был дом, где Бен настоял на том, чтобы перенести ее через порог, когда они переехали, несмотря на то что она была на пятом месяце беременности. Это был дом, где он целую неделю строил качели на заднем дворе. Она не могла покинуть их дом.

Однажды вечером Нина сидела за кухонным столом с Эми и Беном, а Бен составлял завещание. К удивлению Нины, Бен откинулся на стуле, посмотрел на них и сказал, что он доволен. Он доволен тем, что узнал о длине своей нити, доволен, что разделил самые счастливые годы своей жизни с Эми, Вилли и Мидж, и доволен, что не оставит дела своей семьи в беспорядке.

После того как Бен ушел спать и сестры остались одни, Нина спросила Эми, довольна ли она своим выбором.

– Наверное, я еще могу передумать, – сказала Эми. – Но вряд ли. Раньше я подолгу фантазировала, воображая будущее, рисуя несколько вариантов различных «что, если». Но с тех пор как родились Вилли и Мидж, у меня больше не было таких видений. Я думаю, что, став мамой, я иначе смотрю на настоящее.

– Потому что стоит на минуту отвлечься, как дети опрокинут что-нибудь на плите? – спросила Нина.

– Ну, да, конечно, – засмеялась Эми. – Но дело не только в этом. Я тоже раньше задумывалась о том, что эти другие версии меня могут вести другую жизнь, но теперь я знаю, что моя жизнь и есть та, для которой я предназначена. Я чувствую это каждый раз, когда целую их пухленькие щечки или смотрю, как Бен поднимает их на спину.

Эми на мгновение замолчала.

– Конечно, получить длинную нить, как у тебя, – это величайшее благословение, – добавила она. Потом взяла телефон и посмотрела на экран, где высветилась фотография Бена и детей, которые собирали конфеты на прошлый Хеллоуин. – Но я и сама чувствую себя благословенной.

Сберегательные счета для Вилли и Мидж в колледже, закладная на дом, обновленная версия завещания Бена – все было в порядке. И все – родители Бена и Эми, Нина, Вилли и Мидж – были готовы, насколько это было возможно.

Но никто не был готов к звонку из полицейского управления, сообщившего, что машина Бена и Эми попала в аварию на шоссе, когда они ехали домой после одного из визитов Бена к врачу.

– Я очень сожалею о вашей потере, – сказал полицейский. Но это была большая потеря, чем все ожидали.

На следующее утро после аварии Нина, убитая горем и невыспавшаяся, наткнулась на шкаф сестры и достала коробку, которую Эми хранила там нераспечатанной последние четырнадцать лет. Нина уже знала, что находится внутри, чего никогда не видела ее сестра, но она хотела увидеть это своими глазами.

Нить Эми.

Оканчивающаяся в тот же день, что и нить Бена. Она была такой с самого начала.

Нина нежно вынула нить из коробки и взяла в руки жизнь сестры, а потом прижала ее к груди, не сдерживая рыданий.

НИНА

Дети никогда не входили в ее планы, но Нина, ни секунды не сомневаясь, приняла Вилли и Мидж. Хотя им было всего одиннадцать и девять лет, они невероятно напоминали ей Эми. У них было ее воображение, ее глаза. В детях жила частичка сестры, которая навсегда останется с Ниной.

Она знала, что Эми хотела, чтобы ее дети продолжали жить в своем доме, поэтому Нина продала квартиру на Манхэттене и переехала в дом в пригороде, где и родители Бена, и ее собственные жили в квартирах неподалеку, так что Вилли и Мидж никогда не оставались одни.

Нина знала, что никогда не перестанет скучать по ним, Эми, Море и Бену. Но она выполнит свое обещание. Она не впадет в отчаяние и не рассыплется на части. Теперь она будет опорой для Вилли и Мидж. Она будет строить планы для всех троих.

Прошел год, и Нина с детьми сумели восстановить свою жизнь, стали семьей.

Раз в месяц Нина возила Вилли и Мидж в Нью-Йорк, где они втроем ходили в музей или зоопарк или Нина позволяла детям бродить по огромному магазину игрушек.

В редких случаях, когда они оставались на ночь, например после позднего бродвейского шоу, они всегда останавливались в отеле в стиле бозар на окраине города – это было одно из последних зданий, перестроенных по проекту Бена. В результате годичной реставрации столетний отель, бывший в запустении, превратился во дворец, достойный своей истории. Бен намеренно выбрал этот отель для своего последнего проекта. «Он хотел дать зданию вторую жизнь», – вспомнила Нина. Жизнь, которой теперь жили его дети.

Однажды вечером после долгого дня, проведенного за изучением костей динозавров в Музее естественной истории, Нина повела детей через дорогу в Центральный парк. Под тенью деревьев, сквозь ветви которых пробивались последние лучи солнца, семья из трех человек остановилась, чтобы посмотреть на скамейку Эми.

Нина протянула руку, складки кожи на которой только недавно начали выдавать в ней женщину за сорок, и провела пальцами по гладкой серебряной пластине, которую Эми подарила Бену на десятую годовщину их свадьбы, потратив на это девять лет тайных накоплений.

Дорогой Б.,

что бы ни случилось, мои чувства неизменны.

Э.

Нина опустилась на скамейку, а Вилли и Мидж побежали на детскую площадку неподалеку.

Наблюдая за тем, как дети, улыбаясь, бегают с качелей на брусья и обратно, Нина удивлялась их стойкости. Эми и Бен гордились бы ими – милыми, любознательными, веселыми малышами, которых они создали.

В такие мгновения Нина была рада, что Эми так и не открыла свою коробку, не испытывала гнева и страдания, которые мучили Мору, и не смотрела на нежные, розовощекие лица своих детей с мучительным осознанием, что не увидит, как они повзрослеют.

Иногда Нина даже задавалась вопросом, родились бы Вилли и Мидж, если бы Эми посмотрела на свою нить. Эми было сложно планировать воспитание детей без Бена. А если бы она знала, что ее тоже не будет? Возможно, решение Эми не смотреть и не знать подарило сестрам эти две драгоценные души.

Конечно, Нина стремилась быть такой матерью, какой всегда была Эми, внимательной и ласковой, но она также задумывалась о том, какой матерью могла бы стать Мора, и именно веселье, бесстрашие и спонтанность Моры Нина хотела привить этим детям. Жажду жизни, которую разделяли и ее сестра, и ее жена. Нина подумала о том, как часто она видела фразу «Живи так, будто твоя нить коротка» на футболках, сумках и плакатах. Эта популярная фраза теперь звучала часто, гораздо чаще, чем в те времена, когда коротконитных представляли опасными и подавленными членами общества, а не целеустремленными и открытыми жизни.

Нина смотрела, как Вилли и Мидж быстро подружились с двумя другими детьми на детской площадке и вчетвером по очереди катались с пластиковой желтой горки, визжа от восторга. Нину всегда поражало, как дети могут устанавливать такие мгновенные искренние связи, чтобы потом, став взрослыми, все рвать и рушить.

Пальцы Нины поползли к ее шее и коснулись булавки Моры, двух золотых ниточек, которые она прикрепила к одной из цепочек своей матери после смерти Моры. У нее была привычка потирать большим пальцем кулон, будто талисман, когда она глубоко задумывалась. Мало кто носил эту булавку каждый день, как Нина. В основном ее надевали по особым случаям или в связи с политическими событиями, как, к примеру, розовые ленточки, которые появлялись каждый октябрь, напоминая о борьбе с раком. Потрясение первых лет улеглось, а массовых волн насилия, виновниками которых были бы коротконитные, не случилось, как бы ни тревожились некоторые власть имущие. Бывший президент Роллинз, некогда громче всех предупреждавший о грядущих террористических актах, лишь изредка вновь появлялся в новостях, чтобы прорекламировать свои мемуары или выступить с речью.

Несмотря на постоянные усилия фонда Джонсона и организации «Сплетенные Вместе», незаконная дискриминация по длине нитей, конечно, все еще сохранялась, а более тонкие, личные предубеждения против коротконитных выглядели слишком туманными, слишком незаметными, чтобы искоренить их навсегда. Протесты все еще вспыхивали в ответ на особенно вопиющие случаи, и Мора была бы рада, подумала Нина, узнать, что борьба не стихает.

Но когда Нина наблюдала за тем, как четверо детей играют вместе, как дружеские отношения формируются в считаные минуты, она задавалась вопросом, смогут ли они сохранить свой детский дар легкого, безудержного сопереживания, даже когда вырастут. Эми, Бен и Мора хотели бы этого, и Нина постарается так их воспитать.

Пожилая женщина присела рядом с Ниной на скамейку, достала из сумочки журнал и начала читать. Нина узнала прошлый номер, в котором была статья о Джеке Хантере, знаменитом племяннике печально известного президента, которого Нина навсегда запомнила как человека, обратившегося к Море в трудную минуту. Признавшись с помощью Моры в том, что обменялся нитями с другом-военным, Джек несколько лет был в некотором роде знаменитостью. В статье рассказывалось о его стремительном падении, лишении воинского звания, а затем и о взлете без связей с семьей. На момент интервью он работал в некоммерческой организации по поддержке ветеранов с посттравматическим стрессовым расстройством, его жена ждала второго ребенка.

Фотография беременной жены Джека Хантера в углу обложки журнала смутно напомнила Нине старую подругу Моры, Леа, которая едва не родила на Таймс-сквер после первого из многочисленных мероприятий #СплетенныхВместе. Вилли и Мидж иногда играли на заднем дворе с близнецами Леа, которые были всего на несколько лет старше, а Нина и брат Леа наблюдали за ними с террасы, оба заботясь о наследии своих сестер.

Когда-нибудь, думала Нина, у этих детей будут свои дети, которые родятся в мире, едва ли помнящем время до коробок с нитями, когда Нина и другие долгожители ее поколения уйдут в тишину старости, вспоминая о появлении таинственных коробок, как ее собственные бабушки и дедушки когда-то рассказывали о Второй мировой войне, страшном событии, о котором следующие поколения узнали только из учебников и романов. Нечто столь непостижимое для сестер, читающих в книжном магазине, для застенчивого мальчика, рисующего здания в блокноте, для беззаботной женщины, поющей караоке в баре, однажды станет просто частью взрослой жизни.

Но будут ли люди по-прежнему заглядывать внутрь?

Все коллеги Нины говорили о недавнем опросе Гэллапа, последнем общенациональном опросе о нитях. Впервые число людей, решивших не открывать свои коробки, значительно возросло. Все больше и больше пришедших коробок оставались закрытыми, особенно среди молодых людей. Возможно, это просто тенденция, рассуждали люди, они все могут передумать. Но Нина задумалась: не знак ли это будущего? Что, если после пятнадцати лет хаоса и страха мир увидел достаточно нитей – коротких, длинных и средних, – чтобы понять: нити бывают разной длины, и поэтому, быть может, длина не имеет значения. Что начало и конец жизни были выбраны за нас, нить уже натянута, но середина остается неопределенной, ее мы должны сплести и развернуть сами.

Конечно, люди все еще спрашивали и всегда будут спрашивать, откуда взялись эти коробки и почему они были отправлены. Предназначались ли они только для отдельных адресатов, чтобы те использовали знания о своей жизни по своему усмотрению? Или же они их предложили миру, чтобы побудить общество к глобальным изменениям? Некоторые предсказывали, что их истинная сила откроется только после того, как каждый на них посмотрит. Другие начали верить, что они вообще не были предназначены для того, чтобы их открывали, что дар был просто передан человечеству без всяких условий.

И хотя ее собственная нить все еще тянулась, Нина подумала, не попробовать ли ей тоже жить так, будто она коротка, не боясь неожиданностей, принимая возможность сказать «да», отвечая на трудный вопрос.

Она никогда не представляла себя матерью двоих детей, но эти дети стали для нее светом, разогнавшим тьму. Кто знает, что еще ждет ее впереди? Возможно, она наконец согласится и пойдет на свидание, как ей настойчиво советуют друзья. Возможно, пополнит свою книгу новыми историями. Или возьмет Вилли и Мидж с собой, отправляясь на поиски приключений. Возможно, она покажет им мир.

Но сейчас, сидя на скамейке в Центральном парке, Нина просто позволила себе отдохнуть, сосредоточиться на настоящем. Она поднялась и присоединилась к своим детям на детской площадке, взяла их за руки и закружила.

А где-то, в нескольких кварталах к северу, на краю парка, крутил педали мужчина на велосипеде с пристегнутой к нему стереосистемой. Его ноги устали сильнее, чем раньше, колеса вращались медленнее. Но мелодия играла так же четко, как и прежде, и прохожие, идущие рядом, как всегда поглощенные делами и задумчивые, на секунду приостанавливались и поворачивали головы, пытаясь понять, откуда доносится музыка.

Благодарности

Я хочу поблагодарить всех, кто принял участие в создании этой книги, воплотив мечту в реальность. Полностью передать глубину моей благодарности на странице послесловия невозможно.

Спасибо моим удивительным литературным агентам из CAA, Синди Ух и Берни Барта, крестным матерям этой книги. Не представляю, как можно было бы выпустить эту историю в мир без их мудрости, преданности и руководства.

Спасибо моему замечательному редактору Лиз Штайн, которая своим блеском и состраданием коснулась каждой страницы этого романа. Я не могла бы просить лучшего партнера и лучшего защитника этой истории.

Спасибо Карле Джозефсон за ее бесконечную страсть и творческое руководство в доведении этой книги до читателей Великобритании.

Спасибо сотрудникам William Morrow, Borough Press и HarperCollins, особенно Лиате Стехлик, Дженнифер Харт, Келли Рудольф, Ариане Синклер, Кейтлин Харри, Бриттани Хайлз, Элси Лайонс, Дейлу Рорбо и Дэйву Коулу. Я щипаю себя каждый день, убеждаясь, что не сплю.

Спасибо непревзойденной команде CAA, особенно Мишель Вайнер, Дороти Винсент, Эмили Весткотт, Джейми Стоктон, Халил Робертс, Джейсону Чуквума, Ади Мехр, Сидни Тун и Бьянке Петку.

Спасибо моей тете, Эме Файн, за ее первые отзывы, Сумье Оджакли за ее веру в эту книгу с самого начала и Мэди Деспинс за ее бесценную доброту.

Спасибо всем моим профессорам в Гарварде и Колумбии, а также моим учителям в Школе Святого дитя, которые питали мое желание писать и подталкивали меня к тому, чтобы стать лучше.

Спасибо кругу необыкновенных личностей, которых я встретила в Кембридже и Нью-Йорке, за вашу любовь и поддержку в течение тех лет, когда я работала над этой книгой. Вы все сделали мою жизнь намного богаче, и я всегда буду вам за это благодарна.

Спасибо, наконец, моей семье. Моим бабушке и дедушке, Мэри и Уолтеру, за то, что заложили основу моей жизни, любя книги и вдохновляя меня каждый день, а также Нэнси и Эверетту за то, что помогли мне дотянуться до звезд. Моим родителям, Лоре и Джиму, за то, что они сопровождали меня на каждом этапе моей жизни и за неизменную поддержку, которая поднимает меня к небесам. (Особая благодарность моей маме, моему первому редактору, за то, что она читала эту книгу больше раз, чем кто-либо другой.) Ланди, моей сестре и лучшему другу, за то, что поделилась со мной своим завидным талантом и творчеством. Ваша любовь сделала меня такой, какая я есть.

И любому читателю, который возьмет эту книгу в руки, – спасибо.

Об авторе

Никки Эрлик – писатель и редактор, чьи работы появлялись на сайтах изданий New York, Harper’s Bazaar, Newsweek, Cosmopolitan, Huffington Post, Indagare Travel, BookTrib и The Verge. Писатель-путешественник, она исследовала около десятка стран по заданию редакций – от сельских деревень Франции до арктических фьордов Норвегии. В качестве автора-невидимки она отдавала свой голос руководителям компаний, ученым и предпринимателям. Никки Эрлик окончила Гарвардский университет с отличием и является бывшим редактором журнала Harvard Crimson. Получила степень магистра в области глобальной мысли в Колумбийском университете. «Когда порвется нить» – ее первый роман.

МИФ Проза

Вся проза на одной странице: https://mif.to/proza

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: https://mif.to/proza-letter

#mifproza

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Светлана Давыдова

Литературный редактор Елена Гурьева

Арт-директор Яна Паламарчук

Иллюстрация на обложке Александра Пехова

Корректоры Елена Гурьева, Анна Быкова

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2023

Примечания

1

«Искупление» (англ. Atonement) – роман Иэна Макьюэна, вышедший в 2001 году и повествующий о роли писателя и об ошибках, за которые приходится расплачиваться всю жизнь. Здесь и далее прим. пер.

2

«Дающий» (англ. The Giver) – роман-антиутопия американской писательницы Лоис Лоури, опубликованный в 1993 году.

3

«Не отпускай меня» (англ. Never Let Me Go) – роман британского писателя японского происхождения Кадзуо Исигуро в жанре антиутопии, опубликованный в 2005 году.

4

«Гении и аутсайдеры. Почему одним всё, а другим ничего?» (англ. Outliers) – научно-популярная книга канадского журналиста и поп-социолога Малкольма Гладуэлла, вышедшая в 2008 году.

5

«Рассказ служанки» (англ. The Handmaid’s Tale) – роман канадской писательницы Маргарет Этвуд, написанный в 1985 году.

6

«Голодные игры» (англ. Hunger Games) – трилогия американской писательницы Сьюзен Коллинз в жанре приключенческой антиутопии, первая часть вышла в 2008 году.

7

«Вечный Тук» (англ. Tuck Everlasting) – фантастический роман для подростков американской писательницы Натали Бэббит, написанный в 1975 году.

8

«Над пропастью во ржи» (англ. The Catcher in the Rye) – роман американского писателя Джерома Д. Сэлинджера, написанный в 1951 году.

9

«Лолита» (англ. Lolita) – роман Владимира Набокова, написанный в 1955 году.

10

АНБ (англ. National Security Agency, NSA) – Агентство национальной безопасности – подразделение Министерства обороны США, независимый разведывательный орган.

11

Слова из песни американского дуэта Саймона и Гарфанкеля из вышедшего в 1970 году пятого студийного альбома Bridge over Troubled Water («Мост над неспокойной водой»).

12

Que Será, Será («Что будет, то будет») – песня, созданная дуэтом поэтов-песенников Джея Ливингстона и Джея Эванса. Впервые исполнена актрисой Дорис Дей в фильме Альфреда Хичкока «Человек, который слишком много знал» (1956).

13

«Не спрашивай, не говори» (англ. Don’t ask, don’t tell) – официальная политика правительства США в отношении военной службы геев, бисексуалов и лесбиянок, введенная администрацией Клинтона. Действовала с 1994 до 2001 год.

14

«Парни и куколки» (англ. Guys and Dolls) – мюзикл, созданный Фрэнком Лессером на либретто Джо Сверлинга и Эйба Барроуза, впервые поставлен на Бродвее в 1950 году.

15

«Валери» (англ. Valerie) – песня британской рок-группы The Zutons из ее второго студийного альбома Tired of Hanging Around («Устал болтаться без дела», 2006).

16

«Леди Сьюзан» (англ. Lady Susan) – ранний роман английской писательницы Джейн Остин, написанный в эпистолярном жанре. Не был опубликован при жизни автора.

17

«Нортенгерское аббатство» (англ. Northanger Abbey) – роман Джейн Остин, вышедший после ее смерти в 1817 году.

18

Селена Кинтанилья-Перес (1971–1995) – американская певица, автор песен, модель, актриса и дизайнер.

19

Коби Бин Брайант (1978–2020) – американский баскетболист, выступавший в Национальной баскетбольной ассоциации в течение двадцати сезонов за одну команду – «Лос-Анджелес Лейкерс».

20

Чедвик Аарон Боузман (1976–2020) – американский актер.

21

Ралф Уолдо Эмерсон (1803–1882) – американский эссеист, поэт, философ, пастор, лектор, общественный деятель; один из виднейших мыслителей и писателей США.

22

Бабушка (исп.).

23

Американский союз защиты гражданских свобод (АСЗГС) (англ. American Civil Liberties Union, ACLU) – некоммерческая неправительственная организация США, провозгласившая своей целью «защиту и охрану частных прав и свобод, гарантированных каждому человеку в этой стране конституцией и законами Соединенных Штатов».

24

Да (ит.).

25

Прошу прощения (ит.).

26

Зачем ее трогают? (ит.).

27

Нэт Кинг Коул (1919–1965) – американский джазовый пианист и певец.

28

Вот почему, дорогая, так невероятно,

Что кто-то такой незабываемый

Думает, что я незабываемый тоже.

Слова из композиции Нэта Кинга Коула Unforgettable («Незабываемая», 1951).

29

Слова из шотландской песни Auld Lang Syne («Старое доброе время») на стихи Роберта Бёрнса, написанные в 1788 году. Известна во многих странах, особенно англоязычных, и чаще всего поется при встрече Нового года, сразу после полуночи. Здесь приводится в переводе С. Я. Маршака.

30

ПС (англ. pararescue jumper, PJ) – парашютист-спасатель.

31

Я вас очень люблю (исп.).

32

Джеки О – ироничное прозвище, которое СМИ дали Жаклин Кеннеди (1929–1994), первой леди США с 1961 по 1963 год, после того как она вышла замуж за греческого судоходного магната Аристотеля Онассиса.

Content

Никки Эрлик
Когда порвется нить

Информация от издательства

Весна

Лето

Осень

Зима

Весна

Несколько лет спустя

Благодарности

Об авторе

МИФ Проза

Над книгой работали

Примечания