Линда Сауле

Водомерка

памяти мамы

© Сауле Л., текст, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Автор благодарит школу писательского и сценарного мастерства BAND за поддержку и вдохновение.

От автора

История, изложенная в этой книге, основана на реальных фактах. Питер Бергманн – человек, на самом деле найденный 16 июня 2009 года на пляже Россес-Пойнт (Ирландия). До сих пор не известно ни его настоящее имя, ни происхождение, ни род деятельности. На сегодня расследование так и не приблизилось к разгадке.

Несмотря на то, что за основу взята подлинная история, многие описанные в книге события вымышлены либо изменены – из этических соображений и для создания целостной художественной картины. Все совпадения с реальными людьми случайны.

Часть 1

…И водомеркой по течению

Его разум скользит в тишине…

Уильям Батлер Йейтс. Водомерка[1]

Пролог

– Мой отец был неопытным рыбаком. Я прожила в этой уверенности все свои детские годы. Это ощущение не могло поколебать ни его мастерское обращение с легкомоторкой, ни рыбацкие хитрости, когда он, например, жевал слепых рачков живьем и сплевывал в воду, чтобы привлечь крупную рыбу. Ни то, как он подвешивал свинцовые дробинки для огрузки удочки или раздвигал зевником хищную пасть, чтобы достать крючок.

Очевидно, отец знал свое дело. Но когда он возвращался домой с ведрами, полными рыбы, то не мог назвать ни одну из них. Он называл ее «большим уловом» или «неудачным уловом». Рыбой с красным хребтом или серебристыми боками. Это была либо хвостатая рыба, либо горбатая, мелкая или крупная. Отец приносил в дом ведра, пахнущие водорослями и крилем, и вываливал добычу в глубокую раковину. Спроси его в тот момент, чем он будет ужинать, он бы рассмеялся и пошел к холодильнику за бутылкой пива.

Именно из-за отцовского невежества мне пришлось узнать, чем отличается зубан от сибаса, летучая рыба от форели. Я могла с закрытыми глазами узнать навагу по ударам хвоста о жестяное дно, а минтая – по запаху. Перед тем как мы садились за стол, отец всегда с озорцой смотрел в мою сторону и просил назвать экземпляр, поджаренный с обеих сторон. И я редко ошибалась.

Спустя годы я поняла, что папа подыгрывал мне. Разумеется, он не был неопытным рыбаком. Наоборот, он не только знал все виды рыб, но где и в какое время года эти виды обитали. Он «заказывал» у океана свой улов и, отходя от берега, почти наверняка знал, с чем вернется. Он, просто прикидываясь простачком, заставлял меня ощущать превосходство дочери над родителем – уж не знаю, по какой причине. Возможно, так он тешил мое самолюбие, а может, просто забавлялся этой игрой. Так или иначе, он поддерживал огонь моего интереса, хотел, чтобы я бежала встречать его у порога и заглядывала в глаза, уверенная, что он и впрямь не способен отличить сельдь от лаврака.

– В каком возрасте вы поняли, что отец подыгрывает вам?

– Я думаю, это случилось после его смерти, наверное, два или три года спустя. Мне было пятнадцать.

– Что дало вам это открытие?

– Само по себе ничего. Но с момента его смерти что-то изменилось. Мы не перестали есть рыбу, нет. Но рыба стала другой. Она стала просто… рыбой. Теперь не нужно было угадывать ее название, мне не перед кем стало блистать своими знаниями, мать больше не удивлялась тому, как много я помню. Думаю, я поняла, что не только рыба стала обыкновенной. Но и я. Я сама стала обыкновенной.

– Значит, отец, его присутствие дарило вам ощущение значимости?

– Не знаю, возможно. Говорят, если у вас было счастливое детство, значит, вы просто были невнимательным ребенком.

– Вы ощущаете его присутствие сейчас, во взрослом возрасте?

– Я не слышу его голос в голове, если вы об этом. Он не приходит ко мне во сне. Нет. Почти никогда.

– Психология не так проста, на самом деле травма может оказаться гораздо глубже, чем кажется.

– В таком случае я в какой-то степени знала бы об этом. Но я уверенно могу сказать вам и себе: как бы мне ни хотелось считать иначе, мой отец исчез однажды и навсегда. Океан смыл его не только с лица земли, но и из моего сердца.

I

– С вами Сьюзан Уолш, и в эфире радиостанции «Слайго-гоу» – «Истории, которые интересно слушать». Погода в Слайго и прилегающих областях сегодня была спокойной, благодарим за это небо Ирландии и благословляем всех моряков, кто сейчас в море и тоже слушает нашу волну.

Как всегда, мы говорим обо всем, что радует или беспокоит наших жителей, обо всем, что вы хотите мне поведать, обсудить. Сегодня с вами с десяти вечера до двух ночи я, Сьюзан Уолш, и мой технический продюсер Даг. Настраивайтесь на долгое общение, запасайтесь кофе и маффинами, если вы в дороге, и бокалом вина, если дома на диване. Я знаю, что вы любите не только слушать, но и говорить. Что ж, на этой волне найдется вдоволь и того и другого, ведь мы готовы стерпеть все, кроме вашего равнодушия!

Поэтому звоните, если хотите знать, какие таблетки лучше помогают от головной боли. Звоните, если хотите обсудить подробности третьего сезона «Тюдоров» или рассказать о любопытной книге, которую прочитали. Я с нетерпением жду историй, которые вы жаждете поведать в прямом эфире! Я знаю, их у вас много.

Сегодня ночью, как всегда, будет много хорошей музыки: как старой доброй классики, так и новых хитов. Кроме того, вы получите советы от спасателя Кадана Уиллоу о том, как вести себя на воде во время прилива. Впереди вас ждут истории, которые интересно слушать…

В эфире радиостанции заиграла бодрая музыка, и Сьюзан потянула руку за распечатанными на принтере листами, которые оставил ей Даг. Сводка погоды выглядела тревожно. Говорят, шторм может не обойти стороной Слайго, а задержаться в городе и наделать бед. Но в таком случае аварийные службы перекрыли бы дороги и заставили всех сидеть по домам. Однако она спокойно добралась до работы, улицы свободны. Не стоит беспокоиться.

Чуть больше трех с половиной минут до окончания музыкальной заставки – глянула она на монитор компьютера, крупные цифры бежали в обратном отсчете, отмеряя секунды до выхода в эфир. Даг восседал на своем посту – по ту сторону стеклянной будки, уставившись в очередной кроссворд. Тем лучше – можно немного повитать в облаках под звуки музыки.

Сьюзан чувствовала необычайный подъем. Она и не думала, что школьные отметки могут так влиять на эмоциональное состояние. Это ведь даже не ее достижение, а заслуга Киллиана, и он должен испытывать гордость за то, что сумел исправиться. Так говорил ее психолог: не примерять на себя ни чужие тревоги, ни поводы для радости. Но разве Киллиан ей чужой только из-за того, что не она родила его?

Она заметила, что улыбается сама себе, только когда Даг принялся махать ей рукой. На узком лице застыло выражение человека, который узнал новость раньше, чем ведущая. Он выразительно кивнул ей через стекло, чтобы она обратила внимание на что-то, что он послал ей на экране.

Сьюзан надеялась, что эта новость будет интересной и позволит занять хотя бы пару часов звонками в прямом эфире. Она уставилась на экран и, прочитав текст, замерла. Впилась в него глазами и вновь перечитала. На лице появилась растерянность, и она в беспомощности вскинула глаза на Дага. В ответ технический продюсер пожал плечами.

Громкий писк датчика вывел ее из ступора. Пятнадцать секунд до эфира. Она была готова придушить Дага за то, что он не дал ей даже минуты обдумать прочитанное, как-то подготовиться, выбрать правильный тон. Но делать нечего, и Сьюзан потрясла головой с белесыми, легкими как пух кудряшками. Десять секунд. Во рту больно от горечи. Но виноват ли в этом кофе? Она так хотела поделиться своим хорошим настроением с жителями Слайго. Теперь этому не бывать. Такая новость надолго выбьет всех из колеи. Пять секунд. Еще ничего не ясно, может, все еще наладится. Правой рукой плавно опустила до минимума фейдер на пульте, убирая заставку. Мягкий голос, как теплое молоко, полился в эфир.

– Привет, Слайго. С вами снова Сьюзан Уолш, и я готова поделиться новостями на сегодняшний вечер. Шторм Сизиф, который ожидался в Слайго завтра ночью, неожиданно изменил направление и разыгрался в открытом океане. Некоторые рыболовецкие суда и частные шхуны, вышедшие в море этим утром, были вынуждены экстренно вернуться домой. Однако судьба рыболовецкого судна «Лоб Ангела», вышедшего из бухты Россес-Пойнт с девятью рыбаками на борту, до сих пор неизвестна. Оно не вернулось в порт и не подает никаких сигналов, в том числе сигнала бедствия. Наземные службы делают все возможное, чтобы наладить связь, но имеется опасение, что судно могло быть застигнуто непогодой, разыгравшейся раньше предсказанного времени. На данный момент нет никаких новостей ни о состоянии судна, ни о причинах проблем со связью. На поиски отправлены вертолеты и два спасательных катера, – Сьюзан сглотнула и вытерла капли пота, невесть откуда взявшиеся на ее лбу. – Я уверена, – продолжила она, – что все объясняется лишь плохим сигналом или технической неисправностью радаров. Такое уже случалось раньше, и я призываю жителей Слайго и всех, чьи близкие находятся сейчас в море, не волноваться раньше времени.

Даг включил музыкальный джингл, а Сьюзан откинулась на спинку кресла и выдохнула. Теперь, когда она произнесла это, новость обрела форму. Возможно, для кого-то именно ее голос стал вестником беды. Она знала, что кто-то сделал звук громче, а кто-то ахнул и присел на стул, услышав ее слова. Сьюзан была уверена, во многих сердцах эта новость откликнулась слишком остро. Она услышала, как Даг вошел в стеклянную будку для эфиров и молча положил руку ей на плечо. Он мог позволить себе поддержать ее. Он никого не потерял в море. Атлантический океан для него – лишь большой холодильник, который не устает давать рыбу. Она тоже хотела бы так любить океан.

II

Сьюзан с трудом дотянула смену. Часы показывали два часа ночи, когда она, бледная от усталости, наконец встала из-за микрофона. Даг держался едва ли лучше нее, правда, беспокоила его только бессонница.

Попрощавшись с напарником, Сьюзан вышла из студии и остановилась у дверей. Ночь стояла тихая и тревожная. Напоенный озоном воздух искрил миллиардами соленых брызг, распыленными над темным Слайго. Стоило Сьюзан открыть рот, как в нем стало солено. Густой туман опустился на город, О’Коннелл-стрит, на которой находилась радиостанция, теперь казалась меньше и уютнее. В это мгновение город как никогда напоминал о средневековых временах, из которых, камень за камнем, сложил свою историю. Вероятно, и сотни лет назад такой же густой туман, приходивший с океана, опускался на улицы, оседая на мостовые, смягчая очертания каменных фронтонов и приглушая все звуки.

Сьюзан прислушалась к ватной тишине. Похоже, шторм так и не дошел до Слайго и отправился на запад побережья, чтобы ударить по Голуэю. Сьюзан надеялась, что там готовы к нежеланной встрече, хотя предугадать направление стихии бывает сложно. Наверняка сейчас во всех прибрежных городах объявлен оранжевый уровень. Сидят и ждут, кого разбушевавшийся циклон выберет на этот раз.

Она почувствовала, что сон, опутывавший ее последние два часа, вдруг куда-то исчез. Голова была ясной. Домой ехать не хотелось. Возможно, в эти минуты посреди бушующего океана ждут спасения девять моряков. Возможно, именно сейчас они взывают к Богу или шепчут имена тех, кого любят, в надежде вновь увидеть своих родных. Она знала, что не сможет уснуть сегодня, и, заведя машину, уверенно выехала со стоянки.

Сьюзан обрадовалась, увидев сквозь клочья тумана круглосуточный Costa Coffee. Благослови бог ночные кофейни и их сотрудников, которые не снимают фартуки в такое время и непогоду. Людей, которые готовы улыбнуться даже в самый темный час. Ей захотелось поскорее ощутить в руке горячий стаканчик с кофе. Он придаст ей сил, пока она будет… Что изменится, когда она окажется там, на побережье? Ну проведет она пару часов на берегу, вглядываясь в горизонт, неужели это поможет родственникам пропавших моряков не пасть духом или кораблю благополучно вернуться в бухту? Да, так она и думала. Если не верить в это, то лучше вообще не жить на берегу. У океана нужно вымаливать тех, кого любишь, – это знает каждый прибрежный житель.

Подъезд к терминалу заказа был пуст, больше никому не хотелось разбавить эту промозглую ночь ароматом кофе. В динамик ей ответил бодрый мужской голос, который поинтересовался, не желает ли она сэндвич с тунцом к капучино. Сьюзан согласилась. У окошка выдачи она уловила легкий намек на разочарование, промелькнувший в глазах продавца. Что ж, такова реальность – у тебя божественный голос, а лицо… «Лицо, созданное для радио», – говорил Даг о ее внешности. Тем не менее она одарила молодого парня самой приятной улыбкой, на которую только была способна посреди ночи, и выехала на трассу.

Дорога пряталась в тумане, и Сьюзан почти сразу сбавила скорость до десяти километров в час. Путь был привычным и проходил по живописным долинам и холмистым взгорьям, на которые сейчас не было и намека. Сьюзан, привыкшая видеть дорогу залитой лучами солнца, не узнавала местность. То и дело в хлопьях тумана появлялись каменные ограды частных домов или дорожный знак с указателем поворота, плотно растущий кустарник или убегающий в пустоту газон с серой ночной травой.

На повороте ее едва не занесло на скользком асфальте, и она резко остановила машину. Надо выключить музыку, она слишком отвлекает. Сьюзан огляделась, стараясь различить хоть что-то в плотном облаке, окружавшем машину, и сориентироваться, не свернула ли она ненароком на другую дорогу. Справа она увидела небольшую деревянную табличку, вбитую в землю. «Надо же, – поразилась Сьюзан. – Не узнала Клуб морских видов спорта, где проработала целых пять лет! А куда они дели флагшток с флагом и эмблемой? Ах, вон, белый столб на месте, только убегает он прямо в зернистую пустоту. Чертов туман, ничего не разглядеть, город стал словно чужой».

Она снова вывернула на дорогу. Придется двигаться осторожно, благо до пляжа всего каких-то семь километров. Но почему-то они кажутся ей бесконечными.

В свете фар мелькнул дорожный знак «Россес-Пойнт», и Сьюзан сбавила скорость, въезжая в поселок, расположенный на ровном плато, идущем под углом к океанскому берегу. Цветные домики, тянувшиеся вдоль променада, так радовали глаз при свете дня, но сейчас казались темными и заброшенными. До ее ноздрей донесся запах водорослей и рыбы, а еще смолы и свежей травы. Россес-Пойнт – одно из любимых мест отдыха жителей Слайго. Большого города – в сравнении с этой деревушкой в одну тысячу жителей.

Сьюзан припарковала машину на площадке, откуда дальше можно было идти только пешком. Но осталась стоять подле машины. Взяла кофе и принялась жевать сэндвич, вглядываясь в рыхлый от непогоды горизонт. Обычно она ориентировалась по фигуре статуи «Ждущей на берегу», но из-за тумана все приметы видоизменились, поменяли расположение. Она могла только слышать океан, представлять его – капли олова, сверкающие на черном бархате, где берег – лишь огранка. Графитовый росчерк неба и изогнутый подковой берег, едва читаемый, чуть видимый.

Она подошла к краю площадки и, прищурившись, увидела, как сквозь туман, запутавшийся в редких кустарниках на верхушках песчаных дюн, прорезались черные водные всполохи в неясном лунном свете. Глухие волны выплескивались толчками – как лишняя вода из кипящего чана. Сьюзан прислушалась, улавливая тихую песнь: это песчинки трутся друг о друга, превращаясь в тончайший, почти драгоценный намол. Пустой, первобытный пляж. Ни шороха, ни движения, лишь он и она.

Когда-то она могла часами бродить по берегу, разглядывая босые ступни, испытывая невероятное чувство – будто ходила по воде и не тонула. Во время большого отлива вода должна покидать берег, но по сути она лишь опускается, оставляя жемчужные гребни на дне и круги зеркальных луж, широких, словно озера. Наступаешь на такую, и стопа мягко уходит в песок. И тогда чувствуешь, как ее обнимает вода, та, что осталась внизу. Та, что не причинит тебе вреда.

Несчастные рыбаки, отправившиеся в море в недобрый час, не заслуживают злой участи. И она будет стоять здесь столько, сколько нужно для того, чтобы успеть прошептать простые слова, идущие прямо от сердца. К тем, кто борется за свою жизнь. К тем, кому сейчас страшно.

* * *

Сьюзан проснулась от стука. Ей пришлось потрясти головой, чтобы разогнать тяжелый воздух, скопившийся от ее дыхания за ночь в машине.

Со стороны водителя за стеклом стоял мужчина. На фоне синего неба Сьюзан разглядела полицейскую форму Гарда Шихана[2]. На секунду ей показалось, что перед ней стоит манекен с застывшим на лице настороженным выражением. Девушка с усилием поморгала и, щурясь от слепящего солнца, нажала кнопку. Стекло старенькой «мазды» со скрипом поехало вниз, давая возможность собраться с мыслями.

Она что, отключилась в машине? Такого с ней еще не случалось, даже после двух ночных смен она находила в себе силы доехать до дома, раздеться, лечь в постель. В салон машины ворвался морской воздух, а с ним – строгий голос полисмена:

– Доброе утро, мэм! Отгоните машину с этого места, нам нужно его оцепить.

– Что случилось? – Сьюзан, окончательно проснувшись, принялась озираться. Взгляд упал на пляж Россес-Пойнт, раскинувшийся ниже парковки. Внизу было не по-утреннему людно и суетно. Солнце стояло высоко, а под ним развернулись два плаката синевы: небо и океан, скрепленные дымкой. Все, что осталось от вчерашнего туманного варева.

– Сюда вот-вот прибудут криминалисты, и нам необходимо расчистить территорию для сбора возможных улик. Кроме того, мы хотели бы опросить свидетелей, – он выразительно посмотрел на нее.

– Боюсь, я не смогу вам помочь, – покачала она головой. – Мне самой нужен свидетель, который расскажет, как я могла заснуть в машине в семи километрах от дома.

Полицейский позволил себе дежурную улыбку и, не спуская со Сьюзан глаз, попросил назвать свое имя.

– Сьюзан Уолш, – отрапортовала девушка, тушуясь под пристальным взглядом. – Я ведущая на радиостанции «Слайго-гоу», – чуть помедлив, добавила она. – И мне, очевидно, уже пора домой.

– Понимаю. Но не так скоро. Прошу отогнать машину на другую стоянку, вон туда, ниже этой тропы.

– Но что произошло? Это моряки, их нашли? – Реальность постепенно возвращалась к Сьюзан, хотя голова теперь начала пульсировать, словно огромный сердечный клапан был встроен в самое ее основание.

Вместо ответа полицейский махнул рукой в сторону пологого склона, где стройными рядами стояли яркие постройки:

– Ждите там, я пришлю к вам сержанта.

Сьюзан кивнула и тряхнула головой. Окружающий мир полностью вступил в свои права, и запоздалая волна тревоги обдала лицо. Девушка потянулась за стаканчиком с кофе и сделала глоток потерявшего всякий вкус напитка. Вслед за этим пришло нестерпимое желание почистить зубы после вчерашнего сэндвича с тунцом. Прямо здесь и сейчас захотелось густо намазать щетку пастой и вонзиться в нее зубами. А потом долго тереть, ощущая, как мятная прохлада снимает напряжение, а дыхание становится чистым и спокойным. Ей пришлось отогнать эту приятную мысль. Зубные принадлежности сейчас дома, до них не добраться. Ей нужно побыстрее закончить дела с полицией и возвращаться. Киллиан наверняка в недоумении, почему она не ночевала дома, и уже придумал парочку сценариев в духе подростковых ужастиков. Она проверила телефон и чертыхнулась: он, разрядившись окончательно, отключился.

Сьюзан завела машину и дала задний ход, чтобы развернуться на гравийной площадке. Ей открылся пляж Россес-Пойнт, до этого частично скрытый зарослями. Залитый солнцем полукруг песка напоминал дольку дыни, на которую налетела мошкара. Все пространство заполонили одетые в форму люди. Непривычное оживление. Большая приливная волна уже ушла. Теперь берег был словно вывернут наизнанку, неряшливый и видоизмененный, с разбросанными тут и там сучьями и камнями. Удивительно, как океан снова и снова расчерчивает пляж, каждую ночь будто стирая набросок, готовя почву для чистовой работы.

Она заметила двоих мужчин с фотоаппаратами и рядом с ними часть полицейского ограждения – ярко-желтая лента колыхалась на ветру. Но что она скрывала, Сьюзан, как ни старалась, не смогла разглядеть. Она не стала закрывать окно, чтобы океанский бриз освежил ее после горячечного сна, выкрутила руль и проехала на полсотни метров вниз, на площадку возле огороженного невысоким заборчиком кемпинга.

Как оказалось, там ее уже ждали. Крепко сложенный, среднего роста мужчина в форме и фуражке приветливо улыбнулся, сразу расположив к себе. Ему явно было некомфортно под палящим солнцем, лицо раскраснелось, и он часто моргал, отчего вид у него был слегка рассеянный.

– Ирвин Дэли, сержант полиции Слайго, – сказал он и протянул руку. – Могу я узнать ваше имя, мэм?

Сьюзан представилась и ответила на крепкое рукопожатие, ощутив приятный запах мужского одеколона. От этого свежего аромата ей еще больше захотелось очутиться в собственной ванной и привести себя в порядок. Она удрученно вздохнула, наблюдая, как полицейский устраивается на камне таким образом, чтобы Сьюзан было удобно присесть рядом.

Сержант Дэли достал ручку и блокнот для заметок из внутреннего кармана пиджака и принялся выводить ее имя с прилежностью лучшего ученика в классе.

– Мне сказали, что вы провели ночь на парковке в машине. Все верно, мэм?

– Все так, – пожала плечами Сьюзан, понимая, как нелепо прозвучат ее объяснения. – У меня был ночной эфир на радиостанции в Слайго. Он длился до двух ночи, а потом я не захотела ехать домой… Видимо, усталость взяла свое.

– Могу я узнать, что привело вас в Россес-Пойнт? У вас здесь родственники?

– Вообще-то я выросла здесь, мы жили тут всей семьей много лет назад. Потом я переехала с матерью в Слайго.

– Ясно.

– А вчера… Мне захотелось побыть у воды. Новость о пропавших моряках сильно растревожила меня, и мне захотелось как-то поддержать их… – она запнулась.

– О, я благодарю за ваше сочувствие, мэм, это очень достойный поступок.

– Спасибо, – кивнула Сьюзан. – Могу ли я узнать, что произошло? Тот полицейский, он не объяснил мне… Это моряки?

– Нет, новостей о них пока нет.

– Но тогда…

Сержант потер переносицу и часто поморгал:

– Сегодня утром на пляже было обнаружено тело мужчины. В данный момент мы пытаемся идентифицировать, кому оно принадлежало.

– Ох, – вырвалось у Сьюзан. – Уже известно, что с ним случилось?

– Пока нет. Вероятнее всего, утопление. В Слайго-Бэй опасные волны, и оставаться на пляже после полуночи, когда приходит большая волна, смерти подобно. Если бедняга заснул, то все произошло очень быстро. Но, разумеется, это не официальное заявление, – спохватился полицейский.

– То есть этот человек, мужчина… Он был на пляже ночью, лежал все это время? – Сьюзан поежилась.

– Вы были на пляже, мэм?

– Нет, только на площадке. Мне кажется, я приехала около трех часов ночи. Вчера был сильный туман. Я с трудом добралась сюда и по этой же причине осталась в машине. Ждала, что погода наладится, но этого так и не произошло.

– Да, местные жители тоже подтвердили это. Туман спустился в районе одиннадцати вечера и рассеялся только к пяти утра.

– Вероятно. Я не смотрела на часы.

– Вы кого-то видели?

– Конечно нет. Туман был очень густой. Поверьте, если бы я знала, что кому-то неподалеку требуется помощь, я бы вызвала подмогу!

– Не сомневаюсь в этом! Все дело в том, что вы могли ненароком видеть или слышать что-то, чему не придали значения тогда, однако это может оказаться важным для расследования.

– Мне кажется, я слышала какие-то голоса со стороны поля для гольфа, но из-за тумана все звуки были приглушены, поэтому я не уверена. Как его обнаружили?

– Местный житель гулял с собакой, он и увидел мужчину, лежащего на песке. Он подумал, что ему еще можно помочь, и вызвал «скорую», но было слишком поздно.

– Мне жаль, что так произошло, – только и смогла сказать Сьюзан.

– Не принимайте близко к сердцу, такие вещи случаются гораздо чаще, чем принято думать, – он ободряюще похлопал ее по плечу, но тут же смутился и убрал руку. – Я записал все, что вы сказали, но это только предварительная беседа. Боюсь, нам придется потревожить вас снова.

– Разумеется, – с готовностью кивнула Сьюзан и продиктовала адрес, номер сотового и рабочего телефона. – Если я не отвечу на сотовый, значит, веду радиошоу. А так – звоните в любое время.

– Ну в эфир я звонить, пожалуй, не стану, – улыбнулся сержант. – Мой голос не так приятен, как ваш. Я из тех, кто предпочитает слушать, а не говорить.

– В этом мы похожи, – улыбнулась в ответ Сьюзан. – Если не любишь слушать, то на радио тебе делать нечего. Людям нужна радиотерапия, как я ее называю. Она дает ощущение сопричастности, единения с большой аудиторией и в то же время уединенности кабинета психолога.

– Наверное, это странное ощущение, когда говоришь наедине с собой и в то же время понимаешь, что тебя слышат тысячи людей!

– Ну так и работает прямой радиоэфир, – хмыкнула Сьюзан.

– Погодите-ка. Мне только что пришла в голову идея. А что, если вы сделаете объявление? Расскажете вашим слушателям о том, что произошло на пляже, и поможете установить личность погибшего? Полагаю, у вашей станции большая аудитория?

– Все графство. Почему бы и нет? Буду рада помочь. Но разве полиция не справится с этим делом?

– Дело в том, что при погибшем не обнаружено никаких документов. А без имени жертвы поиск родственников займет какое-то время. Сами понимаете, любое промедление в подобных случаях нам не на руку. Разумеется, мы расклеим листовки с фотороботом, но по опыту скажу, в таких делах лучше задействовать все каналы. Родственники погибшего должны узнать о несчастье как можно скорее.

– Конечно, я понимаю.

– Что ж, на этом пока все, я записал ваши показания, будьте добры, поставьте подпись вот здесь, – он протянул ей потрепанный блокнот. – И прежде чем вы уедете… – он помедлил. – Я подумал, что после бессонной ночи вам наверняка захочется освежиться. У меня в бардачке одноразовый набор и бутылка воды. Вы можете воспользоваться ими.

– О, спасибо, это лишнее, – смутилась Сьюзан и рефлекторно прикрыла рот рукой. Но Ирвин Дэли уже крепко взял ее за запястье и повел за собой. Сьюзан ничего не оставалось, кроме как последовать за ним.

III

Домой она вернулась к полудню. Тело нещадно саднило, голова разболелась сильнее. Вдобавок, уже заходя в дом, она вспомнила, что не заехала в магазин за продуктами, а значит Киллиан, когда придет из школы, снова будет жевать одни бутерброды. Но Сьюзан обреченно махнула рукой – не было сил думать о пустом холодильнике. Перед глазами стояла другая картинка: пустынный утренний пляж и огороженное тело. Кем был этот человек?

Полицейский сказал, что, вероятнее всего, это утопленник. Она тоже склонялась к этой версии. Воды Атлантики не спокойное озерцо. Океан забирает жизни с легкостью, невообразимой для человека.

Подумав о приливе, она ощутила смутное беспокойство. Что-то связанное с водой не давало ей покоя. Сьюзан была уставшей, плохо видела из-за тумана, но вода и странные точки волн, так непохожие на обычный прилив, – все это тревожило ее. Могла ли такая волна вынести тело на берег, если этот мужчина заплыл слишком далеко? И тут же ответила себе – вполне, если потом она набрала силу.

Возможно, этим мужчиной был местный житель, у которого проблемы с сердцем. Быть может, он прогуливался вдоль кромки берега и, почувствовав себя плохо, упал. Но тогда она могла бы спасти его. Если бы не проклятый туман, они бы увидели друг друга. Он взмахнул бы рукой, она подошла и вызвала бы помощь. А что, если это не естественная смерть? Что, если преступники лишили его жизни за минуту до того, как она приехала, а услышав ее, бросились бежать?

А может, его привезли в багажнике и выбросили с наката в надежде на то, что приливная волна унесет тело. Вполне вероятно. После каждой большой волны берег практически рисуется заново. Неизменным остается только форма подковы, но вот расположение подводных камней, песчаных дюн – всегда новое.

Что, если неизвестные припарковали свой автомобиль рядом с ее и смотрели, как она спала, подставив лицо лунному свету. Кто знает, возможно, лишь крепкий сон спас ее от смерти. Свидетелей редко оставляют в живых. При этой мысли она ощутила, как дрожь взбегает по затылку.

Внезапный стук упавшего предмета отвлек ее от невеселых размышлений, и она дернула головой, прислушиваясь. Шум шел сверху. Она глянула на часы. Половина первого. Киллиан не может быть дома так рано. Но звук шел из его комнаты на втором этаже. Ноздри ее уловили запах, который она не заметила сразу, как вошла. Пахнет сигаретами. Сын опять прогулял школу! Сейчас, когда все только стало налаживаться. И вдобавок снова курит!

Нет, она не пойдет наверх учинять допрос. Она не хочет выступать в роли сварливой матери. Она хочет быть его другом. А друзья не предъявляют претензии, они учатся понимать и делают это при любой возможности. Самовнушение подействовало. Усилием воли она приняла решение не подниматься наверх, вместо этого налила себе крепкий чай и уселась в гостиной.

Она не могла понять, чего избегает больше – момента, когда ей придется включить телевизор и, возможно, услышать трагические новости, или очередного неприятного разговора с бунтующим подростком. Сьюзан нажала на кнопку, и, как она и опасалась, на экране возникли кадры с места крушения корабля. Белые обломки, словно осколки разбитой посуды. Крах чьей-то семьи, безоблачной жизни. Начало фатальной череды сожалений, горьких воспоминаний о том, чего уже не вернуть.

Она не могла сдержать слез, слушая имена мужчин, погибших в борьбе с ненастьем. Шторм «Сизиф» – прекрасный и беспощадный монстр, распахнувший свою пасть и поглотивший девять невинных жизней в открытом океане. Камера равнодушно фиксировала, как люди, знавшие погибших, делились последними воспоминаниями. «Вечером мы выпили пинту в пабе, вспоминали школьные годы…» «Поверить не могу, что его больше нет…» «Он позвонил мне утром с лодки, спросил, что поймать на ужин».

Она выключила телевизор, не в силах больше смотреть на это. Она и забыла, что хотела поговорить с сыном, пока не услышала звуки шагов на лестнице. Ей показалось, что спускаются двое. Девичья фигурка мелькнула так быстро, что Сьюзан успела разглядеть лишь светлую джинсовую курточку да стянутый на затылке хвостик. А следом фигура ее сына. Быстрое прощание и щелчок замка входной двери.

– Киллиан? – окрикнула она.

Приемный сын вошел в комнату и прислонился к дверному косяку.

– Привет, Сьюз.

Опять это дурацкое имечко. Сколько раз она просила не называть себя так. Всклокоченная пшеничная шевелюра, голубые глаза с лисьим прищуром, помятая рубашка в яркую клетку. Вряд ли он вообще выбирался сегодня из постели.

– Почему ты не в школе?

– Потому.

– Киллиан.

– Что? Я не нашел спортивную форму, – взвился он. – Куда ты ее засунула? Я звонил тебе все утро.

– Ты звонил, чтобы спросить о форме?

– Ну да.

– И только? Тебе не хочется знать, где я была всю ночь?

– А ты что, хочешь мне рассказать? – гоготнул подросток, и щеки Сьюзан вспыхнули.

– Твоя форма в сушильной машине, как и всегда. Только не говори, что ты не догадался заглянуть туда, не поверю. Кто эта девушка?

– Моя подруга.

– Это я понимаю. Как ее зовут и почему она не на занятиях? Ее родители вообще в курсе, что она провела все утро в твоей комнате? Или… о нет, она что, ночевала здесь?

– Слишком много вопросов, – закатил он глаза. – Ее зовут Софи, хотя я и не должен тебе ничего объяснять.

– Еще как должен, – категорично заявила она и, тут же вспомнив собственные установки, примирительно добавила: – Иди, сядь сюда.

Сын нехотя послушался.

– Ты уже слышал про рыбаков? – она погладила его по напряженному плечу.

– Да.

– Не хочешь поговорить об этом? Люди погибли…

Он помотал головой, давая понять, что не намерен вести беседу.

– Хочу тебе кое-что рассказать, – глубоко вздохнув, сказала Сьюзан. – Сегодня ночью я была в Россес-Пойнт. Там нашли мертвого мужчину.

– Да ну! Где? – он заинтересованно развернулся к ней.

– На пляже. Когда мы были там в последний раз, год назад? Тогда ты не был таким колючим, как сейчас. Этой ночью был сильный туман, и я захотела побыть на берегу, – она сознательно опустила подробности своего сентиментального порыва. – Заснула в машине, а утром меня разбудили полицейские, чтобы допросить. Они думали, что я могу знать, кем был тот человек.

– А ты не знаешь?

– Откуда? Я просто случайно оказалась там. В тот момент у меня возникло странное ощущение. Знаешь, по утрам, когда еще не до конца проснулся, бывает такое, что ты не вполне понимаешь, где находишься. Время будто сжимается и откатывается до момента, которого ты ждешь.

– Не понял, – фыркнул подросток.

– Когда полицейский меня разбудил… А за окном машины блестел океан в утреннем свете… В какое-то мгновение мне показалось, что они говорят о моем отце. Мне показалось, что они нашли его…

– Ага, спустя столько лет!

– Да, разумеется, это звучит как бред. Но в то самое мгновение его возвращение стало возможным.

Повисла пауза.

– Знаешь, а я видела того мужчину на пляже, – задумчиво проговорила она, оставляя разговор об отце. – Когда я уезжала, то на повороте, оттуда видна вся бухта, остановилась и вышла из машины. Солнце било в глаза так ярко, а океан был просто невообразимо прекрасен. Широченный, таким я его, наверное, никогда не видела. Вдалеке лодочки: белые перья, налипшие на голубое зеркало, – так это выглядело. Из бухты выходили моряки на деревянных лодках и парусниках – влюбленные в море люди отправлялись туда, где жизнь не останавливалась. Гибель моряков никого не напугала.

Я не уверена, зачем это сделала. Что хотела увидеть. Наверное, я преступила закон, не знаю. У меня была с собой фотокамера. С большим зумом. И я открыла объектив и направила его в сторону пляжа. Изображение было нечетким, но все-таки я увидела этого мужчину. Не близко, но достаточно. Его пока не накрыли, видимо, криминалисты снимали для отчета.

Полностью одетый человек на пляже. Он лежал лицом вниз, уткнувшись прямо в песок. Наверное, это поразило меня больше всего. Человек, лежащий лицом вниз, – это зрелище, которое не ожидаешь увидеть рано утром. Я все смотрела и не могла убрать камеру. А люди ходили по песку, мимо этого мертвеца, живые и любознательные, они просто делали свою работу, это было так очевидно. У трупа нет забот, а вот у тех, кто нашел его, заботы только начинаются. И он лежал и своим положением тела как бы говорил: у меня нет никаких шансов. Для меня все кончено. Он словно декламировал смерть. И был категоричен в своем заявлении, если можно так выразиться. Ты понимаешь, что я хочу сказать, Киллиан? – повернулась Сьюзан к сыну. – У того, кто лежит лицом вниз, нет никаких шансов вернуться к жизни.

IV

– Добро пожаловать на волну «Слайго-гоу»! С вами Сьюзан Уолш и «Истории, которые интересно слушать».

Мне не хочется начинать наш вечер с плохих новостей – достаточно тех, что мы получили совсем недавно. Гибель девятерых моряков надолго оставит глубокий след в наших сердцах. Я вновь приношу свои соболезнования родственникам и близким погибших рыбаков и надеюсь, что подобная трагедия больше никогда никого из нас не коснется.

Однако есть еще одно дело, требующее всеобщего внимания.

Заранее прошу прощения за информацию, которую я собираюсь озвучить, но мой долг – быть честной с вами и делиться не только хорошими, но и плохими новостями. Впрочем, из этого и состоит наша жизнь.

Мы получили официальный запрос из полицейского управления Слайго, в котором сержант Ирвин Дэли – ответственное лицо, назначенное по этому расследованию, просил огласить информацию в прямом эфире. Четыре дня назад на побережье Россес-Пойнт, что в семи километрах от Слайго, было найдено тело пожилого мужчины. На вид ему около шестидесяти пяти лет. Он был одет в черные брюки, темно-серую рубашку и черные ботинки. А еще он носил кожаную куртку, также черного цвета.

Свидетель происшествия заметил очертания фигуры – казалось, что человек просто спит. Однако когда он подошел ближе, чтобы проверить, то понял, что ошибся. Очевидец тут же вызвал спасательную службу, которая приехала на место вместе с полицейскими. Они были вынуждены констатировать смерть, по предварительным данным мужчина скончался от утопления.

Примерный возраст – шестьдесят пять лет, голубые глаза, высокий рост, седые волосы. У нас есть имя этого мужчины, он назвал его при заселении в городской отель Слайго. Питер Бергманн. Возможно, вы слышали его или знакомы с этим человеком. Свяжитесь с нами, если это так.

Я благодарю свидетеля происшествия за его неравнодушие и молитву, которую он прочитал над телом неизвестного. А также приношу свои соболезнования родственникам погибшего и обращаюсь к своим радиослушателям. Знаю, что нас слушают не только в Слайго, но и в Инишкроне, Иски, Россес-Пойнт и других населенных пунктах графства. Если кто-то из вас владеет информацией по данному инциденту, просьба позвонить в эфир и сообщить все, что вам известно. Если вы вдруг знаете, кто этот мужчина, звоните.

По прошествии четырех суток найденное на пляже тело мужчины еще не опознано, и никто не явился в Отдел Гарда в Слайго для опознания. Я озадачена. Возможно, те, кто имеет отношение к этому делу, просто не знают о происшествии? Если этот мужчина уехал из дома по делам на несколько дней, то родные вряд ли станут беспокоиться так рано. И мне не хочется думать о том, что они испытают, когда увидят расклеенные листовки с фотороботом и узнают в нем кого-то близкого.

Мне кажется это странным. Я тут на секунду задумалась о том, что чаще всего в таких делах все происходит наоборот: пропадает человек, и его ищут, зная, кто он и при каких обстоятельствах пропал. А здесь – у полиции имеется тело, но никто не может его опознать.

Однако я уверена, что это лишь вопрос времени. Мой мозг отказывается верить в то, что пожилой мужчина, кем бы он ни был, останется неопознанным. Этого просто не может быть.

Обещаю держать вас в курсе этой странной истории, но не надейтесь лишь на меня. Вы – наши слушатели – не менее ценный ресурс, а иногда, как показывает опыт, даже гораздо более ценный. Подумайте, что могло привести Питера Бергманна на пляж, в конце концов, он не появился там из ниоткуда! К любой местности ведет дорога. Если мужчина шел пешком или добрался туда на машине или велосипеде, вы или ваши знакомые могли повстречать его в тот день, 12 июля. Делитесь любыми деталями, которые могут пролить свет на личность погибшего, сейчас ваша внимательность нужна нам как никогда.

Да, как я упоминала ранее, полиция пока не раскрывает причин гибели этого человека. По всей видимости, служители закона ждут заключения судмедэксперта, чтобы сделать официальное заявление. Как бы то ни было, я надеюсь, что смерть неизвестного была ненасильственной. Я молю Бога, чтобы она оказалась… мирной… Надеюсь, вы простите мне это замечание. Почему мне хочется так думать? А как иначе. Когда я думаю о пляже Россес-Пойнт, то вижу перед собой золотистый песок, остывающий в лучах уходящего солнца. Слышу шум ветра, несущегося с просторов Атлантического океана. Вижу, как в часы прилива голодная волна проглатывает бухту метр за метром. А утром, еще до рассвета, она уходит, великодушно оставляя берег в распоряжение местных. Таким я помню Россес-Пойнт с детства, и при мысли о нем чувствую благодать и радость. Только лишь поэтому я не могу представить, чтобы для кого-то этот живописный островок умиротворения стал последним пристанищем. Чтобы кто-то лишился жизни на берегу, подарившем так много добрых воспоминаний стольким людям!

Человек, найденный на пляже, – чей-то отец, муж, знакомый или сосед. Он был кому-то дорог, и чье-то сердце сейчас бьется в агонии неизвестности. Все, что я прошу вас сделать, это проявить неравнодушие, как вы всегда умели. Прошу не переставать быть внимательными к окружающим. Раз жизнь свела их с вами, вы несете за них ответственность. Это ваш самый прямой – человеческий долг.

И мой помощник Даг дает мне сигнал о том, что у нас есть звонок от одного из слушателей. Добрый вечер, Бри-да. Откуда ты звонишь?

– Привет, Сьюзан. Я живу в Россес-Пойнт. Мой дом стоит в ста метрах от пляжа, где было найдено тело.

– Мне очень жаль, должно быть, это большое потрясение для тебя! Ты знаешь, кто этот человек?

– О нет, нет! К сожалению, ни я, ни жители деревни не знаем этого мужчину. Я не была на пляже в тот день, так как возила сына в Слайго, к зубному врачу. Но мы видели рисованный фоторобот, что полиция развесила по всей деревне. Нет, мы не узнали этого человека.

– Значит, он никому не показался знакомым… То есть вы уверены, что это не житель Россес-Пойнт?

– В деревне живет не так много человек, Сьюзан. Поверь, мы бы смогли распознать своего, хоть живого, хоть мертвого. Никто из Россес-Пойнт не пропадал. Все наши дома.

– Что ж, если он не из ваших, тогда, возможно, он приезжий? В таком случае географию поиска родственников придется расширить. Получается, он мог прибыть из любого населенного пункта графства.

– Я склоняюсь к мысли, что он приехал из соседнего графства. Может, Мейо или Роскоммон. За столь короткое время его могли еще не хватиться.

– Да, я согласна, это лишь вопрос времени.

– Могу я еще кое-что добавить?

– Да, Брида, конечно, ты все еще в эфире. Мы слушаем тебя.

– Э-э. Тебя не смущает это совпадение?

– О каком совпадении ты говоришь?

– Приют мертвеца. Старое название пляжа Россес-Пойнт. То место, где моряки похоронили кого-то из своей команды.

– Ах да, как я могла забыть! Легенда о капитане Блэк Джеке.

– Да, с тех пор как я услышала о смерти того несчастного, не могу найти себе места, думая о том, что, возможно, здесь все не так просто, как кажется.

– Что ты имеешь в виду?

– Вдруг это какой-то ритуал? Ведь в той старой легенде говорится, что если в полнолуние принести жертву на холме, то сам пират Блэк Джек укажет, где скрыты его сокровища.

– Ох, Брида! Я не верю в привидения, но верю в волю тех, кто злонамеренно стирает границу между живыми и мертвыми. Ты считаешь, что кто-то мог лишить жизни этого человека из корыстных побуждений?

– Почему бы и нет!

– Что ж, это неожиданное предположение и, честно говоря, неприятное. Наверное, я обязана предостеречь слушателей от подобных преждевременных версий и напомнить, что у нас пока нет официального полицейского отчета о происшедшем. А значит, строить домыслы мы должны очень осторожно. Нам не нужны слухи, они лишь собьют с верного пути, отвлекут от правды. А нам нужда именно она. Брида, твое предположение имеет право на существование и даже в какой-то мере выглядит логичным. Однако я глубоко убеждена в том, что это простая случайность. Это лишь место, временами опасное, временами прекрасное. А легенда – что ж, Ирландия полна старинных преданий, мы выросли на них, и они являются частью нашей с вами истории. Также мы, жители прибрежного региона, знаем, насколько может быть опасным Атлантический океан не только в открытой воде, но даже возле берега. Особенно возле берега. Волны накатывают так быстро, что стоит замешкаться – и пучина тебя утянет. Как бы то ни было, я благодарю тебя за неравнодушие, Брида, и обещаю передать твои слова сержанту Дэли.

Жители Россес-Пойнт – прекрасные люди, мы только что могли в этом убедиться на примере одной из звонивших! У меня на сердце легко от того, что никто из жителей этого доброго уголка не пострадал. Однако это не снимает тяжелое бремя с моих плеч, раз уж я волей случая оказалась замешана в этой истории. В день гибели Питера Бергманна я была в Россес-Пойнт, провела ночь в своей машине всего в нескольких десятках метров от места, где произошла трагедия. Но, так же как и полиция, я не знаю, кем был мужчина, найденный утром 13 июля. Мне, как и всем неравнодушным слушателям, на сегодняшний день известно лишь его имя. Я повторю его еще раз для тех, кто совсем недавно подключился к нашей волне. Неизвестного человека, найденного на пляже рано утром, звали Питер Бергманн.

V

Слайго погрузился в скорбь по погибшим морякам Россес-Пойнт. Большой город, словно старший брат, принял на себя часть траура, вывесив на главных улицах похоронные гирлянды и флаги. Даже река, эта главная артерия города, обычно шумная и порывистая, казалось, сделалась тише, плавно и почтительно проходя частые каменистые пороги, уносила с собой печаль. Первые полосы газет, выставленных на штендерах у продуктовых магазинчиков и киосков на Джон-стрит, пестрели броскими заголовками, одни из которых выражали сочувствие, другие же выдвигали версии происшедшего. «Волна-убийца», – выкрикивала The Sligo Post, «Жестокий шторм унес жизни девятерых!» – сокрушалась The Weekender. Девять фотографий смотрели на Сьюзан – улыбчивые бесхитростные лица, трудяги, чей ежедневный подвиг заключался в добыче пропитания для своих семей. Олицетворение достойных жителей Ирландии и новые жертвы богатой мореплавательной истории страны.

Проходя мимо городской ратуши, Сьюзан заметила приспущенные флаги, и тут же, в двадцати метрах, – горящий огнями паб. Внутри и снаружи люди с бокалами «Гиннесса» и «Килкенни», ожесточенное веселье, так не вязавшееся с трагедией, и в то же время – единственно верный ответ на нее. «Так уж повелось, – думалось Сьюзан, – что смерть в Ирландии – это празднование жизни, нежелание ломаться под гнетом неизбежного». Ирландцам не свойственно замалчивание горя, смирение перед ним. И чем больше трагедия, тем яростнее стук стаканов, чтобы он наверняка долетел до тех, кто преждевременно покинул этот мир.

Сегодня уже никто не читает поэмы над телом усопшего, не устраивает ночные бдения, дабы убедиться, что покойный умер, а не просто отравился, глотнув эля из свинцовой кружки. Сейчас не встретишь тех, кто совершает ритуалы вызова духов, чтобы те сожрали грехи почившего и приняли удар преисподней на себя. Языческие традиции остались в прошлом, но кое-что все же сохранилось с древних времен. Отношение к кончине. Приятие не смерти, но жизни, в которой есть место упокоению. Там, где текут слезы, ирландец улыбается. Он знает, что смерть, наступившая сегодня, – лишь неизбежность, которая коснется и его. Ирландец знает, что умрет. Только завтра, не сегодня. И пока есть возможность восхвалять жизнь, с бокалом, полным пива, или без него, он будет это делать.

Сьюзан протиснулась в двери паба, бурлящего пятничным оживлением, и, с трудом отыскав место, села у окна. На улице почти стемнело, в помещении же сияли яркие огни, и гомон внутри оглушал. Несколько мужчин, а их, как обычно в подобных заведениях, было большинство, бросили заинтересованные взгляды в ее сторону, но, не встретив ответного интереса, вернулись к общению с собутыльниками. Барную стойку не было видно из-за желающих пополнить алкогольные запасы, и Сьюзан смотрела, как, прихватив по две пинты, мужчины отходят к своим столам.

Ей тоже хотелось выпить, но она решила не делать заказ, пока не дождется сержанта Дэли, чтобы не показаться невежливой. Она могла бы взять ему пинту, вот только не знала, какое пиво он предпочитает. Вопрос о том, пьет ли он, даже не стоял – он был ирландцем, а за всю свою жизнь Сьюзан встречала только одного соотечественника – поборника трезвости: ее собственную мать. Сьюзан ухмыльнулась, вспомнив, что именно из-за своей принципиальности мать с трудом получила должность в мэрии. В городском руководстве не нужны были люди, не знающие толк в стаутах. О чем прикажете говорить с дамочкой, пятничным вечером отправляющейся домой, а не на двухдневную попойку? И только профессиональные качества и настойчивость позволили ей пробиться в окружение мэра и продержаться там без малого двадцать лет. Не выпив при этом ни капли «Гиннесса» или «Харпа»!

Не замечая плавно текущих размышлений, Сьюзан вглядывалась в лица входящих в паб все новых и новых посетителей, стараясь не упустить момент появления Ирвина Дэли. В сотый раз она спрашивала себя: правильно ли поступает, соглашаясь встретиться с ним в неформальной обстановке, будучи всего лишь радиоведущей. В ее обязанности не входили ни сбор инфоповодов, ни общение с новостными источниками. Для всего этого имелась информационная городская служба, исправно направляющая к ним новостные трафики в самые оперативные сроки. Да, сказать по правде, Сьюзан не было нужды встречаться с сержантом. Ни сегодня, ни в любой другой день. Особенно в пятницу вечером, в пабе, особенно за бокалом алкоголя.

Она вдруг осознала, что хоть и общалась несколько минут с сержантом лицом к лицу, но все равно не может полностью воссоздать в уме его облик. Она помнила крепкую, излучающую уверенность фигуру, яркую синеву глаз, правильные черты лица, прямой нос, мягкие губы, готовые к улыбке. Но все это было по отдельности, словно вспорхнувшие в воздух вырезки из газет. А вместе их сложить почему-то не удавалось.

Она старалась смотреть внимательно, но все равно упустила момент, когда Ирвин зашел в паб. Она просто его не узнала, так как он был одет в мягкий пиджак, рубашку и джинсы и не выдавал в себе служителя закона ни походкой, ни манерой держаться. Если не знать, так можно было принять его за школьного учителя или продавца подержанных машин, забежавшего в паб после тяжелого дня. Он увидел ее и принялся проталкиваться сквозь строй посетителей. Не успев сесть за столик и поздороваться, он тут же вскочил и спросил, что Сьюзан хотела бы выпить. Через пять минут Ирвин вернулся с двумя бокалами – крепкий стаут для себя и белое вино для Сьюзан.

Он сел напротив, достал какие-то бумаги из прямоугольной сумки и принялся с усердием раскладывать их на липком столе, совершенно не замечая подогретых алкоголем взглядов мужчин вокруг, которые без стеснения рассматривали их, подозревая свидание. Сьюзан тоже задержала взгляд на Ирвине, с удивлением заметив чуть более излишнюю, чем того требовала обстановка бара, сосредоточенность на бумагах. Она спрятала улыбку, прикоснувшись губами к прохладному бокалу.

– Позвольте поблагодарить за тот набор, что вы предложили мне на пляже, – произнесла Сьюзан, отпив вина. – В тот момент это было действительно необходимо.

– Нет проблем, – улыбнулся он. – Я подумал, что в то утро вам нужно что-то приятное. Не лучшее начало дня – очнуться в сотне метров от найденного тела. – Он посмотрел на нее с таким искренним сочувствием, что Сьюзан стушевалась.

– Да, особенно после ночной смены на радио.

– Интересная, наверное, работа?

– Я не жалуюсь.

– А это правда, что в пятидесятые годы в США все радиостанции отключали на пять минут каждый час?

– Никогда не слышала об этом.

– Тогда не смейтесь. Они хотели уловить инопланетные сигналы. В то время считалось, что антенны способны улавливать послания из космоса. Строить отдельную радиоустановку для этого было не с руки, и они использовали уже существующие станции, веря, что можно получить весточку из космоса.

– Им это удалось? – улыбнулась Сьюзан.

– Ну, раз за соседним столиком не сидит парочка зеленых человечков… – рассмеялся он и оглядел забитый под завязку паб.

«Вот оно! – мелькнуло у Сьюзан в голове, когда она перехватила взгляд сержанта. – Вот как можно определить полицейского – по взгляду. Они видят мир иначе. Я вижу людей, а они – источники информации, потенциальных преступников, людей, которые окажутся в руках правосудия, стоит им преступить закон». Две девицы оглушительно захохотали прямо за стеклянной перегородкой, и Сьюзан поморщилась.

– Простите, я выбрал не лучшее место для разговора. Но поверьте, в участке еще хуже.

– Дело не в этом, я просто редко выхожу в людные места… Знаете, я ведь даже не уверена, должна ли я быть здесь. Я уже дала показания, у полиции ко мне нет вопросов. Спросите, почему я согласилась встретиться с вами, боюсь, я не отвечу.

– Ну, в то, что я лично заинтересовал вас, – он смущенно потер шею, – я поверю с трудом, поэтому смею предположить, что вам просто любопытно.

– Любопытство. Я даже не подумала об этом. Ведь этого вполне достаточно – да, пожалуй, мне просто любопытно. В моей жизни мало необычного.

– Вы не похожи на скучающую домохозяйку, – подмигнул он ей.

– Я слишком тревожна, чтобы скучать, – рассмеялась она. – А скука – это удел спокойных людей.

Звон их бокалов присоединился к общему шуму, и Сьюзан, сделав два глотка белого вина, почувствовала, как в груди становится теплее.

– Что это у вас? – она кивнула на бумаги, разложенные на столе.

– Копии дела Питера Бергманна. Я подумал, будет нелишним немного посвятить вас в детали. У меня к вам остались вопросы. Точнее, даже не к вам, а в общем. У меня есть вопросы к этому делу, – он крякнул. – И не один. Впрочем, сейчас я все объясню.

– Интересно. Можно взглянуть?

– Вы ничего не поймете, это мои заметки и копии полицейских отчетов. Завтра мы сделаем официальное заявление, поэтому я имею право вкратце рассказать уже сейчас то, что вам наверняка пригодится.

– Пригодится для чего?

– Боюсь, вы недооцениваете важность своей личности в контексте данного события. Вы единственный человек, который был в непосредственной близости от места трагедии в ту ночь.

– Да, я знаю, – испуганно воскликнула Сьюзан. – Но я спала! Разве можно быть свидетелем, находясь в забытьи? Я и так последние дни как на иголках, только и думаю о том, что рядом со мной было совершено убийство. Это сводит меня с ума.

– Убийство? – он удивленно посмотрел на нее. – Нет никаких оснований полагать, что это убийство.

– Я сказала вам все, что знала. Я ничего не слышала и не видела, – она помедлила. – Хорошо, признаюсь вам, я подсматривала, когда уезжала. Остановилась на холме и смотрела на тело в объектив. Мужчина лежал лицом вниз. Простите, это настолько потрясло меня, что я не могу забыть такое зрелище. Но это все!

– Понимаю… Да, все верно. – Ирвин словно и не заметил ее смущенного тона. – Тело было найдено лицом вниз. Мужчина был полностью одет. Брюки, подвернутые так, словно человек боялся промочить их. Рубашка, белье, все насквозь мокрое, облепленное песком. Приливная волна накрыла его или вынесла из моря, мы не можем сказать точно до заключения судмедэксперта. Обувь стояла рядом, а на ней – его носки, аккуратно сложенные. С другой стороны – кожаная куртка. Его вещи выглядели очень опрятно.

– Но не его тело.

– Вы правы, – он задумчиво черкнул что-то в блокноте. – Его тело выглядело так, словно оно было… – он помедлил, пытаясь подобрать правильное слово.

– Опрокинуто.

– Пожалуй, это так.

– Но чем? Или кем.

– Возможно, как я уже сказал, приливной волной. Скорее всего, это несчастный случай. Мужчина мог войти в воду, потерять сознание и захлебнуться. Возможно, ему стало плохо. В любом случае мы не склонны строить догадки до финального заключения. Однако то, что нам уже известно из внешнего осмотра, вызывает недоумение.

– Что вы имеете в виду?

– На одежде покойного срезаны все бирки.

– Что вы сказали?

– Да, этикетки, которые обычно пришиты у воротника или сбоку по шву. Бирки, на которых указана компания-производитель. Они не сорваны и не истрепались от времени. Все до одной срезаны ножом или ножницами, очень аккуратно, ровно так, чтобы не повредить одежду, и так, чтобы название производителя нельзя было прочитать.

– И о чем это говорит?

– Это усложняет нашу задачу, так как по одежде мы часто можем определить, где жил человек. В некоторых странах та или иная одежда более популярна у определенных слоев населения. Не мне вам объяснять, что, например, Arnotts чаще выберут люди, ставящие качество и удобство покупки выше остального. Primark из-за низкой стоимости товаров предпочтет домохозяйка, у которой шестеро детей, или студенты, у которых не так много свободных денег. И так далее. Одежда человека говорит о многом. Вот вы, например, предпочитаете неброскую одежду.

– Не люблю привлекать внимания.

– Тем не менее на вашей груди брошь.

– И что это говорит обо мне? – улыбнулась Сьюзан.

– Возможно, вы привыкли ставить преграды между собой и остальными, – сказал он в ответ. – Но о Питере Бергманне мы ничего не можем сказать по его одежде. Не можем узнать, ни какие бренды предпочитал погибший, ни к какому социальному классу относился.

– А его обувь?

– С обувью все ясно – это черные кожаные туфли английского бренда Marks & Spencer. Проблема в том, что данный магазин можно найти в любой стране Евросоюза и практически во всем мире. Нам ничего не дала эта находка.

– Вы не думали, что, возможно, этот человек бездомный? Может, поэтому его никто и не ищет?

– Мы рассматриваем эту версию тоже. Пока она не подтверждается. Одежда довольно поношенна, но она опрятна, даже аккуратна. Пуговицы крепко пришиты, обшлага не затерты, обувь не стоптана и покрыта защитным кремом.

– Возможно, он был туристом… – предположила Сьюзан.

– Кем бы он ни был, он умел следить за своим внешним видом. А то, как сложил носки и куртку, показывает, что для него были важны личные вещи. Посмотрите сами, – он протянул ей один из листов, и Сьюзан увидела черно-белый снимок. Черная пара обуви, самая обыкновенная кожаная пара ботинок. Первое, что бросилось ей в глаза, – эта обувь должна была быть очень удобной. Такую предпочтет человек, который любит долго ходить пешком и не испытывать при этом дискомфорта. Носки лежали поверх, бережно сложенные пополам и слегка заправленные.

– Погодите, но как…

– Вас интересует, как они могли остаться нетронутыми во время прилива?

– Да, именно об этом я и подумала в первую очередь.

– Это загадка номер два.

– Зачем человеку, кем бы он ни был, срезать этикетки с одежды, а затем разуваться на пляже и оставаться там до прилива?

– Вы смотрите прямо в корень, Сьюзан.

– Позволите взглянуть на… него? – голос ее дрогнул, но она уверенно протянула руку за отпечатанными на принтере снимками. Их было два: один, на котором мужчина лежал лицом вниз, – увеличенная версия того, что она видела в объектив камеры в день страшной находки. И другой, где Питера Бергманна снимали уже в морге. Чуть одутловатое и в то же время худощавое лицо, запрокинутая голова на металлическом столе произвели на нее гнетущее впечатление. На снимке были видны темноватые участки, появившиеся, по всей видимости, уже после смерти. Сьюзан почувствовала приступ дурноты, осознав, что это были ранние трупные пятна. Она поспешила отдать снимок Ирвину и сделала большой глоток из своего бокала. Это не помогло. Лицо мертвеца так и осталось стоять у нее перед глазами.

– Не стоило вам на это смотреть.

– Все в порядке. Продолжайте.

– Мужчина был босиком. Как вы, наверное, заметили, носки были аккуратно сложены пополам и каждый положен на соответствующий ботинок. Правый – на правый, левый – на левый. Его куртка располагалась с другой стороны от тела. Тоже аккуратно сложенная и по какой-то причине вся засыпанная песком.

– Возможно, та же приливная волна?

– Приливная волна сдвинула бы все вещи. Однако ботинки стояли ровно, мысками к воде, и остались непотревоженными.

– Но если человеку стало плохо, он не станет аккуратничать, не так ли?

– Смотря что предшествует чему. Если мужчина смотрел на закат, сняв обувь для удобства, вероятно, он мог просто упасть рядом, как только его сердце остановилось.

– Были еще какие-то личные вещи?

– Обнаружены пузырек с аспирином и наручные часы, а в кармане нашлись сорок евро.

– И это все?

– Да. Ни документов, ни сотового телефона, ни чеков за парковку или талона на автобус. Ни бутылки воды, хотя днем обычно жарко. – Он потянулся за бокалом с пивом, но тот почти опустел. Сьюзан и не заметила, что и свой она тоже опустошила.

– Хотите еще выпить? А потом можем и перекусить, – услышала она и кивнула. Сержант Дэли поднялся и пошел к барной стойке за новым заказом. А когда вернулся, Сьюзан приняла наполненный доверху бокал с вином и произнесла:

– Что ж, по крайней мере, у вас есть его имя, а это уже половина дела!

Сержант Дэли поднял свой бокал и, чуть склонив голову, ответил:

– И здесь мы подобрались к самой главной загадке, Сьюзан. Мы проверили базы пропавших без вести по всей Ирландии, сделали запрос в таможни и во все полицейские участки страны. И на основании оперативно полученных данных могу сказать вам точно: в Ирландии не проживает и никогда не проживал ни один человек с именем Питер Бергманн. Кем бы ни был мужчина, найденный нами на пляже, совершенно точно он не тот, за кого себя выдавал.

VI

Она открыла глаза и, несмотря на плотно задернутые шторы, почти сразу ощутила тяжесть в глазных яблоках. На лбу и щеках выступили капли пота, руки холодные и словно чужие. В ногах не ощущалось никакой силы. Безвольная тряпичная кукла.

Если бы кто-то мог увидеть ее со стороны, лежащую в постели, глядящую в пустой потолок без люстры, наверняка подумал бы, что Сьюзан планирует свой день. Возможно, размышляет, сделать ли ей генеральную уборку или лучше подрезать кусты в саду. А может, вызвать электрика, чтобы проверил наконец пожарные датчики и дом стал безопаснее. Но проблема была в том, что Сьюзан просто не смогла бы найти в себе силы для подобных подвигов.

Как же она завидовала людям, в которых кипела энергия! Где они берут столько сил, как восстанавливают тот ресурс, который безрассудно тратят на праздные развлечения вроде поездок за город, игры в мяч или пробежку? Последние годы все ее силы уходили на поддержание слабого внутреннего огонька, тлеющего остатка костра.

Справедливости ради надо сказать, что в детстве все было иначе. Она помнила, как легко ей давались и как много радости приносили вылазки на природу с матерью и отцом – чаще с ним, конечно. Она даже умудрялась готовить походное снаряжение и нехитрый завтрак – варила яйца, нарезала бутерброды, заваривала крепкий сладкий чай, чтобы не замерзнуть в окрестностях Страндхилла. Сьюзан не уставала после таких походов. Ей хватало сил, чтобы, вернувшись, сесть за уроки, а потом читать или даже делать уборку. Как же получилось, что в тридцать два года она чувствует себя старше собственной матери, которая в ее годы занимается хозяйством и вдобавок ведет светскую жизнь?

Словно в подтверждение своим мыслям, она услышала, как внизу в замке по-хозяйски заскрежетал ключ, а потом хлопнула входная дверь.

Сьюзан не успела даже встать с постели, как ее мать заглянула в приоткрытую дверь. Короткая стрижка, легкий макияж модных оттенков, белая ветровка и брюки – она могла бы служить образцом в каталоге модной одежды. Легкий аромат духов с нотами лемонграсса впорхнул в комнату вместе с женщиной.

– Доброе утро, милая, – с извинением в голосе произнесла Астор.

– Доброе, проходи. Я уже собиралась вставать, – зевнув, заставила себя улыбнуться Сьюзан. – Разве мы договаривались на эту субботу? Не могу вспомнить.

– Не договаривались, я просто решила забежать, кое-что отдать тебе. Позволь, я открою окно пошире, на улице такая благодать! – Не дожидаясь разрешения, Астор распахнула шторы, впуская в комнату солнечный свет, ароматы летнего города и крики чаек.

– Когда ты меняла постельное белье, милая? – неодобрительно воскликнула Астор, крутанувшись на каблуках в залитой солнцем комнате, обозревая и, конечно же, замечая все несовершенства в виде невытертой пыли, покосившегося плафона прикроватной тумбочки и отнюдь не сияющего чистотой настенного зеркала. Увидев выражение лица дочери, она осеклась и поспешила сменить тему: – Киллиан еще спит?

– Думаю, да. – Сьюзан откинула покрывало, понимая, что валяться дальше уже не получится.

– Как его успехи в школе?

– Неплохо. Но с ним никогда нельзя знать наверняка.

– Ты должна потерпеть, дорогая. У этого мальчика тяжелый путь, и он все еще не преодолел его. – Астор принялась поднимать с пола разбросанную одежду, аккуратно складывая ее так, как умела только она.

– Я стараюсь как могу, – чуть более резко, чем намеревалась, ответила Сьюзан, вылезая из постели.

– Я знаю, что ты не любишь говорить об этом, словно ты сделала какую-то ошибку, приютив его, но поверь, ты поступила правильно. А то, что он такой колючий, так ведь все дети такие, просто кому-то хватает воспитания это скрывать.

– Я никогда не думала, что это ошибка, с чего ты взяла?

– Дети дичают, если не любить их насильно.

– Любить насильно? Звучит очень странно, ма… Ладно, давай обойдемся без споров с утра. Я не думаю, что ты приехала прочитать мне лекцию о воспитании приемных детей.

– Ну разумеется нет. Пойдем вниз, мне очень хочется выпить с тобой кофе. Ни в одной кофейне Слайго не готовят его так вкусно, как в твоем доме.

– Ну хоть что-то я умею делать хорошо, – беззлобно хмыкнула Сьюзан, подтягивая пижамные штаны. – Так что ты принесла?

Через несколько минут, когда они спустились по лестнице и мать развернула пакеты, Сьюзан увидела четыре мотка белой пряжи для вязания крючком.

– Что это? – ошарашенно спросила Сьюзан.

– Не узнаешь? – воскликнула Астор. – Ты же хотела снова начать вязать, вот я и подумала, что пора наконец-то взять в руки крючок и вспомнить былые навыки, ведь ты была настоящая мастерица! Ты могла бы примкнуть к одному из этих вязальных клубов – кажется, в Слайго есть парочка. Они ездят по окрестностям в поиске вдохновения. Почти как художники. В детстве ты очень это любила!

– Детство давно прошло… Но откуда эти мотки, ма?

– Разбирала чулан под лестницей и нашла. Ума не приложу, как они сохранились спустя столько лет. Ты перестала вязать лет в пятнадцать?

– Да, примерно тогда. Я не понимаю, с чего ты взяла, что мне это теперь интересно. Я не смогу вспомнить ни одного узора.

– Это только так кажется, дорогая. Ведь эти пальцы творили такую красоту… – она нежно взяла дочь за руку. – Уверена, что ты легко вспомнишь забытое.

– А ты не теряешь надежды сделать из меня домоседку, – буркнула Сьюзан. – Нашла там что-нибудь еще? В чулане.

– Хочешь знать, было ли там что-то из вещей отца? – осторожно спросила Астор. – Нашла альбом с его старыми фотографиями. Там он еще с волосами и худой как щепка. Не знаю, видела ли ты их, при переезде с вещами творилась настоящая неразбериха.

– Принеси их в следующий раз, хорошо? Хочу еще раз увидеть, каким он был в то время.

– Почти таким же, как и всегда. Только моложе, – она погладила Сьюзан по плечу. – Ты уж прости, что я без звонка вот так заявилась. Могла бы прийти позже, но в одиннадцать у меня ланч с Клубом любителей фотографии, и я хотела все успеть.

– Клуб любителей фотографии, – задумчиво произнесла Сьюзан. – Как тебе это удается?

– Удается любить жизнь несмотря ни на что? Это совсем не сложно. Каждый это умеет. Ты тоже.

– Идешь с Дугласом?

– Да, а что, ты против?

– Ну что ты, просто никак не возьму в толк, почему ты вообще общаешься с ним. Он же насквозь фальшивый, одни его крашеные волосы чего стоят!

– А с кем мне ходить, по-твоему? Он мой компаньон – если вдруг тебе неприятно думать о нем как о моем спутнике. Не так-то легко найти себе пару в моем возрасте, не забывай и об этом, пожалуйста. Ты ведь всегда занята, да и не очень-то любишь общаться. Хотя у тебя есть фотоаппарат, могла бы все же к нам присоединиться.

– Ну уж нет, фотограф из меня никудышный.

– Может, тогда хочешь посмотреть, что я сняла на днях?

– Да, конечно, но давай для начала приготовлю кофе.

– Только не очень крепкий.

Когда напиток был готов, Сьюзан достала печенье и разлила кофе по чашкам. Бодрящий аромат наполнил кухню, и, присев за стол, Астор достала камеру Nikon из специальной сумочки. Внутри блеснула пара сменных объективов для различных типов съемки. Кажется, ее мать всерьез взялась за новое хобби: из новичка-любителя она того и гляди превратится в профессионала, подмечающего мельчайшие детали, умело подбирающего ракурс и композицию кадра.

Щелчок – и перед Сьюзан возникла вереница чарующих пейзажей Слайго и его окрестностей, снятых, как ей показалось, уже опытным фотографом.

– У тебя хорошо получается! – искренне восхитилась Сьюзан. – Вот этот кадр особенно хорош, где это?

– Недалеко от Россес-Пойнт. Я ездила туда на днях.

– Когда ты там была? – встрепенулась Сьюзан.

– Кажется, двенадцатого, а что?

Вместо ответа Сьюзан схватила фотокамеру матери и принялась лихорадочно листать снимки. Первыми шли те, что были сделаны по дороге в Россес-Пойнт. Дорога, серое драповое полотно, бегущее вдоль побережья, океанский горизонт, снятый со смотровой площадки, пара играющих собак на заправке, овцы, пасущиеся на выгоне за деревянным ограждением, с любопытством глядевшие прямо в объектив.

Наконец пошли кадры из самой деревушки. Улица для променадов с яркими фасадами домов, рыбаки, разматывающие удочки, улыбчивая женщина, выгуливающая трех хаундов на одном поводке. Ничего особенного, хоть и снято с большим старанием и любовью. Сьюзан искала нечто другое.

Пошли вечерние кадры. Мать, позирующая на фоне маяка с ярко раскрашенным человечком из металла, убегающая вниз по склону дорога, окруженная фонарными столбами, и наконец то, чего так ждала Сьюзан. Пляж Россес-Пойнт: десятки снимков, словно мать пыталась уловить заходящее солнце и запечатлеть все оттенки, которыми оно одаривало благодарную публику на пляже.

– Что ты хочешь найти, дочка?

– В тот день было так людно?

– О да, не протолкнуться, сама удивилась. Все лавочки были заняты, пришлось сесть прямо на песок, чтобы поснимать закат…

– Вот он! – выкрикнула Сьюзан и почувствовала, как задрожали ее руки.

– Кто? – в недоумении посмотрела на нее мать.

– Вот же он идет, Питер Бергманн, здесь он еще живой, бродит по побережью, и никто на него даже не смотрит. Эта одежда, та же самая, не могу поверить!

– О ком ты говоришь?

– Да о Питере Бергманне, мам, ты разве не слышала? Имя ненастоящее, но это не важно. На пляже нашли его тело, как раз 13 июля – наутро после того дня, когда ты была там. А накануне вечером ты его сняла на свою камеру. Понимаешь, что это значит?

– Покажи мне, о ком ты?

– Да листовки с его лицом расклеены по всему Слайго! Неизвестный мужчина, он лежит сейчас в морге, и никто не объявляется, чтобы забрать тело. Бог мой, не могу поверить, он здесь такой… Такой одинокий. Посмотри, мам, его плечи так ссутулены, словно он несет на себе груз всего мира.

– Не вижу ничего особенного в его осанке, многие люди так ходят. Мой отец ходил точно так же.

– Здесь плохо видно его лицо, но вот на этом снимке… Какая удача, что ты сняла его не против солнца, и вдобавок нажала на спуск затвора именно в это мгновение. Еще секунда, и он бы вышел из кадра. Это точно он, нет никаких сомнений. Нужно позвонить.

Сьюзан почти выбежала из кухни и через минуту вернулась с сотовым телефоном.

– Ирвин будет рад, когда я покажу ему это.

– Кто такой Ирвин и почему ты хочешь звонить ему?

Вместо ответа Сьюзан выбрала из списка контактов нужное имя и нажала кнопку «Соединить».

* * *

– Недавно это снова случилось.

– Расскажите об этом.

– Я не уверена, что это была паническая атака. Ощущения не были похожи на те, что я привыкла наблюдать. Я испугалась, потому что ничего плохого не предшествовало этому приступу. Даже наоборот.

– Где это случилось и при каких обстоятельствах, Сьюзан?

– Самый обычный вечер. Меня пригласил сержант Дэли, дело в том, что я прохожу свидетелем по одному делу. Возможно, вы слышали о нем – неопознанный мужчина на пляже.

– Мистер Бергманн. Да, я слышала.

– Так вот. Он пригласил меня в паб, чтобы обсудить детали дела. Все было хорошо, мы выпили пару бокалов, я пила вино, Ирвин – пиво. Мне было так спокойно, впервые за долгое время. Не знаю, почему мне было так хорошо, обычно я нервничаю в присутствии малознакомых людей. Но с ним все иначе. То, как он говорит… Его манера речи очень уверенная, словно ему все известно и он не боится никаких случайностей. Словно ему все по плечу.

– Продолжайте.

– А потом он предложил заказать что-нибудь поесть. К тому времени и я проголодалась, поэтому легко согласилась. Мы заказали сосиски и пюре. Хотя, наверное, неважно, что мы выбрали.

– В процессе терапии нет неважных подробностей. Я слушаю.

– Когда принесли еду, я ощутила зверский аппетит. Официантка была приветливой, шутила и болтала, пока раскладывала приборы и ставила тарелки. И вот она ушла, мы приступили к трапезе. Я взяла вилку и наколола одну колбаску, стала жевать ее, и именно в тот момент на меня накатила тошнота. Как будто изнутри свела судорога, будто все внутренние органы сжались в один комок. Это не была тошнота, связанная с едой, вовсе нет. Не то ощущение, когда пища невкусно пахнет – или что-то подобное. Нет, это была дурнота, вызванная страхом.

– Что именно вас напугало, вы можете ответить?

– Это была не простая паника, но в то же время чувство показалось смутно знакомым, словно когда-то давно я это уже ощущала. Это длилось не так уж долго, минут десять, но, честно говоря, эти минуты показались мне вечностью. Мне стало очень страшно. Будто со мной происходит то, что я совсем не могу контролировать, как если бы мое тело мне не принадлежало.

– Понятно… Скажите, Сьюзан, вы обращались к другим специалистам до меня?

– К нескольким, но мы не сошлись характерами, скажем так.

– Такое бывает. Вот что я вам скажу. Вы можете прислушаться ко мне, а можете не соглашаться. Но вот как вижу это я. То, о чем вы сейчас рассказали, это, вероятнее всего, приступ дереализации. Он, в принципе, согласуется с тем, к чему мы пришли с вами ранее. Вы считаете, что у вас сильный страх воды. Вы живете у океана, но тем не менее – страшитесь его. Однако я пришла к выводу, что все гораздо глубже. В вас сидит не страх воды, а страх смерти, вызванный гибелью отца. В общем-то это два страха, объединенных в один. Вы не боитесь воды как таковой, но боитесь того, на что она способна. Если говорить научными терминами, у вас классическая танатофобия, маскирующаяся другим, более понятным вам страхом воды.

– Но я же ирландка!

– В первую очередь вы человек. Общая психическая угнетенность, нервозность, апатия – все это признаки вялотекущего процесса, который, если не углубляться в терминологию, имеет под собой одну-единственную основу. Вы боитесь смерти. Это вполне естественный страх, более того, он фундаментален. Каждый человек в той или иной степени несет в себе зачатки этого чувства. Кто-то принимает его, кто-то вуалирует, уходя в загул и загружая себя работой так сильно, чтобы только не осознавать его. В вашем случае страх смерти выливается в отрицание покоя. Из моих наблюдений, панические атаки, которые случались с вами, происходили именно в моменты приятного времяпрепровождения. Во время отхода ко сну, прогулки с сыном, пробуждения или, например, ужина с детективом, о котором вы рассказали.

– Сержантом.

– Сержантом. Вы сказали, что вам было хорошо.

– Да, вечер был невероятно приятным, как и компания.

– Именно. Ощущение покоя – это состояние, близкое к засыпанию. То чувство, когда части тела расслабляются, мысли становятся слабо выраженными, неявными, все ощущения притупляются. Этот период – период засыпания – он очень похож на смерть. Так же как и периоды удовольствия – моменты, когда вам хорошо. В такие минуты вы словно отгораживаетесь от всего плохого, позволяете себе расслабиться, перестать беспокоиться. И этот самый момент ваше тело считывает как сигнал опасности.

– Но почему?

– Потому что оно боится без вас, без связи с сознанием. Когда вы сами не осознаете страх, тело, в порыве чувства самосохранения, кричит: «Нельзя расслабляться, иначе конец!» Это словно сбой в программе – неверное истолкование естественных ощущений. Чтобы вам было понятно, я проведу аналогию. Если подставить руку под очень горячую воду, под кипяток, то в какое-то мгновение вам покажется, что ваша рука находится под ледяной водой. Разумеется, это лишь мгновение. Я хочу сказать, что нашему телу свойственно ошибаться.

– Мое тело тоже ошибается?

– И да и нет. У вас была психологическая травма. В период жизни, когда подростку необходимо ощущение защищенности, уверенности в завтрашнем дне. Именно тогда один из ваших ближайших родственников – отец – покинул этот мир. Подытоживая все вышесказанное, Сьюзан, я настаиваю на продолжении лечения вашей фобии, но в другом ключе.

– Каком именно?

– Мы попытаемся с вами умереть. Это только звучит страшно. На самом деле это метод телесной терапии, своего рода массаж, но не тела, а его тонкой части – души или того, что мы привыкли называть душой. Самосознание, самоощущение – на все это подобные сеансы воздействуют как лечебный бальзам, расслабляя и давая принять ощущение смерти, пережить его.

– Но я не хочу умирать, даже понарошку.

– Помните, как в детстве мы играли в дочки-матери, устраивали чаепития – подобный способ, проигрывание ролевых моделей, позволяет человеку заранее сформировать модель поведения, опробовать ее на будущее. Ощутив признаки смерти на себе, познав состояние полного покоя, совершенно не свойственного человеку в обычной жизни, – ведь даже сон не дает нам его, – мы принимаем саму смерть. Принимаем, оставаясь живыми.

* * *

– Добрый вечер всем, кто только что присоединился к нам на океанской волне «Слайго-гоу». Сегодня нас ждет еще одна длинная ночь, наполненная историями, которые интересно слушать.

Меня зовут Сьюзан Уолш. Обычно я работаю ночью, веду прямые эфиры на радио, а в дневное время чаще всего сплю. Мой сын знает, что, только если не произошло нечто из ряда вон выходящее, меня лучше не беспокоить. И те из вас, кто работает в ночную, не дадут соврать: день – это единственное время, когда можно поспать и набраться сил для следующей смены.

Но вчера я изменила своим привычкам. Было кое-что, не дававшее мне покоя, да так, что я просто не смогла отключиться и заснуть. Угадайте, чем я занималась? Весь вчерашний день я пробыла в архиве городского библиотечного фонда Слайго. Вы спросите меня, что я искала среди сотен страниц старинных рукописей и книг? Я отвечу. Помните Бриду – одну из наших радиослушательниц, которая звонила несколько дней назад? Я хорошо запомнила ее, потому что именно Брида посеяла во мне желание покопаться в прошлом и узнать подробности легенды о моряке, захороненном на пляже Россес-Пойнт, когда-то носившем название «Приют мертвеца».

Я хотела узнать, что из этой известной истории случилось на самом деле, а что обросло вымыслами за долгие десятилетия. Забегая вперед, скажу, что никакого отношения к капитану Блэк Джеку тот случай не имеет. Человек, захороненный на «Приюте мертвеца», был самым обычным моряком. Это трагическое предание, но оно часть нашей с вами истории. Мы должны знать прошлое, не бояться заглянуть в него, чтобы лучше понимать самих себя, понимать причину тех или иных поступков, осознавать, кем мы со временем стали.

Итак, 1756 год. В бухте Слайго на якоре стоит торговый галеон, прибывший из Нидерландов. Вероятно, он был построен на совесть, как и все голландские суда того времени: с балконами, изысканной резьбой, жилыми помещениями и бойницами. Он был способен выдержать бури и непогоду, долгие переходы и вражеские атаки. Иными словами, великолепный образец торгового мореплавания своей эпохи.

Путь галеона лежал из Нидерландов к берегам Норвегии, с заходом в порт Корка. Это был большой корабль, который, отправляясь из родной судоверфи, доверху заполнил свои трюмы драгоценными тканями, луковицами тюльпанов, древесиной, специями и ценными предметами утвари.

Капитан галеона волнуется из-за вынужденной задержки у берегов Ирландии. Каждая минута на счету, нужно спешить, ведь промедление не только принесет убытки компании-владельцу, но и привлечет пиратов, которых тогда было не счесть в Атлантическом океане. Да, такой галеон был бы ценнейшим трофеем, поводом для гордости в их послужном списке, – нельзя было допустить подобного развития событий. Поэтому вся команда во главе с капитаном торопилась поднять якорь и отплыть побыстрее.

Но, к сожалению, они не могли этого сделать. Штурман галеона, старый морской волк, проходивший в океане большую часть жизни, стремительно угасал, подхватив неведомую болезнь. Ее признаки были пугающими: лихорадка, испарина, невыносимая боль в животе – симптомы брюшного тифа, от которого в то время не было спасения. К несчастному боялись подходить. Капитан, скрепя сердце, приказал не отплывать от берега с источником заразы на борту. Нужно было срочно принять судьбоносное решение, пока болезнь не перекинулась на всех, кто находился на корабле.

Так и вижу, как бедняга, этот несчастный изгой, лежит в своей каюте в свете керосиновой лампады, тускло освещающей его истерзанное лицо. Вероятно, кожа его была так обезвожена, что казалась прозрачной. О чем думал этот несчастный в минуты, предшествовавшие его смерти? Кто знает, способен ли он был размышлять или его рассудок помутился от смертоносного токсина. А может, его сердце страдало, противясь неизбежному – что ему больше не услышать скрип соснового рангоута и гулкие порывы парусов, не ощутить на лице угасающие на закате брызги Атлантики. Умирать всегда непросто. Но умирать, когда в ушах еще не стих милый сердцу зов океана, труднее вдвойне.

Наконец, капитан принимает решение. Ему, как и всем на борту, было очевидно: оставлять источник заразы на корабле – смерти подобно. Он приказал матросам спустить шлюпку на воду и погрузить туда еще живого штурмана. Могу только догадываться о том, что испытали салаги, которым пришлось проделывать это с едва живым соратником, с которым у них наверняка сложились добрые отношения за годы, проведенные под парусом.

Они гребли изо всех сил, ведь в запасе у них была всего пара часов. Близился отлив, и грести было труднее обычного, но ими двигал страх, что неведомая болезнь перекинется и на них, страх, что капитан, расчетливый и ответственный, попросту снимется с якоря и уведет корабль без них.

Они высадились на берег, в то время – просторную пустошь, где еще не вырос Эльсинор Хаус, по слухам, построенный самим Блэк Джеком. А в то время – свободная плодородная земля, изумрудный отрог, нетронутые пастбища, готовые принять в свои недра все что угодно.

Одним из таких даров и стал бедный штурман. Он был еще жив, когда матросы плыли, налегая на весла, он был все еще жив, когда они выгружали его на берег, в панике оглядываясь на корабль, боясь оказаться брошенными. И он был еще жив, когда матросы закапывали его в землю. Их совести хватило на то, чтобы не бросать бывшего друга на чуждой, голой земле. Но ее не хватило на то, чтобы дождаться, пока он сам отдаст Богу душу. Пока пробьет его положенный час. Да, это страшное осознание, но штурмана торгового галеона закопали живьем. Скорее всего, он умер от того, что, погребенный под тяжестью земли, просто не смог сдвинуться с места и задохнулся.

Моряки, перед тем как закопать своего собрата живьем, вложили ему в руку кусок хлеба. Мне неизвестно, зачем они это сделали, возможно, это часть какой-то другой древней легенды.

История умалчивает о том, какое имя носило судно, никто не помнит, как звали погибшего штурмана и где точно находится место его захоронения. Неизвестно, заразились ли остальные моряки или то была единичная вспышка, которая так и не коснулась остальных. Но этот жест милосердия – живых умирающему – говорит о том, что люди терзались необходимостью прощания с умершим, не смогли просто выбросить за борт своего товарища, оставить его умирать на берегу. Даже под угрозой собственной жизни они позаботились о нем, соорудили могилу, установили надгробный крест, прочитали молитву. Пусть страшным образом, но они сделали все, чтобы он ушел с достоинством, чтобы память о нем не потонула в веках.

Едва ли они могли предположить, что их поступок много десятилетий спустя породит легенду, а место упокоения останется в истории как «Приют мертвеца».

Я бывала в том месте. Сейчас там пирс, и едва ли что-то напоминает о давнем происшествии. Но океан, величественный берег – все это осталось неизменным.

И, думая об океане, я понимаю, что и жизнь, и смерть берут начало из воды, а мы лишь подчинены ей. Мы преклоняемся перед силой океана и благодарим за возможность питаться его дарами, помня о том, что зародились в нем маленькими клетками, простейшими организмами, которым было суждено пройти длинный путь, прежде чем обрести сознание и способность взглянуть на океан с позиции человека. Именно океан дал нам силы стать теми, кем мы являемся сегодня.

Почему нас так тянет к нему? К истокам жизни, где по сей день слышится могучее пение, внушающее тревогу и восторг. Хотим ли мы услышать знакомый гул, низкий, почти утробный, словно мы слышим опустевшее чрево матери, которое когда-то покинули? А войдя в его воды, ощущаем вибрацию, будто каждая капелька проходит сквозь тебя и наполняет силой.

Мы – люди воды. А вещество всегда тянется к себе подобному, чтобы слиться. Мы обречены вновь и вновь возвращаться туда, откуда пришли.

Что это, если не тоска по дому?

Я благодарю Бриду, жительницу Россес-Пойнт, за то, что напомнила всем нам, что ничто не появляется из ничего.

VII

Телефонный звонок от сержанта Дэли раздался в тот самый момент, когда Сьюзан, сидя на постели, угрюмо сражалась с завитками нитей и крючком, тщетно пытаясь воспроизвести форму кружев Клонс[3]. Ей не верилось, что когда-то она легко создавала изящный узор салфеток и платков, которые мать дарила соседям на праздники. Не просто повторяла уже существующие мотивы, но и создавала свои собственные: неведомые цветы, изысканные паутинки, волны и лепестки.

Сейчас от былого вдохновения не осталось и следа. Отбросив рукоделие, она с радостью ухватилась за трубку, а следом и за приглашение сержанта встретиться в отеле Слайго через два часа.

Городской отель – небольшое четырехэтажное здание с современными декоративными элементами поверх старой кирпичной кладки – был центром притяжения для жителей Слайго. Он стал не только визитной карточкой города, но еще и удобным информационным пунктом для решения многих вопросов. Здесь можно было взять напрокат снаряжение для хайкинга, арендовать автомобиль для вылазок за город, вызвать службу спасения или заказать экскурсию, провести деловую встречу или посидеть в небольшом букинистическом кафе с чашкой кофе.

Сьюзан пересекла уютно освещенный холл и вошла в застекленное кафе, расположенное в дальнем углу фойе. Она сразу заметила сержанта, сидящего за столиком в окружении полок с книгами. Он был в полицейском обмундировании и выглядел сосредоточенным.

– Спасибо, что пришли. Надеюсь, я не отвлек вас от важных дел, – поднял он голову от телефона, который держал в руках. Чисто выбритое лицо, белая рубашка, уже знакомый Сьюзан чуть терпкий запах одеколона. Похоже, он действительно считал частью своей работы безупречный внешний вид.

– В контексте того, чем я занималась в тот момент, когда вы позвонили, ваше приглашение – это спасательная операция, – Сьюзан села напротив. – Моя мать не теряет надежды получить изысканный подарок ручной работы на Рождество – по-видимому, покупные ее не привлекают. Я занималась кружевами.

– Ах вот как! Моя бабушка очень хорошо умела их плести. Уверен, будь она жива, непременно научила бы вас парочке трюков.

– Как мило.

– Это очень благородное занятие, учитывая, что именно кружева спасли Ирландию во времена Великого голода[4].

– А вы много знаете о кружевах! – подняла брови Сьюзан.

– Только факты. Например, что в Ирландии родилась идея вязания крючком отдельных компонентов. Мастерицы продавали не готовые изделия, а разрозненные узоры, которые потом можно было сплести вместе хоть в скатерть, хоть в воротник. Они продавали так много, что Ирландия сумела победить Великий голод. Раньше умение делать кружева было не прихотью, а вопросом жизни и смерти.

– Откуда такие познания? – изумилась Сьюзан.

– Я был в близких отношениях со своей бабушкой, – он тепло улыбнулся. – Она умела так интересно рассказать обо всем на свете, что я порой предпочитал ее общество прогулке с друзьями.

– Мне жаль, что я не имею возможности узнать ее поближе.

Ирвин Дэли кивнул и огляделся, окидывая взглядом случайных посетителей за соседними столиками.

– Вы упомянули разрозненные детали кружев неспроста? – произнесла Сьюзан.

– У вас отличная интуиция. Я позвал вас сюда, чтобы обсудить показания администратора, который заселял Питера Бергманна в отель. Так сказать, прочувствовать обстановку.

– Вот где, значит, он провел свои последние дни.

– Да. Как оказалось, сотрудники не спросили его документы. И, по-видимому, именно поэтому он и выбрал этот отель.

– Но разве при заселении их не требуют?

– Это прямая обязанность администрации! И она весьма смущена своим промахом, так мне показалось. Теперь, когда этот факт всплыл в таком неприятном деле, они спохватились. Я сам видел, как они не пускали нового постояльца, пока тот не предъявил паспорт. К сожалению, в нашем случае Питеру Бергманну поверили на слово и записали его под тем именем, которое он назвал. По закону они не имеют права на подобные вольности. А по факту – такое происходит сплошь и рядом. Что поделать, поток туристов в летнее время велик, за всеми не уследишь, а наполняемость отеля должна быть максимальной. Это неприятная практика, но она существует повсеместно.

– Получается, что никто не видел его документов.

– Именно. Он мог назвать любое имя.

– Но почему-то назвал именно это. Питер Бергманн… – она задумчиво повертела локон на пальце. – У меня ощущение, что оно что-то мне напоминает. Даже не само имя, а фонетическое сочетание, буквенное и словесное. Ритмика слов мне знакома…

– Вы так чувствительны к языку?

– Я изучала языкознание в институте. Фонетика была моим любимым разделом. Наверное, потому, что она – единственная из языковедческих наук, чья природа почти материальна. Мы слышим вибрации, передающиеся воздухом, и они влияют на нас тем или иным образом.

– Любопытно, вы полюбили фонетику до того, как осознали чарующую магию своего голоса, или после? – Сержант с интересом посмотрел на Сьюзан и, заметив ее смущение, поторопился вернуться к теме. – Да, как я сказал, в этом деле, боюсь, мы ловим птицу за хвост, а в руке – лишь перья. Питер Бергманн ускользает от нас, опережая каждый раз на один маленький шажок. Мы только-только узнали его имя, но оно оказалось фальшивым. Узнали его адрес, но снова промах.

– Что вы имеете в виду?

– Питер Бергманн не только заселился под вымышленным именем. Он также назвал несуществующий австрийский адрес: Вена, Айнштеттерн, 15. Мы сделали запрос в Вену, по этому адресу нет жилых домов уже шестнадцать лет. Там находится пустырь.

– Ах вот как…

– Да, его личность рассыпается на глазах. Мы знаем лишь то, как он выглядел. Администратор описал его как седовласого, высокого человека с голубыми глазами примерно шестидесяти пяти лет. Он держался очень отстраненно, был немногословен, неэмоционален. После регистрации сразу прошел в свой номер. И с того момента за все три дня, которые провел в отеле, он ни разу ни с кем не говорил. Игнорировал постояльцев, обслуживающий персонал. К нему не приходили посетители, и даже в курительной комнате он ни с кем не перекинулся словом. От уборки в номере он тоже отказался.

– Похоже, он приехал сюда по важному делу.

– Кто знает, многие путешественники ищут уединения.

– Вы правы…

– Мужчина неплохо говорил по-английски. Вот только акцент у него был не ирландский или английский, а центральноевропейский. Возможно, немецкий или австрийский, администратор не смог сказать точнее.

– Если так, тогда он мог приплыть на пароме, вместе с остальными туристами из Европы. Ведь туристы проходят морскую таможню?

– Мы проверили и их данные тоже. Разумеется, искали не только по имени, но и по фото с камер наблюдения. Человека с такой внешностью и именем в списке прибывших на пароме граждан не оказалось. Похоже, Питер Бергманн просто ниоткуда появился в Слайго девятого июля, чтобы погибнуть в ночь с двенадцатого на тринадцатое.

– Я пытаюсь сложить в голове картину произошедшего, – Сьюзан поднялась из-за столика. – Позвольте, я возьму кофе. С ним мне думается легче.

Через пару минут она вернулась с двумя чашками, протянула одну Ирвину, села на свое место и, отхлебнув горячий напиток, продолжила:

– Итак, некий мужчина, около шестидесяти пяти лет, приезжает, приплывает или как-то иначе попадает в Слайго и заселяется в городской отель. Он не предъявляет документов, но называет вымышленное имя и адрес, администрация верит ему на слово, и он получает ключи от своего номера. Питер Бергманн живет в отеле три дня и выселяется ровно в тот день, в который погибает.

– Все так.

– Кроме того, смерть застает его не в Слайго, а в Россес-Пойнт, что в семи километрах. Но это выглядит как-то… несуразно. Зачем он выселился именно в день собственной смерти? Словно он знал, что умрет в тот день. Но разве можно предугадать собственную смерть?

– Это хорошее замечание, – сержант Ирвин черкнул что-то в блокноте. – Я добавлю, что в тот день он попросил о позднем выселении.

– Словно он что-то не успел сделать?

– Кто знает. Как бы то ни было, теперь это дело переходит из внутренних во внешнее. Мы сделали рассылку с полученными данными во все европейские спецслужбы.

– Как долго там обрабатывают подобные заявки?

– Неделю, иногда дольше. Мы полагаем, что Питер Бергманн не имел никакого отношения к Ирландии. Скорее всего, этот человек проживал в одной из европейских стран, а здесь оказался проездом.

– Вы сказали, что отель предоставил записи с камер видеонаблюдения, а значит, на них можно увидеть, чем он занимался?

– Питер Бергманн был курильщиком, причем заядлым. Он выкуривал за один выход две или три сигареты, а затем возвращался в номер. По нашим подсчетам, он выкуривал две пачки в день. Но, кроме этого, мы не наблюдали никакой другой активности в отеле, не считая завтраков в лобби. Правда, несколько раз он покидал здание и выходил в город. Здесь есть еще одна странность. Голубой пакет.

– Голубой пакет?

– Да, пластиковый пакет, с которым Питер Бергманн выходил из отеля. Мы получили эти данные с их камер наблюдения.

– В чем же странность?

– Когда он покидал гостиницу, голубой пакет был полон. Вряд ли в нем было что-то тяжелое, но что-то внутри было. Он выходил с этим пакетом несколько раз. Всегда с полным. Но вот возвращался он уже без него.

– Хм, погодите-ка. Он уходил с какими-то вещами, а возвращался уже без них? Обычно человек уходит в город, чтобы купить какие-то продукты или что-то еще, а возвращаясь, несет покупки с собой. Куда же он девал содержимое пакета?

– Как раз сейчас мы отсматриваем записи с городских камер видеонаблюдения. Далеко не быстрое дело, и это еще мягко сказано. Нам потребуются недели, чтобы найти этого человека и проследить весь его путь. Специалистам предстоят десятки, а то и сотни часов наблюдения, чтобы узнать, куда и зачем ходил Питер Бергманн и имеет ли голубой пакет отношение к его смерти. Фотография, сделанная вашей матерью на пляже, очень помогла нам. Это его единственное прижизненное фото, которым мы располагаем, и оно очень пригодится в расследовании.

Сьюзан достала из сумочки распечатанную на принтере фотографию.

– Я много раз смотрела на этот снимок. Стараюсь заглянуть в душу этому человеку, но она остается закрытой, как одна из этих книг, – Сьюзан обвела рукой полки. – Питер Бергманн не желает открываться мне. Он прожил долгую жизнь, про таких говорят: волосы, как соль с перцем, – когда седины больше, чем натуральных волос. А если он так долго жил, значит, где-то у него есть дом. Где-то живут его родственники, жена или дети. И он действительно выглядит очень опрятно. И в то же время в нем чувствуется какое-то напряжение, туристы держатся по-другому, вы понимаете, что я имею в виду? Возникает ощущение, что он никак не может расслабиться. Словно его что-то держит изнутри.

– Я понимаю. Несколько свидетелей, постояльцы отеля тоже отмечали, что Питер Бергманн сильно выделялся на фоне остальных. В летнее время в Слайго прибывают в основном серферы, любители водных видов спорта, велогонщики и пловцы. Конечно, есть и туристы, любители пеших маршрутов, но все эти люди имеют определенный внешний облик – спортивная одежда, снаряжение, рюкзаки. Но Питер Бергманн, напротив, отличался тем, что был одет строго, почти официально. Те, кто видел его, решили, что он мог приехать на конференцию, но никак не на отдых.

– Почему Слайго?

– Простите?

– Почему Питер Бергманн приехал в Слайго? Ведь он мог выбрать любой другой ирландский город, Дублин или Корк. Там гораздо больше возможностей для досуга. Для чего нужно было приезжать в город, который славится своими пешими маршрутами, скалами, океанскими волнами – в общем, природой, и не взять с собой даже пары спортивной обуви? Что-то привело его именно сюда, я это чувствую. Что-то, о чем я пока не знаю.

– Вы хотите найти причину?

– Мы не выбираем, где нам умереть, – задумчиво ответила Сьюзан. – Но мы выбираем, где нам быть. Питер Бергманн приехал сюда, а затем сел в автобус или пешком прошел семь километров до рыбацкой деревушки, в которой, кроме маленького пляжа и пары устричных ресторанчиков, ничего нет. Да еще и выселился из гостиницы перед этим. Что-то привело его сюда. Слайго был чем-то важен для него.

VIII

Сьюзан вышла из отеля, когда улицы подернулись вечерними огнями, и пошла вдоль Граттан-стрит. Сумерки – время пробуждения духов, если верить кельтской мифологии. С наступлением темноты стираются границы предметов и миров. Так себя чувствовала и Сьюзан – застрявшей между темной бездной внутренних тревог и внешней вселенной, полной бытовых задач, требующих ее физического присутствия, реальных действий. Ей нравилось быть в ночи, жить в ней. Пережить сумерки и остаться живым было сродни бессмертию.

Стеклянные витрины частных магазинчиков полыхали огнями, чтобы привлечь внимание к выцветшим за сезон сарафанам и льняным сорочкам, которые за лето так никому и не приглянулись. В глазах Сьюзан это было похоже на предсмертное цветение. Неукротимое желание урвать свое при жизни, пока холодная и равнодушная рука продавца не убрала тебя прочь, подальше от глаз привередливой публики. Есть растения, которые, при всей полноте ухода и заботы, не дадут при жизни ни одного цветка, а их листья будут вялыми и бледными, будто мертвыми. Но это обманчивое впечатление. Стоит забыть про них – перестать поливать либо поставить в темный и пыльный угол, тогда-то они и взрываются изнутри неукротимой жаждой жизни. Они начинают цвести, выбрасывая в воздух по несколько стрелок с множеством бутонов зараз. Словно в предсмертной агонии, эти цветы жаждут напоследок показать, на что они способны, остаться в памяти яркими соцветиями, не кануть в вечность.

Почему ее не напугало то, что она отключилась в ночь, когда умер Питер Бергманн? Она и своему психотерапевту об этом сказала лишь спустя время, да и то между прочим. Специалист была встревожена и пожурила Сьюзан за равнодушие к собственному здоровью, а затем стала черкать в своем блокнотике, придя в конце концов к выводу, что это еще один симптом, вполне укладывающийся в ее состояние. Потерянный родитель – ощущение нестабильности – потеря опоры – метафорическая связь, приведшая к потере опоры и в физическом мире: обмороки, дереализация, головные боли, апатия. Сьюзан удавалось думать об этом только лишь как о наборе симптомов. Словно она читала чужую медицинскую карту. Это и есть отрицание?

Она не заметила, как оказалась у дверей музыкального магазинчика The Record Room. Построенное в 1900 году, здание на удивление хорошо сохранилось, не считая того, что ушло со временем под землю как минимум на полметра. Верхние этажи, выкрашенные в матово-черный, поддерживались иссохшими деревянными балками. Они прогнулись под грузом лет, и было неясно, то ли дерево держит всю конструкцию, то ли конструкция осторожно громоздится, чтобы не повредить первый этаж.

Сьюзан еще помнила времена, когда пластинки здесь давали напрокат, а иногда владелец мог подарить парочку – за помощь в наведении порядка на полках. В иные дни продавцы выносили ко входу хрипящую колонку, и улица наполнялась незнакомой мелодией, преображаясь на новый лад. Она могла обрасти платанами, увитыми свисающим мхом, вокруг которых кружил рой божьих коровок, или превращалась в испанскую веранду, где на подносе остывали энсаймадас, или в парижскую подворотню, куда художник без гроша в кармане выносил картину на продажу. Но чаще слышались ирландские мотивы – словно горный клич, мелодичный и бунтующий, они раздвигали границы маленькой улицы, превращая ее в дикий край, чарующий и свободный.

Она всегда любила Слайго. Но только переехав из Россес-Пойнт сюда, в столицу графства, Сьюзан смогла по-настоящему стать частью этого места. Ей нравился и неспешный ритм города, и его живописные виды. Ей ложилось на душу то, как вольно раскинулся Слайго, не теснясь, но и не нарушая границ природы, в близости с которой он возник и разросся. То, как из века в век облик города почти не менялся, и постаревшие узкие улочки бережно хранили историю, нашептывая ее каждому, кто желал слушать. То, как река Гаравог, бегущая из озера Лох-Гилл, обители острова Иннисфри[5], словно богатая кислородом артерия, питала жителей Слайго духом ирландских открытий. Здесь находилось место всему, что радовало Сьюзан: умиротворение соседствовало с технологиями, а современность – с верностью традициям. Это место не было похоже ни на что другое… Здесь оживала сама мысль о том, что могут создать люди, когда ничто не отвлекает их от созерцания, от верности природе и самим себе. Переехать сюда было верным решением.

Сьюзан остановилась перед стеклянной витриной, доверху забитой старыми виниловыми пластинками, постерами и, как дань современности, сувенирами всех мастей. Она увидела даже несколько букинистических изданий Йейтса, Голдсмита и Беккета. Да, сейчас выбор стал богаче, но ощущение сокровищницы, волшебной лавки с чудесами, каждое из которых ты можешь взять и принести домой, давно позабыто. Так работает время – тут уж ничего не поделаешь: сначала оно дает тебе способность видеть одно лишь волшебство, а потом постепенно отбирает его у тебя, превращая в обыденность. Теперь это лишь музыкальный магазин, пропахший старым картоном. Хорошо, что в этот вечерний час он был закрыт.

Сьюзан посмотрела на часы. Отсюда до ее дома было минут двадцать пешком, и на какое-то мгновение она пожалела, что не взяла сегодня машину, решив прогуляться. Но тут на смену пришла другая мысль, и, резко остановившись посреди улицы, она бросила взгляд в ту сторону, откуда пришла. Отель уже скрылся из вида, но, если она сейчас развернется и пойдет туда, через десять минут сможет спросить, свободен ли номер, в котором жил Питер Бергманн. Сержант Дэли не помешает ей – он уже ушел из отеля. Они провели несколько часов, обсуждая тонкости дела, в которое оба оказались втянуты, – один по долгу службы, а другая – по нелепой случайности. Да и тот факт, что ее видели в компании полицейского, сыграет на руку. Она лишь надеялась, что комната не занята постояльцами и не опечатана. Даже странно, что сержант сам не предложил ей туда подняться. Тут она поняла, что это было бы чересчур двусмысленное предложение, и смутилась.

Да, именно по этой причине она и хочет сделать это одна – осмотреть место, где провел свои последние дни неизвестный мужчина, прибывший в Слайго. Едва ли она надеялась найти там что-то важное для расследования – специалисты, вероятно, и так перевернули номер вверх дном, снимая отпечатки, образцы ДНК и собирая любые зацепки, способные пролить свет на личность погибшего. Нет, ей не нужны улики. Она не криминалист. Даже если она найдет что-то, это не поможет ей. Но что тогда? Любопытство – да, так сказал сержант. Она хотела просто побыть на том самом месте, где жил Питер Бергманн. Провести ночь на той самой кровати, смотреть в то же самое окно. Возможно, ей придут в голову те же мысли, что приходили ему.

Но что подумает Киллиан, если она не вернется домой ночевать? Вспомнив о приемном сыне, она снова почувствовала укол совести, уже ставший для нее привычным. Все ли приемные родители испытывают подобное желание – быть идеальной матерью или самым лучшим отцом, словно в попытке доказать кому-то свою состоятельность? Она отогнала эти мысли, и на их место пришла обида. В последний раз, когда она не ночевала дома, Киллиан даже не удосужился позвонить ей и поинтересоваться, все ли в порядке.

Сегодня у нее нет эфиров. А Киллиан уже взрослый мальчик, она просто пошлет ему СМС, чтобы он не ждал ее сегодня. Сошлется на важное дело, без объяснения причины. Наверняка он будет даже рад ночевать один, подростки это любят. Это был последний аргумент в ее пользу, и, хотя в глубине души она знала, что он был притянут за уши, ею уже завладела решимость.

Развернувшись, она уверенно зашагала в сторону городского отеля Слайго.

* * *

Администратор на ресепшен уже сменился. По всей видимости, девушка только что приняла ночную смену. Она выглядела бодрой и свежей – наверное, как часто делала и Сьюзан, спала весь день. Это даже было на руку. Можно не объяснять причины того, почему спутница полицейского неожиданно вернулась и желает остановиться в номере бывшего постояльца, чье дело расследует полиция.

За спиной у девушки – ровные ячейки с полочками для корреспонденции и ключами, каждый из которых венчала деревянная плашка с номерком. Как ни странно, ключей, а значит и свободных номеров, было довольно много. Номер Питера Бергманна тоже оказался свободен. Двести одиннадцатый, эти цифры крепко засели в голове Сьюзан. На просьбу провести ночь именно в нем девушка никак не отреагировала. Что, впрочем, было объяснимо. В номере не произошло ни преступления, ни убийства. В нем всего-навсего жил мужчина, который выселился безо всяких неприятностей. Обычная гостиничная история. С той лишь разницей, что он умер в ту же ночь.

К счастью, у нее в сумочке был паспорт, и вскоре Сьюзан получила на руки ключ от номера 211. Второй этаж, почти в самом конце коридора с втрамбованным под плинтус красным ковролином. Она зашагала вдоль темных от времени деревянных дверей, не услышав при этом ни звука. Девушка вздрогнула, когда мимо нее прошла горничная, и запоздало кивнула ей. Да, звукоизоляция в коридоре была выше всяких похвал, интересно, как с этим обстоит дело в самой комнате?

Она отперла ключом свою дверь и осторожно шагнула внутрь, словно призрак бывшего постояльца мог рассердиться на нее за то, что она ведет себя так нахально. Но в комнате царила полная тишина. Пахло сыростью, она смешивалась с сильным амбре освежителя воздуха и химии для уборки. Вот он, прямо перед ней. Номер, в котором провел свои последние дни Питер Бергманн. Небольшая и уютная комната. Приземистые потолки, мебель поставлена тесно, как, впрочем, и во многих отелях Ирландии. Темно-синие стены, застеленная большими подушками и одеялом высокая кровать без ножек. Небольшой комод с узкими ящиками, которыми в гостиницах никто не пользуется, почти упирается в изножье. Два торшера, верхний свет отсутствует. Обычный номер, ничего особенного. Хотя наверняка ему здесь было комфортно. Пусть бы это было так!

Сьюзан присела на кровать, но не смогла заставить себя снять даже ветровку и легла на покрывало прямо так. В ту же самую минуту она осознала, что только что заплатила сорок евро за то, чтобы провести ночь в гостинице безо всякой на то причины. Какая глупость! Хотя все же нет, причина была. Сьюзан нужна правда. А правда – особенно если ее усиленно скрывают – не очень торопится выйти на поверхность. Иногда ее приходится добывать, словно драгоценный металл, отсеивая тонны побочного материала. «Но его тут нет», – запоздало осознала она. Это просто номер. Номер, в котором жил человек, от которого здесь ничего не осталось.

Она закрыла глаза. А что, если она права? Есть ли шанс на то, что полицейские упустили какую-либо деталь? Маловероятно, но попытаться стоит. Что, если она найдет тот самый голубой пакет? Вот это была бы находка. Она чувствовала, что именно он – ключ ко всему. Ни на одной из фотографий она так и не смогла разглядеть логотип либо название магазина, из которого он был. Помнила лишь его форму – обычный прямоугольный, непрозрачный, довольно крепкий на вид. Достаточно плотный, чтобы сквозь него можно было лишь условно разглядеть форму содержимого.

Сержант Дэли показывал ей несколько фотографий, сделанных с камер видеонаблюдения. И она заметила, что никогда пакет не был одинаков по форме, словно каждый раз Питер Бергманн клал в него что-то иное. Казалось, что он выносил вещи из комнаты, старался избавляться от них. Но зачем или почему человек может избавляться от собственных вещей, да еще и таким странным образом?

Был ли Питер Бергманн барахольщиком, которому в один день наскучили его принадлежности? Вряд ли. Странность заключалась в том, что в такой маленький пакет не поместился бы даже свитер. Нет, вещи, которые он выносил в пакете, были небольшими. И наверняка весьма ценными. Будь это просто мусор, Питер Бергманн оставил бы его в мусорном ведре номера или выбросил в ближайшую урну возле отеля. Нет, что-то иное, гораздо более важное было в этих пакетах или пакете. Вполне вероятно, что это был один-единственный пакет. Но тогда получается, что Питер Бергманн вытряхивал вещи там, где не было камер видеонаблюдения, и, сложив пакет в несколько раз, возвращался в номер? Она никак не могла собрать детали этого пазла воедино и вздрогнула, когда в дверь постучали. На секунду мелькнула мысль, что сержант Дэли как-то узнал о ее пребывании здесь и пришел пожурить за самоуправство.

– Кто там? – выкрикнула Сьюзан, подходя к двери без глазка.

– Горничная, – раздался бодрый голос, и Сьюзан выдохнула, открывая дверь.

– Вы уронили это, – произнесла светловолосая женщина средних лет и с улыбкой протянула Сьюзан лист бумаги.

– Ах да, благодарю, – взяла она из рук снимок, на котором был изображен Питер Бергманн на пляже, и собиралась было закрыть дверь.

– Пугливый мужчина, – вдруг произнесла горничная с сильным славянским акцентом, кивая на лист бумаги в руках Сьюзан.

– Простите? – замерла она.

– Очень пугливый мужчина, – повторила женщина. В коридоре второго этажа было по-прежнему тихо. Постояльцы, если и обитали здесь, ушли в свои номера. Сьюзан сделала шаг назад и поманила за собой горничную.

– Прошу, зайдите.

Та послушалась.

– Что вы знаете об этом мужчине? Я заплачу. Двадцать евро.

– Я испугать его. Когда убирать номера, постучать. Никто не ответить. Я думать, что мужчина уехать, тогда я зайти сюда. Думаю, что никого нет. Мужчина был тут. Стоять перед стеной, смотреть на стену. Ничего не делать.

– Питер Бергманн стоял здесь, возле этой стены? – она подошла к комоду напротив кровати.

– Нет, здесь, – горничная подошла к противоположной стене.

– Но она пустая. Здесь ничего нет. Что же он делал?

– Я спросить: «Надо убирать?» Он испугаться. Смотреть на меня, что я вор или преступник, когда я открыть дверь. А потом видеть меня и улыбаться.

– Он обрадовался, увидев вас? Но почему?

– Он думать, я плохой, а я только убирать.

– Вы думаете, он ждал кого-то, кого опасался?

Горничная пожала плечами.

– Сначала испугаться, а потом улыбаться, – повторила она и тоже заулыбалась, словно описывала обыкновенную шалость своего племянника.

– Он что-то держал в руках? Прошу, вспомните, это важно.

– Ничего не держать. Смотреть на стену, думать. Не знать, о чем, – она развела руками.

– Ну разумеется… Разумеется. Вы рассказали об этом полицейским?

Горничная отрицательно покачала головой, и Сьюзан потянулась к карману, чтобы достать обещанную купюру. Эта информация вряд ли стоила двадцать евро. По крайней мере на первый взгляд. Но, быть может, приложенная к делу, в контексте с другими собранными Ирвином фактами и уликами, она будет цениться гораздо больше.

Когда горничная покинула номер, Сьюзан снова улеглась на кровать. Ее слегка подташнивало от волнения или усталости. Закрыв глаза, она попыталась мысленно прокрутить эту сцену. Вот Питер Бергманн стоит посреди комнаты, бездействуя, о чем-то размышляя или замышляя что-то. В его руках ничего нет, он просто стоит и смотрит в стену. Неожиданно входит горничная, она пугает его. Мужчина вздрагивает, но потом видит, что опасности нет, и улыбается. Был его испуг плодом воображения работницы отеля или он и вправду ожидал незваных гостей, тревожился по этому поводу? Ведь неспроста он отказывался от уборки все три дня пребывания. Появление горничной является лишь досадной случайностью, и, вероятно, его странная реакция объясняется простым эффектом неожиданности. «Истина всегда найдет выход», – вдруг всплыли в ее голове слова. Кто сказал их?

Внезапно комната задвигалась вокруг нее. Тело Сьюзан моментально отреагировало – по кончикам пальцев пробежали мурашки, словно она надела перчатки, набитые железной стружкой. Сердце привычно ухнуло в самую бездну. Паническая атака готова опять нанести сокрушительный удар, как всегда, безо всякого предупреждения и причины. Подло, исподтишка. Девушка открыла рот и неистово задышала, ощущая, как стены надвигаются на нее. Окно. Нужно срочно открыть его. Она вскочила, сорвав с себя куртку, и на негнущихся ногах подбежала к занавесям, дернула их, затем створки. Чистый воздух Атлантики ударил в лицо, спасительная пощечина матушки-природы, вернувшая ее к реальности.

«Я здесь. Я живая, – бормотала Сьюзан, следуя совету своего психолога. – Вот мои руки, они сильные, ноги крепко стоят на земле. Я здорова, я спокойна. Я не боюсь». Ей удалось ухватить переломный момент и обхитрить паническую лавину, готовую снести ее, обездвижить, лишить покоя. Это был прогресс. Раньше такое ей не удавалось. Она могла несколько минут лежать, задыхаясь, словно рыба, пойманная отцом, – последние судороги перед тем, как занесенный тесак упадет на пламенеющие, пульсирующие жабры. Р-раз, и головы как не бывало. Конец. Но она не рыба. Ее имя Сьюзан. Ей тридцать два года, и она мать прекрасного ребенка, любимая дочь, ценный сотрудник. Она справится.

Дыхание восстановилось. Щеки залила краска, как резко поднявшаяся температура. Как волна или океанский прилив, накатывающий на берег. Пытаясь выровнять ритм сердца, девушка опустила голову. Взгляд ее упал на оконную раму – рейки, забитые мелким песком и пылью. Старые, деревянные переборки, сохранившиеся с шестидесятых годов прошлого века. Внутри что-то лежало. То, чего там быть не должно. Сьюзан протянула руку и с осторожностью вытащила предмет наружу. И когда она поняла, что держит, с губ ее сорвался возглас удивления.

IX

Сьюзан открыла глаза и проморгалась. Вокруг чужеродная синева, матовая и холодная. Как глубоко она уснула! Словно опустилась на дно океана и лежит на его доисторическом иле, а не в гостиничном номере, пытаясь осознать, как она здесь очутилась.

Рука на автомате потянулась к телефону, и Сьюзан охнула, увидев с десяток пропущенных вызовов. Несколько от Ирвина. Вчера она так и не включила звук на телефоне после встречи с ним. И видимо, он все же как-то разузнал о том, что она занялась собственными поисками. Она оценила тот факт, что он не пришел лично, а ограничился звонками. Ничего, он сменит гнев на милость, когда она выложит ему свою находку. Она задумчиво потянулась, скидывая покрывало. Настроение уверенно ползло вверх.

Сьюзан подошла к окну и распахнула его. Яркое утро ворвалось в комнату вместе с криками чаек. Улица, залитая солнцем, колыхалась в летнем мареве, редкие утренние прохожие прогуливались с детьми, в руках которых таяло мороженое. Какая благодать. Бодрящий морской бриз, живительная влага. Чудесный край, в котором ей повезло родиться и вырасти! Глядя на то, с каким аппетитом поглощал вафельный рожок какой-то малыш, идущий с матерью за руку, она дала себе слово, что не забудет зайти в Mammy Johnston’s. Надо купить Киллиану банку его любимого кофейного мороженого в качестве извинения. Она объяснит, что ее поступок обусловлен необходимостью, а не какой-то там прихотью. У нее ответственное задание – сержант Дэли поручил ей собрать сведения в прямом эфире, но почему она должна остановиться только на эфирах, если есть возможность сделать что-то полезное и за пределами студии?

Сьюзан выселилась из отеля, сдала ключ и, взяв кофе, вышла на улицу. Ей пришлось зажмуриться от яркого солнца. Пронизывая белоснежные облака, оно залило площадку для такси перед отелем, разогнало все тени на Ки-стрит. Казалось, оно было повсюду, но за чертой города, там, где простирались изумрудные долины, на склоне величественной горы, перемещались, словно огромные солнечные зайчики, брошенные на мохнатый зеленый ковер, – тенистые отсветы. Столовая гора – немой свидетель, оберег города, повидавший на своем веку так много печального и прекрасного.

Сьюзан пошла по улице, вдоль невысоких жилых домов, закрытых в этот час ресторанчиков с индийской кухней и продуктовых магазинов и, наконец, нашла лавку под раскидистым буком. Кофе был отменным, в меру горячим и крепким. Пора звонить сержанту.

Он ответил сразу. Отрывисто и напряженно, словно и не спал вовсе.

– Сьюзан, где ты?

– Пью кофе и наслаждаюсь утром, – проворковала она в ответ.

– Тебе нужно приехать в участок. Прямо сейчас.

– Я и так туда собиралась, но что случилось?

– Киллиан. Он напал с ножом на человека.

– О господи, – прошептала Сьюзан, ощущая, как слабеют руки. – Где он сейчас?

– В участке. С ним работают психолог и комиссар по делам несовершеннолетних. Им нужно задать тебе несколько вопросов. Они хотят знать, почему ты не ночевала дома.

– Я… – она запнулась. – Я как раз хотела тебе об этом рассказать! Я провела ночь в номере Питера Бергманна и нашла там…

– Где, прости?

– В отеле. Я вернулась, чтобы… Это неважно. Сейчас неважно. Как Киллиан, с ним все в порядке?

– Не по телефону. Бери такси и приезжай. Я пока в участке, но мне скоро нужно будет уехать.

– Ирвин, не уезжай, дождись меня, я скоро буду! – крикнула Сьюзан в трубку и, бросив кофе на лавке, принялась оглядывать утреннюю улицу. Как назло, ни одного такси! Ни на стоянке, ни на дороге. Вволю выругавшись, Сьюзан припустила бегом.

* * *

Киллиан угрюмо сидел в комнате с матовым окном, через которое в безнадежной попытке согреть помещение бились солнечные лучи. Сын плохо выглядел. На лице синяк, зеленоватая бледность, опущенные худые плечи. Она никогда еще не видела его таким изможденным. Никаких эмоций, полная опустошенность, оболочка от ребенка, пустой сосуд. Хорошо хоть без наручников. Сердце Сьюзан сжалось. Это она виновата, что он здесь, словно преступник в ожидании казни.

– Киллиан? – приблизилась она к нему, ожидая чего угодно – молчания, крика, злости. Но он поднял голову и бросился ей навстречу. Крепко вцепившись, зарылся лицом в волосах.

– Я не хотел, не хотел его убивать.

– Ты никого не убил, Киллиан. Ты только ранил его. Полицейские сказали, неделя в больнице, и его выпишут. Как это произошло? – Она с усилием отстранила его и внимательно посмотрела в воспаленные глаза.

– Он начал задирать меня. Сказал, чтобы я свалил из бара. Я только хотел купить пива.

– Ох, Киллиан. Тебе никто не продал бы пива, ты еще маленький, как ты этого не поймешь?

– Меня посадят? – глухим голосом спросил он, резко отстранившись от матери.

– Я пока ничего не знаю. Но обещаю, я буду с тобой каждую минуту и сделаю все, что нужно, слышишь? Где ты взял нож, милый?

Он не ответил, и, едва сдерживая слезы, Сьюзан вышла из комнаты.

Ее уже ждал представитель опеки – щеголеватый мужчина в потертом вельветовом костюме, пропахшем марципаном, на голове сияла обширная лысина. Он провел Сьюзан в кабинет и усадил за стол, сверля осуждающим взглядом. Через минуту к ним присоединился сержант Дэли. Он только кивнул Сьюзан и вел себя так, словно они не были знакомы. Открыв папку, Ирвин принялся читать:

– Сьюзан Уолш, вашему сыну предъявлено обвинение в умышленном причинении тяжкого вреда здоровью. Во время инцидента, произошедшего возле бара «Белая лошадь» на Хай-стрит, ваш приемный сын Кил-лиан, шестнадцати лет, достал нож и напал на одного из посетителей. В результате полученных травм и обильной кровопотери пострадавший потерял сознание. Он был доставлен в городскую больницу, сейчас его состояние оценивается как стабильное.

– Это ужасно, – только и смогла вымолвить Сьюзан.

– Вам известно, где ваш сын мог достать охотничий нож, которым были нанесены увечья?

– Охотничий нож? Не могу представить. В моем доме только столовые ножи. Разве что…

– Да?

– У матери хранится охотничий нож моего отца, возможно, он взял его…

– Посмотрите, – он протянул ей фото. – Это он?

Сьюзан с щемящим чувством кивнула, узнав знакомый предмет – деревянная ручка и широкое лезвие с зазубринами.

– Что грозит моему сыну?

– Киллиан несовершеннолетний, в связи с этим наказание будет смягчено. Но он едва не убил человека, мисс Уолш. Вы являетесь опекуном мальчика, и пока неясно, какая мера пресечения будет избрана для вашего сына, учитывая, что подобное преступление им было совершенно впервые. Но есть отягощающие обстоятельства: токсикологический анализ крови юноши показал, что незадолго до этого он употреблял марихуану, а вы, как приемная мать, по нашим сведениям, ни разу не заявляли о подобных проблемах в соответствующие органы.

– Для меня это такая же новость, как и для вас, – ошарашенно покачала она головой. – У него трудности в обучении, он часто попадает в неприятности, но я не знала, что он употребляет наркотики. Возможно, он впервые попробовал их. Надеюсь, что это так…

– Мне жаль, что вам приходится иметь дело с подобными трудностями, мисс Уолш, – едко заметил комиссар, вклиниваясь в разговор. Голос у него оказался высоким, и он певуче растягивал слова. – Вы взяли мальчика из приюта, когда ему было четырнадцать лет. Вас должны были предупредить о возможных сложностях подобного выбора. Да, кстати, почему вы решили взять именно его, а не ребенка помладше? Разве с ним не было бы проще? Что это, какая-то причуда? – прищурился он.

– Родители Киллиана – горькие пьяницы, их лишили родительских прав, когда мальчику было десять лет, – сухо отозвалась Сьюзан. – Он оказался не нужен живым родителям. Два года я выступала приемным воспитателем, прежде чем мне позволили забрать его домой. Вы спрашиваете, почему я не взяла ребенка помладше. Что ж, такие дети редко остаются в приюте. Маленьких детей легче воспитать в соответствии со своими представлениями об идеальном чаде. Тогда как Киллиана было поздно менять. Его можно было только полюбить. Да, его родители живы, но им нет дела до своего сына. И когда я решилась на этот шаг, то знала, что не смогу стать ему матерью, так как она у него уже есть. Но я могла стать ему любящим другом. Мне хотелось стать его другом.

– Вы хотели стать ему другом или приобрести друга? – перебил ее комиссар.

– Вы намекаете на мое собственное одиночество? Моя личная жизнь не имеет к этому никакого отношения.

– А это как посмотреть. Вас могут лишить родительских прав, – он развел руками, словно сдаваясь перед последним аргументом в ее адрес. – Я лишь озвучил то, что и так очевидно. Вас не было дома в ночь, когда Киллиан совершил нападение. Мы не могли связаться с вами до самого утра – очевидно, вы были заняты более важными проблемами, нежели воспитание вверенного вам подростка.

– Я занималась делами, связанными с работой. Я отсутствую в ночное время только по долгу службы, комиссар, веду эфиры на радио «Слайго-гоу», – Сьюзан бросила взгляд на Ирвина, ища поддержки, но он сидел с таким видом, словно не слышал разговора. – Прошу вас, проявите понимание, – она вновь обернулась к комиссару.

– Мне очень жаль, – расплылся он в натужной улыбке. – Дело уже не в моей компетенции. Со мной связались, когда пытались установить личность мальчика. Теперь дело будет передано в службу юстиции по делам молодежи. Сейчас нам предстоит только одна формальность. Сержант Дэли, как представитель Гарда Шихана, должен подтвердить либо опровергнуть, что, в соответствии с некоторыми пунктами Закона о детях от 2001 года, он имеет основания полагать, что нахождение ребенка в доме его приемной матери представляет реальный и существенный риск для здоровья, безопасности и благополучия несовершеннолетнего. Несмотря на то что мальчик совершил преступление, важно помнить, что за ребенком (а мы всегда на его стороне) остается право на безопасность и непрерывное образование. – Он помолчал и добавил: – Пока мы не убедимся, что он огражден от возможности спокойно раздобыть холодное оружие и наркотические вещества, и до момента определения меры пресечения он обязан находиться в условиях, максимально соблюдающих интересы несовершеннолетнего. Это понятно?

– Но я не представляю для Киллиана опасности. Вы не можете забрать его! – в отчаянии воскликнула Сьюзан.

– Это должен решать представитель полиции, в данном случае им является сержант Дэли – он находился на дежурстве в ночь, когда было совершено нападение. Если он признает ваше бездействие преступным и опасным для мальчика, мы немедленно начнем процедуру его передачи под надзор.

– Я понимаю ваше беспокойство, комиссар, – спокойно и почти скучающе отозвался Ирвин. – Но, судя по всему, Сьюзан – отличная мать, а Киллиан – обычный подросток, который должен перебунтовать. Я не считаю необходимым переводить его в специальное учреждение. Осуществлять контроль за его перемещениями можно и без изъятия из собственного дома, где он привык жить и где за ним сможет приглядывать любящая мать. Я лично прослежу за тем, чтобы условия содержания были соблюдены.

– Вот, значит, как… Вы в этом уверены, сержант?

– Абсолютно.

– Что ж, – раздраженно отозвался комиссар. – Тогда я подготовлю необходимые документы. Надеюсь, вы не совершаете ошибки.

* * *

– Снова здравствуй, Слайго! Если вы только что включили радио, то напоминаю, что это Сьюзан Уолш, а значит, с вами истории, которые интересно слушать.

На часах одиннадцать вечера, и мы приветствуем сегодняшнего гостя, Гаррета Флинна, олимпийского чемпиона по плаванию, который позавчера побил собственный рекорд в заплыве на два километра на скорость в бухте Слайго. Это невероятно!

– Спасибо, Сьюзан.

– Скажите, плавание на открытой воде – это опасный вид спорта?

– Я бы сказал – непредсказуемый. Никогда не знаешь, как изменятся погодные условия и как это повлияет на течение. Нужно не просто стремиться сохранить скорость, но и следить за потоками воды, которые могут подхватить или захлестнуть тебя.

– Мне сложно даже представить, как можно сохранить выдержку, когда под тобой такая глубина, а вокруг – одна вода!

– Ты не думаешь об этом, когда плывешь. К тому же вода – это масса, которая прекрасно держит, хотя в иных условиях подобные волны могут и убить. Но океан всегда благосклонен ко мне, наверное, потому, что я подхожу к нему с великим уважением. Важно ощущать могущество, но не свое, ни в коем случае, а могущество мироздания.

– Я очень люблю океан, и меня вдохновляет то, как вы говорите о нем.

– Что мешает вам попробовать свои силы в следующем году?

– Вы предлагаете мне участие в заплыве? Но я не профессиональный пловец, едва умею держаться на воде.

– Мы не соревнуемся друг с другом, мы соревнуемся с собой! Целый год, чтобы наверстать упущенное, Сьюзан. У вас подходящая комплекция, есть небольшой жирок, это хорошо, позволяет дольше не переохлаждаться в воде! Пообещайте мне, что в следующем году мы встретимся с вами возле морского трапа.

– Значит, сгонять лишние килограммы не нужно? Я бы хотела пообещать, Гаррет. Но я не заходила в воду уже много лет. Поймите правильно, я обожаю океан, но не могу даже представить, что окажусь в нем.

– Вы боитесь воды?

– Боюсь, нашим слушателям моя история не покажется интересной. Расскажите лучше о себе, как давно вы плаваете?

– Сколько себя помню. Мой отец тоже был пловцом. Мне было около девяти, когда он спросил, знаю ли я, почему людей так привлекают блестящие вещи. Я не знал ответа в том возрасте, тогда отец объяснил, что природой в человеческих генах заложен поиск воды. Нам нужна способность увидеть воду на расстоянии. И мы обращаем внимание на все блестящее – потому что блеск напоминает о воде, без которой нам не выжить. Не уверен, что это на самом деле так, но мне нравится думать, что любовь к ней у нас была всегда.

– Любопытно. Возможно, мне стоит чаще носить блестящие украшения!

– Верное решение. Мы все любим воду, только не все могут выразить эту любовь.

– Почти как в отношениях.

– Именно. Но если ты не способен выразить любовь другому, есть только один выход. Погрузиться в нее с головой. Другими словами, я приглашаю вас принять в себя океан.

– Как красиво вы это сказали. Но что, если рядом нет того человека, который готов принять твою любовь?

– Это в аду все порознь, Сьюзан. А на нашей земле стоит лишь оглянуться.

– Когда я оглядываюсь, то вижу только Дага, моего технического продюсера!

– Кажется, он смотрит на вас чаще, чем вы на него!

– Это потому, что во время работы я ни на что не отвлекаюсь. А все, что нужно Дагу, – это лишь свежий выпуск кроссвордов!

– Преданность делу – замечательное качество.

– Но бывает очень сложно остановиться. Иногда я забываю, что я – лишь голос, который слышит наша аудитория, и выхожу за границы эфира. И это вызывает неприязнь тех, чьим мнением я дорожу. Наверное, вы слышали о неопознанном мужчине, найденном на пляже Россес-Пойнт.

– Разумеется. Большая трагедия.

– После того как я огласила подробности этого происшествия, в офис радиостанции стали поступать звонки недовольных слушателей. Многие считают, что я лезу не в свое дело и не имею права разглашать личную информацию об этом человеке. В итоге руководство радиостанции сделало мне предупреждение.

– Даже так!

– Тогда я задумалась: а ведь и правда. Я не являюсь родственником умершего, я даже не журналист. Я радиоведущая, которая общается со своими слушателями в авторской программе, где мы делимся всем, что нас интересует. Но имею ли я моральное право совать нос в расследование полиции?

– Если это не противоречит ирландским законам…

– Разумеется. Это открытое расследование. Полицейские сами заинтересованы в вовлечении как можно большего количества людей, они жаждут быстрее закрыть это дело.

– В таком случае ваше неравнодушие делает вам честь.

– Но имею ли я право быть столь настойчивой?

– Миром правят побуждения!

– Вы очень добры. Позвольте кое-что рассказать вам. Несколько лет назад я была в США, в штате Монтана. Там живет моя приятельница, мы учились вместе. Она довольно эксцентрична по своей натуре, но зато с ней всегда интересно. Я провела неделю, общаясь с ней и ее друзьями, они организовали для меня действительно насыщенную программу: Скалистые горы, Национальный парк Глейшер, озеро Флатхед… В общем, это была невероятная поездка!

За несколько дней до отъезда, переполненная впечатлениями, я даже задумывалась о том, чтобы еще немного задержаться в этом месте, потому что впервые за долгое время сумела почувствовать себя живой, ощутить невероятную свободу, которой не помнила уже давно. Помню, что, захлебываясь от чувств, я ей так прямо и сказала об этом. Тогда она посадила меня в машину и повезла за город. Мы отдалились от города на несколько километров, и, когда остановились, поначалу я не увидела ничего, кроме огромного, простирающегося вдаль поля вспаханной земли. Дело было осенью, над полем летали птицы, выискивая грызунов, пахло морозным черноземом и тишиной. Мы стояли и смотрели вдаль, и, когда я спросила, что это и зачем она меня сюда привезла, подруга повела за собой. Я шла, утопая ботинками в земле, и вдруг увидела, что это было вовсе не поле, как мне показалось вначале. Это была земля с сотней холмиков. Одни возвышались, другие почти сровнялись с землей. И у каждого рядом была вбита табличка с номером.

Это были Джейн и Джоны Доу[6]. Неопознанные люди. Те, которых никто не хватился. Бездомные, жертвы преступлений, люди без документов и другие безымянные покойники, свезенные сюда со всей страны. Все, кого не удалось опознать, ушли в землю без имени. Это было кладбище неизвестных жертв, попавших сюда за многие десятилетия. Целое поле мертвых людей, словно члены одной большой семьи, каждый из которых когда-то был кем-то, ходил, мечтал, любил.

Меня затрясло в ознобе. Столько отчаяния и пустоты было в этих забытых могилах, ощущение абсолютного забвения. А еще, возможно, любви, которая не нашла адресата, – ведь, я уверена, многих любили, ждали. Их развела смерть, она запутала их дороги. Я спросила подругу, зачем мы здесь.

Она ответила не сразу. Долго молчала, подбирая слова. Потом сказала: «Знаешь, кто по-настоящему свободен?» И она обвела глазами это бесконечное поле, переполненное скорбью. «Вот самые свободные люди на земле, – продолжила подруга. – Их смерть никому не принесла горя. Потому что для тех, кто их знал, они все еще живы».

– Это очень необычное наблюдение.

– Я не сразу поняла всю глубину ее замечания, списав на ее необычный характер. Но в связи с делом Питера Бергманна я все чаще вспоминаю ту поездку. И мне кажется теперь, что смерть, которая никого не делает несчастным, – это благословение. Говорят, что людей страшит смерть в одиночестве. Но нет… О, нет ничего страшнее, чем умирать рядом с теми, кто тебе дорог. Видеть отблеск вечной тьмы в их глазах, зная, что скоро ты простишься с ними навек.

– Вы думаете, что этот мужчина приехал сюда для того, чтобы умереть в одиночестве?

– Возможно. В древности умирающие уходили из племени, чтобы принять смерть без свидетелей. Возможно, наши предки больше знали об этом. И теперь, когда я думаю о том поле, то не вижу скорби, не вижу несчастных, одиноких. Я вижу место, где покоятся сотни свободных людей. Людей, которые умерли не в забвении, но в единстве со своей природой.

И если Питер Бергманн был одним из таких странников, искавших уединения в смерти, то я спрашиваю себя: хочу ли я даже ценой правды сделать несчастными тех, кто когда-то его любил?

X

Сьюзан вернулась домой в третьем часу ночи. Ее встретила тишина и мягкий свет в гостиной. Мать прилегла на диван, да, видимо, так и заснула. Она не шелохнулась, когда Сьюзан, разуваясь, уронила кроссовку. Не подняла голову, когда скрипнули две нижние, самые продавленные ступеньки на лестнице.

Сьюзан прислушалась. Киллиан на втором этаже тоже спит. По крайней мере, она на это надеялась. Прошла к его комнате, осторожно заглянула. Так и есть, разметался по кровати, уставший подросток, все как обычно, если не считать электронного браслета на ноге. Сердце Сьюзан сжалось от стыда и боли. Как и когда милый мальчик превратился в воина, идущего против всего мира? Что она упустила в его воспитании? Или слишком поздно пересеклись их пути?

Неужели она совершила ошибку, выбрав стратегию понимания, терпимости? Неужто нужно было держать его в ежовых рукавицах, следить за каждым шагом, лишить свободы и взять всю его жизнь под контроль? Она исходила из своих нужд в его возрасте. Сьюзан не потерпела бы подобного воспитания и решила, что и он тоже. Но кто знает, быть может, мальчиков воспитывают иначе? Даже спросить не у кого. Мама вырастила дочь, братьев у Сьюзан не было.

Она подошла к кровати сына и залюбовалась им. Рыжеватые волосы в сумраке комнаты казались отлитыми из меди, четко очерченный профиль заострился, Кил-лиану тоже непросто дался этот день. Нуждается ли он в ней? В участке на какую-то секунду в нем проснулся прежний мальчик, не стыдящийся собственных чувств к приемной матери, на мгновение он позволил себе душевный порыв, который согрел ей сердце. Почему он не может быть таким всегда?

Киллиан пошевелился, и Сьюзан поспешила выйти из комнаты, чтобы не потревожить его сон. Она разделась и легла в свою постель, не включая свет. Вместо покоя в голове зароились мысли, словно стая разъяренных ос, которые только и ждали того, чтобы вонзиться в нее. Эти мысли имели голос матери, хотя она спала внизу, – и даже если бы проснулась, вряд ли заговорила бы о чем-то подобном, но они давно научились общаться без слов. Сьюзан знала, Астор не нравится образ жизни дочери. Почти каждую ночь ее нет дома, сын предоставлен сам себе, на домашнее хозяйство нет времени. Все ее попытки выстроить подобие себя, женщину, у которой все под контролем, – с собственной дочерью терпели крах А самое главное – на горизонте ни одного мужчины.

«Это от того, что ты не умеешь кокетничать», – говорит ей мать. «Я умею, – возражала Сьюзан, – но не хочу, это разные вещи». – «А как, по-твоему, мужчина поймет, что он тебе интересен?» – «Если он будет мне интересен, я сама подойду к нему».

Холод ее постели был красноречивее слов – в ее жизни вдоволь того, что способно сделать женщину счастливой: интересная работа, сын, которому нужно родительское плечо, пара добрых знакомых, с которыми можно провести выходные, а теперь вот есть надежда, что ее когда-то любимое хобби – вязание крючком – снова займет часть ее жизни.

Какой длинный, изнуряющий день, но спать почему-то не хочется. Она включила прикроватный торшер. Нужно успокоить мысли. Взгляд упал на книжную полку. Четыре ряда книг, собранных за жизнь. Только любимые – те, к которым хочется возвращаться, перечитывать, вспоминать забытые цитаты. «Унесенные ветром» соседствуют с Конан Дойлом, «Мидлмарч» с Прустом, Диккенс и сестры Бронте, Бернард Шоу и Оскар Уайлд. Отдельная полка отведена под поэзию: Дермот Хили, О’Салливан, Айрис Мердок и жемчужина ее коллекции – Уильям Батлер Йейтс, пилигрим ирландского литературного возрождения. Человек, поднявший Ирландию из тьмы, когда она почти поглотила страну[7].

Первое издание сборника самых ярких новелл и стихотворений. Сьюзан аккуратно вытащила потрепанный экземпляр и стала перелистывать его впитавшие годы страницы. Вдохнула, ощущая, как пыль веков уносит ее к волшебным истокам, как падают ветхие скрепы, разделяющие оккультный мир с миром реальным. И на стыке – рожденный выше облаков – волшебный мир поэзии приглашает ее.

Она открыла на закладке.

«Водомерка», одно из ее любимых стихотворений. Даже внешне оно было безупречным. Веер слов, разложенных на бархатистой бумаге. Каждое слово несет очищающую негу – родниковая вода, капающая со страниц.

Великим народам не сгинуть,

Лишь битву одну проиграв,

Утихнут собаки, и кони

Останутся у переправ…

Горемычный герой, согбенный тревожными раздумьями о своем будущем, проходит путь, как любой из рожденных на этот свет. Как каждый из героев Йейтса, вынужденный в одиночку безропотно сражаться против судьбоносного рока, противостоять собственным и внешним демонам. Не потому ли она так любила его стихотворения? Не позволял ли великий поэт осознать, что она не одна на долгом пути мытарств и скитаний? И что на этом пути всегда можно оглянуться и обнаружить геройство, в себе ли, в других.

…В душе пусть ребенок,

Но женщины стать, когда

Никто не видит,

Как робко шагает она.

И водомеркой по течению

Ее разум скользит в тишине.

Это и есть ключ к душевному благополучию. Плыть по жизни, касаясь поверхности, подобно водомерке, которой не дано существовать ни под водой, ни на суше. Быть выше всего, быть на поверхности – значит видеть больше. Быть на поверхности – значит выжить.

Она отложила сборник и взяла соседнюю книгу. Повесть «Джон Шерман», опубликованная в 1891 году, была единственным крупным прозаическим произведением поэта, увидевшим свет. Сьюзан помнила, что когда-то уже читала эту книгу. Что ж, можно вернуться к знакомым строкам и освежить воспоминания. Она устроилась поудобнее в постели, набросив одеяло на ноги и пододвинув свет так, чтобы набранный мелкий шрифт лучше читался. Она не стала искать место, где остановилась в прошлый раз, а начала с самого начала.

С первых же строчек она воссоздала в памяти содержание повести. Сьюзан хорошо помнила героя, Джона Шермана, до поры счастливого жителя ирландской деревушки. Влюбленного в учительницу мечтателя, проводящего вечера за чтением Шекспира, простецкой охотой и бездумными прогулками под луной. В какой-то момент в его сердце поселяется червь сомнения. Не достоин ли он чего-то большего, нежели все, что окружает его? Окрыленный собственными фантазиями, он теряет способность испытывать простые человеческие радости и устремляется вслед за зовом нетерпеливого сердца прочь, к землям, лежащим далеко за пределами его малой родины. Лондон, Лондон, готовься предстать во всем своем ослепительном величии!

Высоколобые джентльмены и чопорные дамы высшего света, одна из которых по-особому относится к Джону. Она разделяет с ним вечера, старается сделать его полноценным городским жителем, достойным стать ее спутником. Но заигрывается, и Джон сгорает в огне ее личных амбиций.

Опаленный, он падает на родные земли. Возвращается туда, где жил когда-то, откуда бежал, опьяненный жаждой красивой жизни. А там – там все по-прежнему, и деревенская девушка Мэри Картон все еще любит его, как любила всегда. «Здесь мое место», – понимает Джон и вторит голосу своего друга: «Почему я не остался среди людей, которые богаты тем, что могут сделать глоток чистого воздуха, когда захотят?»

Джон осознает, что летал слишком высоко. Из сонма грез он вернулся в рутинный мир, такой непритязательный и смертельно удобный. Он сдается под натиском своей судьбы. Все предначертано. Лучше покориться. И смерть послушно является к нему, стирая имя, которое он так и не сумел ни прославить, ни увековечить. Он погружается в темные озерные воды, чтобы исчезнуть навсегда. Джон Шерман возвращается домой, чтобы умереть.

Повесть – весьма необычное решение для поэта, привыкшего к стихотворной форме. Словно он стремился создать драгоценное обрамление внутренним переживаниям. Считается, что «Джон Шерман» – отчасти автобиографическое произведение. Великий поэт не был лишен земных порывов. Не переложил ли он личные ощущения на персонажа, которого создал?

И тут в груди Сьюзан что-то оборвалось. Она пробормотала, все еще не до конца улавливая связь, но уже предчувствуя, что окажется права.

– Джон Шерман. Питер Бергманн.

Во рту пересохло. Две фамилии, почти идентичные на звуковом уровне. Два брата-близнеца, разделенных столетиями, поменявших несколько букв своих имен, чтобы запутать окружающих, втайне посмеиваясь над несмышлеными наблюдателями. Как она сразу не поняла! Неудивительно, ведь последний раз она открывала эту книгу лет эдак пять назад!

Возможно ли, что Питер Бергманн был поклонником Йейтса? Не потому ли он выбрал Слайго в качестве финального путешествия? Джон Шерман приехал домой, чтобы упокоиться в любимом когда-то озере. А Питер Бергманн окончил свои дни на берегу океана. Слишком странное созвучие, чтобы списать его на случайность.

Едва ли она теперь сможет уснуть. Когда в ее распоряжении столько фактов, которые упали прямо в руки, да еще всего за сутки! Вот только сержант Дэли не стал долго разговаривать с ней, а поехал с дежурства по другим делам. Она не могла винить его за то, что не выслушал. Им обоим было не до того. Ирвин и так сделал для нее слишком много, и теперь Сьюзан чувствовала себя обязанной. Она отблагодарит его своей помощью. Он сказал, что они могут поужинать завтра в ресторанчике недалеко от Хайд-Бридж. Тогда она ему все и расскажет.

XI

– Какого хрена этот чувак делает в нашем саду? – вопль сына вырвал ее из сна. Сьюзан открыла глаза. Киллиан стоял в дверном проеме комнаты, полыхая от гнева. Короткие штаны являли миру его нежеланное приобретение – электронный браслет для домашнего ареста.

Она потерла глаза и села.

– О чем ты говоришь, не понимаю, – она проследила взглядом за сыном, который двумя прыжками пересек комнату и указал в окно. Сьюзан подошла, пошатываясь со сна. На зеленом газоне, ловко управляясь с газонокосилкой, орудовал Даг. Майка без рукавов обнажила длинные руки, без намека на мышцы. Сьюзан улыбнулась.

– Это Даг, мой коллега.

– Кто его впустил?

– А я откуда знаю, ты же видишь, я только проснулась. Наверное, мама.

Киллиан открыл окно и заорал, стараясь заглушить жужжание мотора.

– Эй ты! Вырубай!

Даг обернулся и помахал парочке, давая понять, что не слышит. Вместо того чтобы заглушить двигатель, он задвигался еще энергичнее, призывая на помощь весь свой энтузиазм.

– Слышишь? Выключай машинку, я сказал. Безруких в доме нет.

Сьюзан заулыбалась Дагу, а потом зашипела:

– Оставь его в покое, что на тебя нашло?

– Это наш газон, нечего тут хозяйничать.

– Он наш, только когда кто-то приходит с ним помочь?

– Это моя обязанность. Все равно собирался. Только не сегодня. – Он закрыл окно и с тоской взглянул на свою ногу. – Чешется жутко.

– Думаю, ты должен радоваться, что так легко отделался. Сержант Дэли нам очень помог. Позвони ему потом и поблагодари, слышишь?

– Слышу! – буркнул он. – А это что?

На прикроватном столике лежал снимок Питера Бергманна, сделанный Астор.

– Это тот утопленник?

– Это Питер Бергманн, мужчина, которому нужна помощь.

– Уже не нужна, – фыркнул Киллиан.

– Я помогаю сержанту узнать, кем был этот человек, чтобы его могли похоронить достойно, как и положено.

– А что, если он этого не хотел? – Парень бесцеремонно взял снимок и принялся вертеть его во все стороны.

– Как это не хотел?

– А так. Я читал об этом чуваке. Он придумал себе имя, выдумал про свой адрес, и у него не было с собой ни одной вещи. Он не хотел, чтобы его опознали, и дураку ясно.

– Пусть так, но мы обязаны узнать, кто он. Нельзя же хоронить без имени, это просто не по-человечески.

– Кому нужно это имя!

– Оно нужно тем, кто любит тебя и заботится, о ком беспокоишься ты сам.

– А если таких нет?

– Такие люди есть всегда. – И, чуть помолчав, Сьюзан добавила: – Это не всегда родители, если ты об этом. Но они точно есть, я знаю. Возможно, это те, кто еще повстречается на твоем пути. И даже как в этом деле – они могут найтись даже после смерти.

– Все такие хорошие, прямо тошно.

– Перестань. Что на тебя нашло сегодня?

– А ты как думаешь, – раздраженно отозвался он. – По-твоему, приятно спать с этой хреновиной на ноге, а теперь еще и не выйти никуда из этого дома.

– Этого дома? – тихо переспросила Сьюзан.

– Слушай, ты меня взяла из приюта, – снизил обороты Киллиан, – дала крышу над головой и все такое, но реально, я не нуждаюсь в опекуне. Я не малолетка, который может себе напридумывать, что его новые родители – это его настоящие родители. Ты не настолько старше меня. В любых других обстоятельствах я мог бы к тебе подкатить.

– Остановись. Сейчас же.

– Зря психуешь. Тебе бы гордиться. В приюте все считали тебя реальной оторвой. Не каждый мог бы взять малолетнего кретина и поселить в своем доме. Слушай, я благодарен тебе, и все такое. Ты типа заботишься обо мне, кормишь и даже любишь, я вроде как вижу это. Но у меня своя жизнь. Через год я уеду в колледж и… Короче, я правда считаю, что нам не стоит слишком уж привязываться друг к другу.

– Я не думала, что ты так это видишь…

– Я так решил. Твоя любовь, она слишком, блин, размягчает. Когда ты меня обнимаешь или заходишь по ночам, думая, что я сплю, – я не хочу, чтобы ты меня касалась. Ты лишаешь меня сил, снимаешь с меня слой за слоем, – он выдохнул и шагнул к двери. – Короче, Сьюз, я не хочу уехать отсюда голым.

– Ты ошибаешься, дорогой. Любовь не обессиливает, напротив, она дает тебе силы. Никто не желает тебе зла. Люди в большей мере добры, чем злы. Ты должен доверять окружающим.

– А ты, – он помахал фотографией, – наоборот, должна бы поменьше им доверять. Я серьезно. Этот человек не просто так все организовал. Ему до чертиков не хотелось, чтобы кто-то узнал его настоящее имя. Лучше бы тебе послушаться его.

* * *

Даг хорошо постарался. Высота газона была выбрана идеально: так, чтобы трава могла долго хранить влагу. А срезанные пучки он аккуратно собрал в мешок.

– Привет, Даг, не стоило. Но все равно спасибо.

– Да мне все равно делать нечего. Решил вот зайти к тебе, свой я еще вчера подстриг.

– Выпьешь пива?

– С утра? Конечно, – он осклабился. – А я смотрю, в утренние часы ты посимпатичнее, чем после полуночи.

– Ты же знаешь, я плохо переношу комплименты.

– Знаю. Поэтому я тебе их и не говорю, – он фамильярно забросил руку ей на плечо. В нос Сьюзан ударил резкий запах пота. Она посторонилась.

– Продолжай в том же духе, и мы не сможем работать вместе.

– Эй, ты же не против, что я зашел, я вижу, – сказал он, но оставил ее плечо в покое. – Решил, что мужская рука в доме не помешает.

– В доме есть мужская рука, точнее две. И обе принадлежат моему сыну. Погоди здесь, я вынесу пиво.

– А вот твоя мать была рада меня видеть, – крикнул Даг ей вслед, усаживаясь на траву. – Красивая женщина, просто загляденье. Как королева.

Сьюзан вернулась с ледяной банкой «Гиннесса» и протянула Дагу. Он тут же припал к ней губами и задвигал кадыком, проглотив половину зараз. Потом отер рот и, прищурившись, посмотрел на Сьюзан.

– Ладно, признаюсь, я ведь не просто так пришел.

– Что, о чем ты?

– Я подумал, что тебе нужен рядом тот, кто не боится защитить в случае чего.

– Не понимаю, в чем дело?

– Да в общем-то ничего такого. Просто какой-то мудак звонил на станцию, сказал, чтобы ты не совалась в то дело. Ну, Питера Бергманна. Сказал, что если не перестанешь, то пожалеешь – или типа того. Но ты не бери в голову, не он первый, да? Только ты это, имей в виду: если что – я рядом. Давай, – он поднял банку.

– Погоди, мне угрожали?

– Ну угрожали, не угрожали, почем мне знать. Я разговора не слышал, мне Девин сказал, что на проходной.

– Но почему?

– Понятия не имею. Да ты не бойся, просто притормози немного. Я вообще не врубаюсь, с чего ты в это ввязалась, полиция и без тебя разберется.

– Сама не знаю. Сын тоже задает мне эти вопросы. Полиция должна разобраться, но прошло уже столько дней, а они почти не сдвинулись с места. Все это время Питер Бергманн лежит в морге, его не могут похоронить. Судя по всему, он из приезжих, австриец или немец, Ирвин сказал, что свидетели запомнили акцент.

– Кто такой Ирвин? – насупился Даг, втянув и без того худые щеки, заросшие блеклой щетиной.

– Сержант Ирвин Дэли, он расследует это дело. А я помогаю, так как в ночь, когда Питера нашли, я была там, возле пляжа.

– Слушай, Сьюзан, – он посерьезнел. – Неправильно такой тихоне, как ты, соваться в самое пекло. Мужики сами разберутся.

– Я никуда не лезу, пока я только собираю информацию. Уже удалось кое-что накопать.

– Серьезно?

– Да, Ирвин еще не знает, но то, что я нашла, должно ему здорово помочь.

– А со мной не поделишься? – А когда ответом ему было молчание, переключился: – Ну смотри, мое дело предупредить, – одним махом он допил пиво и красноречиво помотал банкой перед лицом Сьюзан, намекая на продолжение.

– Прости, Даг, я не могу прохлаждаться весь день. У меня сегодня важная встреча.

– Встречаешься с сержантом?

– Да, с ним.

– Ну бывай. Только не ходите в «Гаррис», там подают вчерашнюю рыбу. – Он нехотя поднялся и, напоследок одарив Сьюзан уже хмельным взглядом, побрел к дому. – Я зайду в ванную? Руки помыть.

Сьюзан кивнула.

Поднимаясь на крыльцо, Даг бросил на ходу:

– Эй, Сью, что за слово из шести букв, самая длинная река Ирландии?

– Шаннон, – подставив лицо утреннему солнцу, Сьюзан прикрыла глаза. Очнулась она, только когда услышала, как хлопнула калитка. Даг ушел не попрощавшись, как и пришел без приглашения.

Она обвела глазами дворик, а потом посмотрела под ноги. Пустая банка из-под «Гиннесса» и потрепанная книжка с кроссвордами так и остались лежать возле свежесрезанной и смятой Дагом травы.

XII

Да что они все, сговорились, что ли? Киллиан, Даг – все только и знают, что давить на нее, чтобы она перестала заниматься расследованием. Почему ни у кого нет претензий к полиции? А, ну да, это их работа, они получают за это деньги. А что получает она – только пугающие звонки, недовольство сына, придирки коллеги и возмущение слушателей. Но не все нужно делать ради заработка. Ведь есть на свете вещи, которые могут просто дарить чувство удовлетворения.

Сьюзан размышляла всю дорогу до ресторана. Она увидела сержанта еще с улицы. Он выглядел нарядным в темном костюме, в тон шевелюре, и белой рубашке, на шее Сьюзан с удивлением заметила бабочку. Ирвин держал в руках меню и вел оживленную беседу с молоденькой официанткой, которая, очевидно, заигрывала с ним. Интересно, он предупредил ее, что ожидает спутницу?

– Привет, я не опоздала? – улыбнулась она, войдя в ресторан, сняла плащ и повесила его на витой крючок на кирпичной стене.

– Садись, я как раз выбирал – блюдо дня или утренний сибас, прямо из океана.

– Я так и подумала, – ответила Сьюзан, стараясь не замечать разочарованного вида официантки, наблюдавшей, как Ирвин с энтузиазмом поднялся, чтобы отодвинуть для Сьюзан стул. – Я возьму рыбу, спасибо. И овощи на гриле.

– А мне чаудер с семгой и, наверное, черный пудинг. Кусок яблочного пирога тоже не помешает, как думаешь? – игриво подмигнул он, глядя на Сьюзан и отмечая ее платье цвета неба. Как хорошо, что она решилась надеть его.

– Ого! – присвистнула она и тут же поспешно добавила: – Я сама мало ем вечером, вот и удивилась, прости.

– Ничего, я не стесняюсь своего аппетита. – Он передал официантке меню: – Нам бутылку белого вина, пожалуйста.

Приняв заказ и забрав меню, девушка удалилась, а Ирвин взглянул на Сьюзан.

– Ты очень красива сегодня.

– Спасибо, мне приятно это слышать. Честно говоря, я переживала насчет нашей встречи. В участке ты вел себя очень сдержанно, мне казалось, ты был разочарован и мной, и вообще всей ситуацией.

– Она не из приятных, с этим не поспоришь. Но в наших силах ее исправить и больше к этому не возвращаться.

– Но разве с детьми можно до конца расслабиться? Никогда не знаешь, что принесет новый день, – она вздохнула.

– Как там Киллиан?

– Не очень. Психует. Кажется, он до сих пор не понял, что натворил. Но передает слова благодарности за помощь, – слукавила она.

– Все в порядке. Я способен отличить матерого преступника от обычного хулигана. К тому же у него был веский повод так себя вести.

– Что ты имеешь в виду?

– Тот парень, из бара, обсуждал с кем-то на улице Питера Бергманна, и в какой-то момент речь зашла о тебе. Киллиан услышал, как он назвал тебя стервятницей. Вот и не выдержал.

– Стервятницей? – Сьюзан вспыхнула. – Но ведь я… Я просто пытаюсь помочь в расследовании. Я не хочу нажиться на этом или снискать себе славу.

– Конечно, поэтому он и вспылил.

– Это не дает ему право так себя вести, – она продолжала хмуриться. – Как говорится, лучше минуту быть трусом, чем всю жизнь мертвым. Он мог убить человека.

– Я не хотел расстроить тебя.

– Да дело не в этом. Утром я узнала, что кто-то звонил на радио и угрожал мне расправой, если я не прекращу заниматься этим делом.

– Вот как? – с лица Ирвина в одно мгновение слетело милое расслабленное выражение. Он моментально собрался, весь внимание.

– Все нормально, люди часто так делают. Никогда еще не доходило до дела.

– Тем не менее ты должна быть осторожна.

– Брось, – она беспечно махнула рукой. – Послушай лучше, что я выяснила. В тот день, когда мы встречались в отеле, ну, пили кофе, – поправила она себя смущенно, – после того, как мы попрощались, я вернулась и заселилась в номер Питера Бергманна. – Сьюзан попыталась считать реакцию на свои слова, но лицо Ирвина оставалось безучастным, словно она пересказывала свой сон, а не факты, которые помогут ему распутать дело. Она продолжила, потеряв нить: – Меня никто ни о чем не спросил. Вот только горничная, она кое-что рассказала мне. Она видела Питера Бергманна в его номере, застала его за… рассматриванием стены.

– Стены?

– Да, он просто стоял и ничего не делал.

– Продолжай.

– Но увидев, как кто-то вошел в номер, он вздрогнул. Горничная говорит, он выглядел напуганным. А еще…

Тут принесли вино, и Сьюзан, постукивая от нетерпения под столом ногой, ждала, пока медлительная официантка наполнит бокалы. Когда она наконец-то отошла, Сьюзан понизила голос, глядя Ирвину прямо в глаза, словно гадалка Таро на недоверчивого клиента:

– А еще… В раме окна я нашла этикетку от одежды Питера Бергманна. Срезанную ножницами, прямо у основания.

– Погоди-погоди, ты не можешь знать наверняка, что это этикетка от его одежды. Она может быть чьей угодно. Ты принесла ее? Нужно отдать на экспертизу.

– Да, она у меня здесь, во внутреннем кармане плаща. Я брала ее осторожно, чтобы не повредить возможные отпечатки пальцев, а потом положила в пакетик. Погоди минутку. – Сьюзан поднялась и стала шарить во внутреннем кармане. В одном, другом, потом она схватила плащ и принялась трясти его, словно намокший зонт.

– Что-то не так?

– Я не могу найти его. Пакетик, он лежал здесь, карман был застегнут. Я точно знаю, я положила его, проверяла несколько раз.

– Когда ты последний раз его видела?

– Вчера вечером, перед сном, я достала его и еще раз рассмотрела, но теперь его нет. Я не знаю, куда он делся, – она растерянно села на стул.

– Ничего, не волнуйся, мы ведь даже не знаем, была ли эта этикетка с его одежды. Ты запомнила производителя, размер, какие-то детали?

– Да, конечно. Columbia. Довольно плотная этикетка, словно от верхней одежды.

– Columbia. Более распространенный бренд сложно вообразить, – он вздохнул. – Мы проверим на соответствие, придется прошерстить все возможные варианты.

– Мне так жаль. Наверное, он где-то выпал, возможно, дома, я поищу. Поверить не могу, что я могла потерять такую ценную находку, – разочарованию Сьюзан не было предела.

– Я приобщу к делу твои показания. Это лучше, чем ничего, – он снова улыбнулся, но Сьюзан с досады не заметила его улыбки и, взяв бокал, сделала большой утешительный глоток отменного вина.

– Какое нежное, – печально проговорила она. – Хороший выбор.

– Смущает чуть навязчивая пряность и затяжное послевкусие, но в целом ничего. Букет интригующий.

– Вот это познания! – изумилась Сьюзан.

– Я люблю готовить. А еда без вина, на мой взгляд, гораздо хуже переваривается. Пришлось пройти курсы дегустатора, теперь могу щеголять знаниями, вот как сейчас. Каждый должен быть немного экспертом в чем-то. Вот ты хорошо разбираешься в языке, а я в вине.

– Кстати, об этом. Я еще кое к чему пришла, вот только не совсем уверена, что сделала верные выводы.

И Сьюзан, стараясь не думать о потерянной находке, пересказала ему, как нашла вероятную аналогию обстоятельств смерти Питера Бергманна с судьбой Джона Шермана, героя повести Йейтса. Как она и ожидала, сержант отнесся к ее предположению со скепсисом, сочтя это простым совпадением.

– Самая распространенная ошибка новичков в расследовании криминальных дел – это соблазн притянуть факты, которые ловко укладываются в дело, – пояснил он. – Однако реальность такова, что истина складывается как раз не из удобных фактов, а из самых разных – противоречивых, почти противоборствующих деталей. Часто они вообще идут вразрез с логикой, но тем не менее, собранные воедино, они будут являть собой образец самой кристальной правды.

– Как в нашем деле?

– Особенно в нем. Мы получили результаты вскрытия. Они озадачили всех, кто так или иначе причастен к расследованию.

– Результаты? Уже известно, от чего он скончался?

– Предварительное заключение – Питер Бергманн скончался от сердечной недостаточности. Эксперты изучили ложе трупа – это место, где было найдено тело. Оно может многое рассказать о том, как произошла смерть. Предположим, если тело найдено в лесу, то ложе, то есть трава, на которой тело было расположено, будет иной по цвету и структуре. Впрочем, здесь нам не удалось ничего выяснить, так как песок, на котором был найден мужчина, был влажный, на нем не осталось никаких следов, пятен крови либо следов ДНК. Также специалисты изучили посмертное положение мужчины. Это расположение рук, ног, поворот головы и прочее. Питер Бергманн, по всей вероятности, принял смерть, когда уже находился в лежачем положении, но так как нашли его перевернутым лицом вниз, то мы можем предположить, что приливная волна перевернула тело и немного изменила его местоположение.

– Ты сказал, сердечный приступ. Значит, он не утонул?

– Специалисты вынесли только предварительное заключение. Как я и говорил, с этим делом – а точнее, с этим телом – все очень непросто. Одно они могут сказать точно: он не захлебнулся – и не умер в результате насильственных действий. Поэтому расследование и остается открытым для общественности. В его легких нет воды и не обнаружено следов диатомовых водорослей. Кроме того, судя по осмотру внутренних органов, это не первый подобный приступ, вероятнее всего, когда-то он уже перенес инсульт. Но коронер в недоумении. Дело в том, что специалисты определили у нашего подопечного, помимо всего прочего, последнюю стадию рака простаты. С метастазами. Это так называемая терминальная стадия, на которой больных обычно переводят в хосписы.

– Но… как? Ведь он мог передвигаться. Я смотрела видео с камер видеонаблюдения, он сутулился, но передвигался вполне сносно. Его не отличало от обычных людей почти ничего. Разве может человек на такой стадии рака быть столь подвижным?

– В том-то и дело, что нет. Более того, в его крови не обнаружены никакие медицинские препараты. Токсикология чиста на сто процентов, даже следов обезболивающих нет. Понимаешь, Сьюзан, человек, в организме которого бушует рак, попросту не смог бы спокойно жить с подобными болями. Даже если он мог как-то перемещаться, то невозможно представить, как он мог выносить нестерпимую боль, которую непременно испытывал. Но в его организме нет следов хотя бы минимального лечения такой серьезной болезни.

– Ты думаешь, он мог не знать, что болен?

– Это очень маловероятно, учитывая метастазы. Коронер сказал мне в личной беседе, что если бы не сердечный приступ, он прожил бы не больше двух недель.

– Двух недель…

– Скорее всего, Питер Бергманн умер от прогрессирующей тяжелой болезни, а не утопления, как было заключено при предварительном осмотре на пляже. Это прискорбный, но вполне закономерный факт, в который укладываются все его поступки.

– Что ты имеешь в виду?

– Он методично избавлялся от своих вещей. Мы отсмотрели часть материала, на которых видно, как он выносил их в голубом пакете, помнишь, мы говорили о нем. Так вот, Питер Бергманн долго и бесцельно бродил по улицам, иногда часами! А в какой-то момент в его руках уже не было пакета.

– Куда он его девал, выяснили?

– Пока нет. В отель он всегда возвращался без него. Это странно лишь на первый взгляд. Так поступают многие самоубийцы и люди, которые знают о приближающейся смерти. Известны случаи, когда умирающие раздавали все, что имели, вплоть до небольших вещиц, вроде брелоков или заколок для волос. Словно они хотели сбросить весь груз, накопившийся при жизни.

– Думаешь, Питер Бергманн знал, что умирает?

– Все указывает на это.

– Но тогда получается, что он, подобно Джону Шерману, приехал в Слайго, чтобы свести счеты с жизнью либо… просто дождаться смерти здесь.

– Это вполне вероятно.

– Но… Погоди, тогда почему он не мог просто выбросить свои вещи? Или отдать их в один из благотворительных магазинов, где вырученные средства идут на исследование раковых заболеваний.

– Хотел бы я знать. Вопросов в этом деле пока что больше, чем ответов. Но мы разослали черное уведомление[8].

– Что это такое?

– Черное уведомление используется, когда необходимо идентифицировать тело, как в нашем случае. Файл с протоколом осмотра, медицинской и зубной картами, образцами ДНК и фотографиями, образцами аутопсии и отпечатками пальцев – все это отправляется в Интерпол, для сверки с делами о без вести пропавших. Черное уведомление редко остается без ответа. А у Питера Бергманна была отличительная черта – золотой зуб в верхней челюсти. Это очень яркая деталь, она сразу выявит его в каталоге зубных карт. Уверен, что вскоре мы выясним, как Питер Бергманн попал в страну незамеченным и кем являлся.

– Он был таким скрытным… Что-то заставляло его прятаться и от людей, и от камер.

– Это может быть простым совпадением. Слайго не напичкан камерами. В нашем городе множество мест, где их вообще нет. Так что он просто мог без всякого умысла выбрасывать вещи в урну там, где нет видеонаблюдения.

– Выносить вещи поодиночке, чтобы избавиться от них. У меня возникло ощущение, будто он прощался с ними, любил…

– Кто знает, что было у него на уме.

– Позволь выпить за тебя, сержант Дэли, – поддалась Сьюзан внезапному порыву.

– Выпить за меня?

– Да, за тебя, Ирвин. За то, что ищешь правду, за то, что позволяешь мне участвовать. Для меня это тоже важно. По ряду причин.

– Это я должен благодарить тебя за этот вечер, – он коснулся ее руки.

Мерцание свечи отражалось в его глазах, и на секунду ей показалось, что они стали глубже. Она покраснела, но уверила себя, что из-за теплого света и духоты в ресторане Ирвин этого не заметил.

* * *

– Ложитесь так, как привыкли. Закройте глаза. Дышите глубоко и ничего не произносите. Достаточно того, что говорит мне ваше тело. Не удивляйтесь, оно способно само, без вашего ведома, нести информацию, а я сама определю слабые точки. Ваш страх – он живет и управляет вами, вашими мыслями и поступками. Он велит, что вы должны чувствовать, как одеваться, когда вставать по утрам и возвращаться домой. Вы – это и есть ваши ощущения.

Первое, что вы должны запомнить, Сьюзан, – вам нечего стыдиться. Страх смерти – естественное состояние человека. Даже несмышленый младенец уже испытывает его, хоть пока и не способен это осознать. Крик, который раздается в моменты голода, плач, вызванный болями в животе, – это не что иное, как жажда жизни, о которой он заявляет окружающим. Вырастая, дети забывают об этом страхе. Они кажутся бесстрашными, дышат полной грудью, их не сломить. Идут годы, и человек приобретает достаточно знаний, чтобы подойти к страху смерти уже не с позиции инстинктов, как неразумный ребенок. Нет, он подходит к нему рационально, обдуманно. В его багаже большой запас, тяжелый груз чужих смертей, свидетелями которых он стал. Возможно, он тоже потерял кого-то, и по мере того, как смерть все ближе подбирается к нему, он понимает, что то же самое ждет и его.

Вы пережили тяжелую утрату в момент взросления. Потеряли отца, и тело его так и не было найдено. С того дня вами завладел иррациональный страх, выражающийся в боязни воды и смерти. Вы испытываете панику в моменты, созданные для удовольствия. Минуты, которые жизнь подарила нам для радости, оборачиваются для вас моментами слабости.

Сейчас это испуганное тело, боящееся смерти. Но это вполне естественное состояние. Помните: в мире, где никто не умирает, все оставались бы детьми с их жизнелюбием и бесшабашностью. В таком мире просто не было бы взрослых, понимаете? Я попросила вас лечь, а вы свернулись калачиком. Вот что говорит мне ваша поза: «Я боюсь даже лежать так, как лежат люди в момент смерти». Вы боитесь открыться самому понятию открытости. Но, Сьюзан, если вы боитесь смерти, значит, вы боитесь и жизни тоже. А жизнь прекрасна и так коротка. Нельзя отравлять ее страхом. Тем более страхом неизбежного. Лишь приняв его в себе, вы сможете научиться удивляться тем дарам, что приносит с собой существование на этой земле.

Дышите спокойно. Не стоит бояться. Смерть – это не конечное состояние. Это состояние даже более привычное человеку, чем жизнь, не удивляйтесь моим словам. Ведь жизнь длится в среднем не больше восьмидесяти лет. А что есть состояние небытия – состояние, из которого мы все произошли? Вечность. Сколько длится вечность? Подумайте об этом и ответьте мне, вы готовы отправиться в это путешествие со мной? Не открывайте глаза, Сьюзан, просто скажите.

– Да, я готова.

Часть 2

…Оставить свой лик на останках

Тех башен, что сожжены…

Уильям Батлер Йейтс. Водомерка

XIII

– Привет, Слайго! С вами Сьюзан Уолш и истории, которые интересно слушать.

Вчера исполнился месяц со дня гибели девятерых моряков, чьи жизни унес атлантический шторм, и в городской церкви по этому поводу прошла большая поминальная служба. Множество жителей нашего графства пришли почтить память погибших, в том числе и я. После службы мне по традиции захотелось возложить цветы к монументу «Ждущей на берегу», хранительнице этого места, благословляющей все западное побережье Ирландии и оберегающей тех, кто каждый день уходит в непредсказуемые воды океана.

Подобные трагедии уже случались. И каждый раз мы надеемся, что это не повторится вновь, однако океан могуч и беспощаден. Он забирает отцов у детей, мужей у жен, сыновей у матерей. Лишает поддержки семьи, оставляет зияющую пустоту. Мое сердце наполнилось болью, когда я смотрела на потемневшую от близости к океану фигуру, чьи руки в немой мольбе воздеты к горизонту, небу, океану. Они просят о милости для всех, кто уходит туда, где бушуют дикие волны, это руки той, кто жаждет увидеть родные лица, взывает к стихии, чтобы корабль возвратился целым и невредимым. «Ждущая на берегу» – символ всех женщин побережья, на которых остается дом, сохранность и безопасность детей. И пусть лицо ее выражает страдание и боль, но мы видим в нем надежду на благополучный исход. Снова и снова.

Питер Бергманн тоже был на этом берегу. Смотрел ли он на статую «Ждущей», понимал ли, как важна она для всех нас? Какую глубокую мысль являет своим присутствием. Предполагал ли, что это – путеводная звезда и ангел-хранитель этих вод?

Я получаю множество сообщений от слушателей с просьбами продолжать информировать вас о том, что происходит в деле Питера Бергманна. Но также приходят слова упреков в том, что я лезу не в свое дело, копаю слишком глубоко. Меня спрашивают, почему мне так важно вернуть настоящее имя человеку, который сделал все, чтобы уйти неузнанным?

Я много думала об этом. И теперь могу ответить, что назвать человека по имени – это признать его право на существование.

Во все времена имя было первым, что спрашивали, когда хотели узнать человека. Человек и его имя неразрывно связаны. В имени заложена и история рождения, и взросление, и даже характер, если верить некоторым учениям. Еще в Древнем Египте, если хотели закрыть усопшему вход в загробный мир, – хоронили без имени. Это было самым страшным наказанием. Таким образом неугодного фараону человека обрекали на неприкаянность, вечное скитание между миром живых и мертвых. Обрекали на забвение.

До сих пор мы не знаем, кем был Питер Бергманн. Я поддерживаю связь с сержантом Дэли, расследующим это дело, и по материалам полиции собрала все известные данные, чтобы постараться сложить их в единую картину.

Итак, благодаря системе видеонаблюдения мы узнали, что Питер Бергманн приехал в Слайго на автобусе из Дерри за три дня до своей смерти. Камеры зафиксировали, как он выходит из здания автобусной станции. Именно отсюда ведется отсчет известных нам фактов. Питер Бергманн берет такси и едет в городской отель Слайго, потому что таксист рекомендует его как самый популярный в городе. Мужчина заселяется, не предъявляя документов. На просьбу назвать имя и место жительства, он произносит вымышленные имя и адрес. Он расплачивается наличными и проводит в отеле две ночи. Выселяется на третий день, попросив администратора о позднем выезде.

В отеле он ни с кем не контактирует, хотя курит и для этого довольно часто выходит либо на площадку возле отеля, либо в специальное помещение, где встречаются и другие курильщики. Однако он не разговаривает ни с ними, ни с кем-то еще, предпочитая времяпрепровождение в одиночестве. Итак, за все три дня он не заговорил и не познакомился ни с одним человеком, не считая сотрудника на ресепшен.

Судя по всему, Питер Бергманн был обеспокоен только одной задачей – прогулками по Слайго, во время которых избавлялся от личных вещей, вынося их из отеля в голубом пакете. При заселении и выселении Бергман-на заметили с черными сумками, которые пока не найдены. Одна из сумок была похожа на те, что используют для переноски ноутбуков, а вторая – обычная дорожная, с ручкой.

Итак, голубой пакет. Питер Бергманн выходит с ним, но возвращается всегда без него. При осмотре мусорных баков и свалок Слайго ни предполагаемые вещи, ни нужный нам голубой пакет обнаружены не были. Что находилось в том пакете – или тех пакетах – неизвестно. Моменты, когда Питер Бергманн опустошает его, оказались вне поля зрения полиции. Любопытный факт: этот человек словно знал, где установлены камеры, и намеренно попадал в слепые зоны. Мы можем только предполагать, был ли в этом особый умысел. Но на записях с камер видеонаблюдения, я специально обратила на это внимание, он никогда не смотрит вверх. То есть, как мне показалось, он не искал камеры глазами, не старался прятаться от них. Более того, Питер Бергманн, похоже, был так погружен в себя, что вообще не смотрел по сторонам. Большую часть времени он глядел себе под ноги или задумчиво размышлял, остановившись прямо посреди улицы. Мы не знаем, было ли это особенностью его поведения или такое состояние вызвано болезнью, о которой объявил коронер после вскрытия, – у неизвестного был рак в последней стадии.

Два раза Питер Бергманн был замечен с сотовым телефоном. Довольно короткие разговоры, после которых он прятал телефон во внешний карман куртки. Сотовый также пока не обнаружен, его модель разглядеть не удалось.

Проходит три дня, и Питер Бергманн, так ни с кем и не сблизившись, покидает гостиницу, используя позднее выселение. Он выходит из отеля с тремя сумками: черная дорожная, для ноутбука и голубой пакет. Не считая фотографии, сделанной моей матерью на пляже, это последняя съемка, где мы видим Питера Бергманна живым. Следующий раз, когда на него будут смотреть, – он будет лежать мертвым на пляже Россес-Пойнт.

При нем не будет ни голубого пакета, ни сотового телефона, ни дорожной, ни любой другой сумки. В его кармане обнаружат лишь сорок евро наличными, баночку аспирина и наручные часы, которые он или кто-то еще снял с руки и положил в карман.

Куда делись все его вещи и почему неизлечимо больной человек не держал при себе никаких лекарств, кроме аспирина? Судя по нескольким свидетельским показаниям, его видели на пляже Россес-Пойнт в течение нескольких часов, когда он прогуливался на закате. Свидетели отмечали его необычный внешний вид – деловую форму одежды, которую редко встретишь на пляже, в особенности во время вечерней прогулки.

Итак, простая логика – мы знаем, что с момента выселения из гостиницы и до заката 12 июля Питер Бергманн находился на пляже. Об этом говорят свидетельства нескольких очевидцев, которые запомнили его из-за высокого роста и не подходящей к случаю одежды. Ранним утром следующего дня его нашли там же, на пляже. Резонно предположить, что Питер Бергманн так и не уходил с прибрежной зоны и встретил свою смерть там.

Проанализировав все собранные мною факты, я могу прийти к единственному выводу и согласиться с обеспокоенными слушателями: Питер Бергманн не хотел, чтобы его личность была раскрыта, и тщательно все распланировал. Что он скрывал или от кого скрывался? Куда делись его личные вещи, почему при нем не было ни паспорта, ни сотового телефона, ни ноутбука? Все это ценные вещи, к которым люди очень привязаны.

Интересно, не оставил ли он все это в камере хранения на вокзале? Я обязательно проверю, и, кто знает, может, одним вопросом в этом деле станет меньше. Быть может, вы поможете мне найти ответы хотя бы на какие-то из них?

Даг дает мне сигнал, что у нас есть звонок. Мистер О’Фаррелл, вы в эфире! Я очень рада снова слышать вас. Мистер О’Фаррелл – наш старый знакомый. Разумеется, старый – это лишь фигура речи, ведь чего у него не отнять, так это жизнелюбия.

– И девяноста прожитых лет.

– Не будем о возрасте! Как ваше самочувствие? Вы давно не звонили, и я уже стала волноваться.

– Неплохо, милочка, только каша с утра подгорела.

– Как ваш пес, Джеки, кажется?

– Он издох неделю назад.

– О, мне так жаль.

– Давно пора. От его шерсти постоянно текло из носа.

– Я уверена, вы шутите. Слушаю вас, мистер О’Фаррелл, вы хотели что-то рассказать?

– Да я тут подумал, а не был ли этот ваш Питер Бергманн шпионом? Уж больно знакомыми кажутся все эти секретные перемещения. Я много такого навидался в свое время.

– Шпионом? Я думала, они остались в далеком прошлом.

– Никуда они не делись. Просто лучше прятаться научились, только и всего. Шпионы будут, покуда есть информация, которая кому-то нужна.

– Вы много об этом знаете. Это наводит на любопытные размышления.

– Да какой из меня шпион.

– Ну разумеется! Каждому секретному агенту положено так говорить. Хорошо, но если вы считаете, что Питер Бергманн был здесь на задании, то в таком случае его стремление скрыть свое имя и адрес кажется логичным. Разумеется, он пользовался выдуманными данными, так сказать, легендой. Да, да, чем больше я об этом говорю, тем больше смысла в этом вижу. Именно так можно объяснить его въезд в страну, который не был нигде зафиксирован. Именно поэтому мы не можем найти его в базе данных пропавших всех европейских стран, включая Ирландию и Великобританию. Возможно, этот мужчина вообще сделал пластическую операцию.

– Стоп-стоп, не разгоняйся так, Сьюзан. Какая пластическая операция, это полный абсурд. Во-первых, ее следы всегда видны, а во-вторых, легче не распространять информацию, чем заметать следы. Если он был шпионом, то можете считать это дело закрытым, вам не найти концов. Так это работает. А лучше вообще не поднимать эту тему.

– Но это вы ее подняли, мистер О’Фаррелл.

– Старый дурак я, вот кто.

– Если принять эту версию, то смерть Питера Бергманна будет рассматриваться уже не как несчастный случай, а как возможное убийство, не так ли? При подобных обстоятельствах едва ли ее можно назвать случайной.

– Смерть вообще нельзя назвать случайной. Любую. Вот если я сейчас пойду на кухню и упаду замертво от разрыва сердечного клапана, разве моя смерть будет случайной? Разумеется, нет. Моя смерть будет логичным завершением длинной, даже слишком длинной жизни. Хотя, скорее всего, она будет итогом презрения и бедности, через которые мне пришлось пройти по милости страны, в которой я родился и вырос.

– О чем вы говорите, мистер О’Фаррелл?

– Нелегко мне поднимать эту тему, хоть и столько лет прошло, но жить несправедливо обвиненным тоже тяжело… Я говорю о статусе дезертира, которое навесило на меня правительство, о клейме, с которым мне пришлось жить большую часть жизни. Мне – и еще нескольким тысячам честных солдат. Когда мы, не желая сидеть сложа руки, перешли на сторону англичан, чтобы дать отпор этим фашистским свиньям, Ирландия отреклась от нас, как от позорных трусов.

– Я думала, этот след истории давно стерт. Расскажите мне об этом, мистер О’Фаррелл!

– Стерт, вот еще! Я служил на военно-морской базе, которую покинул вместе с остальными, чтобы сражаться против нацистов на стороне Великобритании. И пока Ирландия сохраняла свои ручки чистыми, называя это красивым словом «нейтралитет», мы, молодые отчаянные ребята, шли на бой, готовые отдать жизни за светлое небо.

– Спасибо за ваш подвиг.

– Подвиг. Никто не считал это подвигом. Когда солдаты других стран возвращались на родину, по крайней мере те, кто сумел выжить, их ждали цветы и почести. А что получили мы? Презрение и равнодушие, будто мы были жалкими крысами, бегущими с корабля. Тогда как мы желали лишь одного – сражаться за мир. Двадцать лет после войны перед нами были закрыты все двери. Я лишился военной пенсии, мои дети и жена жили впроголодь, потому что таким, как я, не давали государственной работы. А была ли другая в то время, спросите-ка меня. То-то же. Я хотел уехать из Ирландии, настолько был обижен. Но не смог. Здесь проросло мое сердце, здесь мой дом.

– Как же это печально! Но ведь вы сражались за свободу, рисковали своими жизнями!

– Дело прошлое. Даже сейчас, зная, чем все обернется, я считаю, что сделал правильный выбор. Я не смог бы поступить иначе. Мне еще повезло. Многие мои сослуживцы попали под трибунал. Нас могли расстрелять. Я рад, что хотя бы этой участи избежал.

– Война порождает уродливые формы, это, наверное, все, что я могу сказать. Мистер О’Фаррелл, я обещаю вам, что сделаю все, что в моих силах, чтобы исправить эту несправедливость. Только вы должны тоже пообещать мне кое-что. Не забывайте принимать свои таблетки. И почаще звоните на мой эфир. С вами Сьюзан Уолш, и мы продолжим после небольшой паузы. Оставайтесь на «Слайго-гоу»!

XIV

Часы показывали полночь, когда Даг заглянул в радиорубку и протянул ей рабочий сотовый. Когда Сьюзан взглядом спросила, кто это, Даг закатил глаза к потолку, красноречиво указывая на начальство.

– Да? – ответила Сьюзан хриплым после эфира голосом.

– Сьюзан? Это Арин, менеджер по персоналу «Слайго-гоу».

– Да, слушаю, Арин.

– Извините за поздний звонок. Звоню по поручению руководства, мистера Мерфи. Он попросил донести до вас кое-какую информацию, и она не терпит отлагательств. С чего бы начать?

– Речь о Питере Бергманне?

– Да, вы угадали. Готовы выслушать?

– Разумеется.

– Ваша увлеченность этой, кхм, задачкой делает вам честь и выдает в вас неравнодушного человека. Но сегодняшний эфир вышел за рамки формата развлекательной программы, которую вам поручено вести. Это дело уже приобрело недопустимые масштабы, что очевидно не только нашим радиослушателям, которые звонят с требованиями прекратить расследование в прямом эфире, но также и руководству. Нас всех это очень тревожит.

– Ах вот как.

– Поймите нас правильно, мы очень ценим вас и ваши профессиональные качества, голос, который уже давно стал визитной карточкой нашей радиостанции. Мы не можем запретить вам расследовать это дело в личном формате, но должны запретить делать это на нашей волне.

– Но что произошло? Мое расследование никак не мешает обычному общению с радиослушателями. Многие из которых и сами хотят наконец-то узнать, кем был этот мужчина.

– Что произошло? Да сегодняшний эфир! Разговоры о шпионах, об ирландских дезертирах. Сьюзан, серьезно? Мы не политический канал и уж точно не бюро расследований.

– Я сама не ожидала, что об этом зайдет речь. Но не обрывать же человека на полуслове!

– Раньше вам это с легкостью удавалось. Нам очевидна ваша личная заинтересованность в этом деле. Но, повторюсь, она не должна влиять на наш привычный формат радиовещания.

– И что вы предлагаете?

– Это официальное и финальное предупреждение перед отстранением от эфиров, Сьюзан. Дело серьезное. Мы уже говорили с вами об этом, но вы стоите на своем, словно не хотите слышать.

– Я вас поняла, – буркнула Сьюзан и отложила трубку. Даг стоял рядом, подпрыгивая от нетерпения.

– Что сказали?

– Что уволят, если не перестану болтать про Питера Бергманна.

– Вот болваны. Они что, не видели твоих рейтингов?

– Цель была не в этом.

– Да плевать. Питер Бергманн – золотая жила. А теперь еще и шпион. Да газетчики выстроятся в ряд, чтобы написать об этом.

– Раньше ты был иного мнения. Это несерьезно.

– Что несерьезно? Не веришь в эту версию?

– Если бы Питер Бергманн был шпионом, его никто никогда бы не нашел. Он выбрал бы другое, более укромное местечко, нежели людный пляж на закате. – Сьюзан зевнула. – Если бы он хотел скрыть свою смерть от кого бы то ни было, разве не логичнее было бы уехать туда, где твое тело никто не обнаружит? В какой-то густой лес, например. Если ты не хочешь раскрывать свою идентичность, разве приедешь на людный пляж, где до самой темноты гуляют туристы, семьи с детьми, бегают домашние животные. Разве ты, предприняв такие меры предосторожности для сокрытия своей личности, не сделаешь так, чтобы само тело – главная улика – не было обнаружено?

– А может, это часть его плана? А что, это очень правдоподобно. Пожилой господин, который разве что шляпу и трость не носил, как типичный шпион. Человек-невидимка. Такого никто ни в чем не заподозрит.

– Ты ошибаешься. Он был довольно приметным. Высоким и странно одетым. Стояла жара в тот день, а он в кожаной куртке и ботинках. У меня ощущение, что он хотел уйти незамеченным, но в то же время и нет. Не знаю, как объяснить. Здесь для меня как будто белое пятно. Я все думаю, а что, если смерть просто застала его на пляже? Что, если он не собирался умирать вот так и именно там. Может, он просто ехал мимо, в другой город, к каким-то людям, а смерть, она просто застала его. Ведь он выписался из гостиницы именно в тот день, когда и умер.

– Предчувствовал свою смерть?

– Не знаю, такое возможно? Я сомневаюсь.

– Слушай, а ты что, правда жила в его номере? Совсем одна, – вальяжно растянул он последние слова.

– Ну да, – пожала плечами Сьюзан.

– На фига?

– Была причина.

– Как называется человек, который не считает денег? Восемь букв.

– Я не транжира! Хотя можешь думать, как тебе удобно.

– Не обижайся, я же тебя не осуждаю. Сколько, кстати, там ночь сейчас стоит? Ну, на случай, если я забегу туда с какой-нибудь красоткой.

– Сорок евро, – отрезала Сьюзан и, сделав глоток остывшего чая, чуть не поперхнулась. – Сорок евро! – почти вскрикнула она.

– Да, я услышал, – недоверчиво посмотрел на нее Даг.

– Даг, как ты не понимаешь. Сорок евро – это та сумма, которую нашли у Питера Бергманна.

– И чего?

– А того! Он платил наличными, помнишь? При заселении он заплатил деньгами, а не карточкой. И у него оставалось еще сорок евро. Они были найдены в кармане его брюк. Что, если он планировал остаться еще на одну ночь, но по какой-то причине съехал раньше? Почему он съехал раньше, Даг?

– Да ты реально чокнутая, – технический продюсер покрутил пальцем у виска. – Откуда мне знать?

– Я должна выяснить это. Который сейчас час?

– Два пятнадцать.

– Ирвину уже поздно звонить.

– Зачем тебе Ирвин, когда рядом я. Пойдем, посидим, выпьем чая или еще чего-то покрепче.

– Нет, не могу. Мне надо домой. Киллиан там один. К тому же я должна хорошенько подумать, что делать дальше с работой. Кажется, они не шутили насчет отстранения.

– Жаль, могли бы посидеть, поболтать. Только ты и я. Станция пуста, если ты не заметила, – но увидев ее усталый взгляд, осекся. – Ясно, ясно. Сын один, ты одна. Вы нужны друг другу, что непонятного.

– Могу я задать тебе еще один вопрос, Даг? В тот день, ну, когда ты приходил ко мне, чтобы подстричь газон. Помнишь, ты заходил в дом, чтобы помыть руки? Ты, случайно, не выбрасывал ничего?

– Чего?

– Ну, может, на полу лежало что-то, и ты решил, что это мусор, и выкинул? Я кое-что потеряла и не могу найти. Это очень важно для меня.

– Не, ничего не находил.

– Ясно, – удрученно проговорила Сьюзан.

– Ну бывай.

И он вышел из радиорубки, насвистывая какую-то мелодию.

* * *

Сьюзан рулила на парковке у церкви Святой Анны, пытаясь тянуть время и настроиться на предстоящее мероприятие. Один круг вокруг белой постройки с башней, второй. Стрелка часов на ее верхушке неумолимо приближалась к одиннадцати. Еще немного, и Сьюзан окончательно опоздает. Не лучшее начало заседания по поводу опеки над сыном.

Наконец, она выбрала самое дальнее парковочное место, чтобы выгадать еще несколько минут, пока будет шагать до здания городского суда – викторианского особняка в готическом стиле. Церемониальное место, вызывавшее восторг гостей города и вселявшее в нее сейчас такой ужас.

Она вошла в центральные двери и остановилась посреди просторного холла с белыми мраморными полами. Ее окутал дух возрожденной старины. Всего год назад закончилась реставрация – зданию, построенному в 70-х годах XIX века, вернули его первоначальный облик. Колонны и белые арочные анфилады с заостренной верхушкой возвышались в два этажа, перекрывая доступ солнечным лучам, словно оставляя гостью на дне глухого колодца, в котором свет виден, лишь если задрать голову. Если обратиться к Богу.

Сьюзан покрутила головой, пытаясь найти нужный кабинет, и наугад пошла вперед в сумрак лестницы, убегающей под каменные балкончики, узоры на которых напоминали четырехлистники. «Пошла на удачу», – нервно ухмыльнулась она себе, поднимаясь на второй этаж, миновала кабинеты сотрудников, пока наконец не нашла нужный ей зал судебных заседаний по семейному праву.

Она настроилась на длительный позорный судебный процесс, но ее опасения не оправдались: все прошло довольно быстро. Едва дослушав содержание дела, показания инспектора и доводы Сьюзан, которые, как бы она ни старалась, прозвучали как оправдание, окружной судья, широкоплечий, больше похожий на боксера, чем на должностное лицо, ударил молотком и вынес окончательный вердикт. Полтора месяца домашнего заключения для Киллиана. Надзор за исполнением возлагается на представителя власти, сержанта Дэли. И на этом все.

После заседания Сьюзан чувствовала воодушевление, словно нашла горшочек с золотом на конце радуги, а в голове звенела, как пригоршня ценных монет, мысль: она не ужасная мать. Не безответственная трудоголичка, которой наплевать на доверенного ей ребенка. Она мать мальчика, которому нужна помощь. Киллиан оступился и нуждается в твердой руке взрослого. С этим она точно справится. Главное, чтобы сын знал: за свои поступки нужно нести ответственность, а с зависимостями – бороться. А уж она постарается убедить его, что путь исправления кому-то важен. Он, наконец, должен осознать, что больше не один, что за ним стоит его семья, которая не бросит в трудную минуту.

Телефон булькнул сигналом, когда она уже садилась в машину. Сьюзан открыла мессенджер и увидела сообщение от Ирвина: «Как все прошло? Не смог прийти, работа». «Дали полтора месяца домашнего ареста. Тебя назначили ответственным», – набила она в ответ. «Хорошо. Смотри, что мы нашли», – прилетело следующее послание, и Сьюзан открыла видео: Ирвин снял на телефон кусок записи с камер видеонаблюдения.

Сердце ухнуло вниз, когда она увидела Питера Бергманна, входящего в здание. Она не сразу поняла, что это городской почтамт Слайго. «Он зачем-то ходил на почту», – поразилась Сьюзан и впилась глазами в изображение уже знакомой фигуры – все те же сутулые плечи, словно под грузом невыносимой печали, на которые наброшена кожаная куртка, отрешенный взгляд, медленные движения. Седая голова, узкое лицо, на руке часы, в руках – снова пакет.

Дальше – запись с внутренней камеры. Бергманн остановился спиной к стеклянным дверям, лицом к залу, по которому ходят случайные посетители почтамта. Похоже, это утро, освещение очень сочное, контрастное, на плиточном полу плещутся яркие блики солнечный лучей. Утренняя суета, которой он не поддается, оставаясь медлительным, погруженным в собственные мысли и ритм шагов, из которых не хочется выныривать на поверхность, возвращаться в реальность. «Словно он не принадлежит этому месту», – подумала Сьюзан.

Он прошел к стойке у кафетерия и сделал заказ, почти не поднимая головы, едва глядя на продавца. Сел за столик, за которым уже сидел случайный мужчина, читающий газету. Питеру Бергманну принесли его заказ – сэндвич и стаканчик. Интересно, он выбрал чай или кофе? Он доедает бутерброд, допивает содержимое стаканчика, аккуратно прибирает за собой, выбрасывает использованную бумажную посуду в мусорный бак и встает.

Шагает к стойке, за которой работают сотрудницы почтамта. Покупает конверты, марки, расплачивается монетами и возвращается за тот же столик, где перекусывал. Сосед справа уже ушел, столик в полном распоряжении Питера Бергманна. Он ставит пакет на опустевший стул, Сьюзан попыталась на глаз определить вес пакета, но не сумела. Вот он достает оттуда какие-то листы, сложенные вчетверо. Не разворачивая, кладет каждый из них в конверт. Сьюзан насчитала пять. Он заклеивает каждый из пяти конвертов, сорвав защитную пленку, и опускает в большой почтовый ящик, стоящий неподалеку.

Возвращается на место и какое-то время сидит, глядя на пустой стол. Невозможно сказать, какие мысли бегут в его голове в это время, никаких эмоций, полная бесстрастность, словно маска. Болезненное, теперь Сьюзан явственно это ощущала, лицо.

Он встает и как будто растерян, словно забыл, где выход. Озирается, делает шаг в одну сторону, затем в другую. Потом, наконец, выходит на улицу. На этом съемка оборвалась.

«Питер Бергманн отправлял кому-то письма», – ошарашенно отбила ответное сообщение Сьюзан. «Да. 5 писем. Надеюсь, смогу выяснить, кому». – «Я тоже попытаюсь». – «Куда ты собралась?» – «На почту». – «Ты неисправима». – «Увидимся».

Сьюзан бросила телефон в сумку и выехала с парковки. Ей нужно успеть в главный почтовый офис до закрытия. Позади раздался звон колоколов, словно напутствие помнить о хорошем, музыка, настраивающая на добрые деяния. Могла ли Сьюзан быть уверенной, что ее поступки именно такие? От любопытства до порока всего один шаг, нужно всегда помнить об этом. Где она слышала эту фразу?

XV

Домой Сьюзан вернулась уже затемно. Открыв дверь, она учуяла дивный аромат мяса и пропеченной картошки. Забытое ощущение детства захлестнуло ее. Время, когда можно вернуться домой в любом настроении и получить порцию горячего супа, поджаристого хлеба и сладкого чая.

– Ма? Это ты там? – крикнула Сьюзан в сторону кухни. Мать вышла в переднике, прическа – волосок к волоску, словно она только что сделала укладку. Сьюзан рефлекторно потянулась рукой и пригладила непослушные кудри, доставшиеся ей от отца, в тщетной попытке умерить их буйный нрав.

Мать заботится о ней, это видно. Через день привозит продукты, общается с Киллианом, прибирается, теперь вот приготовила ужин, словно своих дел мало. Сьюзан повезло – Астор присущ материнский инстинкт в должной мере, и он не иссяк с годами. Мать не устает звонить, выслушивать рассказы о проблемах взрослой дочери, поддерживать. Тогда почему же Сьюзан лишена этого инстинкта? Мысли снова свернули в неприятное русло: возможно, собственный ребенок пробудил бы эти невидимые струны, тогда как со взрослым приемным – материнские чувства так и остались в зачаточном состоянии, словно рудимент.

– Привет, проходи, ужин скоро будет готов. Я подумала, тебе некогда готовить с этим судом и работой.

Сьюзан разулась и вошла в теплую кухню. На запотевших стеклах капельки воды ловили огоньки, превращая их в стекающие блестящие гирлянды. Она поняла, что жутко голодна.

– Как Киллиан?

– Сейчас спустится. Скорее расскажи, как прошло заседание?

– Гораздо лучше, чем можно было себе представить. Судья очень торопился и вынес решение за несколько минут. Полтора месяца домашнего ареста.

– Что ж, это справедливо. Не порадует несчастного, которого он пырнул, но справедливо. Мы с Дугласом были сегодня у него, кстати.

– Ох, и как он?

– Уже в обычной палате. Наложили несколько швов. Но он не держит зла, говорит, шрам его украсит.

– Спасибо тебе, я думала о том, чтобы съездить туда, но, наверное, не решилась бы от стыда.

– Стыдиться нужно бездействия, дочка. Садись за стол, я сейчас подам ужин. Приготовила картошку, чесночный хлеб и говядину в маринаде на гриле. Прости, посуду тебе придется помыть самой, у меня маникюр. Ты, наверное, и поесть за день не успела?

– Некогда было. Ездила в главный почтовый офис, а потом на автостанцию.

– Зачем?

– Искала следы Питера Бергманна.

– Бергманна? Тот неизвестный мужчина? Что ты хотела найти?

– Его вещи. При нем было три сумки в момент, когда он въезжал в гостиницу и когда выезжал. А на пляже их уже не нашли. Подумала, что он мог сдать их в камеру хранения, но ошиблась. Он не пользовался ячейкой, и его никто не помнит. На почте тоже. Та женщина, что продала ему марки и конверты, обратила на него внимание, но сказала, что запомнила только потому, что у него был золотой зуб.

– Золотой зуб? Довольно приметная особенность. Будет легко определить личность по зубной карте.

– Только в теории. На практике никакого результата. Толку от этой зубной карты… Не могу понять, как ему удалось оставить так мало следов после себя. Словно он и вправду был шпионом.

– Это вряд ли. В Слайго просто нет организаций, которые были бы интересны, – она хмыкнула, – шпионам. Говорю это как человек, проработавший в руководстве города не один десяток лет. Конечно, у нас хватает теневых бизнесов, но на разведку они едва ли тянут.

– Но что-то привело его сюда.

– В Слайго? Я думала, он умер в Россес-Пойнт.

– Да, там его нашли. Но жил он в нашем городе. Три дня до своей смерти. Он занимался здесь странными вещами. Впрочем, я так устала, что у меня уже нет сил повторять это снова и снова. Можно я поем?

– Разумеется, для этого я и здесь. Киллиан! – выкрикнула Астор и сняла фартук. – Тем не менее ты провела продуктивный день.

– Ничего продуктивного. Все впустую.

– Тебе совсем не дает покоя этот человек?

Сьюзан покачала головой.

– Но почему?

– Сначала я делала это, чтобы выполнить свой гражданский долг, потом – чтобы помочь Ирвину. А потом оно само как-то стало частью, ну, частью моей жизни. А теперь, когда я узнала, что он был неизлечимо болен, я испытываю сострадание. Когда я думаю, что он был совсем один перед смертью…

– Человек умирает в одиночестве.

– Да, я знаю. Но он был смертельно болен. А это еще тягостнее.

– Болен, но чем?

– У него был рак предстательной железы. Терминальная стадия.

– Как жаль… Киллиан! – снова крикнула Астор, и сын возник на кухне, словно стоял прямо за дверью.

– Не кричи, я же не супермен. Мне еще спуститься надо с этой хреновиной.

Он бросил осторожный взгляд на Сьюзан, ожидая от нее реакции. Но та была поглощена приемом пищи и только кивнула с набитым ртом.

– Садись, дорогой, – Астор поставила перед ним тарелку. – Слышал отличные новости? Только полтора месяца.

– Полтора месяца домашнего ареста? Это я, значит, пропущу финал чемпионата Ирландии? Мы же собирались с ребятами, Сьюз, что за черт!

Киллиан, насупившись, вцепился в вилку и принялся с остервенением крошить на тарелке картошку.

– Меня хотят уволить, – произнесла Сьюзан, не поднимая головы.

– Что? – Астор застыла посреди кухни с прибором в руках.

– За то, что лезу в это дело.

– Но они не могут за это уволить!

– Есть внутренние правила радиостанции. Они предусматривают санкции за самовольный отход от медиа-плана. А контент у нас, как известно, должен быть только развлекательным. Новости, погода, садоводство и прочая тематика для домохозяек. Мне уже сделали предупреждение.

– Ну что ж, по крайней мере, уж здесь выбор сделать легко.

– Я не собираюсь отказываться от расследования.

– Но ты не можешь продолжать делать это в прямом эфире, Сьюзан.

– Тогда мне придется уволиться.

– Отлично! – фыркнул Киллиан, и пара кусочков картошки вылетело из его рта прямо на разноцветную скатерть. – Будем сидеть дома на пару. Просто мечта.

– Веди себя прилично, мальчик! – повысила голос Астор и повернулась к дочери, не обращая внимания на скривившегося подростка. – Я не согласна с Киллианом по поводу этого расследования…

– Вы обсуждали это?

– Сьюзан, дай договорить. Я не согласна с ним насчет того, что твоя увлеченность напоминает одержимость. Я так не считаю. Но очевидно, что это начинает мешать твоей личной и профессиональной жизни. Неужели оно стоит того?

– Да.

– Но почему? Почему этот Бергманн не дает тебе покоя? Кого… – она помедлила, внимательно вглядываясь в лицо Сьюзан. – Кого ты видишь в нем, милая?

– Никого. Мне просто жаль, что кому-то приходится уходить из жизни вот так, на виду у всех, безымянным. Никому не нужным. Он лежит сейчас в морге под номером, представь себе, мама. Его имя – номер! Его и закопают под ним. Разве это правильно? Не ты ли учила меня проявлять сострадание к каждому, кто нуждается в нем?

– Ты права. Я учила тебя этому. Но давать имена тебя приучил другой человек.

– Бог мой, как ты можешь сравнивать детскую игру с этим? Просто постарайся понять.

– Хорошо. Я постараюсь.

– Как ты думаешь, почему Слайго? Это не дает мне покоя.

– Хм, странный вопрос, – задумчиво отозвалась Астор. – Разве у нас мало достопримечательностей? Драмклифф, Страндхилл, Аббатство. Бог мой, да просто гулять по нашим холмам и улочкам, смотреть на озеро, реку – одно удовольствие.

– Ты права, вот только ничего этого он не делал. Он прожил здесь три дня, а затем сел в автобус и проехал семь километров до Россес-Пойнт.

– Он мог захотеть поужинать устрицами. Они там замечательные. Мог поехать взглянуть на океан.

– Все это не стыкуется с тем фактом, что он был смертельно болен. В таком состоянии люди ложатся в хоспис, а вовсе не путешествуют ради красот, какими бы они ни были привлекательными.

– Постой, ты говоришь, у него был рак? Но в таком случае вам нужно сделать запрос в базу опухолей и получить ответ о его заболевании.

– Базу опухолей? – уставилась она на мать.

– Ну да. Кэтрин, моя соседка, рассказывала, что ее заносили в специальную базу, когда она проходила лечение от рака груди. Бедняжка, смогла справиться, слава богу. Эта база, насколько я помню, охватывает всю Ирландию.

– Но для чего она нужна?

– Ученые используют эти данные для исследований и статистики, полагаю.

– Надо будет проверить эту версию, спасибо.

– Рада быть полезной. А как тебе газон? По-моему, Даг отлично поработал.

– Да, кстати, об этом. Прошу, не впускай чужих людей без моего разрешения.

* * *

– Кого вы видите перед собой? Не открывайте глаза, отдайтесь образам, что мелькают перед вами. Они очень важны. Дышите глубоко и ловите их, как бабочку в сачок. Но не бегите следом – если ускользают, ну и пусть. Вам нужно то, что останется, когда исчезнут все ненужные, отвлекающие картинки. Я дам вам время. Сьюзан?

– Да.

– Вы что-то видите?

– Да.

– Опишите мне это.

– Это вода. Много воды. Наверное, это океан. Да, совершенно точно, я вижу океан.

– Прекрасно. Какой он, спокойный, бушующий? Может, вы видите корабли или людей на берегу?

– Нет, только вода. Спокойная, но очень темная. Синяя, как драгоценный камень. Почти черная.

– Мне важно знать, как вы чувствуете себя, когда смотрите на эти воды. Вы боитесь? Быть может, вас вдохновляет этот вид?

– Нет, я не боюсь. И не могу сказать, что вижу океан со стороны. Мне кажется, это я и есть. Я – океан. Я – волна, гигантская волна, которая идет на берег с огромной скоростью. Я возвышаюсь над поверхностью, и тысячи пузырьков собираются прямо подо мной. Это белая пена, гребень волны, бурлит, поднимая меня на невероятную высоту. Я словно закручиваюсь, поднимаюсь, делаюсь выше и выше. Как я спущусь? Как мне спуститься?

– Не беспокойтесь об этом. Позвольте себе просто быть. Если вы волна, то каждая волна обязательно разобьется. Позвольте себе испытать это ощущение.

– Берег так близко, он приближается. Мне будет больно!

– Не будет. Вы выполнили свое предназначение. Вы стали великой волной, несущей воду туда, где ее ждут. Оглянитесь, после вас идут следующие волны. Они готовы исчезнуть, пожертвовать собой ради величайшего круга жизни. Они счастливы уже лишь тем, что существовали. Они обрели дар бессмертия. И потому не боятся.

– Я падаю, падаю!

– Спокойно. Не открывайте глаза. Опишите, что происходит сейчас.

– Я ударилась о берег. Стала миллионом маленьких брызг. Я рассыпалась по песку и теперь стекаю меж камней тонкими ручейками, и что-то словно тащит меня назад. Я опять отхожу в океан. Это он тянет меня обратно.

– Волна не принадлежит себе. Она является частью чего-то более могущественного. Доверьтесь этой силе. Покоритесь! Она не оставит вас в одиночестве. Она обязательно вернется… И заберет вас домой.

XVI

После обеда Сьюзан заехала в городское отделение Гарда, чтобы рассказать Ирвину об идее матери. База опухолей. Что ж, Ирландия не зря зовется мировым лидером фармацевтики. Вот такие стратегические находки и помогают ей оставаться на вершине этой многомиллионной индустрии. Заботиться, отслеживать, тестировать. И в конечном итоге спасать жизни. Она ощутила порыв гордости за свою страну и в таком настроении подрулила к зданию полицейского участка.

Послеполуденное солнце уже перевалило за крыши, и дворик, в котором стояло управление, разделился пополам. Причудливая игра света и тени на миг заворожила ее, когда она рассматривала красные кирпичные наличники вокруг окон здания. Интересно, за каким окном сейчас Ирвин?

Она вошла в полицейское управление и поздоровалась с секретарем, молоденькой девушкой с аккуратным каре, которая с интересом оглядела Сьюзан и, кажется, узнала ее по голосу, но не подала виду.

Ирвин нашелся в кабинете, где кроме него сидели еще четверо полицейских. Увидев Сьюзан, сержант под любопытствующими взглядами коллег направился ей навстречу.

– Я как раз хотел сделать перерыв, не хочешь где-нибудь перекусить? – предложил он, и они вышли наружу, а потом прошли до главной улицы и сели в первом попавшемся кафе.

– Я пришла кое-что тебе сказать, – начала Сьюзан, глядя, с каким аппетитом он уплетает сэндвич с индейкой, запивая апельсиновым соком. Сама она не стала делать заказ. – Наверное, для этого не самый подходящий момент, – она кивнула на тарелку, – но мне кажется, это важно. Вчера я разговаривала с матерью, и она упомянула, что в Ирландии существует база… – она запнулась, – база опухолей.

– Продолжай, – энергично кивнул Ирвин, продолжая жевать.

– Ну так вот, – воодушевленно продолжила Сьюзан. – В нее заносятся все опухоли, точнее, все пациенты с опухолями, которые есть в Ирландии. Данные поступают прямиком от лечащих врачей, из раковых отделений, отделений лучевой терапии. В общем, отовсюду, где числятся или проходят лечение такие больные.

– Никогда не слышал о таком! Твоя мама – просто кладезь полезной информации.

– Да, это точно! – улыбнулась Сьюзан. – Я поискала информацию в интернете и выяснила, что подобных баз в Ирландии несколько. Что, если бы вы могли сделать запрос. Вдруг Питер Бергманн числился в одной из клиник. Ну если предположить, что он жил здесь… С таким обширным поражением органов он просто не мог не обратиться хоть к какому-то специалисту.

– Это отличная идея, Сьюзан!

– Я рада, что могу помочь. А еще я подумала, что те сорок евро…

– Погоди. Скажи, что ты делаешь вечером? – перебил он ее и, дожевав последний кусок мягкого хлеба, вытер салфеткой губы.

– Сегодня? Вроде ничего.

– Отлично, тогда я приглашаю тебя на ужин.

– Ирвин, прости, но людные места… Я не очень люблю, когда вокруг много…

– А, нет, ты меня не поняла. Я приглашаю тебя к себе. В восемь вечера, Тилинг-стрит, тридцать девять. Увидимся! – И, бросив взгляд на часы, он спешно поднялся, опережая ее возражения.

* * *

Без пятнадцати восемь Сьюзан стояла у дверей дома Ирвина Дэли. Типичный двухэтажный, самый обычный кирпичный дом, мимо которого в другой день она прошла бы, не заметив. Но сейчас она смотрела на постройку с волнением. Она не знала ничего о его хозяине, кроме профессии. Есть ли у него собака, кошка, кто знает, может, он женат и у них дети, а это самое обычное приглашение на семейный ужин. Сьюзан не могла вспомнить, видела ли на пальце сержанта обручальное кольцо, и, устыдившись своих мыслей, поспешила позвонить в дверь.

Ирвин открыл не сразу, и Сьюзан даже пришлось отойти подальше и проверить, пришла ли она по верному адресу. Но тут щелкнул замок, и сержант появился на пороге в белой рубашке и мягких домашних штанах. Вид этих несочетаемых в обычной жизни вещей вызвал у Сьюзан непроизвольную улыбку. А Ирвин, не замечая этого, пригласил гостью зайти.

– Иди в гостиную, я сейчас.

В доме, несмотря на раннюю осень, было хорошо натоплено, но помещение казалось необжитым, создавалось ощущение, что в этом доме чаще только ночуют, нежели проводят время. Легкий налет пыли на каминной полке, потертый диван с выцветшими подушками, старый ковролин. Типичное жилище холостяка. Но ей ли упрекать в этом Ирвина, когда ее дом выглядит почти так же!

Ирвин вернулся с бутылкой красного вина и двумя бокалами.

– Рагу скоро будет готово. – Он разлил вино, и Сьюзан, присев за стол с двумя приборами, сделала глоток. – Нравится? Это «Шираз». Или «Сира», кому как нравится. Австралийское. Друг привез.

– Божественный аромат.

– Оно идеально подходит к мясу. Сама увидишь.

Посередине стола стояла свеча, и, поймав взгляд Сьюзан, Ирвин поспешил убрать ее.

– Не подумай ничего, она всегда здесь стоит.

– Все в порядке, я люблю свечи. Можешь оставить, – добавила Сьюзан и стала наблюдать, как Ирвин зажигает восковой фитилек невесть откуда взявшейся зажигалкой.

– Как ты? В кружевах с ног до головы? – спросил Ирвин, присев напротив.

– Что, прости?

– О господи, ну и фразочка вышла! – он смущенно хохотнул. – Я имел в виду те кружева, которые ты плетешь.

– Ах да, – рассмеялась Сьюзан. – Кое-что начала, но никак не получается собрать узор воедино. Да и времени совсем нет. То одно, то другое.

– Время – самый драгоценный ресурс. Мне бы тоже его побольше.

– Проси, и тебе воздастся. Вполне возможно, что скоро у меня его станет даже слишком много. Руководство пообещало, что уволит, если я не прекращу копаться в деле Питера Бергманна.

– Вот как? Все настолько серьезно?

– Более чем. Теперь, когда я почти… Прости, когда мы… Ну, в общем, теперь, когда так много стало известно об этом мужчине, они хотят обрубить мне крылья.

– Тебе не обязательно делать это в эфире.

– В общем-то, да…

– Угрозы больше не повторялись?

– Слава богу, нет. Пойми, мне важно держать в курсе моих слушателей, делиться с ними. Это мои самые близкие друзья.

– Я уверен, есть другие способы найти свою стаю.

Сьюзан покачала головой.

– Сегодня, когда мы встречались на твоем перерыве, я не успела тебе сказать. Мне кажется, Питер Бергманн хотел остаться в гостинице еще на одну ночь. Я предполагаю, что некто или нечто вынудило его уехать раньше, чем он планировал.

– Откуда такие мысли?

– В его кармане было найдено сорок евро, помнишь?

– Помнить детали – моя работа.

– Так вот, ночь в отеле стоит именно сорок евро. Думаешь, это совпадение?

– Не знаю. Вполне вероятно. Но моя служба научила меня: если в деле слишком много совпадений, их нельзя игнорировать.

– Так и не игнорируй.

– Хорошо, предположим, ты права и он хотел прожить там еще немного. Что, по-твоему, это нам дает?

– Это означает, что у него был план. Понимаешь, есть разница, был у человека план или нет. Если Питер Бергманн просто проезжал Слайго и, остановившись тут, скоропостижно скончался, это одна история. А вот если он ехал сюда целенаправленно, то нам лишь нужно определить это. Какова цель его визита? Может, есть люди, которых он планировал увидеть, а быть может, и увидел. Мы ведь ничего о нем не знаем.

– Я думаю, мы и не должны знать…

– Что ты имеешь в виду?

– Сьюзан, – он положил ладонь на ее руку и пристально посмотрел в глаза. – Это дело подходит к концу. Питер Бергманн скоро будет похоронен на городском кладбище.

– Как кто? Под номером, как Джон Доу?

– Ну почему же, – Ирвин склонил голову набок. – У него есть имя. По крайней мере, то, под которым он жил свои последние дни. Другого у нас нет.

– Но как…

– Мы не можем держать человека в морге вечность. Тело нуждается в покое, и этот мужчина, кем бы он ни был, заслуживает упокоения, как любой другой человек с именем.

– Да, конечно. Это правильно. Но разве вы не планируете и дальше вести розыск?

– Планируем, но в штатном режиме. Мы сделали все, что могли: подключили Интерпол, разослали ДНК, зубную карту, фотографии. Все безрезультатно. Даже черное уведомление, на которое мы делали основную ставку, осталось без ответа. Мы прошерстили все существующие базы пропавших и прибывших в страну. Но мы не можем прыгнуть выше головы.

– Но осталось так много вопросов, нельзя бросать это дело!

– Мы его не бросаем. Вот только есть и другие, Сьюзан. В данный момент мы расследуем одно и готовимся к тому, что полетят большие головы. Есть понятие приоритета.

– Я все поняла, – буркнула Сьюзан.

– Давай не будем говорить в этот вечер о таких сложных вещах. Я сейчас принесу рагу. Я очень старался, и мне хотелось, чтобы ты оценила мои усилия. – Он отодвинул стул и пошел в сторону кухни, оставив Сьюзан возмущенно пыхтеть от досады в одиночестве.

Она оглядывала пространство гостиной, тщетно пытаясь найти следы хоть каких-то семейных связей Ирвина. Но каминная полка, в обычном доме заставленная открытками и фотографиями, была девственно пуста. На столике у дивана лежал только пульт от телевизора и потрепанный спортивный журнал. Холодный, расчетливый работяга. Бесчувственный чурбан. Хочет отмахнуться от нераскрытого дела как от назойливой мухи. Как просто – не раскрыли, надо списать в долгий ящик. Она фыркнула. В тот же момент Ирвин вошел в комнату, неся блюдо с ягненком и овощами. Аромат по комнате разлился дивный, и Сьюзан почувствовала, как ее желудок сделал почти акробатический переворот.

Когда порция рагу оказалась на ее тарелке, Сьюзан набросилась на еду, словно не ела три дня. Она проглотила ее в одно мгновение, почти не ощутив вкуса, и виновато уставилась на Ирвина.

– Принимаю это как комплимент, – довольно улыбнулся он.

– Очень вкусно. Правда. Обычно я не ужинаю. Но у тебя настоящий талант, – искренне поразилась Сьюзан, ощущая, как во рту расцветает божественное послевкусие мяса с вином.

– Ну хотя бы на несколько минут ты забыла о Питере Бергманне. Я не силен в психологии, но даже моих познаний хватает, чтобы понять, что тобой правит не простой интерес. Есть особая причина для такой вовлеченности? Поделись со мной.

Сьюзан замялась. Ухватив один локон, принялась накручивать его на палец:

– Сама не сразу поняла… Вот только, к моему несчастью, многолетние встречи с психологом научили меня самоанализу. Я не буду обманывать ни тебя, ни себя. Думаю, это как-то связано с моим отцом. Он погиб в океане много лет назад. Его тело так и не было найдено. Я помню день, когда видела его в последний раз. По небу бежали веселые облачка, океан был совершенно спокоен, ничто не предвещало трагедии. А потом… Даже обломков лодки не осталось. Ничего не уцелело или не нашли, не знаю. Как бы то ни было, нам пришлось хоронить гроб с его одеждой, без тела. Стоять над ним, произносить траурные речи, зная, что внутри никого нет. Я редко хожу на его могилу, не вижу в этом смысла. Сидеть рядом с надгробным камнем, под которым пустота…

– Я помню эту историю… Я не знал, что это твой отец. Мне очень жаль. Но почему его не нашли?

– Он никому не сказал, в каком периметре будет рыбачить. Опытные моряки не делятся координатами, чтобы никто не мог присвоить их улов. Поэтому никто не знал, где конкретно мой отец был в момент, когда произошло несчастье. Мы до сих пор не знаем, как он погиб.

– Как бы то ни было, это страшная трагедия.

– Когда я еще была маленькая и мир казался мне бескрайним, я часто представляла, как отца прибило к какому-нибудь отдаленному берегу, где он и остался жить, среди туземцев или каких-нибудь маленьких человечков, как Гулливер у лилипутов. Разумеется, с годами эта сказка покинула мое воображение. На ее место пришло холодное осознание: моего отца больше нет в живых. Более того, его тело осталось в океане, его съели рыбы. Рыбы, которые, по нелепой иронии, были нашим ужином почти каждый день, – она горько хмыкнула.

– И ты пытаешься…

– Да, я пытаюсь. Стараюсь вернуть имя этому человеку, Питеру Бергманну, потому что представляю, что где-то ждут его дети, жена и внуки. Он не мог появиться из ниоткуда. Я уверена, что где-то есть люди, которым он дорог. Да ты посмотри на него, – она схватила телефон и открыла фотографию. – Это лицо, такое смиренное. Это не лицо негодяя, преступника или человека, который скрывается от налогов. Видно, что он был порядочным гражданином своей страны, семьянином, был кому-то дорог. А вы хотите вот так взять и закопать его, и просто забыть?

– Для нас это обычное расследование. Каких десятки каждый год. А вот ты слишком погрузилась в него. Это моя вина. Мне вообще не стоило втягивать тебя.

– Только потому, что я принимаю его слишком близко к сердцу? Я бы хотела, чтобы, случись что, кто-то отнесся ко мне так же.

– Но ты не даешь возможности, – тихо сказал Ирвин. – Ты никому не позволяешь приблизиться к тебе.

Он коснулся ее руки, но она инстинктивно отдернула ее и недоверчиво посмотрела на сержанта.

– Хорошо. Я не хотел говорить тебе, но, видимо, без этого не обойтись, – Ирвин выдохнул, а Сьюзан уставилась на него, ловя каждое слово. – Дело Питера Бергманна переквалифицировано с несчастного случая на дело о самоубийстве. И именно поэтому оно будет приостановлено.

– Что? – прошептала Сьюзан, не веря своим ушам и чувствуя, как возмущение растет в ней, подобно надвигающемуся шторму. – Ты сказал, самоубийство?

– Почему тебя это так удивляет? – изумился Ирвин, подтянув подбородок. – Все указывает на это. Питер Бергманн не утонул, об этом говорят его чистые легкие. Он был тяжело болен, но не скончался от коллапса органов. Это странно, но все же. Смотри сама, Сьюзан, не злись, просто послушай. Он методично избавлялся от своих вещей, разбрасывая их по всему городу, чтобы никто не мог обнаружить его следы. Он назвался другим именем, чтобы не омрачать своей смертью семью, если она была у него. Он выбрал место для последнего поступка – акта принесения себя в жертву, он смирился перед неизбежным. Ему оставалось всего пара недель, не больше, а дальше все случилось бы ровно так же – он бы умер. Но умер в мучениях, в неизвестности, там, где он, возможно, не хотел бы оказаться. В какой-нибудь больнице или в автобусе, либо в туалете автовокзала.

Сьюзан молча слушала, лицо ее не выражало никаких эмоций.

– Ты слушаешь?

– Да, да, – рассеянно кивнула она, не поднимая головы, разглядывая узоры, оставшиеся на тарелке от соуса. – Так официальной версией признано самоубийство?

– Да.

– Но как? Самоубийство… каким образом? Яд, он вскрыл себе вены, что именно? Какого рода самоубийство?

– Э-э… Кхм, – прокашлялся Ирвин. – Коронер не уверен. Официальным посмертным заключением является сердечный приступ.

– Сердечный приступ как причина самоубийства?

– Похоже, что так.

– Похоже, вы совсем не знакомы с логикой. Как, скажи на милость, можно вызвать сердечный приступ, не вводя себе в кровь никаких препаратов? А ведь токсикологический анализ чист, ты сам сказал. То есть он выписался из гостиницы, а потом поехал на пляж, дождался заката, зная, что вечером у него обязательно случится сердечный приступ? Удивительное владение собственным телом.

– Ты будешь удивлена, но такое возможно. Мы расследовали пару дел о незаконном получении страховки. Так вот, некоторые пациенты…

– Да плевать мне на них, – махнула рукой Сьюзан. – Мы говорим сейчас о конкретном человеке. Питер Бергманн вызвал сердечный приступ на берегу океана, какой бред! Ну ладно… А перед этим скрыл свою личность, избавился от вещей, наврал про адрес.

– Кое-что не сходится, но в целом так и есть. Мы думаем, что он отправился на побережье, а потом каким-то способом вызвал или дождался сердечного приступа и вошел в воду. Но не знал, что после полуночи здесь сильные приливы. Вода просто вынесла его обратно. Думаю, он не рассчитывал на это. Скорее всего, он хотел, чтобы после него остались лишь его вещи, которые никто не смог бы опознать, так как он предварительно срезал все бирки.

– Как ловко ты все свел к единому знаменателю. Даже и не придерешься.

– Мы не можем копаться в несоответствиях вечность, как я уже сказал. Пора двигаться вперед. И я хочу, чтобы ты приняла это положение вещей и тоже… остановилась. Прости, но я думаю, что хватит.

– Ты для этого позвал меня? Чтобы сказать, чтобы я прекратила? Признай, что тебе просто неохота добывать правду, ты довольствуешься тем, что тебе скармливают твои ленивые подчиненные.

– Это не так.

– Питер Бергманн не был самоубийцей.

– Ты не можешь быть в этом уверена.

– Могу. Мне неважно, что говорит его тело или предсмертные поступки. Даже голубой пакет или камеры наблюдения, его золотой зуб и пять отправленных писем. Ты можешь списать это на самоубийство, мне тоже плевать. Только ответь – почему Слайго?

– Я не понимаю, что ты зациклилась на этом вопросе. Какая разница? Это мог быть любой другой город.

– Вот именно! – вскрикнула Сьюзан. – Мог быть. Но не стал. Мог быть. О господи! – вдруг вскричала она. – Дело не в Слайго. Ты прав, это всего лишь город, в котором он остановился. Но это не конечная точка его путешествия.

– Что ты пытаешься сказать?

– Забудь про то, что я сказала, и не торопись закрывать это дело. Нам нужно искать причину не в Слайго. Нам нужно понять, почему он оказался в Россес-Пойнт.

* * *

– Добрый вечер, Слайго! В эфире Сьюзан Уолш и истории, которые интересно слушать.

По преданию, когда-то давно на территории нашего графства жили два великана. Они никак не могли поделить бразды правления над местностью, где было слишком тесно двоим. Их встречи оборачивались то ссорами, то битвами. Каждый хотел быть единственным правителем этих мест. Владыкой несметных природных богатств, озер, кишащих рыбой, могучих рек с крутыми порогами, плодородных земель, полных драгоценных камней.

Они жили на противоположных склонах величественной горы. Бычьей горы, если быть точнее, – и как-то раз встретились у ее подножья. И снова принялись спорить, кто сильнее и могущественнее. Ожесточенной спор вскоре перешел в драку. Два могучих тела беспощадно набрасывались друг на друга, обуреваемые ненавистью, стараясь нанести сокрушительные по силе удары. Они грохотали, как камнепад, один свирепее другого. И тогда поняли два великана, что им не найти истины, что каждому придется смириться с силой другого и уважать ее. Ни один не смог победить в этой схватке, так как были они равны в мощи своих мускулов и ярости. И тогда великаны решили, что повелителем станет тот, кто одним ударом расколет громадный камень.

Они нашли самый крепкий, самый большой валун в округе, и первый великан нанес удар. Камень остался стоять непоколебимым. Тогда второй великан размахнулся и что есть мочи громыхнул по неприступной тверди. Валун раскололся на две части и с тех пор так и остался стоять, разделенный надвое. Существует поверье, что, если пройти через образовавшуюся щель три раза, камень сомкнется и убьет тебя. Не знаю, проверял ли кто-нибудь, насколько достоверна эта легенда, но лично я не знаю ни одного человека, который осмелился бы пройти сквозь расщелину три раза.

Как вы все поняли, я говорю о Сплит-Рок – нашей достопримечательности, расколотом пополам древне-вековом камне. Я не случайно вспомнила об этой легенде. Бывали ли у вас моменты, когда обстоятельства зажимали и ты словно внутри такого камня – с одной стороны одна его половина, с другой – другая. Оказывались ли вы когда-нибудь перед выбором: бездействовать или пройти сквозь расщелину третий раз и посмотреть, что же будет дальше? Убьет ли вас это решение, покалечит или вы выберетесь оттуда другим человеком, обновленным, готовым к новым подвигам и свершениям?

И у нас есть звонок. Доброй ночи, Гаррет! Рада вновь слышать тебя.

– Привет, Сьюзан. Звоню, чтобы спросить, готовишься ли ты к заплыву в следующем году, ты дала мне обещание!

– О, как же я надеялась, что ты позабыл об этом! И как бы мне хотелось ответить утвердительно. Но я и летом не плаваю, а уж осенью, когда вода такая холодная…

– Тебе не обязательно лезть в океанскую воду, многие пловцы тренируются в бассейнах. Ну давай, не трусь, ты сможешь это сделать. Я обещаю сопровождать тебя весь путь.

– Боюсь, это плохо кончится. Если уж я и соглашусь на это, то только при условии хорошей страховки в случае моей смерти.

– Надо же… Любопытно, что ты заговорила об этом.

– О страховке? Почему?

– Я иногда попадаю вечером на твои эфиры и из того, что я слышал об этом деле, о Питере Бергманне, могу сделать вывод, что дело тут именно в ней.

– Вот как?

– Не знаю, уместно ли об этом говорить в твоем эфире, но я работал в одной страховой компании, и мы часто сталкивались с людьми, совершившими самоубийство в сложных финансовых обстоятельствах. Отчаявшиеся шли на этот шаг в надежде, что этот поступок закроет финансовую дыру. Но выходило ровно наоборот. Они не учитывали одного важного фактора: самоубийство не оплачивается страховыми компаниями.

– Что ж, получается, эти люди зря лишили себя жизни?

– Это так. И этот Питер Бергманн. Его поступки. Они очень похожи на те, что совершил бы человек, у которого туго с деньгами. Решить финансовые проблемы одним махом. Вот на что это похоже.

– Любопытно. Полиция пришла именно к такому выводу. Что это было самоубийство. Хоть я и не согласна с этим. Но ты говоришь, что семья самоубийцы не получает компенсации в подобных происшествиях?

– Так вот же. По-видимому, тот мужчина знал об этом юридическом нюансе. Он попытался полностью уничтожить все, что помогло бы установить его личность, чтобы ни полиция, ни кто-либо еще не смогли опознать его. Если нет тела, то человек считается без вести пропавшим. В таком случае семья через какое-то время сможет получить страховку.

– Но он был неизлечимо болен, зачем подстраивать собственную смерть, если ему и так оставалось несколько дней и все случилось бы само по себе? Его семья так или иначе получила бы страховку, ну, если рассматривать эту версию.

– Возможно, по этой же причине он мог скрывать свою болезнь от медицинских учреждений. Ведь будь о болезни известно, его жизнь не стали бы страховать. Это первое, что проверяют подобные службы у аппликанта. Трудно сказать. Это лишь мое предположение. Я озвучил то, что пришло мне в голову, не забивай свою! К тому же я звонил не за этим. Только хотел сказать, что жду тебя на заплыве в следующем году!

XVII

Каменный причал Россес-Пойнт тонул в сиреневых сумерках. Еще немного, и ночь поглотит угрюмый выступ, словно растаявший кусок мороженого, по которому стекали коричневые потеки ржавчины. Здесь все приобрело ее оттенок – и баржи, важно переваливающиеся с боку на бок, и стальные перемычки, держащие конструкцию пирса, и старые лодки, севшие на мель. Прожорливая хищница, рожденная смесью стихий – воды и воздуха, голодная и терпеливая, месяц за месяцем, год за годом поедающая ценные человеку предметы.

Сьюзан подошла к самому краю прямоугольной запруды с застоявшейся водой. Пойманный в ловушку океанский поток, превращенный в обычную топь. Она потянула носом воздух. Ноздри заполнил запах тины, плесени, едкого металла и мокрого песка. Она бросила взгляд на красную вспышку – корму пришвартованного катера под едва живым фонарем. Ночью в Россес-Пойнт никого не найти. Тем более сейчас, когда близится гроза. Вон, серые тучи видны даже в темноте – кустистые, рваные угрозы неба, готового поглотить все под собой. Что она делает здесь?

Иди за сердцем, а там разберешься. Откуда это? Как странно возвращаться мыслями к фразам, однажды услышанным, и не быть способным вспомнить, кто их тебе сказал. Почему они застревают в сознании? Словно откладываешь такие фразы на потом, когда они могут пригодиться, указать путь там, где не видно ни зги.

Она окинула взглядом шеренгу острых сверкающих мачт – словно спицы, воткнутые в рукоделие, они тянулись к небу, размеренно качаясь на волнах. Глухая осенняя темнота опускалась на причал, и все ярче разгорался свет маяка на той стороне мыса – согревающий, видимый отовсюду, манящий, но далекий. Блик, темнота. Блик, темнота. Словно мотылек, пойманный в руку, то пробивающийся сквозь решетку пальцев, то сдающийся под их натиском. Свет, мгла. Свет, мгла. Какой спертый воздух. Сьюзан задышала полной грудью, стараясь разогнать легкие, но стало только хуже. Будто с каждым вдохом она втягивала тягучую болотную смесь. Вонь стала невыносимой. Усилившись, каждый запах словно обрел форму: металл – серой кляксы, заблудшая пена – прокисшего молока, но хуже всего был запах рыбы. Такой стоит, если не вынести мусорное ведро с рыбьими кишками в тот же день.

Сьюзан не успела опомниться, как горячая волна обдала ее, и тошнота, как будто чей-то кулак толкал изнутри, вышла рвотой. Судорожно согнувшись пополам, она ощущала бетонный холод, поднимавшийся от пола, а лодки вокруг все качались и качались. Нужно остановить это качание. Сейчас, немедленно. Сьюзан бросилась прочь от пирса, на берег, на мокрый песок, побежала вдоль воды, утопая ногами в мокрых разводах. Следом хлынул дождь. Сначала грубые капли, словно проверка связи, зашлепали вокруг, как канонада, а потом они слились в один сплошной серый поток. Шипел берег, и ему вторили волны. Вода встретилась с водой, а она между ними, куда бежать? Ночь и дождь смешались в одну сплошную мглу, неосязаемую и в то же время плотную, как театральный занавес, не протолкнуться.

Раскат грома сотряс небосвод, а следом молния, как разряд тока, и на секунду вокруг стало светло как днем. С паникой в глазах она взглянула в небо, разверзнутое над головой, которую накрыл кокон из брызг. Надо прятаться. Искать укрытие, пока ненастье не поглотило ее. Сьюзан побежала почти наугад, прочь от воды, и в то же время вода была с ней, вокруг нее, плотное кольцо, лишенный воздуха вакуум. Лодка! Брошенная кем-то старая лодка, засевшая в песок и заваленная на бок, слово сама пряталась от сильного ветра. Туда, скорее, – внутрь, под деревянный настил хотя бы на время. Сделать передышку, почувствовать, что она еще может дышать.

Сьюзан забралась в нишу и накрылась курткой с головой. По лицу побежали мокрые струйки, которые сразу же нагревались и падали за шиворот уже теплыми. Дышать, не забывай дышать. Конечности трясутся, она их почти не чувствует. Только холод и желудочный страх. И еще руку, которая тянет ее из укрытия. Тянет наружу, кто-то хочет, чтобы она утонула, чтобы растворилась в воде, исчезла!

– Эй, давай, быстро, вылезай!

Настойчивое движение сильных рук, и она на песке, и неизвестный тянет ее за собой к желтому домику, до которого она не добежала всего несколько метров. Вот она внутри, вибрирующее пространство согревает ее – невысокие стены, тусклая потолочная лампа, старый телевизор, моргающий картинками без звука. Кто-то спрашивает ее имя. Кто-то живой.

– Дамочка, еще немного, и мне понадобился бы буксир, чтобы вас достать.

– Я…

– Во время грозы лучше сидеть дома, не слыхали?

– Простите…

– Поизвинялась – и хватит. На-ка лучше чай горячий. Тильда только что заварила.

Сьюзан протерла лицо обшлагом куртки и увидела перед собой двоих. Мужчина и женщина. Чистые, словно умытые дождем лица. Простая одежда, пахнущая домашним теплом. Или это улыбки так преображали их.

– Спасибо. Я сама виновата, не стоило ходить там ночью.

– Да уж, вот это верно. Мы смотрели, пока еще видно было, Тильда говорит: «Катер хочет купить, наверное, бродит, смотрит уж больно пристально». А я говорю: «Нет, такая на катере не будет ходить. Что-то потеряла, наверное».

– Потеряла? Да, наверное, так и есть.

– А я говорю: «Хватит с нас утопленников, пойду за ней, пока чего не случилось».

– Утопленников… Вы говорите о мужчине, найденном на песочной гряде? – дернулась Сьюзан.

– Ишь, на песочной гряде… Ученая, значит. А то о ком же. Да только он не тот, за кого его полиция приняла.

– Десмонд! Закрой свой рот, не до того ей сейчас, не видишь, что ли?

– Погодите, нет, продолжайте, со мной такое не впервые. Я сейчас приду в себя… Скажите, что вы имели в виду?

– А тебе какое дело до того будет? – спохватился мужчина.

– Десмонд, верно? Меня зовут Сьюзан Уолш, я ведущая на радиостанции. Я занимаюсь расследованием этого дела. Сотрудничаю с полицией, общаюсь со слушателями, собираю все детали, которые могут помочь. Вы можете спокойно все мне рассказать.

– Уж кому лучше успокоиться, так это тебе, милочка, – ухмыльнулась Тильда, присаживаясь на край дивана.

– Дождь застал меня врасплох, только и всего. Еще минутка, и я буду в норме, – она потрясла куртку, создавая вокруг ореол брызг. – Пожалуйста, скажите, вы что-то знаете о том мужчине?

– О каком мужчине ты твердишь, о том, чьи фотки по газетам распиханы? Не, об этом ни черта не знаю. А вот о том, что лежал на берегу, – вот о нем могу и рассказать.

– Но ведь это один и тот же человек. Питер Бергманн. Он жил в отеле Слайго, а потом…

– Тормози, знаю без тебя, о ком толкуем.

– Только у Десмонда свои взгляды на этот счет, – перебила его жена. – Он считает, что мужчина, которого нашли на пляже, и тот, которого сняли камеры и видели люди в городе, – это два разных человека.

– Но как же…

– А что «как же», – вновь вклинился Десмонд. – Кто сверял этих двоих? Мое мнение таково, и не надо со мной спорить. В отеле жил один. Жил-жил да и уехал восвояси. Куда? Да черт знает, куда. А тот, кого нашли, совсем другой. Не приходил он на пляж и не ходил там, как все говорят. Ходил кто-то другой. А этого принес океан. Как, бывает, дельфинов на берег выбрасывает, видала хоть раз? Вот и этого принесло прямиком из океана. С лодки какой сбросили или еще что, того я уж не знаю. Подарок морей, так сказать.

– Но это один и тот же…

– Кончай спорить, – миролюбиво прикрикнул Десмонд. – Говорю же, другой.

– Хорошо, пусть так, я готова выслушать вас. Если объясните.

– Смотри. Нет, погоди, – перебил он себя и вскочил. – Тильда, где ручка и лист бумаги, мать его за ногу? Вечно не найти ни черта.

– Да вон же, лежат перед тобой, слепень ты несчастный.

Десмонд разложил перед Сьюзан на столе запачканный чем-то лист и принялся выводить на нем узоры. Через какое-то время Сьюзан узнала очертания пляжа Россес-Пойнт, пирса и прибрежную зону.

– Вот пляж, видишь? – ткнул он грязным от песка пальцем, и Сьюзан послушно кивнула. – Вот тут мы тебя нашли. Глядишь? А вон там нашли твоего Питера Бергманна, упокой Господь его душу. А вот тут, – он провел рукой вдоль рисунка и уткнулся в каракулю с треугольником на макушке. – Тут стоит наш дом. И отсюда… Иди за мной, – он встал и подвел ее к окну, подтолкнув так, чтобы Сьюзан могла глядеть наружу. – Сейчас тьма поганая, ни черта не видно. А когда днем, да на рассвете, отсюда Россес-Пойнт как на ладони видать.

– Ну допустим.

– Ишь, неверующая. А допусти теперь вот это, что видишь? – он схватил со стола предмет.

– Бинокль.

– Ага, бинокль. Что делают моряки каждое утро перед выходом в море, знаешь или объяснить?

– Смотрят на воду.

– То-то же. Смотрят, еще как смотрят, погоду оценивают, волны. А еще на пляж смотрят да на округу, что там за ночь случилось, какая корова домой не вернулась или овца полегла. Так вот, скажу тебе, Сьюзан с радиостанции, никакого Питера Бергманна перед рассветом я там не видел. Пляж был чистым, как та стена. А о чем это говорит? Что не был он на суше. Он появился из воды.

* * *

Не опускать голову. Держи голову прямо. Ты ни в чем не виновата. Смотри прямо на них, тебе нечего стыдиться. Надо попытаться улыбнуться, но лицо не слушается, улыбка вышла кривая и жалкая. Лучше не геройствовать, просто слушать, что они говорят. Слова – это просто слова, они не касаются лично тебя, это просто описание твоего непрофессионализма, самонадеянности и игнорирования правил радиостанции. Чушь, они знают прекрасно, что ты как никто заботилась о том, чтобы слушателям было интересно. И руководству было известно, что тебя хотят слушать.

Тогда почему они смотрят на тебя, будто ты провинившийся школьник, сломавший учительский стол? Сидят напротив, качают головами, изучают пристально, будто видят впервые. Последний аккорд, всего два слова: «Вы уволены». Словно кто-то толкнул чернильницу и она опрокинулась на прекрасное произведение искусства – нотный лист с волшебными символами, понятными только тебе.

Какое странное ощущение – стоять на улице перед входом в здание, в котором ты больше не работаешь. Это как вернуться в город, в котором ты когда-то вырос. Ты видишь знакомую местность, узнаешь каждую мелочь – вот трещина, в которой стелется изумрудный мох, вот потертая ручка, форму которой помнит твоя рука, две ступеньки с отбитым кафелем. И в то же время, глядя на эти детали, чувствуешь туманную бездну, вдруг возникшую между вами. Ты пытаешься разогнать ее руками, но она становится все гуще, пока окончательно не скроет от тебя все, чем ты дорожил.

Сьюзан полезла в карман и набрала знакомый номер. Ирвин ответил только после пяти гудков, когда она уже хотела положить трубку.

– Да, Сьюзан. Ты в порядке?

– Меня уволили. Только что.

– Черт, – ругнулся Ирвин. – Что планируешь делать, подавать апелляцию?

– Еще не хватало. Они ни в чем не виноваты. Впрочем, я тоже. Просто наши интересы разошлись.

– Не знаю, что и посоветовать в таком случае.

– Что тут скажешь. Меня еще ни разу не увольняли. Странное ощущение. Как будто долгое время носила тесный колючий свитер, а потом сняла и вместо него надела шелковую рубашку. Все чувства так обострились, такое ощущение, что все вдруг стало иначе. Как думаешь, это нормально?

– Думаю, сейчас в тебе говорит адреналин. Планируешь искать новую работу?

– Пока я могу позволить себе побыть просто свободной. Знаешь, я даже рада, что так произошло. У меня будет больше времени на то, чтобы собрать еще кое-какие данные о Питере Бергманне. Вчера я попала в грозу, и один мужчина помог мне. Он выдвинул одну интересную версию…

– Сьюзан?

– Да.

– Слушай. Я не хочу быть грубым, тебе и без того плохо, но я думал, что мы все уже обговорили. Похоже, что нет. Пусть сейчас и не лучшее время для этого, но я официально обращаюсь к тебе как представитель закона и прошу не заниматься этим делом.

– Ах вот как. Но ты не можешь!

В трубке раздался громкий вздох, и повисла пауза.

– Ирвин?

– Да, я здесь. Ты права, я не могу тебе этого запретить. Ты не делаешь ничего противозаконного, но ты должна знать, что Питера Бергманна предадут земле уже завтра.

– Что?

– Да, как я и говорил, мы сделали все возможное, чтобы установить его личность, и теперь можем захоронить тело.

– Где его похоронят? – удрученно спросила Сьюзан.

– На городском кладбище. Процедура пройдет в одиннадцать. Если хочешь, можешь приехать.

– Хорошо. Я буду. Обязательно буду. Ирвин?

– Да.

– Можно кое о чем спросить тебя?

– Говори.

– Мужчина, который найден на пляже, Питер Бергманн, и тот, которого зафиксировали камеры видеонаблюдения, – какова вероятность, что это два разных человека?

– Какое странное предположение, откуда оно? Что ж, я отвечу. Вероятность подобного минимальная. Была проведена ДНК-экспертиза, сравнивались отпечатки пальцев в гостинице с телом мужчины. Его опознали люди: водитель автобуса, на котором он ехал, работники в яхт-клубе, свидетели на пляже. Одежда и внешность совпадают. Если это два разных человека, тогда их схожесть просто невероятная.

– А что с дополнительными анализами, которые вы отправляли в Дублин, они уже пришли?

– Бог мой… Сьюзан. Забудь уже об этом. Похороны завтра. Увидимся, если захочешь прийти. Прости, но меня ждут дела, – и сержант Дэли повесил трубку.

* * *

– Добрый день, Слайго! С вами Сьюзан Уолш. Обычно дальше я говорю фразу, уже знакомую вам: «Истории, которые интересно слушать». Я к ней привыкла, и вы тоже, и она уже готова сорваться с моих губ. Но, как оказалось, не всем из нас интересно одно и то же. Неприятное открытие, однако я должна уважать решение большинства. Простите мою иронию, я немного расстроена.

Вы больше не услышите меня на радиостанции «Слайго-гоу». Вместо этого я решила открыть подкаст. Он будет целиком посвящен делу Питера Бергманна, делу, о котором я слишком много говорила в эфире и которое в конечном счете стало причиной моего увольнения. Делу, которое по сей день не дает мне покоя.

Но в любых переменах всегда есть место новым решениям. Теперь я могу полностью сосредоточиться на том, что интересно лично мне, без боязни быть осужденной, непонятой. Здесь, в моем личном подкасте, я хочу собирать факты о том, как продвигается это нераскрытое дело. Оно близится к концу, совсем скоро тело Питера Бергманна будет захоронено. Но мой поиск не закончен. И простите меня за это.

Я не знаю, есть ли у меня слушатели, будут ли они, когда я выложу это в сеть. Впрочем, это неважно. Даже если ни один человек не захочет слушать мои выпуски, я буду просто голосом, который звучит в эфире. Голосом, который говорит, когда другие предпочитают молчать.

Завтра состоятся похороны Питера Бергманна, неизвестного мужчины, найденного на пляже Россес-Пойнт. И если кто-то из вас хочет почтить его память своим присутствием, вы можете сделать это на городском кладбище, ровно в одиннадцать часов утра.

XVIII

Когда она была здесь в последний раз? Лет пять назад или больше? Ворота на входе совсем проржавели, и граница самого кладбища подошла почти вплотную к жилым домам. Со стороны это выглядело так, будто живые присматривают за мертвыми. Или все ровно наоборот?

Она прошла под массивной оградой вперед по гравийной широкой дороге, по бокам от которой простирались лужайки с захоронениями. Старая часть кладбища. Могилы здесь больше походили на усыпальницы. Трехъярусные, увенчанные башенками, кельтскими крестами и древними амфорами, увитые вековым плющом массивные монументы. Многие из них хранили ужасы древности – Сьюзан знала, что жертвы холеры тоже были погребены здесь, на городском кладбище. Она содрогнулась, вспомнив мрачные истории о гробовщиках, стучавших по крышке гроба перед погребением, чтобы случайно не захоронить еще живого мученика. Но ее тревога, вызванная бурным воображением, была недолгой: вокруг царили тишина и почтение, подаренные после смерти близкими усопших. Их тени тоже здесь – тени тех, кто воздвиг эти строения, вместе с солнцем проходят они полный круг, как хранители при обходе. Все ли на месте, не откололся ли край, не набросилась ли черная плесень на беззащитный камень?

Чем дальше Сьюзан шла вперед, тем меньше старых захоронений ей встречалось. На их место пришли современные надгробия – мраморные плиты, светлые, ограненные полукругом или с острыми углами, словно поставлены только вчера. Куски высеченного из скалы камня в изголовье тех, кто предпочел даже после смерти природную натуральность. И на каждом имена, слова. Одни – мелким шрифтом, целые куски поэм или писем – обращения к душе покойного, едва вмещающиеся на основании. Другие – короткие, словно выкрик самого сердца, – два-три слова, звенящие в торжественной тиши.

Она услышала, как позади нее раздалось шуршание шин, и обернулась. Ирвин кивнул ей через стекло, приглашая сесть на пассажирское сиденье. Вместе они доехали до места погребения Питера Бергманна – самая свежая часть кладбища, где еще не выросли посаженные деревья, не протянул свои щупальца плющ. Где камни сплошь светлые, как память тех, с кем прощались, и даже тени еще не залегли, ведь еще живы те, кто хоронил этих несчастных.

Она сразу увидела, куда они направляются. Земляной холм и пустое, без единой надписи полукружье надгробия черного цвета, прислоненное к наскоро вырытой почве.

– Почему там не написано имя? – спросила Сьюзан, нахмурившись.

– Мы не знаем его.

– Тогда почему бы не написать то, которое нам известно? Хотя бы его.

– Решили, что так будет лучше.

Ирвин крутанул руль, притормозив перед могилой. Седовласый высокий мужчина, по всей видимости работник кладбища, руководил небольшим отрядом из трех подсобников – молодых парней с закатанными рукавами рубашек и лопатами.

Сьюзан и Ирвин вышли из машины. В воздухе витал запах потревоженной земли, разбросанной по зеленой траве, чуть правее стоял деревянный гроб с высокой заколоченной крышкой. Ни таблички, ни украшений. Простой ящик с невостребованным содержимым.

Сьюзан подошла к разверзнутой дыре и осторожно заглянула внутрь, ожидая увидеть лишь чернозем, но взгляд ее, пробежав вниз порядка двух метров, уперся в полуистлевшие, присыпанные комьями доски.

– Что там такое? – спросила она смотрителя. – Какой-то настил?

– Еще один гроб, мэм. Внизу покоится еще один неопознанный мужчина. Эта могила безымянная, она для тех усопших, чьи личности не были установлены.

– Такая глубокая…

– Захоронение рассчитано на три тела.

– Ах вот как… Значит, после Питера Бергманна сюда положат кого-то еще?

– Полиция дала распоряжение никого не класть поверх, мэм. На случай, если объявятся родственники.

– А как же первый мужчина?

– Он лежит здесь уже больше десяти лет. Никто не обращался.

Отступив от гипнотизирующего своей глубиной колодца, Сьюзан отвернулась к умиротворяющему изумруду лужаек с желтыми всполохами неведомых сорных растений. Ирвин подошел к ней.

– Уверена, что хочешь присутствовать?

– Все в порядке. Если не мы, то кто? Посмотри, никто не пришел проводить его, хотя в газетах дали заметку, и я обратилась к слушателям через подкаст. Похоже, мое руководство было право – людям нет дела до тех, кого они не знают. Для них это просто какой-то странник, который не заслуживает того, чтобы о нем помнили. И еще этот черный камень. На нем нет ни одного имени, ни строчки из стихотворения, ничего, что кто-то хотел бы сказать этим несчастным. Словно этих людей не существовало.

– Этот камень уже был таким. Мы не знаем их имен, как прикажешь называть их?

– Имена, имена. Все упирается в имя. Нет имени – нет человека. Как все просто!

– Если все готовы, мы можем начинать, – прервал их громкий, будничный голос. – Уже одиннадцать. Мы еще кого-то ждем?

Работник кладбища вопросительно посмотрел на сержанта Дэли. Тот покачал головой.

– Тогда, если вы не возражаете, я прочту молитву, – он склонил голову и, сложив руки, забормотал неслышные слова. Сьюзан просто не смогла заставить себя закрыть глаза, боясь, что в памяти всплывет посмертное фото Питера Бергманна, который был сейчас от нее на расстоянии не более двух метров, скрытый плотной гробовой крышкой. Она так и простояла все время, разглядывая розоватые сегменты разрубленных пополам дождевых червей, некоторые из которых продолжали двигаться. Нежно-бурые, беззащитные создания, еще не осознавшие, что уже мертвы.

Когда гроб опустили и засыпали, возникла пауза. Дело сделано, конец, на этом все. Похороны всегда символизировали завершение. Но только в этот раз ощущения завершенности не последовало. Питер Бергманн не отправился домой, он все еще здесь, только теперь из ледяной обители морга перекочевал в темное подземелье. Теперь он будет лежать под слоем травы и корней – ждать своего часа. Когда появится тот, кто сможет позвать его по имени. Случится ли это когда-нибудь?

– Поехали, – прервал ее размышления Ирвин и коснулся рукава. Сьюзан вздрогнула.

– Нет, езжай один, я хочу сходить на могилу отца. Я давно не навещала его.

– Ты уверена? Я могу подождать.

– Нет, спасибо. Хочу побыть одна.

– Хорошо, – сержант Дэли сел в машину и, бросив на нее прощальный взгляд, уехал. Собрав инструменты, ушли ребята-копальщики. Пожав на прощанье руку, за ними зашагал и смотритель, чьего имени она так и не спросила. Сьюзан осталась стоять в одиночестве возле свежего холмика, который через пару месяцев опустится и станет мягким одеялом для тех, кто внизу.

Она запрокинула голову и подставила лицо солнечным лучам, которые, попав на ее зрачки, расплылись разноцветными бликами. Широкое небо, безгранично глубокое, запестрело белоснежными облаками над ее головой. Она закрыла глаза, отдавшись невесомой тишине, и, казалось, почувствовала, как земля движется под ней, делая очередной оборот, поворачивая человечество к новому дню, новому году, новой вехе.

– Здесь могила Питера Бергманна? – вдруг услышала она женский голос и открыла глаза. Перед ней, склонив голову, стояла стройная девушка. На тонких плечах – легкое платье и курточка. На вид – не больше восемнадцати.

– Да. Он лежит здесь. – поспешила ответить Сьюзан. – Здравствуйте.

– Питер Бергманн, – прошептала девушка и, присев на корточки, коснулась земли. – Пусть твоя душа обретет вечный покой… Я опоздала, не смогла сразу найти место. В плане даны неточные указания. Меня зовут Мэри, – она поднялась.

– А я Сьюзан. Спасибо вам, что нашли время прийти.

– Я не успела купить цветов. У меня с собой только это, – она, немного смущаясь, достала шоколадный батончик и положила возле камня, на разворошенную землю. – Да я не одна, – добавила девушка, и на мгновение Сьюзан увидела свое отражение в ее наивных глазах. – Там еще люди.

Она махнула рукой в сторону дороги, и Сьюзан ахнула. Несколько десятков человек шли к ним, неплотная шеренга неравнодушных. В руках – цветы, свечи, бутыли с виски. Переговариваются, словно успели сдружиться во время долгой прогулки, а может, они все были знакомы между собой?

Сьюзан почувствовала, как в носу защипало. Она посторонилась, пропуская всех желающих к могиле. Молодые студенты в джинсах и кедах принесли собранный по дороге букет полевых цветов, пожилая женщина – корзинку с ягодами, бородатый мужчина – банку с медом. Но цветов все же было больше всего. Готовые покупные букеты, связки дикорастущих или сорванных в чьем-то саду, завернутых в простую газету. Вскоре вся могила стала похожа на алтарь.

– Мы не рассчитали время, – извинительным тоном произнесла женщина в длинной цветастой юбке и мягких штиблетах. – Пока все собрались. Я Аманда. А вы – Сьюзан, – утвердительно заявила она и, приняв кивок согласия, продолжила: – Я подписалась на ваш подкаст, когда узнала, что вы ушли с радио. Они были несправедливы. Но я рада, что вы нашли выход из этой неприятной ситуации и не сдались. Первый выпуск коротковат. Мы очень хотим услышать продолжение. Кент, Мэри, Джошуа и остальные – мы все состоим в клубе Питера Бергманна.

– Клуб Питера Бергманна? Я никогда не слышала про такой, – удивленно воскликнула Сьюзан.

– Мы не афишируем себя. Общаемся онлайн, изредка встречаемся, чтобы обсудить подвижки этого дела. Хочу сразу обозначить нашу позицию – мы не любопытствующие и делаем это не потому, что у нас много лишнего времени. Вовсе нет. Мы все – занятые работающие люди. А этим делом интересуемся только потому, что разделяем ваши убеждения: негоже уходить из жизни вот так, на чужбине, вдали от близких и родных. Никто из нас не хотел бы так уйти, верно говорю? – она говорила громко, и бородатый мужчина, стоявший чуть поодаль, с готовностью поддакнул.

– Питер Бергманн запал нам в душу. Такой тихий. Негодяи такими не бывают. Он просто заблудился. Вот и весь сказ. Мы сочувствуем ему всем сердцем, и вот мы здесь.

– Но мы не жалеем его! – громко воскликнула Мэри.

– О нет, нет, – поспешила пояснить Аманда. – Ни в коем случае. Он не заслуживает жалости, это было бы слишком… слишком…

– Снисходительно?

– Пожалуй. От всего можно защититься, кроме жалости. К тому же мы уверены, что Питер Бергманн не был одинок, хотя все вокруг твердят обратное.

– Почему? – спросила Сьюзан.

– Вы когда-нибудь встречали одиноких стариков? Это же плотина, только тронь. Им же совсем не с кем поговорить, и если уж выдается возможность… Но не Питер Бергманн. О нет. Он был цельным, что та бутылка в погребе, намертво запечатанная полсотни лет назад. Ему никто не был нужен, и ему нечего было сказать. А все почему? Да потому что есть тот, с кем он мог поговорить, поделиться. Он не был похож на брошенного, скорее на того, кто уехал от родных ненадолго.

– С этим можно согласиться.

– И днем, и ночью встану и отправлюсь

За плеском тихим, милый берег мой,

По каменной дороге я спускаюсь

И слышу сердца трепетного бой[9].

– Постойте, это же…

– Йейтс, он самый. Люблю этого безумного лирика. Душевно слагает. Ох, душевно. Да, наше мнение таково – Питер Бергманн шел на зов. Своего сердца или чужого, но в одном вы правы, он здесь неспроста. Как жаль, что жизнь его завершилась так неожиданно, так странно… Но что-то мы разболтались, вы, наверное, хотели побыть в тишине.

– О нет, нет! Все в порядке, не беспокойтесь. Я рада, что все вы пришли сегодня. – Сьюзан поспешила проморгаться, чтобы никто не заметил, что в уголках ее глаз собрались крупные капли.

– Вот и замечательно. – Аманда с чувством пожала руку Сьюзан, сделав вид, что не заметила ее движения украдкой. – А приходите-ка на наше заседание в ближайший четверг. Не сочтите за труд, милая, поверьте, нам есть что вам рассказать!

* * *

Когда пестрая и разношерстная группа покинула могилу Питера Бергманна, Сьюзан осталась в одиночестве. Много раз она слышала о том, что на кладбищах людей охватывает необъяснимое спокойствие. Кажется, в эту минуту она могла понять, о чем они говорили. Дело было даже не в тишине и выгравированных на камне именах и годах жизни, читая которые с трудом можно было сохранить безучастность. Не в облаках, бесшумно бегущих по небосклону, будто убаюкивающих тебя, и не в траве, мягко стелющейся под ногами. И, вопреки ожиданиям, даже не в том, что на могилу Питера Бергманна пришли добрые люди. Нет, все это не то.

Сьюзан обвела глазами стройные ряды надгробий, кое-где украшенных цветниками, а где-то простой ровно подстриженной живой изгородью. И тут поняла: кладбище – это то место, где самое страшное уже случилось. Жизнь прожита, все позади, можно отдаться вечному покою – так, кажется, гласят заповеди конфуцианства. Теория о всеобъемлющем универсуме, куда попадают люди после смерти, ложилась ей на душу, успокаивала.

Да, это было именно так. Все страхи, опутывающие разум человека, уже разрешились здесь, отступили. Они ушли в землю, вместе с тем, кого опустили в запечатанном гробу. Все тревоги, неотвеченные письма, болезни или неопределенность будущего. Все, что могло разворошить душу, – все было кончено.

– Вечный покой, – пробормотала она и достала телефон, чтобы свериться с навигатором.

Могила отца должна быть где-то между старой частью кладбища и новой. Сьюзан запоздало вспомнила, что не принесла с собой цветов. Ни для Питера Бергманна, ни для отца. Щеки мгновенно залила краска стыда. Как она могла не подумать об этом? Чертыхнувшись и сверившись с картой кладбища на телефоне, она стиснула зубы и пошла в указанном направлении, не глядя по сторонам, слушая свои собственные шаги. Хруст гравия, снова хруст. Рождаясь, он замирал в тишине этого особого воздуха, словно здесь царил особый микрокосм, свободный от мирской суеты, странно успокаивающий. Это было новое ощущение для Сьюзан, ведь она привыкла считать, что боится кладбищ, сторонится их. Неужели так действует терапия? Неужели ее сознание смогло впустить в себя эту мысль о вечности и в то же время быстротечности всего сущего?

Кажется, она научилась доверять своему психотерапевту. Стоит услышать ее сдержанный, спокойный голос, как сознание послушно размякает, и она сама не замечает, как ее окутывает невесомое облако нереальности. Она осознавала, где находится, но ощущала себя будто в двух мирах одновременно. Возможно ли, что после нескольких углубленных сеансов в ней уже начали происходить изменения?

Она и не заметила, как оказалась в восемнадцатом секторе – на густо заросшем елями участке. Надгробные памятники здесь располагались на почтительном расстоянии друг от друга, некоторые из них скрывал кустарник, и было неясно, решили ли так родные, желая сохранить могилу непотревоженной, или сама природа создала здешний причудливый пейзаж. На секунду Сьюзан показалось, что над зарослями мелькнула чья-то макушка.

Сьюзан остановилась. Ей не хотелось бы сейчас общаться или кому-то мешать. В таких местах люди не ищут собеседников. Девушка кашлянула, деликатно обозначив свое присутствие. Над кустами появился пучок седых волос, а потом вышла и его обладательница. Вопреки ожиданиям, лицо пожилой женщины расплылось в приветственной улыбке. В одной ее руке была корзинка, а в другой – садовая лопаточка.

– Добрый день! – выкрикнула она и заковыляла навстречу.

– Добрый, – отозвалась Сьюзан.

Подойдя вплотную, женщина поставила корзинку на землю и всучила Сьюзан измазанную землей руку.

– Я Брай.

– Очень приятно. Сьюзан. Простите, что отвлекла.

– Э, нет, ничего не случится, если прервусь ненадолго. Подустала слегка, возраст уже не тот, что раньше, и ухаживать за могилками все сложнее. Но приходится, когда попросят.

– Родственники? – кивнула Сьюзан.

– С ними я не общаюсь. Больно нервные они пошли нынче. Я про усопших говорю, – отозвалась женщина.

– Как вы сказали?

– Ну да, усопшие. Когда они просят, я убираю, когда не просят, просто хожу тут, приглядываю. Это только кажется, что здесь тихо, а если прислушаться, каждый из тех, что внизу, может столько рассказать. У-у-у! На несколько книг хватит. Вон там могила, видишь, мужичок покоится, умер лет пять назад. Так вот он мне что рассказал: умер он, жена его хоронила, все как надо. И ходит к нему каждую неделю, хотя уже вона сколько лет прошло. А он мне по секрету и говорит: «Любовница, мол, не знает, где я лежу, и спросить ей, бедняжке, не у кого». Вот он и страдает. Мучается, хоть бы разок увидеть, говорит, как она плачет над ним, да нету ее. Эх, беда. А вон там мальчик махонький лежит, совсем кроха. В ванне утонул. Тоже беда, еще и пострашней будет. Туда я не хожу. Не могу детский плач выносить.

– Простите, мне нужно идти. – Сьюзан посторонилась, стараясь обойти женщину, но та сочла эту фразу за приглашение и двинулась следом.

– Я не хвастаюсь и не стала бы даже вам рассказывать, хотя и говорят, хорошие поступки должны быть на виду, но не соглашусь. Вон даже святой Франциск проповедовал птицам. А я покойников слушаю, сопереживаю, мне никакой славы не надобно.

– Это не мое дело. Каждый волен делать то, что ему нравится.

– Да не нравится мне это, с чего ты взяла! Это от нужды. Они меня просят, пойми ты, а я отказать и не могу, добрая слишком. Сядь, говорят, рядом, послушай, что мы тебе расскажем. И я сяду, перекушу, покиваю – и им легче, да и мне не сложно.

– То есть вы вот так ходите по кладбищу и сидите возле могил? – Сьюзан внезапно остановилась.

– Когда сижу, когда стою. Дар у меня такой – не то благословение, не то проклятье, еще не разобралась, так тебе скажу. У каждого есть дар, а у меня вот такой – мертвых слушать.

– И сколько могил вы обошли?

– Да сколько, за много лет-то. Не знаю, но здесь уже все по нескольку раз. Уже сроднились, можно так даже сказать, – она обвела рукой свои владенья.

– А вон к той могиле ходили?

– Вон к той? Пойдем, погляжу и скажу, я ж всех упомнить тоже не могу. Особенно когда они все враз говорить начинают, так и с ума сойти недолго. Мне этого не надобно. Я могу двоих-троих послушать за день, больше не выдерживаю. А если день пропускаю, вот тогда они злиться начинают. И молчат, долго молчат. Иногда думаю, ну все, дар мой пропал, а потом они оттаивают, хорошие мои, и болтают как сороки. А мне-то что, пускай – они трещат, я дела делаю. Когда цветочков приношу: то лютиков подсажу, то ромашек. Когда земельку подберу, когда вазон упавший поставлю.

– Посмотрите на этот камень, – Сьюзан присела на корточки перед серым надгробием.

– Маэдок Уолш, – по слогам прочитала старушка. – А, знаю его, знаю. Из весельчаков он.

– Это имя моего отца.

– Сочувствую тебе, деточка. Раз дочь у него такая складная, то и сам он был не из дурачков, верно говорю? Верно. Порой такие шутки отпускает, хоть записывай!

– Он любил пошутить, вы это верно подметили. – Сьюзан смотрела, как женщина, вытащив тряпку, принялась обмахивать надгробие. – Буквы, гляди, совсем потемнели. Редко ходите, ну да ничего, я не в обиду. Мне-то что, мое дело маленькое, да вот они обижаются. Да ты потрогай, сама поймешь – она схватила руку Сьюзан и припечатала ее к могильному надгробию. Сьюзан ощутила липкость мха и одновременно прохладу. – Эти ж камни – они как проводники. Чувствуешь? Вот ничего подобного не знаю, а коснешься его, и сразу тебе все открывается.

Сьюзан убрала руку и вытерла о джинсы.

– Вы говорите, что общаетесь с ними. Мой отец тоже с вами говорил?

– Дай подумать, – она принялась дергать себя за волосы, то с одной, то с другой стороны. Это было похоже на работу с архивом, когда вытаскиваешь папку, а потом ставишь на место, потому что оказалась не тем, что ты искал. – Да нет же, не это… Не могу вспомнить, прости меня, моя хорошая, – женщина виновато улыбнулась.

– Ничего, все в порядке.

– Да ну как же, вижу, глаза на мокром месте. Поплачь, если легче станет. Сядь вот тут и скажи ему все, что хочется. Он же там, внизу, никуда не делся. Не ответит сразу, так подожди. Главное, не бойся, они этого не любят.

– Вы ошиблись, Брай, – безжизненным голосом ответила Сьюзан. – Могила моего отца пуста. Здесь нет его тела, и никто не мог говорить с вами. Все, что находится в гробу, – лишь его рыбацкий плащ и удочка.

– Вспомнила! – выкрикнула женщина и вцепилась в руку Сьюзан, да так резко, что та пошатнулась. – Вспомнила, – повторила Брай свистящим шепотом, и Сьюзан почувствовала, как влажный запах от ее плаща окутал их двоих. – Еще думаю, слово-то какое было заковыристое, потому и не всплыло сразу. А сейчас гляжу на твои волосы, как нимб, – солнце в них запуталась, ух, красота. Богиня-воительница будто. И как кипятком ошпарило – «Морриган»![10]

– Что вы сказали?

– «Морриган», точно. Вот то слово, что и повторял мне твой отец. Это было именно оно.

– Так называлась лодка, на которой он плавал. Но откуда вы… Нет, это простое совпадение. Вы не можете этого знать… Кто вы?

– Я же сказала. Дар у меня, деточка, – Брай не спеша, растягивая каждую букву, отошла на пару шагов и самовлюбленно огладила свой плащ. А потом, сложив руки на груди, почти с родительской жалостью оглядела Сьюзан и повторила: – Говорю же, дар.

XIX

Вот уже полчаса, не двигаясь, она сидела и смотрела на будущие кружева. Точнее, на пряжу, которая должна была ими стать. В памяти всплыли уютные зимние вечера. Когда были вымыты тарелки, остатки ужина отданы собакам, а вечер напитывался ароматами дома, каждый садился на свое место и занимался любимым делом. Отец смотрел телевизор, громко комментируя новости и никогда не ожидая ответов на свои придирки. Мать читала книгу или листала модный журнал, задумчиво и спокойно, как любая женщина, в доме которой все идет по заведенному порядку. А Сьюзан сидела у стола, упоенно накидывая воздушные петли над разрисованной узорами выкройкой.

Откуда в ней было столько терпения? Ведь она была подростком, а мало кто из ее сверстников считал в порядке вещей проводить вечера дома в обществе родителей. Таким ее одноклассники не хвастались. Подобные занятия были скорее повинностью, чем удовольствием. Но для Сьюзан, она понимала это лишь теперь, это были моменты настоящей радости, в которые, даже спустя годы, можно было унестись мыслями, найти умиротворение.

Узоры ирландских кружев были для нее волшебным миром, который сужался до размера заостренного инструмента, до тонких сказочных мотивов. Замысловатые комбинации, которые она подсматривала в тех же модных журналах, с легкостью давались ей, унося в мир грез и фантазий.

Но теперь все изменилось. Детство осталось в прошлом. И все, что было связано с ним, должно тоже там остаться. Едва ли можно, лишь потянув за хлопковую нить, воссоздать те же ощущения, тот же мир и, самое главное, людей, с которыми ты делил его.

Сьюзан снова с тоской обвела взглядом белую, местами пожелтевшую россыпь мотков. Что ж, откладывать дальше некуда, не то мать разобидится, оскорбленная в своих лучших побуждениях. Она задумчиво покрутила в руках крючок с деревянной потертой ручкой. Без выкройки нет смысла начинать, но какой узор ей хотелось бы воссоздать? «Наверное, стоит для начала размять пальцы», – подумала Сьюзан и проворно набрала цепочку из нескольких воздушных петель, а затем замкнула в кольцо. Все это ее пальцы проделали на автомате, и вот уже в ее руках упругий столбик. Начало положено. Не думая об узоре, Сьюзан принялась вводить крючок в кольцо, накидывая петлю за петлей, быстрее и быстрее, обвязывая колечко за колечком, почти не глядя на результат. В этот момент она ощущала себя героиней древнего предания. Того и гляди, Кат Ши[11] вкрадчиво вплывет в комнату и усядется рядом. Хотя нет, не нужно, ее душа еще не готова отправиться на тот свет[12].

Ее почти медитативное состояние прервал возглас Киллиана, донесшийся из-за закрытой двери. Она вздрогнула и, отложив вязание, вышла в коридор. Посмотрела вниз с лестницы и в первое мгновение подумала, что у нее помутнело в глазах. Серый дым заполнил первый этаж, прихожую и поглотил половину ступенек, входа в кухню не было видно. Сын замер посреди коридора второго этажа и в испуге уставился на нее. Она вновь заглянула через перила, не вполне осознавая, что видит дым, самый настоящий дым, который поднимается по ступенькам раскосыми волнами, смертоносные клубы ползут прямо к ним. Откуда здесь дым? «Пожар!» – вспыхнула мысль. В ее доме случился пожар! Но почему не сработали датчики? Ах, черт, она же их так и не проверила!

И следом – самой себе отданный приказ: не думать ни о чем, кроме дальнейших действий. Самое главное – не паниковать, двигаться спокойно, но уверенно. Нужно спасаться, выводить Киллиана. Покинуть дом любым способом. Но сперва определить, где произошло возгорание. Если на кухне, то огонь в считаные минуты может перекрыть доступ к выходу, и тогда придется прыгать со второго этажа на задний двор. Огня пока видно не было, но что-то однозначно загорелось на первом этаже.

Сьюзан метнулась обратно в комнату, разогнав ползущие призрачные пальцы, стелящиеся по полу, и схватила тяжелый плед. Как щитом, она укрыла себя и Киллиана, готовая к спасительному рывку до входной двери. Но до нее еще нужно добраться. «Несколько шагов по лестнице, – прикинула она, – и еще пара до двери, а там свежий воздух». Самое главное – не сделать вдох, ядовитые пары уносят больше всего жизней при пожаре. Нет времени вызвать службу спасения, медлить нельзя, можно только понадеяться, что за нее звонок сделали соседи.

– Задержи дыхание, – приказала она сыну, и они, обнявшись, нырнули в непроглядную дымную завесу, двигаясь на ощупь, ощущая лишь тела друг друга, напряженные, нацеленные на одно – выход. Не видя ничего перед собой, Сьюзан нашла рукой дверь и покрутила замок. К счастью, сделав лишь один оборот, он безо всяких усилий открылся. Вперед, вперед, подальше от дома, от опасности, туда, где улица, соседи и пожарная сирена пронзает спящий воздух, как разряды тока, разрывая мирную ночь, превращая ее в священнодействие, в неудавшееся жертвоприношение.

Сьюзан почувствовала, как чьи-то руки ощупывают их, сбрасывают одеяло, словно нарождение на свет – они спасены, и Киллиан рядом, напуганный, дрожит от волнения, не отрывая глаз смотрит на нее, благодарит. Она обняла его, и пропитанные дымом слезы застили глаза, не позволяя отчетливо увидеть, как, охваченные огнем, полыхают, словно прямоугольные цирковые обручи, два наружных окна.

* * *

– Это был поджог. В этом нет никаких сомнений, – уверенный голос Ирвина вывел ее из оцепенения. – Сьюзан, ты слышишь? Это уже не шутки. Кто-то настойчив в своем стремлении напугать тебя и заставить остановиться. Ты знаешь, о чем я говорю.

– Я ничего плохого не делаю. – Сьюзан сидела на собственной кровати, укутавшись одеялом. В гостиную идти не было смысла, так как весь первый этаж провонял дымом.

– Возможно, у человека, желающего тебе зла, другие взгляды на этот счет.

Теперь, когда стихли звуки сирен и дым окончательно рассеялся, дом пах так, словно сгорело несколько блюд одновременно. Пожар не тронул внутренности помещения, лишь объел наружные рамы и кусок забора. Сьюзан все еще дрожала, пока сержант Дэли тщетно пытался достучаться до нее. А она только и знала, что огрызалась:

– Ты пользуешься тем, что я напугана. В таком состоянии человек готов слушать все, что ему скажут. Но я уверена, что это просто случайность. Киллиан покуривает. Он мог выбросить окурок наружу, и тот загорелся.

– Ты веришь в это? Сьюзан, ваши окна облили керосином и подожгли. Преступник взял канистру с вашего заднего двора. Этот человек знает, что находится у тебя в доме, он был здесь, как ты не поймешь. Он хотел причинить тебе и Киллиану вред. Что, если бы вы спали? Ты можешь быть уверенной, что не случилась бы трагедия?

Сьюзан помотала головой.

– Но ничего же не случилось.

– Ты играешь с огнем, – покачал головой Ирвин. – Буквально.

Их разговор прервала Астор. Она вошла в комнату, оценив тяжелым взглядом напряженные фигуры дочери и сержанта. Кивнула Ирвину и, присев на кровать, крепко обняла Сьюзан. Мать была в домашней сорочке и наскоро наброшенной куртке.

– Не спрашиваю, в порядке ли ты. После такого это невозможно. Спасибо вам, – она взглянула на сержанта. – Ирвин, верно? Я Астор, мама Сьюзан. Она говорила о вас. Спасибо, что приехали. Кто мог это сделать? – этот вопрос, обращенный ко всем сразу, так и застыл в воздухе.

– Хулиганы, наверное, – беспечно отозвался Ирвин, и Сьюзан вскинула на него глаза.

– Еще минуту назад ты считал иначе. Ирвин говорил, что это был умышленный поджог, – обратилась она к матери.

– Ну, вероятно, у него есть основания так полагать, – та пожала плечами. – Киллиан у себя? Я зайду к нему, мальчик, вероятно, очень напуган. Вы будете ночевать здесь, сержант? – вопрос прозвучал не то упреком, не то приглашением.

– Э-э, нет, в этом нет необходимости. Мы все урегулировали. Я помог Сьюзан составить заявление, постараемся найти виновного в поджоге. Кроме того, возникла проблема с браслетом Киллиана из-за того, что он покинул дом: сработал датчик, и сигнал поступил на пульт. Но, разумеется, в таких обстоятельствах это не считается нарушением. И еще, Сьюзан, по всей видимости, придется поменять оконные рамы. Думаю, что на днях заеду в магазин, куплю доски и краску.

– Понимаю, что это не входит в ваши должностные обязанности, сержант, – многозначительно кивнула Астор. – Мы вам будем очень признательны.

– Ну и самое главное, пожалуй, – это внушить вашей дочери, чтобы она наконец вняла доводам логики и здравого смысла, – сержант покосился на укутанную до макушки Сьюзан и не смог сдержать улыбки. – А в остальном она у вас молодец.

– Я знаю, – кивнула Астор. – Она вся в отца.

Когда сержант покинул дом, женщины остались в спальне вдвоем. Сьюзан порывалась было устроить сына к себе в комнату на ночь, но Астор категорически этому воспротивилась.

– Испытания делают мужчин сильнее, ты разве не знаешь?

– Некоторые их губят, – возразила Сьюзан и осеклась, увидев выражение лица матери. – Прости, я случайно.

– Мне нравится Ирвин. В нем действительно есть что-то земное, настоящее. Истинно ирландское, если ты понимаешь, что я имею в виду. С таким не страшно.

– Э-э… Да, наверное… – смущенно хмыкнула Сьюзан. – Он и на похороны Питера Бергманна приехал. Хотя мог бы и отказаться.

– Ах вот как? Достойный поступок.

– Пришло мало людей поначалу, а потом подтянулась группа… В общем, я не к тому. После того как все закончилось, я пошла к отцу на могилу. И там встретила женщину, которая, по ее словам, умеет говорить с мертвыми. Она слушает их, или что-то подобное, мне показалось, что она немного не в себе. Но я все равно не сдержалась и спросила ее, слышала ли она, что говорит мой отец.

– И что она ответила?

– Только одно слово: «Морриган».

– Название его лодки?

– Да, именно, она не могла знать его, не зная отца, ведь так?

– Не обижайся, но ты слишком доверчива. Крушение лодки и пропажа твоего отца было довольно громким делом тех лет. Вполне вероятно, эта женщина где-то читала о том случае, а возможно, она профессиональная мошенница, которая выманивает деньги у родственников умерших.

– Она не просила денег. Но ты права, мне тоже показалось, что здесь что-то нечисто, – выдохнула Сьюзан с облегчением.

– Кстати, благодаря твоему Питеру Бергманну я продвинулась в своей группе по фотографии. Наш куратор хочет выставить тот снимок на пляже в Дублинской фотогалерее, представляешь?

– Я рада слышать, что хоть кому-то его смерть принесла радость.

– Ну что ты, я не это имела в виду. Тем более все уже закончилось, ты сделала все, что могла.

– Нет, не все, далеко не все. С момента, когда я стала интересоваться этим делом, у меня все чаще возникает чувство, что я делаю нечто очень существенное, по-настоящему важное. И чем дальше я продвигаюсь, тем сильнее это ощущение. Теперь, когда я ушла с радиостанции, я поняла, как много было у меня возможностей помочь людям, реально помочь, но я всегда оставалась лишь их слушателем, в лучшем случае – собеседником.

– Это называется профессионализм, дочка.

– Нет, это называется бездействие. Равнодушие, – решительно возразила Сьюзан. – Не жалею, что ушла оттуда. Я снова стала слышать себя и других и понимаю, что слишком долго была глуха к тому, что важно.

– В таком случае я за тебя рада.

– Хорошо, что ты приехала. Может, останешься ночевать? Ляжем вдвоем, поболтаем.

– Думаю, это хорошая идея. К тому же у меня с собой те фотографии отца. Уже пару дней вожу в сумке. Можем посмотреть.

Астор полезла в сумочку и извлекла оттуда стопку. Сьюзан с трепетом приняла их у матери и стала рассматривать черно-белые снимки. Отец с гитарой; в модной черной куртке в окружении друзей; на пирсе в смешной мятой шляпе и длинным спиннингом в руках, молодой и счастливый.

– Глаза совсем не изменились, – с грустью произнесла Сьюзан, продолжая листать фотографии. – И волосы такие густые и кудрявые! Смотри, а тут он с дедушкой у нас в прежнем доме. Здесь они так похожи, – она провела пальцем по лицам, застывшим на пленке. – Я почти не помню дедушку, и ты совсем о нем не рассказывала…

– Моей вины в этом нет. Он сам не был любителем говорить о себе. Видимо, и меня приучил. У него сложилось особое отношение к прошлому, к событиям, которые с ним происходили. Он считал, что если прошлое и способно влиять на будущее, то только лишь когда его тревожат.

– Мужчины в нашей семье умели выразить свои мысли.

– Это так. Но в нем говорила обида. Не уверена, что имею право рассказывать об этом. Твой дед строго-настрого запретил когда-либо поднимать эту тему. Но столько лет прошло, думаю, вето уже может быть снято. Мой отец был дезертиром во время Второй мировой. Запретная тема, принесшая много боли нашей семье.

– Мой дедушка тоже был ирландским дезертиром?

– Тоже?

– Совсем недавно я говорила об этом в эфире…

– Сейчас неохотно об этом вспоминают… Не то время, да и стыд. Правительство признало свои ошибки, хоть и неофициально. Да, ирландские дезертиры – так их называли во всем мире, подразумевая несправедливость, с которой столкнулись тысячи наших солдат, смельчаков, сбежавших из Ирландии сражаться с нацистами на стороне англичан. И только в нашей стране они были просто дезертирами. Их сочли предателями и оставили жить с этим осознанием. Хорошо, если бы только это. Но отцу не давали работать, мы жили впроголодь. Когда появилась ты, он запретил маме и мне поднимать эту тему, вообще касаться ее. Ты не должна была знать об этом.

– Так вот почему ты так мало о нем рассказывала.

– Начав говорить, я непременно выдала бы его тайну, потому что она наложила отпечаток на все стороны его жизни. Он будто помешался. Ходил днями, стучась во все двери, доказывая, что последовал зову сердца, что у них не было и в мыслях предавать свою страну. Он требовал амнистии. Ну, сначала требовал. Потом просил, а потом старался сделать все, чтобы об этом забыли. Он хотел стереть эти годы из памяти – своей, нашей, окружающих, но отовсюду на него лилось лишь презрение. С нами боялись общаться соседи, со мной никто не дружил, только один хромой мальчик был ко мне добр, да и то потому, что был приезжим и другие ребята не желали играть с ним. Нашей семье приходилось выпрашивать у соседей еду, одежду, деньги.

– Это ужасно, мама, мне так жаль это слышать.

– Это сделало всех нас сильнее.

– Мистер О’Фаррелл, один из моих радиослушателей, тоже носит этот статус до сих пор.

– Он герой, дочка. Ты должна выразить ему свое уважение при первой же возможности. К сожалению, дедушка до этого не дожил. Отказываясь говорить об этом, он не давал людям, ну тем, которые на самом деле понимали, что к чему, даже возможности поблагодарить его за свой поступок.

– Дедушке нечего было стыдиться. Как жаль, что он умер не героем. Хотя о чем это я? Он и есть герой.

– Только не официально, – с горечью подвела итог Астор.

– Я дала слово мистеру О’Фарреллу, что постараюсь как-то сдвинуть это дело с мертвой точки. Но из-за последних событий совсем закрутилась, и это вылетело у меня из головы. К тому же я даже не знаю, с чего можно начать.

– Что ты хочешь сделать?

– Вернуть им статус героев, тот статус, которого они по-настоящему заслуживают. Пока остались в живых те, кто до сих пор числится дезертирами.

– Хочешь изменить то, что оставалось неприкосновенным несколько десятилетий?

– Ты сказала, что я должна выразить ему свое уважение. По-моему, нет лучше способа, чем восстановить справедливость. Разве ты не согласна? Хочешь сказать, что никогда не думала об этом?

– Думала, разумеется. Но что я могу одна против устоявшихся правил!

– Ты можешь поднять старые контакты, у тебя же остались связи в мэрии, с министерством, есть выходы в Дублин, в конце концов.

– Хорошо, я постараюсь. А ты должна кое-что пообещать взамен.

Сьюзан метнула на мать испепеляющий взгляд.

– Оставить Питера Бергманна в покое? Не проси. Это неравнозначные просьбы.

– Даже после поджога? Сьюзан Уолш, ты такая же упрямая, как и твой отец. Ответь хотя бы, почему?

– Потому что моя просьба, по крайней мере, выполнима.

* * *

– Здравствуй, Слайго! Меня зовут Сьюзан Уолш, и это новый выпуск подкаста, посвященного неизвестному человеку, найденному на пляже Россес-Пойнт.

Несколько дней назад мой дом подожгли. Неизвестный или неизвестные хотели напугать меня, заставить остановить поиск правды. Что ж, с таким же успехом они могли бы попытаться остановить катящийся со скалы валун. И если тот человек, кто совершил это, кто поставил под угрозу жизнь моего сына и мою собственную, если он слышит меня сейчас, то я хочу, чтобы он запомнил одну вещь. Я ирландка. И если ты хоть немного знаешь о том, что стоит за этим словом, то без труда поймешь, что нет на свете большей радости для ирландца, чем гордость, честность и справедливость.

Да, поначалу мой интерес к делу Питера Бергманна был вызван любопытством. Потом я позволила себе поверить, что занимаюсь поиском истины. Но теперь, когда я понимаю, что мне противостоят некие люди, мой долг – не просто найти правду, но восстановить справедливость. На этом я и буду стоять до конца.

В самом начале расследования этого дела, когда я общалась с сержантом Дэли, то случайно оговорилась и назвала происшедшее убийством. Помню, как удивился Ирвин, он воскликнул: «Нет никаких оснований полагать, что это убийство!» А я не могла понять, почему так решила, – видимо, это было лишь интуитивное соображение, высказанное вслух. Но теперь, когда я вижу, как кто-то сознательно пытается остановить мое расследование, я предполагаю, что, возможно, сама того не зная, озвучила версию, которую не берет в расчет полиция.

Сейчас Питер Бергманн – или, если быть точной, мужчина, называвшийся этим именем, – обрел покой. Его тело погребено на городском кладбище Слайго, и его могила не покинута. Она засыпана цветами добрых людей, которые сочли своим долгом посетить церемонию погребения, принести знаки уважения. Но во мне нет того же самого покоя.

Я не делаю громкого заявления о том, что Питера Бергманна убили. Но я хочу, чтобы эту версию не сбрасывали со счетов. Тихая смерть, о которой так много мне твердили, оказалась не столь уж тихой. Кое-кто хочет спрятать все концы в воду, сделать так, чтобы об этом деле побыстрее забыли. И это явно не сам почивший, упокой Господь его душу. Нет, за этим стоит кто-то другой. Кто? Обещаю, что выясню это, чего бы это мне ни стоило.

XX

Обдумывая приглашение в клуб Питера Бергманна, Сьюзан сомневалась. Не только потому, что чрезмерная увлеченность, граничащая с фанатизмом, собирает своеобразную публику, важнее другое – они могли сбить ее с пути. Большое скопление незнакомцев пугало ее, ведь они непременно окружат свою гостью, жаждая узнать подробности из первых уст. Она осознавала, что была лакомым кусочком для подобных собраний. Но в то же время Сьюзан понимала, что люди, собравшиеся в такую команду единомышленников, – также ценный источник сведений, которые, возможно, прошли мимо нее. Ей нужны были сливки с этой информации, собранные кем-то другим. Ведь она физически не смогла бы осилить тот поток домыслов и спекуляций, которыми обросло в сети дело Питера Бергманна. Всевозможные версии произошедшего, от самых невообразимых – про путешественника во времени – до вполне логичных, о потере памяти, ширились чатами, форумами, переписками, фотографиями людей, похожих на Питера Бергман-на. Но при всем богатстве информации в ней не было по-настоящему ценных зацепок, которые заставили бы сердце Сьюзан екнуть, а ее саму подумать: «Да, вот оно! Вот нить, за которую стоит тянуть».

Вместо этого она чуть ли не физически ощущала, как монотонные пересказывания, игры с фактами, притягивание удобных и отсеивание неудобных затягивали ее, словно в трясину, в дебри фантазий незнакомцев из сети.

И вот сейчас она размышляла, стоит ли ей отправляться на встречу, которая является олицетворением активности фанатов, не утешившихся обычной ролью диванного эксперта, но вышедших за пределы сети и создавших группу неравнодушных. Были ли они спекулянтами на фактах или же в этот клуб вступали обычные люди, которые, так же как она, просто желали докопаться до правды? Был только один способ это проверить.

Встреча клуба проходила в полузаброшенном лофте на окраине города. У заросшей травой асфальтированной площадки располагались несколько гаражей, два проржавевших контейнера и странное здание, увенчанное стеклянной не то комнатой, не то верандой. Единственным украшением была яркая гирлянда огоньков, призывно мерцающих в сумерках. Они словно служили ориентиром для Сьюзан, когда она, выйдя из машины, нерешительно остановилась перед строением. Вверху, за матовым стеклом, угадывались движущиеся фигуры и приглушенный свет. Словно в ответ на ее сомнения, одно из окон распахнулось, и мужчина с бородой крикнул ей. Кажется, его звали Джошуа.

Сьюзан на всякий случай щелкнула сигнализацией на машине, поднялась по дрожащей железной лестнице и оказалась внутри. Первым, что ощутила Сьюзан, был холод. По всей видимости, постройка была рассчитана на летнее время, а никак не на осень. Отопления не было, тонкие стены и оконные рамы с легкостью пропускали уличную прохладу. Посередине комнаты – длинный стол и стулья, а на стенах пара картин. Два цветка по углам и подобие барной стойки с пустыми полками – больше ничего из обстановки в комнате не наблюдалось.

Стоило Сьюзан войти, как головы присутствующих повернулись к ней.

– Сьюзан, мы так рады! – Аманда, все в той же длинной цветастой юбке, приблизилась к девушке и повела за собой. – Ваше место будет здесь, во главе стола, если не возражаете. Сегодня вы – наш почетный гость.

– Спасибо, мне неловко, надеюсь, я не помешала своим присутствием?

– Помешали? Вы вдохнули в наш клуб новую жизнь! Джастин, неси пиво для леди, чего стоишь? – через секунду в руках Сьюзан оказалась банка пива, и это словно послужило сигналом для остальных. Задвигались стулья, зазвенели стаканы, и через две минуты все присутствующие заняли свои места. Аманда, сидящая по правую сторону от Сьюзан, взяла слово.

– Сегодня у нас праздник. Нашу скромную обитель посетил выдающийся человек. Сьюзан Уолш – ведущая на радио «Слайго-гоу», а теперь счастливая обладательница собственного подкаста о деле Питера Бергманна. Деле, которое собрало нас всех, сблизило и открыло возможности для роста. Да-да, – она усиленно закивала, – это не преувеличение. Питер Бергманн, покинувший этот мир, сумел повлиять на каждого из нас. В ком-то он открыл детективные способности, кому-то помог приобрести друзей, а кому-то и найти новую любовь, – она кивнула в сторону Мэри, девушки, принесшей цветы к могиле. – Сьюзан, я понимаю, что вам, должно быть, некомфортно среди нас, пока мы еще не знакомы, поэтому мы не будем мучить вас, а огласим протокол собрания и список вопросов, которые будем обсуждать сегодня. Алан, просим тебя зачитать повестку дня.

– Повестку дня? Вы очень серьезно подошли к делу, – рассмеялась Сьюзан.

– Я надеюсь, вы не предполагали, что здесь собрались одни алкоголики, – рассмеялась в ответ Аманда, приподняв свою бутылку для наглядности. – Я говорила вам, все мы серьезные люди. Алан, например, писатель, он уже начал работу над книгой, посвященной без вести пропавшим. Он планирует посвятить несколько глав Питеру Бергманну.

– Отрадно слышать, – улыбнулась Сьюзан молодому мужчине с густыми бровями и пристальным взглядом.

– А остальных я сейчас представлю. Джошуа, его ты уже встречала на кладбище, – Сьюзан кивнула бородачу. – Мэри тоже. Рядом с ней Кент – студент института технологий. Один Бог знает, как его сюда занесло, – засмеялась Аманда. – Это Тони, Сирша, Патрик, Карлин, Дженнифер… Не пытайтесь запомнить их всех, главное, что мы знаем ваше имя! Итак, прошу, Алан. – Аманда села на свое место, и взгляды зрителей устремились на молодого писателя, который из-за высокого роста почти уперся в потолок.

– Да, здравствуйте, все присутствующие! Сьюзан, спасибо, что пришла. Итак, повестка дня. Первым вопросом предлагаю обсудить сумки Питера Бергманна. Как мы знаем, он заезжал в отель с тремя сумками, включая голубой пакет, и покинул отель он с ними же. Но ни одна так и не была найдена, и если насчет пакета мы можем хотя бы предположить, что Бергманн его выкинул, то остается неясна судьба двух сумок – дорожной и наплечной, для ноутбука. Предлагаю обсудить версии того, куда они могли деться. Второй вопрос, который я хочу осветить, – медицинская и зубная карты Питера Бергманна. Золотой зуб – о, что это за улика – невероятная удача, казалось бы. Но нет! Полиция не смогла пойти по этому следу. А также осмотр коронера – Кент сумел раздобыть копию официального заключения и настаивает на том, чтобы мы все с ней ознакомились. Думаю, это хорошая идея, в свете того, что с нами сегодня Сьюзан, которая, как мы все знаем, сотрудничает с полицией и лично с сержантом Дэли.

– А как же версия с грабителями? – раздался выкрик из-за стола.

– Карлин, умерь свое нетерпение, я еще не закончил, – ласково пожурил он девушку, и Сьюзан уловила игривую нотку в этой фразе. Похоже, что девушка лишь хотела привлечь к себе внимание Алана. – Позвольте продолжить. Да, Карлин, специально для тебя – мы вернемся к версии о грабителях, хотя нам всем и известно, что на теле покойного не нашли ран и ссадин, полученных при самообороне. Но мы обязательно обсудим ее. Снова. – Раздался смех, и Сьюзан тоже улыбнулась. – И, в общем-то, последний пункт на сегодня – его я добавил буквально только что. Это версия об убийстве Питера Бергманна, которую озвучила Сьюзан в последнем выпуске своего подкаста. Версия, которую мы с вами так настойчиво избегали, кстати, почему, кто-нибудь ответит? – он обвел взглядом присутствующих. – Ну, стыдитесь теперь. А вот Сьюзан не побоялась поднять эту тему, несмотря на то что ее саму чуть не убили.

– О чем вы говорите? – вскинулась Сьюзан.

– Ну как же, а пожар в вашем доме?

– Но откуда вы знаете о нем?

– Как откуда, да из вашего же подкаста, – развел руками Алан. – Возвращаясь к утерянной мысли. Да, итак, версия об убийстве. Как бы неприятно нам ни было, но мы должны ее рассмотреть, и очень надеемся, что Сьюзан выскажет свои соображения на этот счет. И если у всех налито, тогда мы приступаем!

Алану не хватало только гонга, в который он мог бы ударить. Присутствующие, которых Сьюзан насчитала тринадцать, не считая ее самой, заговорили все разом, кто обращаясь ко всем сразу, кто – к сидящему рядом, кто – к Сьюзан. Это была лавина слов, невысказанных версий, которые оглушили ее сразу же. Она только и могла, что слушать, пытаясь ухватить то одну, то другую фразу. Но первый всплеск энтузиазма быстро стих, и за столом остался лишь один оратор. Это была Аманда, чей авторитет оставался непоколебим, и даже Сьюзан это почувствовала.

– Друзья, потише, не то мы напугаем нашу гостью. Давайте я начну, а потом все желающие по очереди добавят то, что посчитают нужным. Итак, к первому вопросу, Алан, если ты не возражаешь. Сумки Питера Бергманна. Для начала еще раз на них посмотрим. Алан, раздай, пожалуйста, всем копии.

Писатель кивнул и, обойдя вокруг стола, положил перед каждым присутствующим лист бумаги с черно-белыми фотографиями. Это были увеличенные в размерах изображения сумок, которые Сьюзан уже несколько раз видела в документах у Ирвина. А Аманда тем временем продолжала:

– Итак, давайте взглянем на первый лот, так сказать, нашего собрания. Черная дорожная сумка. Ее можно носить двумя способами. Первый – на этом снимке. Посмотрите на длинную ленту на плече Питера. И второй вариант – в руках, для этого на сумке есть короткая ручка. Если не углубляться в детали, например, почему он всегда носил эту сумку именно на плече, то остается важный вопрос – что в ней? Ваши предположения.

– Его личные вещи, – раздались выкрики.

– Деньги, – буркнул лысоватый мужчина в очках и белой рубашке, кажется, его звали Тони.

– Лекарства.

– Да, возможно, – задумчиво произнесла Аманда. – А вы, Сьюзан, как считаете?

– Сказать по правде, я не считаю это столь уж важным.

– Вот как? Не считаете важным знать, что было в сумке Питера Бергманна?

– Нет, вы меня неправильно поняли. Я бы хотела знать, что в ней было. Но не понимаю, что нам даст гадание, можно потратить много времени на такие рассуждения, но самое главное – мы никогда не узнаем, были ли правы, – развела она руками.

– Предположения ведут к новым версиям. Постойте, что же вы предлагаете, не углубляться в детали?

– Отнюдь. Просто я вижу больше пользы в том, чтобы обыскать прибрежную зону, например, или закоулки Россес-Пойнт на предмет обнаружения личных вещей неизвестного. Или опросить бездомных, которые, возможно, нашли эту или одну из других сумок и оставили себе для собственного пользования. Предлагаю работать не с тем, чего у нас нет, а с тем, что у нас имеется. У нас нет сумок Питера Бергманна, зато есть одежда, которая была на нем.

– И говоря об одежде, мы говорим: «Песочный человек»[13]… – раздался вкрадчивый голос, принадлежавший парню во всем зеленом, по всей видимости, ярому патриоту.

– Это моя шутка, Кент, – зыркнул на него Алан, погрызывая кончик ручки.

– Да брось, эта аллегория нам всем пришлась по душе. Песочный человек – как легко представить, не так ли? – обратился парень к Сьюзан. – А все почему? Потому что его одежда, когда ее достают из коробки, где хранятся вещи невостребованных мертвецов… С его одежды осыпаются песчинки. Они осыпаются снова и снова, падают на дно коробки, на пол камеры хранения, этот песок остается на руках полицейских, ему нет конца. Словно Питер Бергманн все еще с нами, словно в каждой песчинке заключена его частичка. И даже если ты пойдешь на пляж Россес-Пойнт, сядешь на песок, возьмешь его в руки, он будет сыпаться, словно сам Питер Бергманн говорит с тобой…

– Хватит, Кент. Тебя заносит. Мы тут не сценарий пишем, – махнула на него рукой Аманда и уже мягче обратилась к Сьюзан: – Да, так и есть. Кое-кто из полиции поделился своими наблюдениями, и они произвели на нас очень сильное впечатление.

– Это всего лишь песок… Но я вас понимаю, – согласилась Сьюзан. – У меня было подобное чувство, когда сержант Дэли делился со мной протоколом посмертного осмотра. Я подумала о том, что знаю так много об этом мужчине, о состоянии его здоровья, о цвете глаз и волос, о том, какие болезни он перенес в прошлом. Я знаю, что у него не было ни одной татуировки, но зато был шрам от удаления аппендикса. Знаю, на какой стадии находилась его смертельная болезнь, результаты токсикологического анализа, группу крови и размер обуви. Все это очень личные данные, которых мы не помним порой даже о близких. Все это я знаю о Питере Бергманне. Но я не знаю его имени.

– Да, это невероятно. И поэтому мы все собираемся здесь. Питер Бергманн умел загадывать загадки, в этом ему нет равных. Однако мы отвлеклись, и если у нас нет версий по поводу сумок, на которых бы все сошлись, то можно переходить к следующим пунктам нашего протокола? Отлично. Тогда версия с нападением.

* * *

– Сегодня вы другая. Да, я чувствую это. Ваше тело более спокойное. А вы сами чувствуете какие-то изменения после наших сеансов?

– Да, пожалуй. Впервые за долгое время я смогла сходить на могилу к отцу. Но изменение не в этом. Не только в этом, я хочу сказать. Впервые за долгое время у меня не было ощущения, что его там нет. Возможно, все дело в той странной женщине, которую я встретила, не знаю, но я сумела почувствовать его присутствие.

– Вас наполнило это ощущение?

– Это было лишь осознание, я дала себе возможность поверить в то, что мой отец умер, несмотря на то что его тела нет в могиле.

– А как вы относились к его смерти до этого?

– Сначала представляла, что его лодку прибило к далеким берегам, где он и поселился. Потом долгое время считала, что он покончил жизнь самоубийством. Я не могла и не хотела поверить в то, что он, будучи опытным моряком, мог погибнуть в океане.

– Эта мысль успокаивала вас, что вполне нормально. Людям свойственна подмена фактов для собственного успокоения. Что ж, давайте приступим. Закройте глаза и постарайтесь почувствовать каждую клеточку вашего тела. Представьте, что вы состоите из миллиарда маленьких фрагментов, вы должны как бы разделиться на множество кусочков, но не забывать, что каждый из них носит ваше имя. Каждый фрагмент – это и есть вы, Сьюзан, постарайтесь увидеть это. А теперь попытайтесь подвигаться, перемещайтесь от одного фрагмента к другому, будьте в одном, затем в другом, захватывайте несколько за раз. Не важно, как вы будете двигаться среди них, главное, чтобы при этом не теряли собственной сущности, самосознания. Сделайте это, я жду. Получилось?

– Да.

– Замечательно. Теперь, когда вас как цельной структуры не существует, позвольте этим фрагментам жить своей жизнью. Вы можете оставаться в них, а можете смотреть на их движение со стороны. Где вы оказались, Сьюзан?

– Я снова на пляже. Все эти фрагменты, они вокруг меня. Это песок. Они стали песком. Каждый кусочек – это песчинка.

– Какой он на ощупь, по ощущениям?

– Мокрый холодный песок, к нему совсем не хочется прикасаться.

– Почему?

– Мне неприятно.

– Постарайтесь понять причину этой неприязни.

– Потому что на этом песке лежит мужчина, я вижу его. Его лицо так близко, он не может дышать из-за меня… я не даю ему дышать. Его жизнь кончена. Все кончено.

– Это не так, Сьюзан. Сейчас от физических и логических действий вы переходите в область потустороннего и метафорического. Я призываю вас скорее чувствами, интуицией, нежели сознанием, подумать об этом человеке. Он был чем-то значим для вас?

– Он мне чужой, я не знаю этого человека, никогда не встречала.

– Вы уверены, Сьюзан?

– Наши пути никогда не пересекались.

– Сейчас просто слушайте мой голос. Есть теория, которая гласит, что каждый человек потенциально несет в себе всю свою жизнь, от рождения до смерти. Он носитель всех событий, которые произошли и произойдут с ним. Попробую пояснить. Мы видим ребенка, ну, скажем, десяти лет. У него небольшой опыт, скорее всего, многого из того, что мы с вами знаем, он не поймет просто в силу своего возраста. Но если мы встретим его спустя тридцать-сорок лет, все будет по-другому. И вот здесь будьте внимательны, Сьюзан. Посмотрите на такого ребенка как на потенциального взрослого. Его время – оно с ним, он носит в себе все будущие открытия одним лишь фактом своего существования, он претендует на них. Он имеет вполне осязаемое право на владение и проживание всех событий, которые не только произошли с ним в прошлом, за его короткую жизнь, но и произойдут в будущем, какими бы эти события ни были, они в нем заложены.

– Что это значит?

– Это значит, что человек, которого вы видите и который так беспокоит вас, – это некто, встреченный на вашем пути в тот самый период его жизни. Я повторю – его жизни. Но вы могли встречаться с ним раньше или встретить его позже – или никогда не встретить. Этот человек – потенциально глубокий старик и несмышленый младенец, он кто угодно на протяжении долгого пути, который расстелила перед ним начертанная судьбой жизнь. Ваши пути пересеклись именно в этой точке, но это не значит, что вы должны смотреть на вашу встречу лишь с одной позиции. Позвольте себе обман зрения, если потребуется, но я призываю вас смотреть на это глубже и шире.

– Я не понимаю, что вы хотите сказать.

– Вернемся к моменту, когда вы оказались на пляже. Вспомните, что вы испытали, увидев Питера Бергманна на песке, лежащим лицом вниз.

– Я испытала ужас.

– Но почему, ведь, по вашим словам, вы не знакомы? Разве можно испытывать ужас от того, что погиб тот, кого вы не знали лично?

– Естественно.

– Не буду спорить. Но вы сейчас находитесь в событии, которое наложило на вас отпечаток. Вы видите все вокруг, но по-настоящему открыть вас может не само событие как таковое, а тысяча потенциально других, которые, возможно, не случились, но могли. Отвернитесь от этой суматошной точки, отмотайте время если не на несколько лет, то хотя бы на несколько месяцев назад, вспомните, как именно вы попали на этот пляж.

– Я еду в тумане. Вокруг ничего не видно. Радио слишком громко играет, я делаю звук тише.

– Попытайтесь услышать голос этого мужчины. Что он вам говорит?

– Его голос? Я не знаю, как он звучит.

– Попытайтесь представить. Он может быть каким угодно.

– Не слышу, я ничего не слышу!

– Не злитесь, Сьюзан. Попытайтесь снова.

– Останься.

– Что вы сказали?

– Мне кажется, я слышу это слово. «Останься». Но я не знаю, что оно означает.

– Запомните это слово, возможно, оно чем-то важно для вас. Вы сказали, что поехали на пляж в ночь, когда погиб этот неизвестный… Вы очень убедительны в своих словах. Но мы с вами знаем, что слова подобны поверхности воды, в них отражается лишь то, что мы показываем. Покажите мне иную Сьюзан, более честную, более доверчивую и смелую. Откройтесь правде, без нее мы не сдвинемся с мертвой точки.

– Что вы хотите?..

– Вы утверждаете, что были на пляже в ночь гибели девятерых моряков и утром, когда полиция нашла неизвестного – по имени Питер Бергманн. Вы оказались невольной свидетельницей, по какому-то недоразумению заснув в собственной машине. Это ваши слова, я ничего не добавила от себя? Хорошо. А теперь подумайте еще раз, Сьюзан. И глубоко вдохните, прежде чем вы мне ответите: что вы делали на пляже на самом деле?

XXI

Сьюзан заехала в полицейский участок поздним вечером в надежде, что застанет сержанта. Это была крайняя мера, потому что Ирвин не отвечал на звонки уже пару дней. Она сделала вывод, что он был занят новым громким расследованием, которое ему поручили, и просто не находит времени на разговоры. «А может, он не хочет видеть меня?» – кольнула догадка, но Сьюзан отогнала ее.

Ее мысли от долгого перемешивания в голове загустели настолько, что Сьюзан больше не могла смотреть на дело Питера Бергманна как прежде. Не осталось никакой легкости в подходе, никакой объективности. Она была слишком… в нем. Слишком поглощена, а это первый шаг к предвзятости. Нельзя вынести правильное суждение, будучи внутри ситуации настолько, насколько она себе позволила. Пора сделать шаг назад. Пора отпрянуть и дать событиям идти так, как предусмотрено судьбой.

По всей видимости, похороны, этот традиционный обряд прощания с телом, все же повлияли на нее и на ее отношение – все детали будто покрылись карнаубским воском. Невидимая глазу преграда, но стоит потереть… Стоит ли?

Ирвин, взлохмаченный и уставший, встретил ее у входа в участок. У Сьюзан были готовы слететь с губ слова извинения за то, что вторглась в его владения без приглашения, однако он опередил ее. «Я только возьму куртку», – бросил он ей и, нырнув в здание, вернулся через пару минут, решительно застегивая пуговицы. На его плече болталась увесистая сумка для бумаг.

«Он устал», – констатировала Сьюзан, оглядывая трехдневную небритость и поникший взгляд. Ирвин бухнулся на пассажирское сиденье и, словно она была таксистом, отрывисто кивнул, показывая, что готов ехать. Сьюзан, не представляя, куда она могла бы направить машину, повела наугад, по освещенным фонарями улицам, мимо сонных, зашторенных окон, по сумеречным проулкам. Может, он хочет, чтобы она отвезла его домой? Но нет, они миновали дом Ирвина, проехали кинотеатр, бар и паб, таверну и мост, церковь и площадь, кружили по городу в полном молчании, словно слова должны были родиться сами из этого бесцельного движения.

На одном из поворотов, который Сьюзан слишком резко взяла, сумка для бумаг, лежащая на коленях Ирвина открылась, и на резиновый коврик полетели листы.

– Что там? – спросила Сьюзан, скосив глаза, и, к своему изумлению, узнала данные по Питеру Бергман-ну. – Ты что, до сих пор занимаешься этим делом? Но ты же сказал, что оно остановлено.

– Я просто просматривал его еще раз. Такая уж у меня привычка, возвращаться к делам, которые «остыли». Так я лучше соображаю.

– Ведешь два дела одновременно? Неудивительно, что на тебе лица нет.

Сьюзан, вдруг ощутив странное воодушевление, свернула на хайвей и повела машину в южном направлении, не пытаясь скрыть улыбку, саму собой расплывшуюся по лицу. Ирвин занимался делом Питера Бергманна, а ей сказал, что оно закрыто! От переизбытка эмоций она принялась напевать песенку. Ирвин с удивлением посмотрел на Сьюзан, когда она свернула к терминалу заказа придорожной закусочной и заказала бургеров с картошкой – сытный, соленый, жутко вредный ужин, который они поглотили с таким энтузиазмом и скоростью, словно не ели пару дней.

Когда от заказа остались лишь пустые пакеты, Ирвин повернулся к ней:

– Спасибо, это было то, что нужно.

Она кивнула.

– Когда ты ел в последний раз?

– Не спрашивай, я сам не помню. Руководство стянуло все силы. Это будет похоже на взрыв. Люди, которые причастны к махинации, стоят на самой верхушке власти, я боюсь представить, что произойдет, когда мы откроем все карты. Сейчас мы почти вплотную подобрались к финалу. Но я не могу сильно об этом распространяться, сама понимаешь.

– Ты об этом деле говорил, упоминая приоритет по сравнению с делом Питера Бергманна? Которое ты, кхм, – она кашлянула, стараясь скрыть свое удовлетворение, – так и не бросил.

– Да, о нем. Надеюсь, ты в порядке. Я рад, что обошлось с пожаром. Все никак не доеду до магазина, потерпи еще пару дней, хорошо?

– Спасибо, мы оправились. Мама ночевала у меня, мы провели прекрасный вечер, несмотря на обстоятельства.

– Даже так?

– Да, я узнала много нового о своей семье. Мама не самый общительный человек. Я могу по пальцам пересчитать дни, когда она садилась и разговаривала со мной по душам. Теперь причины ее закрытости стали чуть более ясными. У нее было тяжелое детство. Я даже не предполагала, что мой дед был ирландским дезертиром, а сколько лет эту тайну скрывали от меня. – Сьюзан задумчиво почесала нос.

– Ах вот как! Это тяжело, ведь с ними очень плохо обращались в те годы.

– Да, мама тоже так сказала. Но если я могу понять взрослых, то дети… С мамой даже сверстники не хотели играть, она была изгоем.

– Дети – всегда отражение взрослых.

– Именно. Но некоторые все же великодушнее других. Я помню, в моем классе была девочка, которая собственноручно сшила «мешочек для бед», она просила, чтобы все, кто переживает горе, «приносил» его и клал в этот мешочек.

– Какая милая традиция.

– Этот мешочек никто не использовал, а над девочкой смеялись. В этом и кроется двоякость людей – корить окружающих за отсутствие доброты, но не замечать ее при встрече. По крайней мере, моя мама не была совсем покинутой. Она дружила с каким-то хромым мальчиком, кажется, он был даже не из местных. Так что всегда найдется тот, кто поддерж…

– Как ты сказала?

– Что именно?

– Ты сказала про хромого мальчика, с которым дружила твоя мама. Расскажи, что еще ты знаешь?

– Ничего, это все. Маму сторонились другие дети, но был какой-то мальчик, плохо говорящий на гэльском, который дружил с ней. А что тебя так взволновало?

Вместо ответа Ирвин, навострившись, как сторожевой пес при виде чужака, выхватил телефон и чертыхнулся, посмотрев на часы, показывающие половину двенадцатого. Он стиснул зубы, о чем-то явно усиленно размышляя, пока Сьюзан пыталась определить, что его так взбудоражило.

– Ирвин, все в порядке? Мне остановить машину?

Но он только махнул ей, чтобы она продолжала рулить, и набрал чей-то номер.

– Джеймс? – произнес он отрывисто. – Прости за поздний звонок, но дело срочное. Мне так кажется… – он покосился на Сьюзан. – Нам нужно к тебе, сможешь подъехать на работу? А, что? Ты на работе? Отлично, мы сейчас будем. – Он отключил телефон и назвал Сьюзан адрес бюро медицинской экспертизы.

– Зачем мы туда едем? – с изумлением спросила Сьюзан, но Ирвин не ответил. Он был собран, как перед прыжком, глядя только вперед на дорогу, глаза его горели нетерпением, а руки нервно крутили сотовый телефон. Казалось, он едва сдерживается, чтобы не выпрыгнуть из машины на полном ходу и не помчаться бегом.

Сьюзан только и оставалось, что следовать его указаниям насчет поворотов и съездов, пока наконец машина не затормозила перед приземистым серым зданием морга. От одного вида хотелось сжаться в комок, а когда Сьюзан увидела печную трубу крематория, то и вовсе была готова развернуть машину и уехать. Однако Ирвин поманил ее за собой и внесся в здание, предъявив на проходной полицейский значок сонному охраннику. Они почти вбежали на второй этаж, по гулкому коридору, отдающему могильным холодом, и вскоре оказались перед широкой металлической дверью.

– Я не пойду туда, – громким шепотом произнесла Сьюзан, остановившись.

– Это просто кабинет, – успокоил ее Ирвин, стараясь восстановить сбившееся дыхание, и толкнул дверь. Они оказались в ярко освещенном пространстве, где по всему периметру стояли шкафчики, забитые документами. За одним из двух столов сидел перед экраном компьютера бледный мужчина.

– Привет, Джеймс, это Сьюзан. Сьюзан, это Джеймс – коронер, который работал с телом Питера Бергманна. Ты извини, что мы так, без приглашения, – сержант пожал руку мужчине, – но тут такое дело, даже не знаю, как и начать. Дай сначала отдышусь, – он упал на стул и приложил руку к груди.

– Ты полегче, капитан. Уже не пацан, а все носишься. Что стряслось?

– Слушай, помнишь то заключение из Дублина, что пришло неделю назад?

– По Бергманну? Помню.

– Ты еще не убирал его в архив?

– Какое там. Не в моих правилах так быстро прощаться с дромоманами.

– С кем, простите? – не сдержалась Сьюзан.

– Дромоманы? А, это люди, которые не могут жить без перемены мест, и смерть у них такая – застигает в пути, без предупреждения, без следов. Был человек, и не стало. Все, что им нужно, – странствовать или на худой конец бродяжничать.

– Вы считаете, что Питер Бергманн был таким человеком?

– Кто его знает.

– Странно было бы ездить по свету, имея рак в последней стадии. Хотя нет, странно другое – почему он не испытывал при этом боли?

– Ничего странного. Его опухоль не проросла до нервных стволов и не сдавливала их. Так что выраженных болей, скорее всего, у него не было.

– Вот как?

– Так ты достанешь документ? – в нетерпении перебил их сержант. – Полчаса назад Сьюзан навела меня на кое-какие мысли, я хочу свериться с заключением и задать тебе пару вопросов.

– Без проблем. – Джеймс неторопливо поднялся и принялся рыться в документах, установленных на полках.

– Ты получил отчет из Дублина неделю назад? – прошипела Сьюзан в ухо Ирвину. – Поверить не могу, я ведь спрашивала тебя!

Она не успела получить ответ, потому что на стол плюхнулась довольно увесистая папка. По всей видимости, документы здесь хранились в идеальном порядке, потому что исполнение запроса заняло считаные минуты.

Ирвин схватил бумаги и принялся лихорадочно листать.

– Полегче! – присвистнул Джеймс. – Мне же их еще обратно собирать. Да что стряслось, можешь толком объяснить?

– Нашел, – победоносно воскликнул Ирвин и извлек на свет четырехстраничный разворот. Сьюзан тоже склонилась над документом.

– Порядок аутопсии, – бормотал он, пробегая пальцем по строчкам, – цвет кожных покровов, так-так, это не то, повреждения внутренних… не то, не то… причина смерти, это нам не надо… Вот оно! – он резко остановил палец, уткнув его в печатные строчки.

– Нужна твоя помощь, – обратился Ирвин к Джеймсу. – Ты же изучал этот отчет, верно?

– Обижаешь!

– Объясни нормальным языком, что означает этот термин? – Ирвин постучал пальцем по бумаге.

– Дай-ка взглянуть. Ты про вертлужные впадины? Хм… Постараюсь объяснить: это место на поверхности тазовой кости, которое совмещается с головкой бедренной кости. Образует тазобедренный сустав.

– Здесь сказано, что ширина суставной щели разная…

– Это значит, что у покойного была разная длина ног.

– Что вы сказали? – переспросила Сьюзан.

– У вашего Питера Бергманна были разные ноги. Одна короче другой. На шесть сантиметров, судя по данным.

– Но Питер Бергманн не хромал, никто из свидетелей, встречавшихся с ним, не упоминал об этом. И на записях с камер походка ровная.

– Вы не дослушали. Судя по следам, операция по реконструкции была проведена во взрослом возрасте, Если бы не коррекция длины, то спектр последствий был бы велик – от болей в позвоночнике до стирания зубов с одной стороны.

– Так вот откуда у него золотой зуб! – воскликнула Сьюзан.

– Я так и думал, – удовлетворенно заключил Ирвин. – У меня возникли сомнения, когда я еще в первом отчете увидел, что Питер Бергманн перенес несколько операций на ноге, я все никак не мог понять, ведь у него не было переломов… Все ясно, теперь все ясно. Его особенность была выправлена рядом вмешательств, но он носил удобную обувь, а мы все гадали, зачем ему ботинки посреди лета… Скажи, – обратился он к коронеру, – вероятно ли, что Питер Бергманн, имея разные по длине ноги, мог хромать в детстве, но не хромать во взрослом возрасте?

– Запросто, я же сказал. Если у него была врожденная аномалия, то при операции по компенсации разницы это вполне можно было выправить.

– Сьюзан, звони своей матери и спроси, как выглядел тот хромой мальчик, с которым она дружила в детстве? Ты говорила, что он был не местный, спроси, откуда он приезжал.

– Сейчас? Уже почти полночь, она, наверное, спит.

– Звони! – тоном, не терпящим возражений, приказал Ирвин, и Сьюзан достала телефон и нажала кнопку «Соединить». Мать ответила не сразу, голос был встревоженный, и Сьюзан постаралась сразу же успокоить ее.

– Мам, прости, что так поздно, но мне нужно кое-что у тебя узнать. Только не удивляйся, ладно? Помнишь, ты рассказывала, что в детстве дружила с хромым мальчиком? Можешь вспомнить, как он выглядел или откуда был родом? Я потом объясню, просто скажи, – Сьюзан внимательно слушала, а потом нажала отбой и посмотрела на мужчин.

– Она сказала, что он был высоким блондином с голубыми глазами. И что он на лето приезжал с родителями из Германии. Ты считаешь, что есть вероятность?

– Боюсь торопиться с выводами, но мне кажется, мы нашли нашего Питера Бергманна.

XXII

Самолет начал разбег, и Сьюзан напряглась, ощущая, как мощные турбины разгоняют железную птицу, вдавливая в сиденье. Нарастающий гул, все громче, и вибрация от движения по взлетке – легкая тряска, как судорога пробежала по самолету, и вот он, отрыв от земли, огромная махина взмывает в небо, унося Сьюзан от родных земель, изумрудного острова с лесистыми холмами и живописными городами. Самолет тряхнуло, и Сьюзан инстинктивно схватила Ирвина за руку. Глаза закрылись сами собой, но так стало даже тревожнее, теперь она ощущала малейшее движение, и звук напряженно работающего мотора стал только явственнее. Она крепче стиснула пальцы своего спутника.

Скорее бы самолет набрал высоту, только тогда она сможет расслабиться, повиснуть, как в меду, – в курчавых облаках, наравне с солнцем, в упругой белесости неба, умиротворяющей юдоли покоя. Только тогда она сможет отпустить руку Ирвина, теплую, успокаивающую, чуть сдавливающую в ответ, словно сержант без слов чувствовал ее нервозность, великодушно готовый разделить все страхи.

До Германии два часа лета. Всего ничего. Последний штрих перед финалом. Еще немного, и будет завершена история потерявшегося в песке времени мужчины, назвавшего себя Питером Бергманном. Человека, чей долгий жизненный путь завершился в живописном заливе на берегу Атлантического океана. Странника из ниоткуда, песочного человека, пришельца во времени, шпиона и самоубийцы, заблудшего. Все эти версии разбились в прах, когда сержант Дэли сумел соединить несколько разрозненных фактов и сложить их в общую картину.

Сьюзан, не открывая глаз, принялась прокручивать в голове события последних дней. Все произошло так быстро, что до сих пор не верилось, насколько они были близки к разгадке, сами того не понимая.

Мать была ошарашена, узнав новость о том, что хромой четырнадцатилетний мальчик, которого каждое лето привозили в Ирландию родители, и есть тот самый мужчина, найденный на пляже Россес-Пойнт 13 июля, тот самый Питер Бергманн. В это действительно было сложно поверить.

Для Астор события детства так густо поросли быльем, что она едва смогла вспомнить, как звали ее друга. Еще сложнее оказалось найти потомков семьи, которая уже много десятилетий не возвращалась в Ирландию. Следствию помогла соседка, ровесница Астор, которая прожила в этом квартале всю жизнь и обладала прекрасной памятью на имена. Она с поражающей ясностью помнила не только родителей – уроженцев Германии, но и имя мальчика.

Вольфганг Майер. «Вольфганг Майер», – бормотала про себя Сьюзан, пытаясь приложить недавно узнанное, настоящее имя, и втиснуть его на место имени, которое настолько закрепилось за человеком, что не хотело сдвигаться. Вольфганг Майер – гражданин Германии, семейный человек. Как же инородно и непохоже на «Питера Бергманна» оно звучит. И как сложно соотнести мужчину, найденного в заливе, с отцом семейства немецкого происхождения. Но сделать это все же придется. Вот так взять и заменить расплывчатую картинку человека без прошлого и будущего – на настоящего, из плоти и крови, мужчину.

– Как думаешь, как все пройдет? – спросила Сьюзан у Ирвина, когда самолет наконец набрал высоту и выровнял рев мотора. В окно слепило солнце, и Ирвин попросил ее прикрыть шторку.

– Как? Думаю, это будет трогательный момент.

– Но ведь они пока не знают, что он погиб, как мы об этом скажем?

– Об этом не волнуйся, нас учат сообщать подобные новости. Тебе нужно будет только присутствовать. Самое главное, не терзай их вопросами. Им и без того будет непросто.

– Я не могу тебе этого пообещать, – решительно покачала головой Сьюзан. – Меня беспокоит даже не то, как мы сообщим о нашей находке, но о том, станут ли они распространяться насчет его жизни, ведь в этом деле осталось так много загадок. А я хочу знать больше.

– Не понимаю, зачем тебе это. Ты хотела выяснить, кем он был, тебе это удалось, на этом твой поиск должен быть завершен, разве нет? Я думал, наша поездка – дань уважения этой семье. Кроме того, ты, да и я, уделили столько времени этому делу, что самым правильным сейчас будет просто почтить память Вольфганга…

– Не называй его так, – поморщилась Сьюзан. – Я еще не привыкла.

Ирвин удивленно поднял брови:

– Хочешь продолжать называть его старым именем?

– Не могу себя заставить перестроиться, мы словно говорим о другом человеке.

– Мне жаль тебя разочаровывать, но его имя именно такое – и никакое другое.

Сьюзан вновь закрыла глаза, стараясь подготовиться к будущей встрече с семьей Вольфганга-Питера. Какими будут его родные? Как поведут себя, когда узнают о его смерти? Сьюзан не была даже уверена, что они знали о его болезни. Как бы это не стало для них двойным ударом.

Сама не заметив, Сьюзан крепко заснула и очнулась только тогда, когда самолет уже заходил на посадку и деловитая стюардесса шагала вдоль кресел, проверяя, у всех ли пассажиров пристегнуты ремни. Самолет сел вместе с солнцем, раскрасившим малиновым панораму, видимую из иллюминатора, и к моменту, когда Сьюзан и Ирвин покинули здание аэропорта Берлина, на улицах сгустились сумерки.

Они взяли такси и молча ехали, разглядывая приветственные огни столицы. Путь их лежал в гостиницу, где предстояло провести ночь, прежде чем они встретятся с семьей Майер. Прежде чем сообщат, что тело их мужа, отца, измученное долгой болезнью, найдено при весьма странных обстоятельствах, захоронено и теперь покоится в землях Ирландии, на городском кладбище Слайго.

Их разместили в соседствующие друг с другом номера на втором этаже четырехэтажной мини-гостиницы. В номере витал запах пустоты, которую Сьюзан не была готова вынести в непривычной разлуке с домом. Поэтому, приняв душ и переодевшись в свежую одежду, она встала перед зеркалом и долго смотрела на свое отражение. «Нужно что-то сделать с волосами», – решила она и, сдобрив ладони укладочным средством, взбила волнистые пряди, придавая объем. Потом мазнула губы блеском и сделала пару взмахов тушью по ресницам. Платье с поясом под грудью выгодно обрисовало ее фигуру, и с удовлетворением Сьюзан отметила, что выглядит, несмотря на перелет, довольно привлекательно.

Она постучалась в дверь номера Ирвина, надеясь, что он не лег отдыхать и ее старания не были напрасны. В конце концов, она может выпить и одна, но почему-то эта мысль не принесла ей удовольствия. Послышались тяжелые шаги, и дверь бесшумно открылась.

– Я, кхм… Может, поужинаем в лобби, выпьем что-нибудь? – с нарочитой небрежностью в голосе произнесла Сьюзан.

– Я уж думал, ты никогда не предложишь, – хмыкнул Ирвин в ответ. – Спускайся, я сделаю пару звонков и присоединюсь к тебе. Закажи мне пива, ладно?

Лобби-бар с порога окутал ароматами выпечки и алкоголя. Приглушенный джаз лился из колонок, а ум успокаивал легкий звон посуды и бокалов. Ее встретила улыбка бармена за стойкой, заставленной бутылками, и она подошла к ней, почему-то испытывая неловкость.

– Два бокала светлого, – сделала она заказ под его одобрительное кивание.

Ирвин появился спустя несколько минут, и они присели за столик в мягкие кресла. Его лицо потеплело, когда он поймал ее взгляд и поднял бокал для тоста:

– За нас. За то, что мы справились, кто бы что ни учинял, – он подмигнул ей.

– Да если бы не моя мама, ты никогда бы не догадался! – не осталась в долгу Сьюзан. – А еще я сразу сказала, что у этого человека есть семья, и видишь, оказалась права.

– Я не спорю, тут ты молодец. Думаю, теперь пришло самое время переключиться с этого дела на тех, кто был к нему так неравнодушен. Расскажи о своей жизни до того дня, как мы познакомились.

– О моей жизни ничего интересного не рассказать. Работа на радиостанции, наверное, самое яркое пятно моей биографии. После учебы я недолго проработала редактором в издательстве, где выпускались городская газета и парочка журналов. Потом, тоже недолго, администратором в Клубе морских видов спорта, но все это было так монотонно, что быстро наскучило. Ничего выдающегося, как видишь.

– Ничего, что сравнилось бы с раскрытым таинственным делом? Не думала податься в детективы?

– Нет, спасибо, – рассмеялась Сьюзан, – одного дела с меня достаточно. Как ты смог убедиться, я слишком погружаюсь, привязываюсь – в этом моя особенность, а в таких профессиях важна способность отстраниться. Вот у тебя хорошо получается, ты явно на своем месте.

– А ты права, я всегда знал, что буду полицейским. Люблю порядок.

– Везде, только не дома, – не удержалась Сьюзан и тут же поправила себя: – Прости, я не хотела обидеть, просто заметила, что твоему дому недостает настоящего уюта, семейного.

– Все в порядке, я не скрываю своих холостяцких привычек. На уборку у меня точно нет времени.

– Ты был женат?

– Был. Довольно давно и недолго. Жена оказалась карьеристкой, семейная жизнь была для нее слишком мелким озером. Она хотела плавать по-крупному. Ее интересовали финансы, поэтому она быстро поняла, что Ирландии за ее амбициями не поспеть. И уехала в США, сейчас живет где-то между Нью-Йорком и Бостоном и, кажется, вполне счастлива.

– Ты смог отпустить ее из своего сердца?

– Нас привлекло друг в друге несочетаемое, меня – ее независимость, а ее – мое терпение. Но в конечном итоге ничего из этого не вышло. А детей мы так и не завели.

– Дети. Когда я говорю, что у меня есть взрослый сын, то сама пугаюсь. Ведь я не рожала его, и мне кажется, не имею полного права зваться матерью. У меня по этому поводу пунктик. Знаешь, когда-то давно я мечтала, чтобы однажды в мою дверь позвонили и на пороге стояла бы корзина с младенцем. Тогда я взяла бы его и воспитала. Как будто бы так – меньше ответственности, меньше переживаний.

– Или больше.

– То есть я никогда не рассматривала версию, что смогу родить сама. При этом у меня нет проблем со здоровьем или еще чего-то в таком духе. Нет, я просто не считаю, что способна быть матерью. Вот такой вот парадокс.

– Тем не менее ты замечательно справляешься.

– Спасибо. Наверное, я тщетно пытаюсь дотянуться до идеала, созданного собственной матерью, и это сравнение всегда не в мою пользу. Но я действительно полюбила этого мальчика, несмотря на то, что, кажется, это не взаимно.

– Я уверен, ты ошибаешься. Как бы Киллиан ни вел себя, он перебесится… Знаешь, я читал об одном таком случае – женщина взяла из приюта мальчика. Решилась, потому что он был покладистый, умный и воспитанный. Они понравились друг другу, и она без малейших сомнений забрала его домой. Но спустя месяц или два, когда были оформлены документы на усыновление, мальчика словно подменили. Из благовоспитанного ребенка он превратился в исчадие ада. Женщина даже обращалась к психологу, настолько была ошарашена этой переменой. Она винила себя, что не смогла разглядеть в ребенке такого негодяя, которым он оказался: он крушил мебель, оскорблял ее, не ночевал дома и воровал деньги. В общем, она промучилась несколько месяцев и вернула мальчика обратно, сославшись на то, что не в состоянии удержать его в узде. Сдала, как не подошедшую пару обуви.

– Как жестоко. А что сам мальчик?

– Хороший вопрос. С ним работали психологи, они тоже были озадачены не меньше той самой женщины. Тоже не могли понять, что с ним произошло, что послужило толчком к такой перемене. Но он держался очень скрытно, ни о чем не говорил, не желал обсуждать свои переживания. В конце концов нашелся толковый специалист, который разговорил мальчонку. И вот что сказал этот ребенок: «Я проверял ее».

– Проверял? Что это значит?

– Он сказал, проверял, сможет ли она полюбить меня плохим. И если бы она прошла эту проверку, доказала бы, что любит меня любым, у нас все стало бы как раньше.

– Неужели дети способны на такое?

– Почему нет? Они более чувствительны и изобретательны.

– Проверять. Прежде чем допустить к себе. Я могу это понять.

– Ты поэтому всегда держишь дистанцию? Со мной, другими людьми. Я же не слепой, вижу, как ты относишься к окружающим. С уважением, выслушиваешь, даешь советы, участвуешь в жизни других. Но при этом всегда ныряешь обратно в свой кокон, где тебе уютно, где ничего не может случиться.

– Ты видишь меня такой?

Он протянул руку и коснулся ее колена.

– Я вижу, что ты не позволяешь любить тебя.

Щеки Сьюзан вспыхнули, и она с испугом взглянула на Ирвина. Отворот его рубашки чуть заметно шевельнулся, когда на шее дернулась вена, словно пульс на секунду замер в ожидании ее ответа.

– Мне нелегко в этом признаться, Ирвин. Со стороны, наверное, кажется, что мне никто не нужен, да я и сама приказала себе в это поверить. Но есть большая разница между одиночеством вынужденным и осознанным. Первое – это когда ты хотел бы иметь рядом партнера, но тебе это не удается. А второе – что ж, до поры до времени я считала, что отношусь ко второму типу. Что это мой выбор…

– А на деле?

– Я еще не разобралась.

– Быть одиноким – не значит быть несчастным. Люди находят невероятное количество моментов для счастья, даже когда их не с кем разделить.

– Счастье без близких – это как салют без зрителей.

Ирвин хмыкнул.

– Что-то мы с тобой забыли про ужин. Давай закажем?

– Нет, погоди. Я не хочу. Твои слова меня задели. И я думаю, хватит бояться, хватит чего-то ждать. Мы живем здесь и сейчас, ведь верно? И нужно слышать себя и свои желания, следовать за зовом сердца. Мне кажется, сейчас я не хочу никакого ужина. Я даже не буду допивать это пиво, хоть оно и очень вкусное, немцы, как и мы, знают в нем толк… Кажется, я несу околесицу, и надеюсь, не пожалею о том, что скажу. Но сейчас, в эту минуту, я хочу чего-то другого, – она отставила свой бокал и поднялась из кресла. Сделала шаг навстречу, так, что платье качнулось вслед за ее нежным, вкрадчивым движением. Подойдя вплотную к Ирвину, она взяла его за руку.

– Чего-то другого? – внезапно охрипшим голосом повторил он, разворачиваясь за ее рукой. Сьюзан чувствовала, как полыхают ее щеки. «Все дело в перемене климата, не иначе. Все дело в этом освещении, в удаленности от дома, в аромате его одеколона, к которому она уже привыкла и который так необъяснимо волнует. В легкой щетине на его щеках, жесткость которой хочется ощутить всей кожей, чтобы почувствовать себя смелой, настоящей, живой», – лихорадочно думала она, словно глядя на себя со стороны и в то же время чувствуя, как пальцы Ирвина в ее руке грубо, по-мужски подрагивают, выдавая желание своего хозяина.

– Да, ты все верно услышал, – тихо произнесла она и достала ключ от номера – плотную карточку, впившуюся в ее ладонь. – Мне хочется чего-то совершенно другого.

* * *

Сьюзан пила утренний кофе в своем номере и не могла перестать улыбаться. Ирвин уже ушел к себе, но комната хранила его запах, и Сьюзан с удовольствием вдыхала его, смешанный с ароматом молотых зерен и воспоминанием о близости, на которую решилась. Ее мысли совсем перепутались, она не понимала ни свое желание переступить черту, ни тело, которое сделало этот выбор, победив доводы разума. Но кажется, именно оно и было благодарно ей: позабытая пьянящая легкость вместо привычной утренней усталости. Хотелось сбросить халат и кружиться по комнате, но она сдержала этот ребячий порыв и глянула на часы – восемь утра. Встреча с семьей Майер назначена на десять. А это значит, они успеют быстро позавтракать.

Через двадцать минут пара уже сидела в небольшой столовой, сервированной под шведский завтрак. Постояльцы, кто в халатах, кто в деловых костюмах, наслаждались свежевыжатым соком и аккуратными бутербродами с ветчиной и омлетом.

– Я такая голодная, – жуя сосиску, проговорила Сьюзан и посмотрела на тарелку Ирвина, доверху наполненную всеми видами предлагаемых блюд, из которых овощи занимали самую меньшую часть.

– Я это уже понял, – подмигнул Ирвин, ласково разглядывая Сьюзан и не замечая утреннюю припухлость ее чисто вымытого лица. – Не волнуйся, я оценил твой жест. Сам я на такое не способен.

– Хочешь сказать, не пригласи я тебя, ты никогда бы не решился?

Он с сомнением пожал плечами.

– Ладно, – удовлетворенно резюмировала Сьюзан, – к этому мы еще вернемся. Сейчас нам нужно сконцентрироваться. Майеры ждут нас к десяти, опаздывать нельзя, мы же в Германии, здесь это расценивается как страшное неуважение.

– Тогда предлагаю поторапливаться, еще неизвестно, сколько нам ехать до их дома. Хотя я бы предпочел никуда не спешить, а подняться в номер и… – Ирвин осекся, увидев, как Сьюзан смерила его строгим учительским взглядом. – Ладно-ладно, выступаем через десять минут.

– То-то же, – поддакнула Сьюзан и допила свой сок.

Без пяти десять они стояли у резных ворот, закрывающих вход в арку, ведущую во двор-колодец, и размышляли, как попасть внутрь, так как никаких признаков кодового замка или домофона не наблюдалось. Но размышляли они недолго. Щелкнул замок, и навстречу им вышла женщина. Увидев незнакомцев, она широко улыбнулась.

– Здравствуйте, я Ани Майер, жена Вольфганга, – на хорошем английском поприветствовала она и гостеприимно посторонилась, приглашая Ирвина и Сьюзан пройти сквозь дворик, вокруг которого сомкнулись старые, увитые плющом стены.

– Очень красиво! – не удержалась Сьюзан.

– Спасибо, нашему дому почти триста лет, мы очень им гордимся. А вон там – наши окна, – Ани, широко шагая, указала на поблекшие от времени стекла с потрескавшейся рамой. – Нам запрещено ставить новые стеклопакеты, чтобы не нарушить… как это по-английски… герметичность фасада?

– Целостность. Новые бы только все испортили, – кивнула Сьюзан. – В Ирландии те же порядки.

Ирвин не проронил ни звука, храня сосредоточенность перед предстоящей беседой. После ночи, проведенной вместе, его лицо словно стало ближе, понятнее, Сьюзан могла прочесть по нему эмоции, которые раньше, казалось, были от нее скрыты. Вот он хмурит брови, размышляет о чем-то. Наверное, о том, какие слова выбрать, чтобы донести новость, ради которой они пришли.

Ани привела их в квартиру с высокими потолками, гулкими стенами и скрипящим полом. Признаки старины, которые сохранила эта семья, передавали дух времен и прекрасно сочетались с предметами обихода – комодом у стены, темно-бордовым диваном в гостиной, шкафом, забитым под завязку книгами и журналами. Где-то гулко тикали часы. Пахло лекарствами и отсыревшей бумагой, ощущался недостаток солнечного света – обратная сторона красоты подобных строений и их дворов, где большую часть времени живет тень. Вероятно, помещение приходилось часто проветривать.

Сьюзан пыталась уловить посторонние звуки и понять, есть ли в квартире кто-то еще, но, по всей видимости, они были одни. Ани усадила гостей на диван, а сама села напротив на одиноко стоящий стул, вероятно, заранее подготовленный. Женщина сложила руки на коленях и, не размыкая тонких губ, обратила свое светлое, открытое лицо на Сьюзан в ожидании.

– Ани, вы знаете, зачем мы здесь, – осторожно начала она и, увидев, как женщина моргнула вместо ответа, продолжила: – Ваш муж, Вольфганг Майер, сколько вы уже его не видели?

Ани сглотнула и показала четыре пальца. Только теперь Сьюзан стало ясно, как сильно волновалась женщина. Глаза стали почти бесцветными, а складки шеи и пухлые руки едва заметно дрожали.

– Вы не виделись четыре месяца? Я понимаю, что вам очень сложно об этом говорить, но цель нашего визита связана с вашим мужем. Нам действительно нужно, чтобы вы нашли в себе силы выслушать нас.

Ани, словно очнувшись, покачала головой и принялась щелкать пальцами. Эхо неприятного звука разносилось по комнате, когда она заговорила:

– Я знала, что этот день настанет рано или поздно. Но проходило все больше времени, и не было никаких новостей. И я примирилась с этим, я подумала, что так даже лучше…

– Что лучше, Ани? – спросила Сьюзан.

– Лучше думать, что он жив, что он где-то ездит по свету, собирает образцы, как раньше… Как если бы он был здоров.

– Вы знали о его болезни?

– О да. Конечно. Вся семья знала. Но он не хотел это обсуждать, не обращался к специалистам, считал, что только зря потратит драгоценное время. Он говорил: «Это моя болезнь, и я буду делать с ней, что захочу». Он был упрямым, и у него были свои принципы.

– Вы не искали его по этой причине?

Пожилая женщина кивнула.

– Ани, – осторожно присоединился к разговору Ирвин, – мы здесь, чтобы сообщить вам тяжелую новость. Но, судя по всему, вы в той или иной мере готовы к ней, я прав? Вашего мужа, тело вашего мужа, – поправил он себя, – нашли на рассвете на пляже в ирландской деревне под названием Россес-Пойнт. Причиной его смерти, в соответствии с официальным заключением коронера, является сердечный приступ. Пожалуйста, примите наши самые искренние соболезнования и позвольте заверить вас, что с телом Вольфганга мы обошлись самым достойным образом, который только был возможен в данной ситуации.

– Спасибо. Я это очень ценю, – улыбнулась вдова, и глаза ее наполнились слезами. – Ирландия, – задумчиво произнесла она, – но как он туда попал?

– Подождите, – это была Сьюзан, – вы не знаете, зачем он туда поехал? Мы надеялись, что вы нам расскажете. Все дело в том, что три дня до своей смерти ваш муж жил в отеле, при заселении он назвал вымышленное имя.

– Сьюзан! – мягко перебил Ирвин, но она не расслышала или сделала вид, что не слышит.

– Мы думали, вы сможете пролить свет на эти странности, разумеется, если это не причинит вам боли, – поспешила добавить она, наконец поймав на себе укоряющий взгляд Ирвина.

– Я не знаю, зачем он поехал в Ирландию. Мы никогда там не были, у нас нет там ни родственников, ни знакомых.

– Любопытно, ведь мы нашли вас только потому, что Питер… Простите, Вольфганг, бывал там в детстве. Моя мать и ваш муж некоторое время дружили, в общем-то так мы и нащупали нужный след.

– Возможно, он бывал там до нашей встречи, я об этом не знала, извините.

– Ничего, не волнуйтесь, – с осторожностью произнес Ирвин. – Вы сказали, что ваш муж уехал из дома какое-то время назад, четыре месяца, если быть точнее. Он сказал, куда направляется?

– Нет, и никогда не говорил. Его работа этого не предполагала.

– Мне очень жаль это говорить, но он мертв уже несколько месяцев, – она сделала необходимую паузу и добавила: – Кем был ваш муж, Ани?

– Биологом-полевиком. Он собирал образцы по всему миру, его экспедиции были долгими.

– Вы поэтому не заявили о его отсутствии?

Ани не ответила. Она встала и подошла к шкафу, вынула семейное фото и протянула Сьюзан. Его жена, две дочери – одной на вид около тридцати, другая чуть помладше, обе похожи на мать. Вольфганг стоял со стороны Ани, приобнимая ее за талию, и улыбался.

– У него такая добрая улыбка, – произнесла Сьюзан, расчувствовавшись. – Не думала, что когда-нибудь увижу ее.

– Дочери будут скучать по нему. Но мы всегда знали, что работа была важна для него, и старались не мешать. Он хотел путешествовать по миру, и он делал то, что любил.

– Наверное, это было прибыльное занятие?

– В нашей семье я была добытчиком. Я стоматолог. К тому же Вольфганг не из тех, кто любит тратить деньги. Почти вся его одежда из секонд-хендов. Это у нас семейное, – она улыбнулась, коснувшись своей хлопчатобумажной блузы с разноцветными всполохами цветов.

– Простите за мой вопрос, Ани, но я должна задать его вам, – Сьюзан бережно поставила фотографию на стол. – Обстоятельства смерти вашего мужа породили множество версий о том, кем он был, чем занимался, откуда приехал. В общем-то долгое время его тело оставалось неопознанным, и люди, сами понимаете, строили всякие теории… Скажите, существует ли вероятность того, что ваш муж мог покончить жизнь самоубийством? Ведь у него была тяжелая болезнь.

– Ни в коем случае. Только не мой муж. Он никогда бы не убил себя, несмотря на то что не был религиозен. Люди его профессии, ученые, редко верят в Бога, однако дело даже не в этом. Просто Вольфганг ничего не боялся.

– Тогда не ясно, по какой причине он избавлялся от своих вещей…

– Избавлялся от вещей? – с удивлением переспросила Ани.

– Простите мою спутницу, она слишком настойчива, я понимаю, что вам не до этого, – поспешил перебить Ирвин.

– Нет, нет, продолжайте. О каких вещах идет речь?

Гости переглянулись, и Ирвин поспешил объяснить:

– Ваш муж в то время, когда проживал в гостинице, несколько раз выходил из отеля с голубым пакетом, в котором были какие-то вещи. Это зафиксировали камеры городских служб и система видеонаблюдения отеля. Но возвращался он всегда с пустыми руками. В управлении мы пришли к выводу, что перед смертью, которую он, по всей видимости, ожидал, он избавлялся от личных вещей, чтобы стереть все следы пребывания в нашей стране.

– Но зачем ему это было бы нужно? – изумленно спросила Ани.

– Мы надеялись, что вы поможете нам разобраться.

– Не могу даже представить, – она развела руками. – Это совсем не похоже на Вольфганга, наоборот, он всегда был очень щепетилен, не разбрасывался деньгами, и уж тем более вещами. С ними он был очень аккуратен.

– Да, мы не могли не заметить эту особенность. Кхм, еще он отправил пять писем перед смертью, может, вы знаете, кто мог быть адресатом? Возможно, он прислал вам прощальное письмо?

Ани выглядела растерянной.

– Я ничего не получала. Дочки тоже. Если он хотел послать о себе весточку, то обычно писал по электронной почте или звонил. Сами мы его не беспокоили, он этого не любил, – она вздохнула, бросив быстрый взгляд себе под ноги. – Расскажите, где он похоронен?

– Он лежит в безымянной могиле.

– Безымянной…

– Нам очень жаль, но он назвался Питером Бергманном, и это было выдуманное имя, а другого у нас не было.

– Питер Бергманн, – улыбнулась Ани.

– Вам что-то говорит это имя?

– Питер Габриэль Бергманн – физик родом из Берлина. Вольфганг всегда восхищался его достижениями и в какой-то мере ассоциировал себя с ним.

Сьюзан и Ирвин переглянулись.

– Фрау Майер, – мягко сказал сержант. – Вы можете сделать запрос в Слайго и забрать тело в любое время, мы с этим поможем.

– Нет, это лишнее. Пусть все остается так, как есть, – она смиренно улыбнулась, странной, словно светящейся улыбкой. – Мы с дочками будем навещать его. Когда найдем в себе силы.

Часть 3

Три вещи никогда не видно: острие лезвия, ветер и любовь.

Ирландская поговорка

XXIII

– Что-то не складывается… – задумчиво проговорила Сьюзан, глядя в окно неторопливо движущегося такси.

– Ты о чем? – нахмурился Ирвин, сидящий рядом.

– Весь этот рассказ его жены. Ее реакция, поразительное спокойствие. Она словно совсем не тревожилась о том, что мужа не было несколько месяцев, не удивилась тому, что он умер вдалеке от дома от тяжелой болезни. Она не обращалась в полицию, да что там, она даже не захотела перезахоранивать его тело! Тебе не кажется это подозрительным?

– В чем ты пытаешься уличить ее? Судя по всему, Вольфганг приучил свою семью уважать свой выбор, не вижу в этом ничего криминального.

Сьюзан не ответила, продолжая размышлять, покусывая губы. Ее светлые брови сошлись на переносице, образуя глубокий залом.

– Не хмурься, – Ирвин наклонился и, убрав со лба легкую прядь, взял ее лицо двумя руками. Он притянул ее к себе, нежно коснулся губами ее губ и не отрывался, пока они не расслабились и не ответили на его прикосновение. Сьюзан уткнулась сержанту в грудь, стараясь вдохнуть его запах перед прощанием.

– Отдохни с дороги, – проговорил он тихо, обнимая в ответ. – Ты проделала очень долгий путь.

* * *

– Я дома, – крикнула с порога Сьюзан.

– О, дорогая, как я рада!

Мать сидела в гостиной с газетой в руках, объятая желтоватым светом торшера, – само воплощение домашнего уюта. Сьюзан почувствовала, как в груди разлилось блаженное умиротворение. Астор поднялась ей навстречу, и женщины обнялись. Тут же на лестнице раздался топот ног – Киллиан сбежал вниз. Сьюзан прижала к себе вихрастую макушку и от всей души чмокнула.

– Я скучала, – проговорила она, чувствуя, как сын крепко ее обнимает.

– Ну расскажи, как все прошло? Пойдем на кухню, я заварю чай, – предложила Астор, приглашая за собой.

– Все прошло хорошо, – неуверенно начала Сьюзан, устраиваясь за столом, пока мать хлопотала с чайником и заваркой. Киллиан умостился на соседний стул, прихватив пачку чипсов. – Ну мне так показалось, по крайней мере. Я боялась, что наш визит обернется кошмаром, нелегко услышать такие новости о том, кого любишь, но Ани, так зовут его жену, отнеслась к известию с удивительным спокойствием. Она сказала, что Вольфганг часто отлучался из дома. Судя по всему, она ожидала чего-то подобного, в семье знали, что он тяжело болен, поэтому никакой трагедии не вышло, и я очень этому рада.

– А какая она, эта Ани?

– Очень спокойная. У нее приятное лицо, но мне думается, что у них с мужем не было таких уж близких отношений. Словно два человека, которые уважают друг друга, просто жили рядом, непохожие, но все же сроднившиеся с годами. Она показалась мне более понятной, что ли. Такая, знаешь, крепко стоящая на ногах женщина, тогда как Питер Бергм… черт, Вольфганг, он… Как не от мира сего. Весь его облик, походка, то, как он держался… Ани рассказала, что он даже не обращался к врачам, но будучи ученым, не мог не понимать, что умирает.

– Надо же, как причудлива жизнь. Еще несколько месяцев назад это был неизвестный, одинокий мужчина, а теперь! У него есть семья, его настоящая жизнь. Вы справились, узнали его настоящее имя, ведь ты так этого хотела!

– Угу, – буркнула Сьюзан.

– Ты разве не довольна, дочка?

– Довольна… Вроде бы. Но кое-что не складывается, – в ее голосе просквозило отчаяние.

– Что конкретно? – вклинился Киллиан, хрустя закуской и с интересом разглядывая Сьюзан, словно видел ее впервые. Впрочем, нет, в его глазах была гордость за мать, и именно это для Сьюзан было новым.

– Да в общем-то многое. Мне все еще непонятно, зачем он приехал в Ирландию. Его жена не имеет об этом никакого понятия. Она утверждает, что по роду своей деятельности, а он был биологом-полевиком, он мог приехать сюда за образцами каких-то растений…

– Что ж, это вполне логично.

– Еще не понимаю, для чего ему понадобилось срезать этикетки, зачем нужно было представляться чужим именем, почему он назвал вымышленный адрес, да еще и венский, и кому он отправлял те пять писем?

– Да, ты права, странностей много. Но часто самые сложные на первый взгляд вещи имеют вполне логичное объяснение.

– Ну да, например, я узнала, почему он назвался именно Питером Бергманном. Это имя одного ученого, которым он восхищался. Но почему он это сделал? Что не так с его собственным именем и зачем нужно было скрывать его?

– Не мучай себя, дочка. Самое главное, что теперь родные знают о нем и его могила не будет покинута. А хочешь, я расскажу тебе о своих новостях? Меня как фотографа-любителя номинировали на премию одной дублинской газеты. Представляешь?

– Ого! Это замечательно, поздравляю, а с какой работой?

– С фотографией Питера Бергманна! Ее столько раз печатали, что мой вклад сочли социально-значимым. Между прочим, снимок есть в последнем выпуске, я как раз читала эту статью. Погоди, сейчас принесу газету. – Астор пошла в гостиную и вскоре вернулась и протянула Сьюзан черно-белый разворот. Девушка уставилась на фотографию, чувствуя, как от усталости ее клонит в сон. Перед глазами все мельтешило, но она усилием воли заставила себя внимательно рассмотреть детали.

– Да, этот снимок не зря стал знаменитым. Его лицо, этот странный, отрешенный взгляд, силуэт, который я смогу узнать даже во сне, – она провела пальцем по бумаге. – И даже здесь, на пляже… С собой уже нет ни одной из тех сумок. Но ехал-то он в Россес-Пойнт с ними. Мама, ну подумай сама, даже если все так, как сказала его жена, и он просто прибыл сюда по работе – куда он мог деть сумки, да и для чего нужно было от них избавляться, если там лежали все его личные вещи, ноутбук? А голубой пакет? Он прибыл на пляж и с ним тоже, об этом сказал водитель автобуса, на котором он туда ехал. Но на фото и его уже нет!

– Да, ты права.

– Нет, здесь есть что-то еще. Во всем этом деле есть какая-то важная деталь, которую я пока не выяснила. Погоди, а это что? – Сьюзан приблизила газету к глазам, стараясь рассмотреть разбитую на пиксели картинку. – Часы! – воскликнула она. – Часы, которые были найдены у него в кармане. Здесь они на его руке. То есть они не сломаны и ремешок не поврежден, как я думала раньше. Нет, видимо, он снял их самостоятельно.

– Но зачем?

– Вот именно!

– Возможно, ему было тяжело носить их. Это я так, размышляю… Он же был болен, дочка, к тому же рак – это такое заболевание, при котором поступки человека могут стать нелогичными, нетипичными. Больным мешает все лишнее, кожа истончается. Моя соседка, Кэтрин, не могла даже спать в белье, пока проходила химиотерапию, сильно натирали швы. А тут – последняя стадия.

– Да, наверное.

– А как Ирвин?

– Ты все-таки спросила, – смущенно отозвалась Сьюзан и покосилась на сына. Тот понял ее без слов и, скомкав пакет от чипсов, вскинул ладони:

– Понял, понял, удаляюсь!

Сьюзан дождалась, пока стихнут шаги на лестнице, и тогда женщины переместились в гостиную, где неслышно бормотал телевизор, она призналась:

– Мы провели вместе ночь. Кажется, теперь мы пара.

– Моя дорогая, это лучший выбор, который ты могла сделать!

– В общем-то так оно и было. Я сама сделала первый шаг.

– Как всегда и грозилась.

– Точно. Он очень ласковый…

– И надежный, не забывай о том, что женщине нужна в первую очередь поддержка.

Сьюзан смущенно кивнула, слушая щебетание матери. А она тем временем переключилась:

– Да, между прочим, говоря о поддержке… По поводу амнистии по статусу дезертиров… Мне удалось сделать пару звонков, как ты просила. Бывшие коллеги меня не забыли, и мы тепло пообщались. Это было очень приятно, но еще приятнее то, что, кажется, мой звонок сработал как катализатор. Правительство будто ждало знака, чтобы начать работу по этому забытому… недоразумению, у меня нет другого слова.

– О, правда? Это здорово, мам. Но надо бы поторопиться, мистер О’Фаррелл совсем старенький, он может попросту не дожить до окончания всей бумажной волокиты.

– Я держу руку на пульсе, не волнуйся. Так значит, ты и Ирвин… Ну надо же! Даг очень расстроится.

– Даг? Почему ты о нем вдруг вспомнила?

– Ну, мне кажется, он неравнодушен к тебе, к тому же он заходил, пока ты была в отъезде, хотел справиться, не нужна ли какая помощь с окнами или забором после пожара.

– Что ж, я никогда не давала ему поводов думать обо мне иначе чем о коллеге. К тому же Ирвин сам все починит. – Сьюзан зевнула и, взяв пульт, принялась перебирать каналы, пролистав спорт, музыку и пропустив все развлекательные, из-за громких звуков. Как вдруг на экране возникло знакомое лицо, и она остановилась.

Сержант Ирвин стоял перед камерой и что-то обстоятельно рассказывал. «Как же ему идет полицейская форма», – в который раз поразилась Сьюзан и сделала звук погромче.

– Мы планируем накрыть организованную сеть, ведущую незаконную деятельность, связанную с переправкой образцов препаратов фармацевтическим компаниям. Уже сегодня известны имена основных фигурантов дела: Экри Мур – вице-президент компании «Айриш Соверен», Мак Уилсон – глава здравоохранительного концерна «Ноланз»…

– Так вот чем он занимался последнее время, – присвистнула Сьюзан, – вот то громкое дело, о котором он рассказывал! Подпольная сеть промышленного шпионажа у нас здесь, в Слайго, представляешь, мама? Теперь даже странно, как он еще нашел время слетать со мной в Берлин. Погоди, – запнулась Сьюзан, узнав еще одного человека на экране, – а это кто, разве не твой…

Сьюзан повернула голову и осеклась, увидев выражение лица матери.

– Да, – бледнея, прошептала Астор, – это Дуглас.

* * *

Сьюзан надеялась, что ее возвращение останется незамеченным. Но дело Питера Бергманна приобрело такой резонанс, что этой мечте просто не суждено было сбыться. Телефон разрывался звонками с незнакомых номеров, почтовый ящик пестрел приглашениями на интервью. Ирвин посоветовал ей сменить номер телефона, чтобы остановить безумный поток любопытствующих и желающих сделать хорошие тиражи своим изданиям. Но если сам Ирвин и мог отделаться от репортеров и просто интересующихся благодаря пресс-службе Гарда Шихана и своему статусу, то Сьюзан оказалась беззащитной. Журналисты где-то раздобыли ее фотографию, и она видела свое лицо практически во всех новостных пабликах в интернете, и почти в каждой городской газете можно было найти заметку с упоминанием ее имени.

В конце концов она в резкой форме отказала всем жаждущим, кроме клуба Питера Бергманна, который, к ее удивлению, не только не прекратил свою деятельность, а, напротив, увеличил обороты.

Аманда позвонила Сьюзан через три дня после ее возвращения из Германии. Голос в трубке звенел торжеством, которое женщина, соблюдая рамки приличия, пыталась пригасить. Аманда, подбирая самые веские аргументы, умоляла Сьюзан почтить присутствием очередную встречу клуба, заявив наконец, что они просто не могут остаться в стороне от всех подробностей того, как разрешилось это дело. «Мы понимаем, что вас сейчас атакуют все кому не лень, но, может, вы найдете возможность…» – Аманда не знала, что не было нужды проявлять такую настойчивость, ведь Сьюзан и сама хотела увидеться. Только предложила встретиться в дневное время, памятуя о неудобном расположении на окраине города.

Несмотря на будний день, в комнате присутствовали не только все участники, что были там в ее прошлый визит, но и совсем новые лица. Клуб разросся в ее отсутствие, и Сьюзан не знала, расценивать это как добрый знак или нет. Она в подробностях пересказала детали своей поездки, опустив, однако, сомнения по поводу истинной завершенности данного дела. Это дело действительно заслуживало того, чтобы побыстрее подойти к финалу. Нельзя вечно тревожить память усопших, Ирвин прав. И именно этой линии она держалась, отвечая на вопросы присутствующих. Когда она уже заканчивала свою речь, дверь тихонько скрипнула, и Сьюзан с изумлением узнала Тильду – жену рыбака, который выудил ее из-под перевернутой лодки в день шторма, разыгравшегося на берегу Россес-Пойнт. Женщина, не привлекая ничьего внимания, проскользнула на свободный стул, из чего Сьюзан сделала вывод, что она была здесь не впервые.

– Здравствуйте, – обратилась она, прервавшись и не скрывая в голосе удивления. – Я не ожидала вас здесь увидеть!

– Добрый день, Сьюзан. – Тильда держалась с видимым достоинством, как умеют только честные, трудолюбивые люди. Вместе с ней, казалось, в комнату влетел порыв океанского воздуха. – Я слыхала о ваших подвигах, поздравляю!

– Благодарю. Вы тоже член клуба?

– Пару раз бывала. Десмонд послал меня сюда сегодня, велел разузнать, что да как.

– Муж Тильды однажды мне очень помог, – пояснила Сьюзан, видя заинтересованные лица. – У Десмонда есть любопытная теория, впрочем, будет лучше, если его жена сама о ней расскажет, – передала она слово, и женщина, заметно нервничая, заговорила:

– Да, все верно. Десмонд у меня чудак, это всем известно. Он любит мифы и все такое, сам вечно придумывает какие-то истории. Он мог бы быть сказочником, так я ему всегда говорила. Вот только терпения их записывать у него нет. Я иногда думаю, может, мне сесть да и… Говорю, откуда у тебя такой талантище, а он мне: «Что еще делать, когда ждешь, пока рыба клюнет?» Ну так вот, поначалу я думала, что это очередная сказочка его собственного сочинения. Выдумал себе, что на пляже не было того утопленника, и ходил всем рассказывал, только на смех себя выставлял. Но я стала наблюдать, и вижу – не выдумывает он, правду говорит. Слишком уж твердо стоял на своем, обычно смеется и сразу признается, что, мол, да, напридумывал, а тут нет.

– Так что за историю он якобы выдумал? – спросил Алан, по писательской привычке уже держащий наготове блокнот с ручкой.

Тут вступила Сьюзан, заметив, что Тильде нужно перевести дух с непривычки.

– Теория Десмонда такова: на пляже было найдено другое тело. Не принадлежащее Питеру Бергманну. Он так решил, потому что утром, еще до рассвета, смотрел в бинокль, чтобы проверить, спокоен ли океан, и заодно разглядывал пляж Россес-Пойнт. В тот момент, около четырех тридцати или пяти утра, было еще недостаточно светло, но туман уже рассеялся и очертания просматривались довольно отчетливо. Так вот, он сказал, что тогда на пляже никакого тела не было.

– Но как же так! – пискнула Мэри.

– Эта версия, о том, что Питер Бергманн появился из воды, больше никем не подтверждена, – поспешила добавить Сьюзан. – Я консультировалась по этому поводу с Ирвином, кхм, сержантом Дэли. Нет оснований полагать, что было два разных тела. И в Слайго, и на пляже Россес-Пойнт находился один и тот же человек – Питер Бергманн, он же Вольфганг Майер. Это подтвердило несколько проверок, в том числе сверка отпечатков пальцев и экспертиза ДНК.

– Но Десмонд прав! – воскликнула женщина в вязаном жилете – кажется, ее звали Дженнифер. – Действительно, нельзя сбрасывать со счетов прилив. Мы так мало говорили о нем, но ведь это и вправду весьма важное уточнение! Кто-нибудь из вас забывал на берегу свои вещи? А я однажды забыла сумку с рукоделием. Пошла гулять, поставила, чтобы не таскать с собой, думала, заберу на обратном пути, да и с концами. Наутро, когда пришла, ее и следа не было.

– Так может, ее взял кто?

– Да кому оно нужно, вязание мое? – фыркнула Дженнифер. – Это я к тому веду, что наутро, после того как волна уходит, на берегу – что бы там ни лежало – ничегошеньки не остается. Вот просто ничегошеньки.

– И что ты хочешь сказать? – спросил Кент, сегодня он снова был весь в зеленом.

– Да то! Сами посудите: не кажется вам странным, что вода не тронула вещи Питера Бергманна?

– То-то же! – поддакнула Тильда.

– Пик приливной волны обычно приходится где-то на час ночи, а около четырех часов утра вода начинает уходить. Мы не можем с точностью сказать, когда Питер Бергманн оказался на пляже – до прилива или после. Но мы с большей уверенностью, судя по всем известным данным, можем заявить, что он оставался на пляже до полуночи и был найден после отлива. А значит, скорее всего, он провел на пляже всю ночь.

– И?

– И это, в свою очередь, значит, что отливная волна должна была забрать если не его самого, то хотя бы его вещи, они ведь легче, и тогда никто никогда бы их не нашел. Но нет же! Его ботинки – они стояли совершенно ровно, а носки, лежащие сверху, даже не были потревожены. То же самое с курткой.

– Между прочим, – добавила Сьюзан, – это было первое, о чем я подумала, когда увидела фото с места трагедии. Что волна должна была как-то разбросать эти вещи. Но только его тело было перевернуто. Пазл не складывается.

– Первые мысли всегда самые верные, – подала голос Сирша – молодая художница с массивным ободком на кудрявых рыжих волосах. – Если бы он умер до полуночи, то волна, безусловно, унесла бы его в море. А если он вернулся на пляж, когда волна уже начала уходить, то у меня вопрос: где он находился с момента, когда его видели на закате, до четырех утра, когда начался отлив и теоретически можно расположиться на пляже.

– Нам не найти ответов, – вздохнула Сьюзан, – да и стоит ли тревожить эти события сейчас, когда мы узнали все, что могли? Главное, теперь мы нашли его семью.

– Поверить не могу, что это говорите вы, Сьюзан! – воскликнула Аманда, укоряюще качая головой. – Мы только начали приближаться к разгадке, а вы хотите остановить наш поиск!

– Честно говоря, я скорее пытаюсь убедить себя в этом. Мне тоже не дает покоя множество вопросов. Начиная с красивой версии о Джоне Шермане…

– О да, это была сильная версия. Когда вы озвучили ее, мы тоже ею сильно увлеклись. Тем более после того, как узнали, что Питер Бергманн целенаправленно искал пляж Россес-Пойнт…

– В каком смысле?

– Ну как же! Показания таксиста, который возил Питера Бергманна, простите, Вольфганга, на пляж, на второй день его пребывания в отеле.

– Я не знала об этом, – Сьюзан почувствовала, как в груди мелко застучало.

– Да, видимо, эта информация прошла мимо вас. Неудивительно, ведь данных столько, что и самому утонуть недолго. В общем, там, возле отеля, есть стоянка для такси, знаете?

– Да, конечно.

– Так вот, на второй день своего пребывания в Слайго Питер Бергманн вышел из гостиницы и принялся оглядываться, как будто что-то искал. Это зафиксировали камеры наблюдения отеля. Тут он увидел такси и уверенно направился к нему. По словам водителя, держался он совершенно обычно, правда, совсем не улыбался, но это, как говорится, мелочи, тем более что теперь мы знаем причину его неприветливости – тяжелая болезнь. Так вот, он сел в машину и попросил свозить его на пляж Россес-Пойнт.

– Он так и сказал? Я имею в виду название.

– Да, именно так он и сказал: «Мне нужно на пляж Россес-Пойнт». Но таксист запомнил его не поэтому. Его удивило то, как мужчина был одет. В общем-то, не он первый это сказал. Многие очевидцы в первую очередь подмечали его неуместный стиль в одежде, особенно для лета. Поэтому и водитель отметил, что пассажир не был одет для пляжа. Ну вы понимаете меня, у него не было ни пляжной сумки, ни шорт или шлепанцев, он не выглядел так, будто собирался на отдых.

– У него был с собой голубой пакет?

– Этого таксист не помнит, – помотала головой Аманда. – Ну так вот, Питер сел в такси, и водитель отвез его в Россес-Пойнт. Бергманн вышел из машины и долгое время стоял у указателя, ведущего к пляжу. Потом он попросил не уезжать, подождать несколько минут, а сам пошел к воде, вниз по откосу. Таксист ждал в машине и поэтому не может сказать, что делал его пассажир после того, как скрылся из виду. Вероятно, наш Питер спустился к пляжу и какое-то время там находился. А затем он вернулся и попросил отвести его обратно в город – заметьте, не в отель. Вышел на какой-то улице, расплатившись наличными. Мы не знаем, для чего нужна была эта разведывательная поездка, иначе ее не назвать.

– Такое ощущение, что он просто хотел увидеть это место, – предположил Алан, что-то черкнув в блокноте.

– Россес-Пойнт. Опять все возвращается к нему, – задумчиво проговорила Сьюзан, и Аманда повернулась к ней.

– Думаете, эта деревушка имеет какой-то сакральный смысл для него?

– Ани, его жена, так не считает. Ее версия довольно безобидная, она состоит в том, что Вольфганг приезжал в Ирландию по работе – для сбора каких-то растений.

– Как один из вариантов.

– Может, кто-то знает, у нас растут какие-нибудь редкие растения, которых нет в других местах? Возможно, эндемики? – Но вопрос Сьюзан так и повис в воздухе. В тишине раздавалось только сопение Алана, который с усилием что-то писал в своем блокнотике.

XXIV

Ей нужна работа. Сьюзан провела все утро с этой мыслью, хотя ни о чем подобном еще вчера не помышляла. Но она не может позволить себе и дальше витать в облаках, гоняясь за призраком Питера Бергманна. Его путь пройден, а ее – идет своим чередом. Деньги не берутся из воздуха, в особенности когда финансовая подушка похожа больше не на подушку, а на дзабутон[14].

И продолжая эту мысль, она, к своему разочарованию, осознала, что не сможет назвать ни один род деятельности, который привлекал бы ее. После выпуска из университета она недолго работала по специальности, но издательский бизнес не привлек ее тогда, да и вряд ли привлечет сейчас. Сьюзан подумала, что могла бы обратиться к матери за помощью в поиске работы, но в таком случае ей придется согласиться на то, что предложат. Дошла ли она уже до такой точки? Сьюзан дала себе слово заняться этим вопросом самостоятельно в самое ближайшее время.

Она взяла телефон и хотела было набрать номер Ирвина, но увидела СМС от него: «Уехал на работу, буду занят весь день. Вечером заеду».

Что ж, похоже, ей либо придется весь день сидеть и рассылать резюме, либо как-то еще занять себя до вечера. Она могла бы взять Киллиана на прогулку, но срок его наказания истекает только через неделю.

Сьюзан все еще не давало покоя заседание клуба Питера Бергманна и смутное ощущение недосказанности, вызванное последним обсуждением. По словам Ани выходило, что Питер Бергманн отправился в исследовательскую экспедицию на поиск и сбор каких-то растений. Что ж, эту версию стоило проверить, она звучит вполне обоснованной и логичной. Что, если он искал какой-то редкий цветок или растение, произрастающее лишь в этих краях? Но тут она уперлась в тупик. Она была далека от ботаники, никогда не углублялась в эту науку. Ей нужен кто-то, кто сможет пролить свет на этот вопрос. Человек, который знает толк в цветах и дикоросах.

Она принялась перебирать в памяти имена людей, которые помогали ей в поиске, но, так никого и не вспомнив, залезла в интернет. Никакой пользы. В окрестностях Слайго, несмотря на широкий спектр флоры, не произрастают редкие растения. «Ох, если бы можно было спросить у самого Питера Бергманна», – вспыхнула в ее голове бесполезная мысль, и тут же, зацепившись за нее, всплыло неожиданное воспоминание. Брай – сумасшедшая женщина с кладбища. Можно ли доверять ее словам и не будет ли Сьюзан выглядеть столь же дико, задав подобный вопрос напрямую? Стоило хотя бы попытаться.

* * *

Через час Сьюзан уже подъезжала к кладбищу. В этот раз она исправила собственное упущение и взяла с собой два букета цветов, купленных в лавке недалеко от дома. Один для отца, другой для Вольфганга Майера. На второй букет она попросила прикрепить записку с надписью: «От семьи».

Сьюзан повезло – Брай нашлась сразу. Ее одинокую фигуру, ковыляющую вдоль бордюра, разделяющего тропинку и поляну, девушка увидела издалека и быстро нагнала. Но от прежней веселости не было и следа, женщина казалась осунувшейся, кончики ее тонких губ были опущены.

– Вы в порядке, Брай? Я Сьюзан, мы как-то общались с вами. Вы помните меня? – испытующе спросила она.

– А то, – буркнула садовница, почти не глядя на Сьюзан.

– Я к вам по делу. Мне нужно кое-что узнать. В прошлую нашу встречу вы упомянули свой необычный дар. Только не удивляйтесь моей просьбе, пожалуйста! Впрочем, о чем это я… Дело в том, что есть один нездешний мужчина, кхм, покойный. Мы смогли найти его семью, но мне неясна цель его приезда в Ирландию, в Слайго и Россес-Пойнт, где он погиб, умер от сердечного приступа. Он был биологом, собирал образцы растений по всему миру. Вот я и подумала, возможно, его заинтересовал какой-то особый вид, растущий только у нас, и это привело его сюда… В общем, мне нужно спросить его об этом. Наверное, это странно звучит, но вдруг вы мне поможете, ведь вы, как мне показалось, тоже любите цветы…

– Ох уж эти ботаники. Им какая травинка – все ценность, – женщина оставалась равнодушной.

– Только я должна предупредить, что там, в могиле, лежат двое. Двое мужчин.

– А мне-то что, что услышу – то и скажу, – пробубнила Брай и поплелась рядом со Сьюзан, неясно бормоча.

– Вы чем-то расстроены?

– А ты как думаешь? Девять душ уложили в землю. Морские волки, да только перед штормом все равны. Бедолаги перед смертью не успели даже понять, что отправляются к праотцам. Сколько времени прошло, а все говорят наперебой, никак в толк не возьмут. Весь день сидела у их могил, голова кругом.

Погода менялась на глазах. Как-то слишком быстро поднялся ветер, его порывы падали сверху, как выдохи неба, приминая траву, раскачивая верхушки деревьев, и лишь безмолвные камни стояли без движения, сумрачно обернутые собственным молчанием. Шум сухой травы и листьев коснулся ушей Сьюзан, увлекая в водоворот потусторонних звуков, которые были к месту здесь, но пугали ее, стоило им войти в ее сознание. Тревога возникла где-то на уровне горла, но Сьюзан постаралась буквально проглотить ее, не обращая внимания на судорожно бьющееся сердце. Ветер стал сильнее, будто набирая мощь с каждым новым порывом, как набат, предупреждая обитателей кладбища о двух непрошеных гостях, потревоживших этот тихий край.

Но Брай, уже настроившись исполнить просьбу, упрямо шагала за Сьюзан. Приблизившись к могиле, в привычном почтении склонив голову, она словно не замечала, как ветер треплет ее седые волосы, подол юбки и бросается на землю в бессильной ярости, приминая уже почти насквозь сухие букеты, уложенные в ряд вокруг могилы.

Пожилая женщина склонилась над черным камнем без единой надписи и, хотя Сьюзан уже видела, как «работает» Брай, все же ее передернуло, когда та принялась деловито и привычно тереть пустой гранит, словно это была кухонная плита, прикладывать к нему ухо, улавливая какие-то невидимые сигналы. Несколько минут женщина провела в бесплодных попытках, то хмурясь, то что-то бормоча, наконец, отдуваясь, она поднялась с колен и выдохнула.

– Нет, ничего, пусто. Тишина.

– Но как же… – растерянно отозвалась Сьюзан, переводя взгляд с опавшего земляного холма на Брай.

– Я сегодня что-то хворая. Ничего не получается.

– Может быть, попробуете еще раз? – с надеждой обратилась Сьюзан.

– Да нет, без толку это. Отсюдова тишина идет. Молчат, что один, что другой. Нельзя, значит, эту могилу трогать. Нельзя, значит, и не буду.

– Но почему?

– Если молчат покойники, значит, сделали все, что хотели в этой жизни, и теперь их души при полном покое. Эти не чета морякам, что ничего понять не успели. Не тронь их, слышишь? Отдыхают они.

Сьюзан отступила на шаг, но не слова старухи были этому причиной. Она почувствовала, как горло перехватило, будто шею перевязали плотной веревкой и резко дернули. На секунду мир уменьшился ровно до одного предмета, на который она уставилась в немом оцепенении. Брай с опаской покосилась на нее, делая шаг навстречу.

– Эй, милочка, ты в порядке? Присядь-ка сюда, вона как побледнела. Давай свои цветочки, тоже сюда положим. Эк тебя, небось голодная притащилась, вот и поплохело. Посиди…

– Брай, этот букет, вы видите? Он обернут голубым пакетом.

– Вижу, пакет как пакет.

– Его не было здесь раньше. Не было, когда мы хоронили Питера Бергманна… Кто принес его, вы не знаете?

– Да откуда ж, дорогуша. А что не так с ним, будь он неладен?

– Его не может здесь быть. Вы не понимаете, не понимаете… – прошептала Сьюзан, прежде чем земля качнулась, вспыхнув напоследок голубой кляксой, отпечатавшейся в сознании – за секунду до того, как оно отключилось.

* * *

«Критически низкое давление, но она оклемается», – обрывки фраз доносились до Сьюзан из темноты. Сил открыть глаза не было, тело ощущало непривычную мягкость, из которой почему-то не хотелось выползать в колючий, живой мир. Блаженное забытье, так ощущает себя младенец в утробе, а может, и еще раньше – там, в черноте небытия, где существуют все люди. Потенциально рождаясь и не рождаясь, как сказал бы ее терапевт.

Но она была живой, это трудно игнорировать. В животе обосновалась тошнота, во рту – сухость, мышцы непривычно слабые, слух – едва функционирует. Она не дома, нет, запах незнакомый, слишком стерильный и даже горьковатый. А веки, словно накрытые давящей повязкой, совсем не слушаются, глаза не хотят открываться. Что за черт. Усилием воли она заставила себя проморгаться. Мужчина в белом халате и ее мать рядом, бросают на Сьюзан обеспокоенные взгляды. Астор – как всегда сосредоточенная и прекрасная, и только смазанная помада выдает нетипичную для нее нервозность.

– Что произошло? – подала слабый голос Сьюзан.

– Тише, тише… не говори. Ты потеряла сознание, милая. Наверное, ветер всему виной, сегодня произошел резкий скачок атмосферного давления, скорее всего, сосуды не выдержали.

– Как…

– Женщина по имени Брай вызвала «скорую». Хорошо, что она не бросила тебя. Что ты делала на кладбище?

– Пакет, там был пакет…

– Ни о чем не беспокойся, закрой глаза. Тебе нужно еще побыть в больнице, а потом я заберу тебя домой.

* * *

– Был человек – и нет, в голове не укладывается.

– На фото так много людей, кто из них Питер Бергманн?

– Вот он, идет у самого края воды. Руки завел за спину, будто думает.

– Интересно, о чем?

– Кто ж теперь узнает. Когда я в последний раз брала с собой камеру на прогулку? И надо же такому случиться, именно в этот день и в эту самую минуту я навела объектив, нажала на спуск затвора, и Питер Бергманн стал частью этого снимка.

– Не просто частью снимка, мама. Эта фотография стала частью этого случая.

– В полиции завели дело?

– Ну разумеется. Это же человек, хоть и без имени, чей-то родственник, знакомый. То, что никто из родных не объявился, еще не значит, что их не существует. Возможно, его жена тоже больна, а может, ее нет в живых, а дети переехали куда-то далеко и еще не хватились отца. Посмотри на наклон его головы, это очень одинокий человек. Кажется, он несет на себе груз всего человечества.

– Так выглядят все старики, Сьюзан. Они несут на себе годы своей жизни – самый тяжкий груз.

– Но… Почему Слайго? Это не дает мне покоя.

– Что за странный вопрос! Разве человек выбирает, где ему умереть? Смерть застает там, где ее не ждешь. Человек может лететь в самолете, купаться в море, идти по улице, делать что угодно. Никто не знает, где она найдет тебя.

– Я не спорю с этим, ма. Я хочу знать, что он делал здесь. Что привело его сюда.

– Да что угодно. У нас что, мало достопримечательностей? Драмклифф, Страндхилл, Аббатство, бог мой, да просто гулять по нашим холмам – одно удовольствие. Брось заниматься ерундой и искать тайный смысл там, где его нет.

– Ты права, мы не выбираем, где нам умереть, – задумчиво произнесла Сьюзан. – Но мы выбираем, где нам быть. Он прибыл в Слайго, а затем сел в автобус и проехал семь километров до простой рыбацкой деревушки, в которой, кроме волн и статуи, и смотреть-то не на что. Что-то привело его сюда. Слайго был чем-то важен для него. Слайго… Слайго… Слайго… – Сьюзан будто толкнули, и она, очнувшись ото сна, резко поднялась на постели. В потемках комнаты было сложно ориентироваться. К тому же она не узнавала очертания предметов мебели. Наконец она догадалась. Спальня матери. Плотные занавеси, чтобы губительный свет не нанес ущерба коже, а мелатонин выработался в достаточном количестве. Ее мать серьезно относилась ко всем аспектам своей жизни, и всюду, куда дотягивалась ее холеная рука, чувствовался безупречный подход. Вот только Сьюзан – гадкий утенок, проблемная девочка, а теперь и женщина – так и не справилась со своими неприятностями, которые не заставить исчезнуть одним лишь усилием воли.

Дверь тихонько приоткрылась, и Астор в домашней одежде вошла в комнату.

– Ты так беспокойно спала…

– Мне снились какие-то обрывки, ничего не соображаю, голова как будто ватой обернута.

– Ты ударилась при падении.

– Киллиан в порядке?

– Недавно звонил, беспокоился. Сьюзан, тебе нужно взяться за свое здоровье, ты себя загубишь. У тебя нервное истощение.

– Хорошо, я начну пить витамины, обещаю. Только сейчас мне нужно на кладбище, там осталось кое-что важное.

– О чем ты говоришь?

– Голубой пакет. Тот же, что был у Питера Бергман-на, это он, я знаю.

– На улице ночь, куда ты собралась. Дождись завтрашнего дня. Что бы это ни было, с кладбища оно точно никуда не денется.

– Нет, – ожесточенно помотала головой Сьюзан. – Я должна позвонить Ирвину. Это вещественное доказательство, его нельзя там оставлять. Тем более в такой ветер. – Сьюзан сползла с постели, пошатнувшись. – Дай мне, пожалуйста, мой телефон.

– Сьюзан…

– Мама, дай телефон, – процедила девушка, стиснув зубы.

– Ладно, как скажешь, – подняв брови, Астор протянула ей сумочку, и Сьюзан схватила ее.

– Ирвин? Это я. Да, я в порядке… У матери. Сделай одолжение, езжай на кладбище, только не откладывай, езжай сейчас же. Что? Да! На могилу Питеру Бергманну кто-то положил цветы, обернутые голубым пакетом, точь-в-точь таким же, как на фото с камер наблюдения. Его пакетом, понимаешь? Кто-то знал его, пришел на могилу и положил туда пакет – как знак для нас, как вызов. Ты слышишь, бери ребят и езжайте. Позвони потом, я буду ждать!

Выпалив свою тираду на одном выдохе, Сьюзан отбросила трубку. Но едва ли отданное распоряжение принесло ей успокоение: руки дрожали, на лбу выступила испарина.

Только через час или два ей стало легче. Когда за окном стих ветер и его гулкие раскаты перестали тревожить наружные рамы, когда дом прекратил ходить ходуном и успокоились верхушки деревьев, царапающие небо в тщетной попытке унять небеса. Успокоилась и река, чье незримое присутствие мерным журчанием задавало ритм древнему городу.

Мать лежала рядом, сон одолел ее, и рука осталась лежать на одеяле. Но к Сьюзан сон не шел. Ее мозг бился в приступе лихорадки, пока она пыталась соединить все детали странной мозаики, меняющей свой рисунок всякий раз, когда она, казалось, вот-вот прочтет его.

Кто принес эти цветы? Тот, кто знал Питера Бергманна лично, или же это акт декларации какого-нибудь эксцентричного чудака. Алан? Писателям свойственны неординарные, провокационные поступки. Аманда, чтобы привлечь внимание к клубу, или молодая художница Сирша? Нет, все не то. Внутри ничего не откликалось. А может быть, она ошиблась и этот пакет – всего лишь самый обычный пакет из супермаркета, просто похожий на тот, что ей нужен.

Нужно ехать самой и все разузнать.

Шатаясь, она поднялась, схватила свою сумочку. Словно на автопилоте, вышла в коридор, как была, босиком, ощущая прохладные половицы. Темно, хоть глаз выколи, мать погасила свет везде, не оставив даже ночника. Руки Сьюзан бесцельно шарили по непривычно расположенным стенам в поисках выключателя. Проклятая темнота, глаза никак не привыкнут, еще и слабость.

Надо спуститься по лестнице, только бы не упасть! Сьюзан вцепилась в поручни и осторожно ступила на ковролин, жесткий, вытертый. Подвинула ступню, ощущая край ступени, одной, второй. Шаг за шагом, вниз. Почему она здесь, почему не вернется в постель и не ляжет спать? Что за неведомая сила тянет ее вниз?

Первый этаж, в окне виднеется ее машина. Она должна попасть на кладбище, нельзя оставаться здесь, пока Ирвин с помощниками собирают вещественные доказательства. Слава богу, внизу предметы обстановки обрели хоть какие-то очертания – в окна с улицы льется оранжевый свет уличного фонаря, и тихая, пустынная улица шепчет: «Оставайся внутри, где тепло и спокойно».

Сьюзан пошарила в сумочке. Ключей нет. Черт, видимо, мать пригнала машину, а ключи куда-то убрала, предчувствуя, что Сьюзан потянет на подвиги. Хоть бы не разбудить, пока она будет искать пальто или сумку матери.

Она нырнула под лестницу. Плотное нагромождение из пальто, курток, плащей, которые носила Астор. Верхняя одежда на все случаи жизни, чтобы создать нужный образ и отменно выглядеть при любой погоде.

Да где же ключи! Руки ощупывали карманы, один за другим. Но все они совершенно пусты: ни монетки, ни чека за парковку – ее мать аккуратистка, ни за что бы не оставила в карманах мусор или что-то лишнее. Тогда Сьюзан избрала другую тактику: нужно пошевелить вещи, в надежде, что где-то зазвенит. Она принялась дергать одежду, двигая туда-сюда, раскачивая все сильнее, входя в какой-то безумный раж, словно искала не ключи, а лекарство, способное спасти ей жизнь. Как вдруг одежда дернулась вся разом и рухнула, нанизанная на одно крепление, которое не выдержало такой осады.

Теперь, лежа на полу, куртки и плащи образовывали одну бесформенную массу, но она больше не интересовала Сьюзан. Девушка с удивлением смотрела на обнажившуюся стену, где зияло неглубокое отверстие, похожее на лаз. Темнота в темноте. Чулан, где мать хранит ненужные вещи и где она нашла старый фотоальбом отца и нитки для кружев, которые так настойчиво пыталась навязать дочери.

Сьюзан протянула руку, медленно и осторожно, пытаясь прощупать эту темноту, осознать ее кончиками пальцев, будто перешла на язык тела, обостряющий все чувства. Но, не пройдя и пяти дюймов, ее рука остановилась, уткнувшись в какой-то предмет внутри пустоты. Судя по всему, объемный, прохладный на ощупь. Кожа? Она принялась шарить пальцами с сухим, лихорадочным шелестом, пытаясь определить форму и содержание находки, но пальцы сами остановились, зацепившись за ручку – переплетенную для прочности ручку для переноса неизвестного предмета.

Надо тянуть за нее, только тогда она поймет, что там скрывается, и Сьюзан принялась тащить нечто через гору одежды, туда, где ее глаза, уже привыкшие к темноте, смогли бы если не увидеть, то хотя бы уловить форму. Ей это наконец удалось, и вот предмет здесь, перед ней, стоит на полу. Ей нужен свет. Сьюзан принялась шарить по стене, и наконец пальцы нащупали выключатель. И тут она присела на пол, выдохнув от неожиданности.

– Этого не может быть… – пробормотала она, борясь с желанием ущипнуть себя. Неправдоподобность происходящего на миг оглушила ее. Сумка. Сумка, которую зафиксировали десятки камер городского видеонаблюдения. Сумка, с которой Питер Бергманн приехал в Слайго из Дерри и с которой выехал из отеля. Она стояла прямо перед ней. Сьюзан узнала бы ее из тысячи подобных, как и любой предмет, который был при Бергманне в тот злополучный день, последний день его жизни.

Сьюзан щелкнула накидным замком, разболтанным от многолетнего использования, и раскрыла отороченные металлом створки. Медленно опустила руку внутрь, все еще надеясь, что наткнется на обыкновенную ветошь, старые мамины вещи, мотки пряжи, рубашки отца, да что угодно, только бы ошибиться. Но рука, пройдя пустоту насквозь, не встретив преграды, уперлась в самое дно, где, нежно царапая кончики пальцев, перекатывались иссохшие без воды крупинки морского песка.

В ту же минуту она услышала на лестнице шаги и голос матери, непривычно громкий, словно пропущенный через усилитель:

– Сьюзан? Милая, кажется, пришло время поговорить.

* * *

Начало записи.

Когда это все началось?

Когда и где начался путь маленького мальчика, жизнерадостного, безудержно счастливого, влюбленного в солнечные лучи и их отблески на закате безбрежного океана, подобного которому еще не видели маленькие глаза?

Возможно, все началось в тот день, когда солнце, оступившись, чуть задержалось на лужайке, где играли двое. Самые обычные дети, лет двенадцати, не больше. Не так давно знакомые, но уже скованные одной несправедливостью, восставшие против враждебной вселенной, мальчик и девочка. Неразумные, но вполне взрослые для того, чтобы понять: в отвергнутости сила найдется лишь у тех, кто умеет сплотиться.

Возможно, именно тот день в Россес-Пойнт оказался чуть длиннее обычного, и эти двое смогли разглядеть в глазах друг друга свою собственную боль, и два маленьких сердца забились в одном ритме. Был ли ты счастлив, Вольфганг Майер, в тот день? Или в любой из тех дней, пока жил в Ирландии, в деревушке Россес-Пойнт, куда родители привезли тебя на каникулы, где снимали небольшой домик на лето. Наверняка ты считал дни до этих месяцев, наполненных беззаботной детской суетой, несложными задачами, короткими прогулками, длинные ты не переносил из-за своей хромоты. Наверняка ты ждал, когда придет утро и ты окажешься во дворе, где тебя встречала девочка, твоя преданная подруга и моя будущая мать, Астор Дауэл.

Да, именно тогда и начался твой путь, Питер Бергманн, теперь я могу это точно сказать. Ты думал, что океан стирает следы безвозвратно, но твои остались, хоть ты и пытался этого избежать. И все же они здесь, я ясно это вижу. Да, ты был безусловно счастлив в ту пору, это очевидно.

Моя мать несет в себе память о маленьком хромом мальчике, чей отец оказался нацистским преступником, эсэсовцем, и эта жестокая правда стала началом тягостной черной полосы, в которую оказалась выкрашена твоя жизнь.

Для тебя он был отцом, твоим миром, примером для подражания, опорой семьи. Отчего же люди так ненавидели его, нападали, оскорбляли – ты едва ли мог это понять. Они твердили о сотнях, нет, тысячах убитых его руками. Руками, которые гладили тебя по светловолосой головке, руками, которые приносили подарки и сладости, руками, которые обнимали твою мать. Ты не мог в это поверить. Война – это где-то далеко, и отец всегда казался тебе героем. По крайней мере именно так говорили там, где ты жил. В Германии, в стране, где каждому поступку находится строгое и очень точное объяснение, – твой отец был безусловным героем. Но война была проиграна, и в Ирландии все почему-то называли твоего отца палачом.

Вам пришлось спешно уехать отсюда. Настолько спешно, что ты и моя мать, маленькая миловидная Астор, не успели сказать друг другу «прощай». Знали ли вы, что расстаетесь на долгие десятилетия и что, когда встретитесь вновь, ваши волосы цветом будут подобны пеплу с пожарищ отгремевших боев. Твоя семья очень торопилась с отъездом. Нельзя было медлить, не то руки палачей – уже тех, кто искал военных преступников, – дотянулись бы и до вас. Вы бежали, позорно бежали оттуда, где были счастливы. Где был счастлив ты, Питер Бергманн, Вольфганг Майер, несчастный с пляжа Россес-Пойнт.

Ты покинул Ирландию, а моя мать осталась. Бедная малышка, с которой никто не хотел дружить, одинокий ребенок, страдающий от того же презрительного отношения, что и ты, шутка ли – дочь ирландского дезертира! Мама была несчастна. Ты и сам смог убедиться в этом, ты видел это лицо – эти всегда поджатые губы, печаль в уголках глаз. Ее неторопливые движения, не знающие радости встреченных рук. Она искала себя и нашла утешение в простом бытии. Вышла замуж, укрывшись за сильную спину моего отца, своего мужа. Доброго жителя моря, простого рыбака, который знал, как озарить улыбкой ее красивое лицо. Она, казалось, обрела себя снова, сумела возродиться, как отломленный кусочек коралла обрастает полипами вновь и вновь, формируя уже не себя, но не менее прекрасное подобие себя.

Моя мать была выносливой, и долгое время она считала, что выносливость ее родилась из одиночества. Ты уехал – единственный друг, несчастный мальчик, который понимал ее без слов. Вместо тебя остались бессердечные, жестокие дети, которым тоже нужно было взрослеть, и желательно за чужой счет.

Так прорастает сила.

Ваши пути разошлись на долгие годы. Думал ли ты о ней, или твое собственное горе, вызванное чудовищной несправедливостью, – ибо нет справедливости там, где дети должны расплачиваться за грехи взрослых, – совсем сломило тебя? О нет, вы были сильны, как вместе, так и порознь. Как два растения одной породы, вы прорастали на разных землях, но цветы, распустившиеся на ваших стеблях, оказались одинаково прекрасны.

Когда ты стал задумываться об искуплении? Дети не должны расплачиваться за грехи родителей, но ты считал иначе. Неужели ты был так сроднен со своим отцом, что его грех стал твоим собственным и ты захотел покрыть пролитые им лужи крови искупляющими лепестками роз? Я неспроста упоминаю растения и цветы, они были твоей работой, ты любил их как проявление жизни, крепкую волю которой не могут сломить ни ветер, ни стужа, каждый цветок желает одного – показать свою красоту и силу. И твой тоже распустился.

В какой-то момент ты стал задумываться, что можно сделать. Чем загладить вину перед теми, кто в списке без национальностей, – война уравняла всех, и каждый получил непоправимый урон в этой мясорубке, в страшном чистилище, к которому был причастен твой отец.

Его в итоге нашли и хладнокровно казнили. Лишили жизни одного, тогда как он сгубил тысячи. Могла ли одна смерть покрыть их? Твое максималистское сердце не могло ответить утвердительно. Ты был немцем, а немцы любят счет. Ты хорошо умел считать, о да, будучи подростком, ты прикинул, что даже одной жизни, твоей собственной, будет мало для того, кто так обошелся со всем миром. И ты продолжал искать решение.

Для плана, который ты разработал, нужны были деньги. Лишь ими можно было искупить ужасную несправедливость. Ведь деньги – это возможность на расстоянии поддержать, не протягивая руки, которую непременно брезгливо отвергнут. Сын нацистского преступника. Ты хотел бы смыть этот позор, ведь тень проклятия легла на всю семью. Твоя мать рано умерла, ты не знаешь, что было причиной ее болезни, лишь глубже и глубже залегали тени под ее глазами, а в один день они и не открылись вовсе.

Ты остался один, а время все бежит. Ты надеешься, что благословенные годы умерят твою боль, но становится лишь хуже. Ты читаешь в газетах, как живут люди, потерявшие родных на войне, как множатся приюты, как растут обездоленные дети и как скудна и печальна их жизнь. Я тоже видела таких детей, скорбь одиночества никогда не покидает их лиц… Чем, чем можно помочь им?

Наверное, именно тогда ты понял, что честным путем тебе не достигнуть цели. Будучи практичным человеком, ты исходил из того, что было в твоем распоряжении. Знания, доступ к медицинским клиникам, лучшим биологическим центрам. Ты прикрывался наукой, хотя нет, вероятно, ты любил свою профессию, но это было удобное оружие в твоей руке, ведь план уже созрел. Победителей не судят. Судят тех, кто проиграл. Тебе нельзя было сдать эту битву, ты мог идти только вперед.

Ты был богат, но не деньгами, нет, ты был богат возможностями. Перед твоим авторитетом ученого открывались клиники, тебе жали руки лучшие умы научного света, высоколобые, но совсем не осторожные профессора и специалисты. В твоем обществе им легко было расслабиться, ты был одним из них. Они с радостью делились с тобой своими находками, считали тебя соратником, с радостью соглашались на совместные исследования. Ты мог получить доступ в любую лабораторию, почти в любой засекреченный кабинет. Ведь ты был женатым и надежным человеком, ученым, ты был везде своим. Этим ты и воспользовался.

Сначала это был маленький образец. Почти невесомый срез раневой меристемы[15], которая умела регенерировать собственные травмированные клетки, и описание нескольких потенциальных проектов с использованием этой способности. Многообещающее открытие ждало бы того, кто смог бы дать ход этим знаниям. Получить их было несложно. Сложнее было найти тех, кто согласился бы принять этот дар. Как говорят, несложно класть кирпичи, сложнее проложить дорогу.

Именно здесь ваши пути с моей матерью пересеклись вновь.

Что она испытала, когда ты позвонил ей в первый раз? Наверняка она думала, что твой след затерялся в далеких странах, на другом континенте. Но нет, ты был совсем рядом, и всего несколько таможенных штампов в паспорте разделяло вас, когда-то столь близких детей, а позже – бесконечно далеких друг от друга взрослых. Она была рада услышать твой взрослый голос, в котором все равно угадывался мальчик с добрыми глазами.

Ты изменился. Из-за хромоты у тебя стерлась часть верхней челюсти, и ты потерял один зуб, который твоя жена заменила на золотую коронку, не упомянув тебя ни в одной медицинской карте. Ты вылечил хромоту, пройдя несколько операций, и перенес инсульт – предтечу своих будущих страданий и посмертных злоключений. Но остался прежним, как каждый взрослый незримо несет в себе и старика, и ребенка, так же как и ребенок несет в себе все будущие этапы своей жизни.

Встретились два человека, два сердца, скрепленные одной травмой, разбавленные одной горечью. Моя мать, дочь ирландского дезертира, дочь героя, которого не признавало собственное государство и родной народ. И, так же как ты нес тень отца, несла она свой груз дочери непризнанного победителя.

Встретились два человека, две страны, два детства. Моя мать откликнулась на твой призыв, желая быть частью плана, – ведь то, что задумал ты, а затем поддержала она, казалось вам лучшим способом зарубцевать раны, которые нанесли вам события, случившиеся в истории ваших государств. И вы шли рука об руку, продолжая намеченное тобой движение.

Моя мать оказалась ценным сотрудником на государственной службе, где проработала много лет. Ее ежедневник лопался от номеров телефонов тех, кто мог быть вам полезен, но не к каждому из них она могла обратиться. Тогда же или позже, не знаю, в ее жизни появился мужчина, который тоже искал денег, но ему они нужны были для других целей. Он был азартным и жадным до впечатлений человеком, бог знает, что привлекло мою мать в нем. Что бы она ни разглядела, ее чутье безошибочно определило нужную вам пешку, которую легко можно было принять в свою игру. Едва ли в нем ее интересовало что-то кроме. Хотя он, кажется, сумел полюбить ее по-настоящему. Ее всегда было за что любить.

Она вошла к нему в доверие и посулила прибыль, проверяя алчность и границы, которые он готов преступить, Это было безошибочное попадание. Он давно искал чего-то подобного и не мог не оценить потенциальный теневой заработок, ведь он был человеком предприимчивым, хоть и работал простым лаборантом в одном из исследовательских медицинских центров Слайго, одном из сотен, разбросанных по стране. Благодаря своей коммуникабельности и связям он сумел выстроить цепь для передачи нужным людям добытых вашими усилиями образцов.

И побежал конвейер. Ты безнаказанно доставал в Германии данные, результаты исследований, обкрадывая и в конечном счете наказывая свою собственную страну, работая всегда в одиночку, не привлекая излишнего внимания. Тебе легко это удавалось, ведь ты был неприметен. Но такая неприметность – лишь обман зрения, ведь драгоценный камень тоже прячется за слоем невзрачной породы, оберегая собственную ценность.

Деньги потекли рекой, превосходя твои самые смелые ожидания. Оказалось, что информация, которая всегда была у тебя перед глазами, стоит баснословно дорого. Но ты держал себя в узде, не позволяя страсти взять верх. Ты мыслил трезво, а холодный рассудок и расчетливость позволили тебе незаметно проворачивать дела.

Все же, думаю, у тебя все получалось потому, что тобой руководила высшая цель. Ты не касался заработанных денег – сохранив анонимность, организовал регулярные и щедрые пожертвования в благотворительные организации, поддерживающие пострадавших от вооруженных конфликтов. Однако своим главным получателем ты избрал фонд поддержки детей войны, ты помогал уже другим детям, искупая вину, чужую вину.

Великий поступок останется в истории, как и имя того, кто его совершил, но свой ты укрыл непроницаемым колпаком. Не поднимая головы, ты искал и находил, вновь искал, рискуя всем, ставя на кон свободу, репутацию компании и собственной семьи, которая даже не догадывалась об истинных причинах твоей скрытности.

Болезнь подкралась незаметно, ведь ты, занятый помощью другим, совсем позабыл о себе. Когда ты понял, что она зашла уже далеко, пришлось удвоить усилия, ведь теперь каждый день, каждый час был на счету, нельзя было медлить.

За все это время ты ни разу не виделся с моей матерью. Вы довольствовались разговорами по телефону, во время которых делились новостями и подробностями о добытых материалах, которые ты отправлял на ее адрес. И уже она пристраивала их в нетерпеливые руки Дугласа Грига.

Ты прилетел в Дерри из Берлина и в день приезда был на грани истощения – физического, морального. Ты уже будто не был собой – впрочем, формально так оно и было. Мать заранее послала тебе паспорт моего покойного отца, и ты прилетел в Ирдандию, будучи Вольфгангом Майером, но поехал на автобусе в Слайго уже под именем Маэдока Уолша. Ты поселился в городском отеле под вымышленным именем – ученого, которым ты восхищался, – не рискуя доставать поддельный документ из-за опасения, что моего отца кто-то мог знать и это бы выдало тебя. Ты назвал адрес в Вене – городе, в котором ты бывал, улицу и номер дома наугад, и там оказался пустырь, такой же пустырь, в который превратилась твоя душа после долгих мытарств и странствий. Паспорт лежал у тебя в кармане, но он и не понадобился. Твоя опрятная внешность и безобидный облик не вызвали подозрений у администратора гостиницы, и ты смог спокойно поселиться в Слайго – городе, где к тому времени уже жила моя мать, давно переехав из Россес-Пойнт, где вы вместе слишком рано повзрослели.

В один из дней ты попросил водителя такси отвести тебя на пляж Россес-Пойнт, пляж, который ты совсем позабыл и который словно уменьшился в размере с момента, когда ты в последний раз играл там. Ты не узнавал местность, и в то же время в твоей груди родилось позабытое чувство покоя – мирное время, когда на душе не было тревог.

Узнал ли ты в моей матери ту маленькую девчушку, и как твое сердце отозвалось на те перемены, которые наложило на ее лицо время? И думал ли ты вообще об этом, ведь вы давно выросли, и все, что у вас осталось, – это сонм воспоминаний – о залитом солнцем дворике, пляже, где вы так беззаветно играли под шум прибоя, собирая ракушки, строя песчаные замки, опутанные водорослями. Слайго – ракушечное место[16]. Ваше детство оборвалось, и на лицах ваших навечно застыло выражение растерянности. Потерянное поколение – вы смогли выложить из старых обрывков новый путь.

Вас никто не должен был видеть вместе, и нигде не могло остаться и следа ваших совместных действий. Будучи знакомой с расположением городских камер, моя мать назначала встречи лишь там, где нет видеонаблюдения. Ты лишь несколько раз использовал свой сотовый, общаясь с ней, не понимая, зачем так часто видеться, ты хотел отдать все образцы зараз. Тогда ты мог бы уехать домой, к семье, где и встретил бы свою смерть, которая, как ты уже ощущал, тянула к тебе леденящие пальцы.

Но моя мать настаивала, и ты не мог отказать ей в этой просьбе – видеться чаще… Кажется, она ждала ваших встреч больше, чем ты сам. В итоге вы получили оплату, которую ты попросил переправить на счета благотворительных организаций. А затем ты пошел на почту и собственноручно отправил пять написанных ранее писем. Пять прощальных посланий – адресованных приютам, которым вы помогали. В них ты приносил извинения за то, что с этих пор пожертвования больше не будут приходить. Мы считали, что эти письма были адресованы жене или детям. Нет, мы ошиблись. Ты просто надеялся, что успеешь, сумеешь проститься с ними лично, ты торопился домой, ведь смерть подбиралась все ближе, забирая твои силы, лишая тебя привычной жизни, ты таял на глазах, и тяжелая печаль легла на твои плечи.

Ты был очень аккуратным – всегда и в последние дни твоей жизни особенно. Именно эта аккуратность и выдала тебя, привлекая столько внимания к твоей персоне. Смерть – рука хаоса, сметшая тебя с лица земли без должного почтения, и в противовес – аккуратность, которая была с тобой до самого конца. Две совершенно несовместимые стихии. Все это никак не укладывалось в моей голове. Словно дьявол вошел в обитель ангельского покоя, чтобы навести там свои порядки, перевернуть все вверх дном.

Вы встречались с моей матерью еще два дня, и каждый раз ты выносил из номера образцы, которые прежде нужно было привести в порядок: написать инструкции, снабдить подписями, указаниями. Выносил в самом обычном голубом пакете, который наверняка купил где-нибудь по дороге в Ирландию.

Однако моя мать, предчувствуя, что теряет тебя, что ты уже готов отправиться куда-то вдаль, возможно, домой, не хотела отпускать тебя, опасаясь, что больше никогда не увидит дорогого ей человека. Ее сердце обливалось кровью, когда в одну из встреч ты признался ей, что неизлечимо болен, что тебе остались считаные дни. Она все поняла.

Ты и сам осознавал, что время неумолимо. Болезнь ужесточила свою хватку, опустошая тебя все больше, сгибая твои плечи все ниже. Ты отдал все образцы, тебе незачем было оставаться дольше, ты очень торопился покинуть Ирландию, чтобы успеть попрощаться с женой, дочерьми. Ты знал, что твое время на этой земле истекло.

Да, ты умел уходить и был очень аккуратным, я уже сказала это.

Ты поехал на вокзал, чтобы купить билет на автобус до Дерри, тебя видели там, но не знали причину твоего визита. Но вернувшись в отель, ты замешкался. Остановился перед стеной в номере, в котором жил, тогда сомнение коснулось твоего разума: а успеешь ли ты добраться до дома или усталость от дороги перейдет в усталость смертельную, которая накроет твои веки ледяной ладонью. Наверное, ты размышлял, как быть дальше, и именно в этот момент тебя и застала горничная. Когда ты остановился, думая о том, что ждет тебя впереди, она вошла в комнату, но, естественно, не сумела понять тех чувств, что обуревали тебя. Для нее ты был лишь постояльцем, застывшим перед стеной.

Последний день твоей жизни.

День кажется короче, если он один из сотен других. Но когда он последний, то кажется бесконечно долгим.

Моя мать хочет увидеться с тобой на прощанье и просит о встрече на пляже, на закате. Тебе нужно дождаться вечера и убить целый день. Именно поэтому ты просишь администратора отеля о позднем выселении, чтобы тянуть, тянуть это время, что утекает у тебя прямо с руки, бегом секундной стрелки постоянно напоминая о себе. В конце концов ты едешь на пляж и бесцельно гуляешь там, размышляя о своей жизни, а может, о том, чего не успел. Быть может, ты вспоминаешь отца и мать, и годы своего детства, думаешь о том, как могло сложиться, если бы не… Но вряд ли, вряд ли в твоем сердце было место сожалениям, я чувствую это.

Ты оставался там до заката, не подозревая, что моя мать фотографировала тебя на прощание, сохраняя в памяти камеры того, кого снова теряла, не успев обрести. Она наблюдала сквозь слезы, как бродит в полнейшем одиночестве тот, кто с детства был в ее сердце и кто совсем скоро покинет ее навсегда.

Приходит вечер, расходятся люди, пляж остается только вам одним. Ты садишься на остывший песок и долго смотришь на воду. Ощущал ли ты, что смерть уже стоит за твоим плечом и готова уложить тебя на мягкую постель из песка? Вдруг ты понял то, чего не заметил в суматохе последних дней, – твоя жизнь уже сделала выбор. Она привела тебя в место, прекраснее какого не сыскать на земле. Последнее прибежище, где вода – символ очищения – должна была сделать свой финальный штрих – забрать тебя. Ты знал, что скоро умрешь. Я знаю точно: ты предчувствовал свою смерть.

Ты отдал моей матери сумки с вещами, которые наказал сжечь или выбросить, голубой пакет, теперь уже пустой, в котором она возложит цветы на твою могилу, когда мы все с тобой попрощаемся. Ты не мог этого знать, и ты прощался с нею, оставаясь в полном одиночестве, готовый к главной встрече своей жизни – встрече с вечностью. А она уже билась на твоей руке: часы – символ угасания, ты не мог выносить их вида, и ты снял их, положил в карман, туда, где еще оставалась часть денег, которые тебе так и не понадобились.

Ты помнил, что в Россес-Пойнт сильные приливы и отливы, и ты надеялся, что вода сделает за тебя всю работу – заберет твое тело. Но ты не знал, а может, и попросту забыл, что, когда в океане бушует шторм, вода ведет себя не так, как все привыкли. Приливы могут усиливаться либо быть совсем слабыми. Это и случилось в ту ночь. Когда твое сердце остановилось, замерло, заглушенное колоколом забвения, – ты упал на песок. Но вода не забрала тебя, милый странник. Словно сам океан решил, что ты не можешь уйти вот так, неузнанным.

Вода лишь приподняла твои одежды, покрывая их песком, скрывая от глаз любопытного рыбака, который утром видел пляж, но не видел тебя. Вода коснулась твоей аккуратно поставленной обуви, и этого касания – знакомства с тобой – ей было достаточно. Она ушла. А ты остался.

А я, я стояла всего в нескольких метрах от тебя, и между нами был туман, который так и не рассеялся. Он был со мной все это время, пока я искала ответы на свои вопросы. Даже сейчас этот туман все еще здесь, словно мне мало рассказа матери, и жажда истины все еще обуревает меня.

Я не могу винить ее за то, что она оберегала твою память и в то же время помогала сохранить твое имя. Любовь пускает слишком глубокие корни, которые не выдернуть без следа. Ты не канул в темноту, ты вышел на свет, и я вижу его, я это чувствую.

На могилах великих людей пишут лишь имена. И только их. Теперь я знаю твое. Оно уже высечено на твоем могильном камне, и я могу точно сказать, что не забуду его никогда.

Вольфганг Майер.

Питер Бергманн.

Странник, путешественник, человек.

…

Конец записи.

Стереть запись.

Шесть месяцев спустя

Празднично украшенный пирс Россес-Пойнт радовал глаз. Целые семьи пришли на побережье сегодня, и среди них – не только жители деревни, но и Слайго. Сьюзан удовлетворенно улыбнулась: день обещает быть по-настоящему торжественным. И даже погода не подвела – волны с легким шумом накатывают на песок, а на обещанный синоптиками дождь нет и намека.

Возле статуи «Ждущей на берегу» для торжества установлена украшенная флагами и цветочными гирляндами трибуна. Великий день, к которому правительство Ирландии шло долгие десятилетия. Вопреки ожиданиям, интерес ее матери всколыхнул забытое море обид, и государство с готовностью отозвалось на клич, дав ход давно застоявшемуся делу. Как жаль, что время неумолимо и на торжество пришли лишь два десятка доживших до этого события солдат. Уже старики. Но все еще герои.

Сердце Сьюзан дрогнуло, когда она обвела взглядом помост со стульями и сидящих на них пожилых мужчин в военной форме, новой, будто война закончилась совсем недавно. Впрочем, форма действительно была новой, выданной по случаю, – символ перевернутой страницы истории, новой страницы жизни. Мистер О’Фаррелл держался молодцом, но все же то и дело промакивал платком глаза, не привыкший к вниманию, которым его окружили гости торжества.

– Надеюсь, ветер будет меньше пяти узлов, – раздался над ухом Сьюзан бодрый голос. Обернувшись, она увидела Гаррета. Точнее, его великолепное тело в одних лишь плавках, густо натертое согревающим маслом, и играющие блеском на солнце литые мышцы, которые он разминал на ходу.

– Ты в отличной форме, Гаррет, – отозвалась Сьюзан, стараясь смотреть только на его лицо. – Пусть все пройдет как надо.

– По-другому и быть не может, такая ответственность, нельзя подвести. Я очень надеялся, что сегодня к нам присоединишься и ты.

– Я сразу сказала, что вода – не моя стихия. Но я благодарна тебе за веру в меня. Ты прав, сегодня Ирландия вступает в новую эпоху. Я всегда знала, что справедливость – это то, что движет нашу страну вперед, и рада, что не ошиблась. Он выглядит по-настоящему счастливым, – она улыбнулась, глядя на трибуну, где внучка мистера О’Фаррелла пыталась отвязать шарик от стула деда.

– Ты тоже, Сьюзан. Ты тоже! – Гаррет подмигнул ей, увидев, как к ним приближается Ирвин.

Мужчины обменялись рукопожатиями.

– Ну что, все готово, можно начинать? – произнес сержант.

– Сегодня я только зритель, – сказала Сьюзан, но все же махнула рукой, подавая сигнал стоящей у сцены матери с микрофоном.

– Астор очень гармонично смотрится на сцене, – произнес Ирвин.

Сьюзан согласно кивнула, разглядывая издалека строгий костюм, в нагрудном кармашке которого белел нежный лепесток – кружевной платочек, в котором она все же сумела соединить все элементы.

Астор ничто не может сломить. До последних дней своей жизни мама будет держать голову высоко и с уверенностью встречать новый день. Этим можно только восхищаться! Даже бедняга Дуглас при всем своем корыстолюбии остался предан ей до конца, сумев сберечь ее имя, не запятнать его.

Раздался гудок, и несколько десятков спортсменов подошли к кромке воды, неистово работая мышцами, лишь на первый взгляд хаотично, но в каждом движении улавливалась точность и выверенность, выработанная долгими годами тренировок. Толпа оживилась и вскоре, образуя полукруг, совсем скрыла спортсменов из виду, знаменуя начало торжественного заплыва.

– Ты могла бы быть среди них, – проговорил Ирвин, приобняв ее за плечи, когда они присоединились к остальным зрителям и глядели, как, вспенивая воду, работают десятки рук. Округлые цветные шапочки, словно головки английских булавок, воткнутых в темно-синее полотно, удалялись прочь, к указанной точке. За ними, следуя поодаль, двигался под мерный шум мотора спасательный катер, следящий за состоянием пловцов.

– Все-таки я не сумела переступить себя. Хотя теперь, видя их энтузиазм, я жалею.

– Ничего. Может, когда-нибудь…

– Но зато я могу вот что, – ответила Сьюзан и, закатив брючины, вошла в воду по самые колени.

– Для тебя это уже большой подвиг!

С губ Сьюзан уже готовы были слететь слова, но она запнулась. Ей пришлось бы перекрикивать гомон толпы, а то, что она хотела сказать, было не предназначено для чужих ушей. Ирвин, уловив ее порыв, пристально посмотрел на нее и, улыбнувшись, одними губами проговорил: «Я знаю».

Он правда знал? Неужели его сердце настолько великодушно, что он смог пойти против закона и не выдать ее мать, не назвать ее имя в качестве фигуранта по делу о промышленном шпионаже, которое вскрыло махинации более чем в десятке ирландских фармацевтических компаний? Неужели он и вправду сумел переступить через служебную выучку и рискнуть своей профессией, долгом, репутацией, в конце концов, и сохранить свободу Астор? Не потому, что мать – и ее посредник, Дуглас Григ, – лишь верхушка айсберга дела, в котором оказались замешаны люди куда менее порядочные и более высокопоставленные. А потому, что он решил сделать это ради нее. Как и дело Питера Бергманна, которое он тоже не бросил, хотя все вокруг подталкивало к этому. Дело, которым он, как и Сьюзан, занимался вечерами, после изматывающей службы, сопоставляя факты и засыпая от усталости. Все это и правда было ради нее?

Да, именно так, и блестевшее на ее руке, скрепляющее узы взаимного доверия кольцо было тому подтверждением.

– Мисс Уолш? – услышала она женский голос и, обернувшись, увидела, как, отделившись от толпы, к ней приближается менеджер по персоналу радиостанции «Слайго-гоу». – Здравствуйте.

– Добрый день, Арин.

– Я так рада вас видеть! Все, что вы и ваша мать смогли организовать, так много значит для всех нас – амнистия, подумать только! – ее улыбка ширилась на глазах. – Наше руководство потрясено вашим неравнодушием и настойчивостью. Вы смогли довести до конца такое сложное дело в масштабах не города, но страны! Мы не можем припомнить ничего подобного.

– Спасибо.

– Наша вина, только наша, что мы не сумели до конца осознать ваш потенциал. Вы невероятная, Сьюзан, настоящий журналист, не сдались несмотря ни на что!

– Это было не так уж сложно.

– В общем, мы посовещались, – она хихикнула, – и решили, что сделаем вам предложение, от которого вы не сможете отказаться. Мы хотим предложить вам собственную программу, в которой вы будете освещать те события, которые интересны лично вам. Никаких рамок, медиапланов и ограничений. Только Сьюзан Уолш и ее истории. Истории, которые она сама захочет рассказать. Что думаете?

– Боюсь, что вынуждена отказаться. Я уже полгода работаю в городском отделении Гарда Шихана и вполне довольна своим статусом.

– Надо же, нужно было обратиться к вам раньше, – теперь улыбка Арин проделывала обратный путь, меркла и съеживалась, пока совсем не схлопнулась.

Сьюзан пожала плечами.

– Мне жаль.

– Что ж, если передумаете…

Когда Арин отошла, с недоверием обернувшись напоследок, Ирвин, рассмеялся:

– Ну и лицо у нее было.

– Она явно не любит отказов, – хмыкнула Сьюзан.

– Что ж, ей придется смириться с тем, что кое-кто был более расторопным, – он самодовольно покачал головой. – Если ты уйдешь теперь, наш участок вновь накроет хаос. Никто не сумеет так быстро и при этом тщательно оформлять документы и писать пресс-релизы.

– А я и не собираюсь уходить. Тем более теперь, когда мне пообещали свой собственный кабинет.

– В котором будет так удобно уединяться, – подмигнул он. – Даже у меня его нет! А где Киллиан? Что-то я не вижу его.

– Он собирает вещи.

– Уже?

– Да, хочет съездить, освоиться, привыкнуть к новому месту до того, как уедет.

– Дублин… Значит, там твой сын вступит во взрослую жизнь. Юриспруденция – наука сложная. Думаешь, он справится?

– С Киллианом ни в чем нельзя быть уверенной, – фыркнула Сьюзан и посмотрела на часы. – Но, по крайней мере, он сумел отказаться от наркотиков, и мне кажется, это характеризует его как ответственного человека. Может, выпьем пока кофе? Пловцы вернутся только через полчаса, а потом мы сможем посмотреть концерт.

– Отличная идея.

Они выбрали полосатую палатку из десятка похожих и взяли себе по капучино и паре овсяных печений. Присев за пластиковый столик, едва держащийся ровно на мягком песке, они принялись рассматривать публику. Сьюзан приметила несколько человек из клуба Питера Бергманна, все они толпились вокруг Аманды, раздававшей очередные указания.

– Знаешь, в детстве я очень боялась этой статуи, – произнесла Сьюзан с набитым печеньем ртом, глядя в сторону массивного монумента с каменным основанием.

– Статуи «Ждущей»? – хмыкнул Ирвин. – Почему?

– Это сейчас она светлая, днем, а если посмотреть на нее ночью, то она будет совершенно черная. Жуть. Меня пугали ее руки, казалось, что они хотят сорвать небо и бросить его оземь.

– И что бы тогда случилось?

– Что оказалось бы под небом, ты имеешь в виду? Не знаю, наверное, пустота. Еще в детстве я боялась небытия. Смерти, как оказалось со временем. Я боялась смерти. Ничто – это так необъяснимо, так тревожно. Разве у тебя никогда не было подобных мыслей?

Ирвин отрицательно покачал головой.

– Мне очень нравится стихотворение, которое там написано, у ее подножия.

Тем, кто сгинул в пучине, сгинул во тьме,

Жизнь отдал без страха высокой волне.

Мы ждем тебя вечно, ты вечно любим,

И в сердце пребудешь ты – Богом храним[17].

– Да, красивые строчки, – согласился Ирвин.

– Наверное, поэтому я так стремилась узнать настоящее имя Питера Бергманна, я боялась отпустить его в пустоту, в неизведанность. Туда, где уже находится мой отец.

– И ты в конце концов смогла помешать ему кануть в небытие. Дала имя, нашла его семью, твои действия повлекли за собой череду невероятных событий, – он повел рукой, указывая на прогуливающихся мимо людей, то и дело поглядывающих в их сторону с улыбками – Сьюзан узнавали.

– Да, ты прав. Но все-таки что-то не складывается…

– О нет, милая. Только не начинай все снова! – взмолился Ирвин с опаской косясь на свою спутницу. – Что еще ты хочешь знать?

– Почему он все же решил лично приехать в Слайго, в Россес-Пойнт? – тихо пробормотала Сьюзан, бросая в рот крошки от съеденного печенья.

– Ну, здесь он встретил первую любовь, разве этого мало? Мы живем на земле страстного сердца[18], не забывай об этом! – он наклонился и поцеловал ее в нахмуренный лоб.

– Это я могу понять, но все же… Мы до сих пор не знаем, почему на его одежде были срезаны бирки. Мать сказала, что этикетка, которую она взяла из моего пальто, не принадлежала Вольфгангу. Хотя она сама и думала иначе.

– Сегодня не лучшее время это обсуждать, согласись. Вокруг праздник. Скоро спортсмены завершат заплыв, и мы примемся праздновать. Нам есть что праздновать, согласна?

– Ты прав…

– Да, кстати, я подумал, если Киллиан уедет, может быть, ты захочешь перебраться ко мне?

– Хочешь, чтобы я продала свой дом?

– Нет, просто хочу просыпаться рядом. – Он сжал ее руку, и громкий звук гонга, возвещающий об окончании заплыва, заполнил пляж. В воздух взвились руки с пластиковыми стаканчиками, раздались приветственные возгласы.

– Сьюзан Уолш, какая встреча! – голос Дага отделился от всеобщего гула, как и сам бывший коллега. – Рад видеть… тебя, – подчеркнуто обозначил он, игнорируя Ирвина.

– Ты все еще дуешься, – улыбнулся тот, не замечая провокацию.

– Наша последняя встреча была не очень-то приятной. А я не так быстро забываю о нанесенной обиде. Это было несправедливо! Неужели ты и правда думал, что я могу поджечь окна Сьюзан?

– С тебя давно сняты все подозрения. Дело прошлое. Дуглас уже получил по заслугам. Все давно прояснилось.

Даг пропустил оправдательную тираду Ирвина мимо ушей.

– Ты все-таки нашла своего мужчину. Я про Питера Бергманна, – поправил он себя. – Узнала-таки его имя. Это ты молодец. Мне нравилось наблюдать, как ты работала. Теперь приходится смотреть на лысую башку нового ведущего.

– Сочувствую, – не удержавшись, фыркнула Сьюзан.

– Между прочим, ничего смешного. Когда он болтает в эфире, то гладит стол рукой, как будто это его девушка. Странный тип. Давай-ка возвращайся!

– Не могу, я работаю с Ирвином.

– Как называется человек, который причиняет боль? Три буквы.

Сьюзан рассмеялась.

– Я скучаю по твоим кроссвордам.

– Теперь я решаю судоку. Они посложнее будут. Так ты перебралась в полицию, значит. Ну да, правильно, тут не поспоришь. С Гарда Шихана вообще спорить нельзя, так говорят? – он оглянулся по сторонам. – «Приют мертвеца»… Помню, как ты рассказывала про пиратов.

– Кажется, это было целую вечность назад.

– Ну да… Мне про хлеб хорошо запомнилось. Который они ему в руку вложили.

– Хлеб? – переспросил Ирвин.

– Да, – пояснила Сьюзан. – Пару столетий назад здесь закопали моряка, еще живьем, он умирал от страшной болезни, вот моряки и торопились. Но перед тем как закопать, они вложили ему в руку кусок хлеба. Не знаю, зачем.

– А я знаю, – важно заявил Даг. – Символ бессмертия. Четыре буквы. Я тоже не лыком шит, между прочим, – обиженно добавил он. – Они хотели, чтобы тот несчастный моряк мог когда-нибудь вернуться к жизни.

– Вернуться к жизни, – задумчиво проговорила Сьюзан. – Когда-нибудь вернуться к жизни.

* * *

– Сегодня наш последний сеанс, Сьюзан.

Мы с вами зашли очень далеко. Вы смогли пройти погружение в себя, но теперь вы должны пробудиться. Сегодня я не буду говорить. Это будете делать вы. Закройте глаза и произнесите первое слово, которое только придет на ум. Это может быть как имя, так и просто название предмета, не важно. Произнесите это слово и повторите его столько раз, сколько посчитаете нужным.

– Почему, – произнесли губы Сьюзан раньше, чем она успела осознать.

– Повторяйте его. Снова и снова.

– Почему, почему, почему.

– Замечательно. А теперь я возьму вас за руку и пойду с вами туда, где это слово и его смысл откроются вам. Говорите, Сьюзан, я слушаю.

– Мой папа был неопытным рыбаком. Когда он возвращался домой с ведрами, полными рыбы, то не мог назвать ни одну из них. Он называл ее «большим уловом» или «неудачным уловом». Рыбой с красным хребтом или серебристыми боками. Именно из-за отцовского невежества мне пришлось узнать, чем отличается одна рыба от другой. Перед тем как мы садились за стол, он смотрел в мою сторону и спрашивал, что за рыба на тарелке. И я редко ошибалась.

Но я знаю, что папа подыгрывал мне и что я заблуждалась на его счет. Он был очень опытным рыбаком. Он поддерживал мой интерес, хотел, чтобы я бежала встречать его у порога и заглядывала в глаза.

– Сколько вам было?

– Двенадцать или тринадцать.

– Вы хорошо помните себя в том возрасте?

– Довольно хорошо.

– Опишите это ощущение.

– Мое детство, оно было… Во мне жили все эти подростковые мысли, неуверенность в себе, постоянные сомнения и в то же время непоколебимое знание. Это трудно объяснить. Ты как будто знаешь все, пока не заговоришь с кем-то. И тогда твоя уверенность рассыпается в прах. Но в то же время я была так счастлива, как никогда до и никогда после. Каждый день был наполнен открытиями, я могла злиться, переживать, но меня ждал мой дом, родители. И, ложась спать, я всегда знала, что утром будет новый день…

Вы говорили, что каждый человек несет в себе потенциально все свои будущие и прошлые события. И я сейчас, будучи здесь, понимаю, что в детские годы уже несла в себе горечь потери отца, печаль покинутого дома, пустоту. Уже тогда, в том возрасте, я могла бы разглядеть в уголках своих глаз тени будущей скорби.

Но в то же время я несла в себе частицы счастья. Всех прекрасных моментов, которые будут ждать меня впереди. Как и любого человека на этой земле.

Я искала причину, по которой Питер Бергманн оказался здесь.

Искала, как будто недостаточно потрясающей природы нашего края, скал и рыбацких шхун, уходящих в живописный утренний туман. И того, чтобы увидеть, как проваливается закатное солнце за океан, превращая фигуры на пляже в очертания, которые мы все равно узнаем.

Это наш родной край, и он может стать таковым для любого, кто приезжает сюда. Сила Питера Бергманна заключена в том, что он сумел с достоинством пройти свой путь и возродиться после смерти – через свои поступки. Через отпечатки, которые оставил в душах людей, которые его даже не знали.

Теперь-то я понимаю. В жизни каждого человека есть только один период в жизни, когда он безнадежно, беззаветно счастлив. У каждого он свой. Когда молод, и душа тоже молода, и мысли… И тело еще не отягощено болезнями, когда все мечты кажутся светлыми, когда близкие живы и всегда рядом. Когда осень не внушает тревоги и тебя радуют листья – потому что с ними можно играть и потому что ты не видишь в них признаков увядания.

Когда твой разум свободен, как ветер, который ты глотаешь, и не думаешь о том, что будешь есть, что носить или где взять деньги. Ты уже не малыш, но еще и не взрослый. И как каждый из нас был ребенком, так и Питер Бергманн тоже был им и был счастлив там, где рос. Призрачный мир детства, где отец был героем, а семью любили и ценили. Где лето было лучшим подарком из всех возможных, а Астор – самым преданным, самым нежным другом.

Он был счастлив здесь, в Россес-Пойнт, – это был лучший период его жизни – и поэтому, только поэтому! Да, я знаю это теперь совершенно точно: именно поэтому он и приехал сюда. Чтобы возродить в памяти то забытое ощущение детского восторга, чтобы вновь стать беззаботным и сбросить тяжкие оковы собственного бремени.

Но не он решил здесь остаться. Это была она, моя мама. Она решила все за него, потому что ее воспоминания были неразрывны с их общей памятью. Это ее голос я различила в тумане, считая, что это лишь эхо, когда я слышала, как она шепчет ему: «Останься». Именно она поняла гораздо раньше меня и сделала все, что в ее силах, чтобы тянуть время, выгадывая дни… Все для того, чтобы, когда смерть тронула Питера Бергманна за плечо, он уже ждал ее и смог повернуться к ней не изможденным стариком, а мальчиком с голубыми глазами, полными детского восторга. Чтобы остался в этом незыблемом единении с природой, океаном, который должен был принять его. В который он готов был уйти.

Именно мама тянула время до самого конца и не отпустила, желая, чтобы он ощутил не дыхание смерти, но растворился в мгновении счастья, абсолютного счастья, которое они, как в далеком детстве, сумели разделить на двоих. Лишь она одна смогла понять, как превратить этот миг для Питера Бергманна в вечность…

Эпилог

В день отъезда Киллиана дом превратился в проходной двор. Туда-сюда сновали школьные друзья, которые хотели попрощаться, хотя и сами совсем скоро уезжали на учебу, кто куда. Когда основной поток гостей схлынул, Сьюзан заглянула в комнату сына и охнула. Полки пусты, шкафы нараспашку – кажется, он решил забрать все свои личные вещи, ничего не оставив о себе на память.

– Такое чувство, что ты уезжаешь навсегда, – сокрушенно произнесла Сьюзан.

– Еще чего, думаешь, ты так просто от меня избавишься, – отозвался Киллиан, в кроссовках меряющий шагами комнату и поглядывающий в окно.

– Они не придут, дорогой, – тихо произнесла Сьюзан.

– Кто? – он быстро взглянул на нее. – Ты думаешь, я жду родителей? Еще чего.

– Но кого тогда? – удивилась Сьюзан и тут же получила ответ, когда Киллиан крикнул в открытое окно:

– Поднимайся!

– Кто там пришел?

– Софи.

– А я и думаю, что-то ее не видно, неужели не придет попрощаться.

– Нет, она тоже едет со мной.

– Софи тоже поступает в Дублин?

– Она еще никуда не поступает, взяла перерыв на год, хочет присмотреться к себе – и вообще.

– Ладно, я вас оставлю. Но учти, через пятнадцать минут мы выезжаем, с тобой или без тебя! – Сьюзан развернулась, чтобы уйти, и столкнулась на пороге с девушкой сына.

– Здрасьте, – улыбнулась та мимоходом и бросилась на шею Киллиану.

«Она его любит, – подумала Сьюзан, – это видно. Как здорово, что это чувство взаимно!»

Спустившись, она увидела, что дверь была нараспашку, видимо, Софи торопилась, и теперь на входном коврике, залитом лучами света, сидела черная кошка, зашедшая с улицы.

– Ты не Кат Ши, – пробормотала Сьюзан, присаживаясь на корточки и гладя животное. Теплая шерсть перекатывалась у нее под пальцами. – Но тоже очень милая.

Словно уловив интонацию, кошка, прикрыв глаза, принялась тереться о ногу Сьюзан. Вещи Софи – две сумки на колесиках – стояли тут же, нужно будет погрузить их в багажник арендованного для поездки фургончика. Это будет отличная поездка – Ирвин за рулем, мама, ребята. Конечно, можно было отправить Киллиана на автобусе или поезде, но так приятно побыть вместе напоследок. Пусть ему запомнится начало этого важного этапа в жизни.

Теперь у него есть девушка, в чужом городе он не будет одинок. И кажется, она совершенно без ума от него. Вон, так торопилась, что даже куртку бросила на пол. Сьюзан подняла ее. «Надо повесить на крючок», – подумала она и стала искать петлю, но пальцы нашарили пустоту. Сьюзан вывернула ворот и застыла.

Этикетка, которая должна быть на воротнике с изнанки, – отсутствовала. «Что за черт», – пробормотала Сьюзан и принялась рассматривать куртку – боковые швы, задние. Ничего, все срезано подчистую. На минуту она застыла, ничего не понимая. А затем метнулась к лестнице и побежала наверх. Не постучавшись, ворвалась в комнату. Подростки, сидящие на кровати, даже не успели отпрянуть друг от друга, занятые поцелуем. Их неистовый прыжок по разным бокам кровати выглядел так, словно их ударило током.

– Мам! Ты чего творишь? – первым спохватился Киллиан, а Софи, напротив, улыбнулась, словно появление Сьюзан было лучшим событием за день.

– Софи, что это? – выкрикнула Сьюзан, задыхаясь от неистового бега по лестнице и едва осознав, что Кил-лиан впервые за долгое время назвал ее не по имени.

– Моя куртка, – проговорила Софи все с той же улыбкой.

– Вижу, что куртка. Что с этикетками, почему… Почему они срезаны, Софи?

– Так это ж секонд-хендовская. Там постоянно срезают этикетки. Некоторым брендам стыдно попадать в секонды, и они дают инструкции, чтобы продавцы срезали этикетки перед продажей. А что?

Руки Сьюзан опустились, и куртка едва не выпала на пол.

– Секонд-хенд, – улыбнулась Сьюзан и задумчиво повторила это простое объяснение. – Всего лишь секонд-хенд…

* * *

Снаружи раздался сигнал автомобиля. Мать и Ирвин подъехали вместе. Пора выезжать.

– Вы готовы? – кивнула Сьюзан Софи и Киллиану, но сама не двинулась с места, рука так и замерла на ручке входной двери. Глаза наполнились слезами, и в груди защемило.

– Ну что ты, не плачь. Я буду приезжать, обещаю, – Киллиан обнял ее.

– Софи, ты свидетель, – в ответ зашмыгала носом Сьюзан.

– Приезжайте и вы, мы будем рады сводить вас в дублинский паб.

– Хотите сказать, вы ждете меня, только когда вам исполнится двадцать один, и ни днем раньше? – все засмеялись.

– Ты молодец, – произнес Киллиан, все еще обнимая Сьюзан. – Помнишь, когда Питера Бергманна только нашли, ты говорила, что у тех, кто лежит лицом вниз, нет никаких шансов вернуться к жизни?

– Помню. Я ошиблась.

– Потому что всегда стоишь на своем, хоть я и говорил, что против того, чтобы ты лезла в это дело, но теперь я понял, что некоторые вещи нужно делать, даже если кто-то против. Некоторые сами не знают, что для них лучше.

– Любить нужно насильно, – пробормотала Сьюзан, но получился жалкий всхлип.

– Чего? – рассмеялся Киллиан, но Сьюзан только помотала головой, не желая отпускать от себя сына, ей хотелось только одного – продлить этот сладостный момент и запомнить его слова, сказанные так тихо, что только она одна и могла услышать:

– Я думал, что еду в гости, а обрел дом. Самый настоящий дом.

* * *

Океан был неспокоен. Волны накатывали на берег с неистовством, меряясь силами друг с другом. Свинцовое небо нависало тяжелыми громадами, а процеженное через тучи солнце пускало светлые, печальные лучи. Прилив будет сильным, вон и ветер поднялся. Сьюзан поглубже натянула шапку. Ирвин покрепче прижал ее к себе.

– Пройдемся еще?

– Разве что туда, – она кивнула в конец пляжа, в ту сторону, где он закруглялся, образуя подкову. – Там его нашли. Это место теперь навечно связано для меня с Питером Бергманном.

– Мы всегда можем заменить старые воспоминания на новые, – подбодрил ее Ирвин.

– Можем, но мне будет трудно забыть его. А ведь он ушел из жизни не попрощавшись. Не сказал «прощай» ни жене, ни детям. Думаешь, он страдал из-за этого?

– Смерть такая штука, она не спрашивает, чего мы хотим.

– Смерть. Знаешь, я совсем не боюсь ее теперь. Теперь, когда понимаю, что, умирая, мы все равно остаемся на этой земле. Посмотри на Питера Бергманна. Разве можно сказать, что он исчез?

– Конечно нет. Жизнь продолжается в воспоминаниях, в людях, в детях.

– Это так. Но я все же хотела бы попрощаться с отцом перед его смертью. Мне кажется, это было бы правильно…

– Ты можешь сделать это сейчас, – тихо сказал Ирвин.

– Да? – так же тихо ответила Сьюзан и сделала шаг вперед. Она опустилась на колени, протянула руки к воде и дотронулась пальцами до песка. Тихий шорох волн коснулся ее разума, и в нем вспыли слова. «Мы рождаемся только лишь для того, чтобы осознать, что раньше нас никогда не существовало».

«Я знаю, папа, знаю», – прошептала Сьюзан, и вода – прозрачная волна – накатила и обняла ее руку в ответ. Миллиарды капелек, являющих собой одно целое, – вот что такое океан. Бесконечный мир, в котором найдется место каждому, и каждому есть свое предназначение.

Внимание Сьюзан привлекло какое-то движение. Маленькая лужица, подобно глазу, в котором отражалось небо, лунка песка, заполненная водой. Маленькое живое озерцо – и на поверхности легкое движение, словно поцелуй ветерка. Приглядевшись, она увидела, что это была водомерка. «Какое крохотное существо, обыкновенный клоп, – подумала Сьюзан, – но даже у него есть свое предназначение – пусть незаметное, но очень важное. Двигаться, чтобы выжить».

– Сьюзан, смотри, тут какая-то рыба, – окликнул Ирвин, отвлекая ее от созерцания микроскопического создания.

Она обернулась и подошла ближе. На песке – бездыханная рыбина: красные плавники, острый гребень, округлая пасть.

– Интересно, как она называется?

– Ты правда хочешь знать?

– Ну конечно, милая!

– Это большеголов.

– Большеголов… Ты уверена?

Она не ответила и прижалась к Ирвину покрепче, чтобы совсем не замерзнуть на октябрьском ветру, и они пошли прочь, все дальше от бушующего океана. От лужицы с застоялой водой, на зеркальной поверхности которой продолжала двигаться остроногая, легкая, как дыхание, водомерка. Пытаясь удержаться на ветру и бросая едва заметную тень, она прыгала и замирала, прыгала и замирала. Как и всю свою жизнь, скользя по поверхности, не ведая глубины, страха и сомнений.

Только вперед.

Шаг за шагом.

Шаг за шагом.

Благодарности

С любовью в сердце тем, без кого эта книга не увидела бы свет, – моим родным, близким и друзьям. Благодарю свою семью за любовь, поддержку и терпение. Дорогого мужа – за критику и непоколебимую логику. Любимую дочку – за интересные факты для книги и улыбку, которая придавала мне сил писать каждый день.

Огромная благодарность бессменному и уже родному редактору, без которого мои тексты так и остались бы хаосом, – Юлии Гусевой.

Светлане К., которая поделилась со мной важным знанием, во многом определившим ход этой книги, и всем тем, кто безвозмездно делился своим опытом и терпеливо отвечал на мои бесконечные вопросы по ходу работы над романом. Особая благодарность – Сергею Юрьевичу С. за доброту и неоценимую поддержку, которые я никогда не забуду.

Елене Помазан – за чуткость и профессионализм и школе Band – за вдохновение. Благодаря вам я начала этот путь и благодаря вам он еще не окончен. Творческому объединению писателей «ЛитBANDиТы» – ребята, без вашей поддержки я бы не выстояла!

Благодарю писательницу Розиту Боланд – автора подкаста Atlantic (an Irish Time original podcast) о Питере Бергманне, за неравнодушие к этой истории и информацию, которую я, с ее позволения, использовала в своей книге. А также Кирана Кэссиди, собравшего большинство фактов этого дела воедино в фильме о Питере Бергманне.

Я благодарю Евгению Лисицыну, чей задел помог появиться на свет этому роману. Ваши слова придали мне силы и помогли поверить в себя.

Выражаю искреннюю благодарность Юлии Селивановой, начальнику отдела современной российской прозы «Эксмо», за поддержку и безусловное доверие.

Благодарю любимую маму, чья душа теперь в вечном покое и чье присутствие незримым светом озаряет мой путь.

Примечания

1

Здесь и далее стихотворение цитируется в переводе Линды Сауле.

2

Гарда Шихана – название ирландской полиции.

3

Кружево Клонс стало популярным в середине XIX века. Оно получило свое название в честь города на севере Ирландии, где Кассандра Хенд, жена священника, открыла школу для юных мастериц.

4

Ирландский картофельный голод произошел в 1845–1849 годах. Изначально спровоцированный заражением картофельных посевов, кризис усилился из-за неблагоприятной экономической обстановки. В результате около миллиона человек погибли и примерно столько же покинули страну.

5

Иннисфри – небольшой остров, расположенный на озере Лох-Гилл вблизи города Слайго. Недалеко от этих мест поэт У. Б. Йейтс проводил лето в детстве. Вдохновленный этими воспоминаниями, он написал стихотворение «Озерный остров Иннисфри».

6

Джон Доу и Джейн Доу – имена, используемые в англоговорящих странах для обозначения неизвестной личности.

7

Йейтс снискал репутацию певца «кельтских сумерек», времени упадка национальной культуры Ирландии, черпающего силы в возрождении забытого наследия прошлого.

8

Международное уведомление для запроса информации о неопознанных телах.

9

Отрывок из стихотворения Уильяма Батлера Йейтса «Озерный остров Иннисфри», перевод Линды Сауле.

10

Морриган – богиня войны в ирландской мифологии.

11

Кат Ши – персонаж кельтской мифологии, волшебное существо, которое выглядит как большой черный кот с белым пятном на груди.

12

Существовало поверье, что Кат Ши может украсть душу умершего человека.

13

Песочный человек – фольклорный персонаж Западной Европы. Согласно поверьям, сыплет детям в глаза волшебный песок, заставляя их засыпать. Образ активно использовался в популярной культуре – музыке, кино, литературе и других видах искусства.

14

Дзабутон – японская плоская подушка для сидения.

15

Меристема – ткань растений, в течение всей жизни сохраняющая способность к образованию новых клеток. За счет меристемы растения растут, образуют новые органы (листья, стебли, корни, цветки).

16

Слайго – это английский вариант ирландского названия Sligeach, что означает «изобилующий ракушками» или «ракушечное место».

17

Перевод с английского Линды Сауле.

18

Отсылка к названию пьесы Уильяма Батлера Йейтса “The Land of Heart’s Desire”.

Content

Линда Сауле
Водомерка

От автора

Часть 1

Пролог

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

Часть 2

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

Часть 3

XXIII

XXIV

Шесть месяцев спустя

Эпилог

Благодарности

Примечания