Сесил Скотт Форестер

ГОРАЦИО ХОРНБЛАУЭР

Рассказы

Серия романов о Хорнблауэре

Список романов и рассказов серии, составленный согласно хронологии описываемых событий:{1}

1. Мичман Хорнблауэр (роман)

— Рука судьбы (рассказ)

— Хорнблауэр и вдова Маккул (рассказ)

2. Лейтенант Хорнблауэр (роман)

3. Хорнблауэр и «Отчаянный» (роман){2}

4. Хорнблауэр и кризис (незаконченный роман){3}

5. Хорнблауэр и «Атропа» (роман)

6. Все по местам! (роман)

7. Линейный корабль (роман)

— Хорнблауэр и милосердие (глава, не вошедшая в роман){4}

8. Под стягом победным (роман)

— Хорнблауэр и Его Величество (рассказ)

9. Коммодор (роман)

10. Лорд Хорнблауэр (роман)

— Острие и лезвие (набросок рассказа)

11. Адмирал Хорнблауэр в Вест-Индии (роман)

— Последняя встреча (рассказ)

РУКА СУДЬБЫ

Рассказ

(перевод: Александр Яковлев)

Лейтенант Хорнблауэр вышел на палубу, находясь под легким впечатлением от своего нового мундира. Еще вчера он звался «мистер мичман Хорнблауэр», и носил на воротнике белые лычки — «знак зверя», — обозначающие его ранг. Теперь же, бросая украдкой взгляд, Хорнблауэр ловил краем глаза отблеск эполета; ему было двадцать лет, и он стал настоящим лейтенантом, и получил королевский патент вместо какого-то там уоррент-офицерского приказа, и был официально признан достаточно компетентным — это особо его заботило, — чтобы нести вахту и управлять любым кораблем флота Его Величества.

Откозыряв квартердеку, он поспешил к своему дивизиону. Все были слишком заняты, чтобы обращать внимание на его новый мундир, ибо весь экипаж спешил занять места по расписанию. Капитан фрегата Его Величества «Маргерита» Кортни имел привычку пороть того, кто окажется последним, выполняя приказ, а в данный момент был приказ гласил: «Всем строиться смотреть наказание». Имея под рукой боцманских помощников с плетками-девятихвостками наготове, капитан Кортни мог отдать приказ о порке еще с большей легкостью, чем обычно, поэтому матросы просто пылали от рвения. Кортни подошел к краю юта и наблюдал за копошащейся массой с сардонической усмешкой. Глядя на него, Хорнблауэр готов был поклясться, что капитан буквально облизывается в предвкушении жестокого зрелища. Кортни принадлежал к тем безрассудным тиранам, которым ни в коем случае нельзя вверять самодержавную капитанскую власть: он испытывал наслаждение от боли и страданий. Хорнблауэр проклинал судьбу, поставившую его под власть Кортни вместо справедливого и человечного сэра Эдварда Пеллью. Вакансии, возникшие на борту «Маргериты» были результатом военного трибунала над двумя доведенными до отчаяния придирками Кортни лейтенантами, и теперь Хорнблауэр гадал, когда же ему, в свою очередь, предстоит открыть новую вакансию.

Все заняли свои места, выстроившись вдоль шкафута и переходных мостиков, лицом к середине корабля, и застыв навытяжку, ждали в мертвой тишине, когда начнется жестокий спектакль. Им предстояло быть свидетелями человеческого жертвоприношения, словно среди диких племен, каких-нибудь ацтеков или ашанти, и никто не мог поручиться, что именно он не станет следующей жертвой кровожадной страсти капитана Кортни, которую не способны были удовлетворить даже пятнадцать порок, намеченных на этот день. Весь корабль замер, застыл в неестественном напряжении.

Капитан Кортни был наготове, держа в руке Свод законов военного времени — документ, наделявший его властью, которую он собирался вот-вот применить. Когда выведут провинившихся, головы обнажатся, застучат барабаны, и капитан зачитает вслух те статьи Свода, которые относятся к случаю каждого из тех пятнадцати, кому суждено пострадать. Кортни был занят тем, что подбирал нужные куски, лихорадочно перелистывая страницы. Мастер-оружейник что-то тянул с выводом приговоренных; ему стоит поторопиться, если он не желает поменяться с ними местами.

На форкастле появилась небольшая группа людей, выбравшихся из носового люка. Они сосредоточенно и безмолвно принялись что-то делать, будто исполняли некое ответственное поручение. Хорнблауэр глядел на них с недоумением: чем, черт побери, можно заниматься в такой момент? Кортни был слишком погружен в Свод, чтобы заметить происходящее, и никто не желал брать на себя смелость отвлечь его. Тут на главную палубу выскочил человек. Весь взъерошенный, растрепанный, он дико озирался вокруг. Это был один из корабельных капралов — помощник мастера-оружейника, — посланный за осужденными вниз. Капрал пригладил ладонью волосы, и тут взгляд его упал на группу на баке. Он дико закричал. Все, застыв до того по стойке «смирно», оживились. Кортни оторвал от книги свирепый взгляд.

— Сэр! — вопил капрал, отчаянно жестикулируя. — Сэр!

Маленькая группа на форкастле работа слаженно. Они разнайтовили мощную восемнадцатифунтовую карронаду и развернули ее так, чтобы она смотрела в сторону кормы. Один из матросов только что закончил забивать в дуло заряд, другой — в нем Хорнблауэр узнал Гартона — командира орудийного расчета из своего дивизиона, и одного из тех, кто подлежал сегодня порке — с помощью регулировочного винта опустил ствол, нацелив его на палубу.

Испуг капрала и присутствие на форкастле Гартона подсказали Хорнблауэру разгадку. Пятнадцать заключенных в трюме преступников сумели за ночь освободиться от оков, и захватили предназначенный препроводить их наверх конвой. Теперь они занимали выгодную позицию: у шестерых Хорнблауэр увидел в руках мушкеты, видимо отобранные у конвойных морских пехотинцев, и пока один из них стерег матросов на баке, а другой — крышку люка, четверо остальных помогали пушкарям занимать оборону. Двое застыли у орудия, еще шестеро возились, стараясь установить вторую карронаду рядом с первой. Всего это будет четырнадцать — Хорнблауэр пересчитал еще раз, во избежание ошибки, и терялся в догадках: где же пятнадцатый?

— Какого черта все это значит? — взревел с юта капитан Кортни.

Капрал залепетал что-то, пытаясь объяснить; очевидно, ему удалось освободиться от пут, которыми связали его и остальных конвойных мятежники. Но голос Гартона с форкастля перебил его:

— Не выйдет, сэр! Мы здесь, и уходить не собираемся!

У парня в руке был горящий пальник, которым он угрожающе махал над запалом.

— Брось эту штуковину и не валяй дурака! — закричал в ответ Кортни.

— Ну уж нет, сэр. Разве что вы дадите мне обещание. Обещайте не наказывать нас ни за что ни про что. Обещайте вообще никого не наказывать целую неделю, и мы опять подчинимся, сэр.

— К черту обещания, — прорычал Кортни и повернулся к офицерам. — Эй, мистер Кафф, Робертс, Питерсон: отправляйтесь и сметите оттуда эту свору! Мой бог, бунт на моем корабле!

Гартон, видимо, понял, о чем говорит капитан, хотя слышать его не мог.

— Стойте! — воскликнул он. — В эту пушку поверх картечи забита шрапнель.

Эффект такого выстрела по плотному строю на главной палубе был бы просто ужасающим; шеренги матросов заколебались, потом снова замерли. Кафф, Робертс и Питерсон растерянно глядели на капитана. Хорнблауэр ощущал настроение стоявших вокруг людей: не будь связывающих их уз дисциплины, они были бы всей душой заодно с мятежниками. Очень непросто будет повести их в решительную атаку на форкастль.

— Питерсон, — почти не раскрывая рта, промолвил капитан. — Отправляйтесь вниз. Соберите всех, кого сможете и пробирайтесь на бак по орлоп-деку. Когда мы начнем атаку отсюда, ударьте по ним снизу.

— Ни с места! — прокричал Гартон. Ему несложно было разгадать план капитана — весьма очевидный на самом деле. — Другое орудие заряжено ядром. Мы снесем мачты, сэр, а берег-то у нас под ветром!

Он показал на видневшиеся в отдалении горы Испании, и все поежились от серьезности угрозы. С такого расстояния потребуется всего несколько выстрелов, чтобы лишить корабль мачт. Даже если мятежники при этом не подожгут корабль, что было вполне возможно, фрегат окажется беспомощным, и устойчивый ветер выбросит его на скалы прежде, чем команда успеет овладеть ситуацией. По строю пробежал шепоток.

Хорнблауэр почувствовал расположение к Гартону. Пусть он мятежник, и очень опасный, зато человек, наделенный умом и отвагой.

— Проклятье! — взревел Кортни, и со всей силы двинул кулаком по поручню. — Болтаться тебе за это на рее, проклятый бунтовщик! Тебе и всем твоим сообщникам, черт вас побери! Ну-ка спускайтесь вниз, или я…

Пригрозить на самом деле было нечем, поэтому тирада Кортни завершилась клекотом в его гортани.

— Пусть уж нас лучше повесят, чем засекут, капитан, и все тут, — рассудительно ответил Гартон.

Капитан Кортни оказался перед очень неприятной дилеммой: ему оставалось или подчиниться или подвергнуть риску свой корабль. Хорнблауэр смотрел на него с немалой долей любопытства, гадая, что же тот выберет. Выбор вдруг подсказал Робертс, светловолосый второй лейтенант, при виде мятежа явно потерявший голову.

— А ну, снесем им башку! — завопил он внезапно и бросился вперед, призывая своих матросов следовать за ним, будто возглавляя абордажную партию. Но никто почти и не шелохнулся. Один или два штурманских помощника дернулись было, но так и остались стоять, видя, что никто их не поддерживает. Робертс окинул своих людей взглядом и остановился, стиснув от отчаяния кулаки. Команда молчала, только из глубины строя раздался громкий голос, обращенный к мятежникам:

— Ребята, не стреляйте, мы не пойдем.

Хорнблауэр вдруг осознал с тревогой, какое ничтожное расстояние сейчас отделяет команду от скрытого неповиновения до открытого, до настоящей вспышки мятежа и насилия, которое закончиться только тогда, когда перережут глотку последнему офицеру. Даже Кортни, кусавший в ярости ногти на квартердеке, наконец здраво оценил ситуацию.

— Ну так чего же вы хотите? — крикнул он.

— Пошлите к нам офицера, — ответил Гартон. — Пошлите мистера Хорнблауэра, ему мы доверяем.

Кортни посмотрел вниз, на застывшего в ожидании Хорнблауэра.

— Необыкновенная честь, мистер Хорнблауэр, — съязвил капитан.

Хорнблауэр проглотил намек, не подав вида, как и предписывали требования службы.

— Какие будут указания, сэр? — спросил он.

— Ах, отправляйтесь туда и разберитесь с ними. Я не такой дурак, чтобы и дальше болтать с ними.

— Так вы предоставляете мне все полномочия, сэр? — с тревогой спросил Хорнблауэр.

— Черт! Да, парень, — раздраженно отрезал Кортни. — Идите и уладьте дело. Или мои офицеры тоже намерены обсуждать приказы капитана?

Вот так, совсем не с легким сердцем, Хорнблауэр стал подниматься по ступенькам трапа наверх, где стояли мятежники. Гартон передал пальник стоявшему рядом сообщнику и в сопровождении еще двоих, державшихся у него за плечами, встретил Хорнблауэра.

— Скверное ты дело затеял, Гартон, — сказал Хорнблауэр.

— Так, сэр. Только с вашего позволения, затеяли это не мы, сэр. Вы пробыли на корабле неделю, и видели, что тут творится. А мы-то уже полгода здесь.

— Ладно. Чего же вы требуете?

— Не шибко много, сэр. Вот чтоб капитан перестал нас пороть. Мы будем исполнять свой долг. Честно будем, сэр. Нас не нужно пороть.

— Не верю я этому Кортни! — вмешался один из бунтовщиков. — Если не за это, так он все равно найдет, за что высечь.

Хорнблауэр подумал, что так, скорее всего и будет, но ничего не сказал.

— Пусть даст обещание, что не будет сечь никого из нас вообще, — сказал третий член комитета. Гартон в ответ только покосился.

— Как он может это обещать? Что станет с дисциплиной, если нас нельзя будет высечь?

Было несколько неожиданно присутствовать при обсуждении вопроса дисциплины среди мятежников, но они не хуже Хорнблауэра понимали сложность ситуации. Если часть экипажа полностью освободить от наказаний, не потребуется много времени, чтобы от порядка на корабле не осталось и следа.

— Скажите ему вот что, сэр, — решил Гартон. — То, что я с самого начала говорил: пусть он не наказывает никого из нас пятнадцати всю неделю, сэр. Как такой расклад?

Это были немудреные парни, и хотя смотрели на вещи трезво, имели ограниченный кругозор. Они держали в своих руках весь корабль и могли потребовать чего угодно. Учитывая силу их позиции, требования мятежников звучали до смешного скромно.

— Так будет лучше всего, ребята, — сказал Хорнблауэр. — Капитан прощает вас и обещает не наказывать в течение недели.

— Вы можете поклясться в этом, сэр? — спросил второй из делегации.

— Вот еще, — вскинулся Хорнблауэр. — Капитан Кортни дал мне слово, и этого должно быть достаточно.

Несмотря на серьезность положения, Хорнблауэр едва не вышел из себя, когда с него потребовали принести клятву мятежникам — его тщательно лелеемая гордыня такого не перенесла бы.

— Слово мистера Хорнблауэра — все равно что клятва, — заявил Гартон. — Так, ребята, давайте вернем на место орудия и принайтовим их. — Он повернулся к Хорнблауэру. — Разрешите спуститься в трюм, сэр? Флетчер ждет в крюйт-камере с кресалом и огнивом. Ему поручено взорвать корабль, если у нас ничего не выйдет, и я боюсь, кроме меня он никого не послушает.

— Живо! — скомандовал лейтенант. — Бегом туда!

Флетчер числился среди корабельных придурков — система насильственной вербовки поставляла на корабли значительный процент подобных рекрутов — и ему ничего не стоило взорвать фрегат. Всю дорогу от бака до юта воображением Хорнблауэра владела картинка Флетчера, замершего в крюйт-камере с кресалом и огнивом в руках.

— Ну, мистер Хорнблауэр? — встретил его капитан.

— Я обещал им прощение содеянного, сэр, и мораторий на наказания в течение недели.

Хорнблауэр старался говорить нарочито формальным тоном — ему не стоило объяснять, какой опасности он сейчас подвергается.

— Что вы обещали им? — взревел Кортни. — Повторите-ка, сэр.

Хорнблауэр повторил.

— Да сохранит господь мою душу! Прощение и неприкосновенность для бунтовщиков! Мистер Хорнблауэр, я отказываюсь вас понимать!

— Я дал слово, сэр, — с жаром возразил Хорнблауэр. — А соответственно, и ваше. На кону моя честь, сэр, и стоит ли вам объяснять, что это для меня значит.

— Неужели, мистер Хорнблауэр? Неужели? — прищурив глаза, капитан цедил слова сквозь зубы. — Не стоит мне объяснять, что я должен думать об офицере, вверяющем свою честь мятежникам. Надеюсь, что это будет первый и последний случай. Впрочем, сомневаюсь — вы всегда славились своей симпатией к преступникам.

Неделя перемирия стала для Хорнблауэра настоящей пыткой. Он прекрасно знал, чем ответит команда на действия, которые сочтет нарушением договора. Если Кортни не выполнит свои обязательства, не предаст прошлое забвению, а напротив, жестоко накажет эти полтора десятка мятежников, последствия будут ужасными.

Хорнблауэр допускал возможность всеобщего бунта и резни, как это случилось на «Гермионе», когда команда убила капитана Пиггота и офицеров и сдала корабль испанцам. Кортни был из того же теста, что и Пиггот — скотина и подлец. Стоит ли удивляться: из двухсот тысяч человек, призванных войной на службу, всегда найдется несколько негодяев, сумевших пробиться наверх.

Хорнблауэр горько сетовал на обстоятельства, делавшие для адмиралтейства практически невозможными выявление и замену такой вот скотины за сотни миль от берега; на судьбу, отдавшую его самого на милость подобного типа; и еще его снедало чувство сожаления, когда он смотрел, как способные стать образцом фрегат и команда обречены влачить столь жалкое существование.

Это случилось в ночь с шестого на седьмой день. «Маргерита» рассекала волны Бискайского залива, озаренные полной луной, когда впередсмотрящий заметил темный силуэт, едва различимый на фоне моря. Какой-то корабль пытался прорвать блокаду Ферроля, которую неустанно осуществлял фрегат. Кортни вызвали на палубу, и он стал вглядываться в темноту через свою ночную подзорную трубу.

— Это «Кастилия», — заявил он. — Она уже шесть недель как готова к выходу в море. Восемнадцать орудий с каждого борта, как сообщил голландский «купец». Свистать всех наверх, бить тревогу.

Расхаживая по палубе, Кортни потирал руки от удовольствия. У скотов есть шансы сделать карьеру в Королевском флоте, зато у трусов — никаких. Перспектива сразиться с кораблем, значительно превосходящим их силой, горячила ему кровь. Хорнблауэр находился рядом с ним на квартердеке — ему выпало нести утреннюю вахту — и наблюдал, как радует капитана предстоящая схватка.

— Мы нападем на них на рассвете, — объявил Кортни. — И к восьми склянкам он будет наш. А потом наши друзья Гартон, Флетчер и остальная компания получат то, что ждало их уже целую неделю. Утро обещает быть замечательным! Поосторожнее на руле, чертов ублюдок!

Последнее относилось к стоявшему у штурвала квартирмейстеру. Хорнблауэр подозревал, что внимание того оказалось отвлечено подслушанной репликой капитана насчет расправы с мятежниками.

Небольшая оранжевая вспышка разорвала предрассветный мрак в подветренной стороне: «Кастилия» начала пристрелку.

— Ну, как и все даго! — воскликнул Кортни. — Не знают, что такое выдержка.

Тут Хорнблауэр не мог с ним не согласиться. Сближаясь с противником, «Маргерита» хранила невозмутимое молчание, хотя выстрелами с «Кастилии» было срезано несколько снастей, а в парусах появилась пара-другая дыр. Раз открыв огонь, даже хорошо вышколенная команда не сможет вот так просто остановиться. Первый залп, наведенный с должной тщательностью, стоит пяти последующих, так что тактически очень важно выждать до того момента, когда эффект этого залпа окажется наиболее сокрушительным. Ядра свистели над палубой, два из них врезались в корпус, и команда хирурга потащила вниз первых своих подопечных, но Кортни не разрешал открывать огня, пока сумрак не сменился рассветом, а рассвет, в свою очередь, превратился в день, и пока «Маргерита» не сблизилась с «Кастилией».

Их теперь разделяла дистанция в половину пушечного выстрела; можно было невооруженным глазом различить мелькание золота на квартердеке «Кастилии» — собравшиеся на нем офицеры в свою очередь разглядывали «Маргериту». Над их головами полоскалось красно-желтое знамя Испании.

— Они приводятся к ветру, — произнес Кортни. — Лево руля!

«Кастилия» начала поворот навстречу противнику, видимо, ее капитан рассчитывал подвергнуть подходящую «Маргериту» продольному огню, но у него не было шансов против вышколенной команды «англичанина».

— Залп правым бортом! Мистер Кафф, мы возьмем их на абордаж под прикрытием дыма!

«Маргерита» с треском ударилась о борт противника — от столкновения рухнула фор-брам-стеньга, — и в тот же миг оба корабля вздрогнули от почти одновременно произведенных бортовых залпов. Плотное облако порохового дыма окутало фрегаты. Абордажная партия собралась на переходном мостике, но вести ее было некому: мистер Кафф пал, сраженный шальным выстрелом. Наступило замешательство; нужно было действовать, пока испанцы не успели перезарядить и пока не пропал первый запал атаки. Хорнблауэр ощущал, что нужно заполнить возникшую брешь.

— Вперед! — закричал он. У него не было иных мыслей — только осознание необходимости немедленно что-то предпринять. Лейтенант стоял на планшире, размахивая шляпой — ему даже не пришло в голову выхватить оружие.

— Абордажная партия, вперед! — снова прокричал он и спрыгнул на палубу «Кастилии», заваленную убитыми и ранеными. Остатки команды «испанца», не оправившись после бортового залпа, стояли, словно остолбенев. Абордажники с криками «ура» повалили следом за Хорнблауэром.

— Вперед! Вперед! — кричали унтер-офицеры, абордажники, размахивая оружием, затопили палубу «Кастилии», горланя как сумасшедшие.

Кое-где их встречали очаги сопротивления. Кто-то выстрелил в Хорнблауэра почти в упор; пуля чудом прошла мимо, но левая рука Горацио еще долго саднила от впившихся в кожу зерен пороха. Большинство испанцев — зеленые рекруты без понятия о дисциплине — побросали оружие и кинулись искать спасения внизу. Только расположившиеся на высоком юте офицеры попытались организовать сопротивление, но Хорнблауэр, чей мозг в минуты опасности работал молниеносно, сосредоточил своих людей на шкафуте и навалился на испанцев как раз в тот миг, когда Кортни во главе другого отряда ударил им во фланг с квартердека «Маргериты». «Кастилия» была захвачена, и Хорнблауэр встретил Кортни на ее юте. Хорнблауэр был без шляпы, покрытое потом и копотью лицо блестело на солнце. Кортни сжимал в руке шпагу, темляк которой был обмотан у него вокруг кисти.

— Похвально, мистер Хорнблауэр, — произнес Кортни. — Весьма похвально.

Хорнблауэр понял, что в устах капитана это наивысшая похвала.

— Спасибо, сэр, — ответил он.

Снизу доносился треск пистолетных выстрелов: некоторые отчаянные испанские офицеры пытались обороняться в своих каютах. Англичане ломали двери. Мозг Хорнблауэра продолжал работать: он сразу ухватил, какой вдохновляющий эффект может оказать эта победа на дух команды — перед Кортни открывается шанс предать прошлое забвению и превратить массу забитых, разрозненных людей в спаянный коллектив, как у Пеллью на «Индефатигебле». Кроме того, сейчас как раз тот момент, когда Хорнблауэр может обратиться к нему с просьбой. Он утер пот со лба и заговорил:

— С вашего позволения, сэр, — начал он. — Не соизволите ли вы набрать призовую команду для «Кастилии» из тех моряков, которых вы наметили к наказанию на прошлой неделе? Это очень удобный способ избавить корабль от их дурного влияния.

Кортни уставился на своего взъерошенного лейтенанта; после некоторой паузы он обвел его взглядом с ног до головы с выражением, заставившим Хорнблауэра устыдиться своей боевой расхристанности в одежде.

— Вот как? Неужели вы вообразили себе, что именно вы являетесь капитаном «Маргериты»? Ах, понял: вы намекаете, что именно вас следует назначить командиром призовой команды, чтобы вы могли легко ускользнуть от меня вместе со своими дружками-мятежниками?

До такого Хорнблауэр не додумался, но будучи озвученной, эта мысль показалась ему слишком прекрасной, чтобы рассчитывать на ее воплощение.

— Мистер Хорнблауэр, — начал Кортни. — Вы порождаете во мне глубочайшие сомнения. Глубочайшие. Даже не знаю, как с вами быть.

Хорнблауэр в отчаянии огляделся вокруг. Под ногами хлопнул еще один пистолетный выстрел. Лейтенант думал о «Маргерите» и ее угрюмой команде, думал обо всем, включая опасность, угрожающую его собственной карьере.

— Вы хотите сказать, сэр, что…

— Что я хочу сказать, я скажу, — оборвал его капитан.

На квартердеке «Маргериты» лежал раненый Флетчер. За исключением рулевого у штурвала, на квартердеке фрегата оставались только убитые и тяжело раненые. Порыв ветра свел кормы обоих кораблей друг с другом; Флетчер сжимал в руке пистолет и наводил его в направлении двух офицеров — в направлении Кортни. Месяцы жестокого обращения лишили Флетчера последних остатков разума. Инстинкт подсказывал Хорнблауэру выбросить вперед руку и оттащить Кортни с линии огня. Между этой мыслью и действием произошла крошечная заминка; заминка, в течение которой лейтенант еще раз подумал о том, как ужасно будет для «Маргериты» если капитан продолжит действовать в том же ключе, что и раньше. Затем рука его дернулась к плечу Кортни; в этот миг Флетчер выстрелил, и капитан упал на палубу с раздробленным коленом.

Вмешательство хирурга поставило окончательную точку в части несовместимости раны Кортни с дальнейшей службой. Вот так случилось, что Хорнблауэр был назначен на высокую должность первого лейтенанта «Маргериты». Его потом не раз мучила совесть из-за этого повышения; но заботы по наведению порядка и воспитанию на «Маргерите» настоящего боевого духа требовали от него таких усилий, что ему, как правило, удавалось противостоять этим угрызениям. В конечном счете, этот случай определенно послужил на благо делу. И даже поступок Флетчера не нанес урона дисциплине — никто не видел, что стрелял он, звук же выстрела слился с пальбой, доносившейся из кают «Кастилии». Этого не видел никто, за исключением Хорнблауэра, а тот никому ничего не сказал.

ХОРНБЛАУЭР И ВДОВА МАК-КУЛ

Рассказ

(перевод: Алексей Дубов)

Наконец-то Ла-Маншская эскадра получила долгожданную передышку. Западные ветры разыгрались не на шутку и надолго. Ни один корабль не мог больше остаться в открытом море, не рискуя при этом своими мачтами и оснасткой. Вот поэтому девятнадцать линейных кораблей и семь фрегатов эскадры под командованием адмирала Флота Его Королевского Величества лорда Бридпорта, державшего свой флаг на флагмане эскадры «Победа», временно покинули свои блокадные позиции близ Бреста, чего не случалось за последние шесть лет. Эскадра обогнула мыс Берри и бросила якоря в гавани Торбей.

Далекому от моря человеку это укрытие вряд ли показалось бы сколько-нибудь надежным, так как почти не защищало от бушующего шторма, но измученным командам даже открытый всем ветрам Торбей казался райской лужайкой после кошмарных месяцев в беспокойном Бискайском заливе. Отсюда можно было сравнительно легко добраться до Торки и Бриксхема, получить накопившуюся почту и пополнить запасы свежей воды. На многих судах эскадры даже офицеры по три месяца не видели ни того, ни другого. Только моряк может оценить то наслаждение, какое получаешь от свежей прозрачной воды после той вонючей зеленой жидкости, которую выдавали по пинте на нос не далее как вчера вечером.

Молоденький лейтенант прохаживался по палубе корабля «Слава». Он был одет в толстый бушлат, но все равно поеживался от холода. Крепкий ветер дул прямо ему в лицо, заставляя слезиться глаза, но молодой офицер упрямо не желал отрывать от глаз окуляра подзорной трубы: он находился при исполнении служебных обязанностей офицера-сигнальщика и не имел права пропустить ни одной передачи. Сейчас как раз наступил момент, когда следовало ожидать повышенной активности в обмене информацией между судами эскадры. Вот почему юный лейтенант не опускал подзорной трубы, терпя при этом существенные физические неудобства. С флагмана могли поступить приказы, касающиеся размещения больных или снабжения продовольствием и боеприпасами, а также свежая информация, привезенная с берега. Нередки были приглашения к обеду и обычная болтовня между старшими офицерами.

Не сводя глаз с флагмана, лейтенант обратил внимание на небольшую шлюпку, только что отвалившую от борта захваченного накануне французского брига. На захваченный приз был направлен со «Славы» помощник штурмана Харт. Сейчас, когда трофей находился в гавани и стоял на якоре, Харт возвращался обратно.

В этом событии, казалось, не могло быть ничего экстраординарного, способного заинтересовать офицера-сигнальщика. Тем не менее, он был очень заинтересован, но не столько появлением Харта на палубе, сколько его поведением. Он казался чрезвычайно возбужденным, наскоро доложился вахтенному офицеру и тут же поспешил с докладом в капитанскую каюту. Прошло несколько минут, и на палубе появился капитан «Славы» капитан Сойер. Харт следовал за ним по пятам. Они направились прямо к сигнальщику.

— М-р Хорнблоуэр!

— Сэр!

— Будьте любезны передать вот этот сигнал. Сигнал предназначался для флагмана. Послание гласило: ««Слава» — флагману. Приз — французский бриг «Эсперанса» — имеет на борту Барри Мак-Кула».

— М-р Джеймс! — рявкнул Хорнблоуэр, хотя мичман-сигнальщик находился от Хорнблоуэра на расстоянии локтя; но такова уж судьба мичманов военного флота — на них орут все кому не лень, а особенно стараются свежеиспеченные лейтенанты.

Хорнблоуэр вслух зачитал номера и проследил взглядом за поднимающимися на нок-рею флажками. Флажки затрепетали на ветру, ожидая ответа. Дело было, похоже, важное. Хорнблоуэр еще раз прочитал текст послания, — до этого он ознакомился с ним, но как ни старался, не смог понять, в чем же заключается его важность.

Всего три месяца назад он был освобожден из испанского плена, поэтому события двух истекших лет были известны ему не так хорошо, как хотелось бы. Во всяком случае, имя Барри Мак-Кул ни о чем ему не говорило. А вот адмиралу оно, кажется, было хорошо известно.

Прошло не больше времени, чем нужно сигнальщику флагмана на то, чтобы добежать до адмиральской каюты, как на флагмане взвился на нок-рее вопрос: «Флагман — «Славе». Мак-Кул жив?». Хорнблоуэр прочитал флажки на лету и тут же доложил капитану.

— Отвечайте утвердительно, — приказал тот. Едва подтверждение было передано на «Победу», оттуда поступил новый сигнал: «Немедленно принять Мак-Кула на борт. Приготовиться к заседанию Военного Трибунала Флота».

Военный трибунал — это серьезно, но Хорнблоуэр по-прежнему не знал, кто же такой этот самый Барри Мак-Кул. Дезертир? Вряд ли обычный дезертир привлек бы к своей персоне внимание командующего эскадрой. Изменник? Тогда почему его собираются судить на корабле?

По приказу капитана Харт отправился на «Эсперансу» за пленником, а между «Славой» и «Победой» продолжался оживленный обмен посланиями, касавшимися заседания трибунала.

Будучи сильно занят своими непосредственными обязанностями сигнальщика, Хорнблоуэр мельком сумел разглядеть доставленного Хартом Мак-Кула. В памяти остался большой морской сундук пленника и его длинные, до плеч, огненно-рыжие волосы. Лица Хорнблоуэр толком не разглядел, заметил лишь его мертвенную бледность. Роста Мак-Кул был выше среднего, худощав и без шляпы. На нем была красно-синяя форма французского пехотинца. Эта форма, имя и огненно-рыжая шевелюра натолкнули Хорнблоуэра на мысль, что Мак-Кул мог быть только ирландцем.

Пока Хорнблоуэр находился в плену в испанской крепости Эль-Ферроль в Ирландии вспыхнул очередной бунт, как всегда потопленный в крови. Уцелевшие мятежники сотнями бежали во Францию, где часть их поступила на службу в армию. Мак-Кул мог быть одним из таких ренегатов, хотя это по прежнему не объясняло повышенного внимания к нему со стороны высокого начальства, равно как и того факта, что судить его собирался флотский трибунал, а не гражданский суд.

Прошло не менее часа, прежде чем Хорнблоуэр узнал подлинную историю. Произошло это во время обеда в кают-компании.

— Держу пари, что господа судьи долго с этим мерзавцем возиться не будут, — сказал корабельный хирург м-р Клайв, сделав при этом многозначительный жест, изображающий петлю.

Хорнблоуэра этот жест шокировал. По его мнению, за обедом было неуместно шутить подобным образом.

— Надеюсь, на его примере кое-кто получит неплохой урок, — заметил второй лейтенант м-р Робертс, сидевший во главе стола вместо отсутствовавшего старшего помощника м-ра Бакленда, занятого приготовлениями к судебному заседанию.

— А за что его должны повесить? — спросил Хорнблоуэр.

— За дезертирство, за что же еще? — ответил Робертс, с удивлением посмотрев на Хорнблоуэра. — Хотя, вы же новенький у нас на корабле и не слышали этой истории. Я сам привел его на это самое судно в 1798-м. М-р Харт, помнится, еще тогда его начал подозревать.

— А я думал, что он мятежник.

— И мятежник тоже, — сказал Роберте. — В то время самым надежным и быстрым способом покинуть Ирландию было завербоваться в армию или во флот.

— Понятно, — сказал Хорнблоуэр.

— Той осенью мы за два дня навербовали целую сотню матросов, — добавил третий лейтенант м-р Смит.

«Никаких вопросов им, конечно же, не задавали, — подумал Хорнблоуэр. — Флот нуждался в матросах и готов был поглотить любой человеческий материал, на который удавалось наложить руки».

— Барри Мак-Кул дезертировал однажды ночью, когда мы пережидали штиль у мыса Пенмарк, — объяснил Робертс. — Он пролез через пушечный порт, прихватив с собой деревянную решетку, чтобы с ее помощью удержаться на воде. Мы считали его утонувшим, пока из Парижа не пришло донесение, что он жив и по-прежнему мутит воду среди ирландских эмигрантов. Он напропалую хвастался своими подвигами — так мы и узнали, что он и есть О'Шоннеси, — этим именем он назвался при вербовке.

— Вульф Тон тоже напялил французский мундир, — сказал Смит. — Висеть бы ему на нок-рее, кабы он сам не перерезал себе горло.

— В случае дезертирства чужой мундир считается отягчающим обстоятельством, — нравоучительно заметил Робертс.

Теперь у Хорнблоуэра хватало пищи для размышлений. Больше всего его угнетала мысль, что очень скоро на корабле будет произведена казнь через повешение. Что же касалось ирландской проблемы, то чем больше он над ней размышлял, тем запутанней она становилась. Если смотреть на ирландский вопрос с позиции здравого смысла, становилось непонятно само его возникновение. При существующей в мире расстановке сил Ирландия могла выбирать только между почтением Английской Короне или революционной Франции. Третьего во время войны дано не было. Казалось совершенно невероятным, учитывая даже вековые обиды и разногласия между католиками и протестантами, что люди в здравом уме способны променять умеренную конституционную монархию Великобритании на бессмысленную жестокость и кровожадность новых правителей Французской Республики. А уж рисковать жизнью ради такого обмена казалось Хорнблоуэру верхом нелогичного поведения, хотя логика, вынужден был напомнить себе Хорнблоуэр, никогда не имела ничего общего с патриотизмом, а голые факты еще ни разу в истории не были в состоянии разубедить возбужденную толпу.

Впрочем, и английские политические методы оставляли желать лучшего. У лейтенанта Хорнблоуэра не было сомнений, что простые ирландцы видели в жертвах правосудия, таких как Вульф Тон или Фицджеральд, святых мучеников за дело свободы. Когда казнят Мак-Кула, такой же ореол засияет и вокруг его имени. Ничто так не способствует поддержке народного движения, как кровь мучеников. Повешение этого ирландца-дезертира только сильнее разожжет тот костер, который Англия пытается потушить. В результате, два народа, побуждаемые одинаковыми мотивами патриотизма и самосохранения, по-прежнему будут продолжать бессмысленную борьбу, которая не может закончиться ничем хорошим для любой из сторон.

В кают-компании появился старший помощник лейтенант Бакленд. Лицо его выглядело усталым и озабоченным, как, впрочем, у большинства старпомов военного флота, отягощенных тяжким грузом обязанностей и огромной ответственности. Он обвел взглядом собравшихся за столом, при этом все младшие офицеры, предчувствуя какое-то неприятное поручение, старались не встречаться с ним глазами и держаться как можно незаметней. Как и следовало ожидать, выбор Бакленда пал на самого младшего из лейтенантов.

— Лейтенант Хорнблоуэр!

— Сэр! — отозвался Хорнблоуэр, изо всех сил стараясь не показать степень своей досады.

— Я решил передать подсудимого под вашу ответственность.

— Сэр? — произнес Хорнблоуэр вопросительным тоном.

— Харт выступит свидетелем перед трибуналом, — пояснил Бакленд, что само по себе было неслыханной милостью с его стороны, — он имел право вообще ничего не объяснять. — Оружейник, который его стережет, — круглый болван, как всем хорошо известно. А нам необходимо, чтобы этот тип Мак-Кул предстал перед трибуналом в целости и сохранности. Я цитирую вам собственные слова капитана, м-р Хорнблоуэр.

— Так точно, сэр, — ответил Хорнблоуэр, да и что ему еще оставалось делать.

— Это чтобы не повторилась история с Вульфом Тоном, — сказал Смит.

Вульф Тон перерезал себе горло ночью накануне того дня, когда он должен был быть повешен. Он умер в жестоких мучениях неделю спустя.

— Если вам что-нибудь понадобится, лейтенант, обращайтесь прямо ко мне, — добавил Бакленд.

— Так точно, сэр.

«Караул к трапу!» — раздался сверху громовой голос вахтенного, и Бакленд поспешил на палубу, чтобы встретить прибывшего на борт капитана, несомненно, одного из членов назначенного трибунала.

Хорнблоуэр сидел молча, повесив голову и размышляя, почему этот жестокий мир так немилостив именно к нему, и почему жизнь его повернулась так, что он стал офицером самой жесткой и требовательной военной организации в мире, где человек не имеет права сказать: я не хочу или я не осмеливаюсь.

— Не огорчайся, Хорни, даст бог, повезет в другой раз, — ободрил его Смит с неожиданной теплотой в голосе.

Остальные офицеры тоже выразили ему свою симпатию.

— Идите выполняйте приказ, — со вздохом произнес Робертс. — Желаю удачи.

Хорнблоуэр поднялся со стула. Он не доверял в эту минуту своему голосу, поэтому просто молча поклонился и торопливо вышел из каюты.

— Здесь он, м-р Хорнблоуэр, — приговаривал оружейник, остановившись перед окованной железом дверью в полумраке твиндека, — целый и невредимый.

Стоящий на часах перед дверью морской пехотинец отступил на шаг в сторону и позволил оружейнику вставить ключ в скважину и открыть дверь.

— Я поместил его в пустую кладовую, сэр, — поведал оружейник. — Но он там не один. Я приказал двум капралам, чтоб глаз с него не спускали.

Дверь распахнулась, открыв взору Хорнблоуэра небольшое помещение, тускло освещенное единственной лампой. Воздух был спертым и тяжелым. Мак-Кул сидел на сундуке, а оба капрала прямо на полу, прислонившись спинами к бимсам. При появлении офицеров они вскочили на ноги и вытянулись во фрунт.

В бывшей кладовой сразу же стало невероятно тесно. Хорнблоуэр внимательно осмотрел стены и потолок, а также скудную обстановку, но не нашел ничего, что могло бы помочь заключенному совершить самоубийство или побег. Завершая осмотр, он заставил себя усилием воли взглянуть в глаза Мак-Кулу.

— Мне поручено присматривать за вами, — сказал, наконец, Хорнблоуэр после затянувшейся паузы.

— Очень рад знакомству, м-р… — Мак-Кул вопросительно смотрел на лейтенанта, одновременно поднимаясь со своего сундука.

— Лейтенант Хорнблоуэр.

— Счастлив приветствовать вас в своих апартаментах, м-р Хорнблоуэр.

Мак-Кул разговаривал на безупречном английском, лишь еле заметный акцент выдавал его ирландское происхождение. Свои длинные рыжие волосы он успел перевязать сзади ленточкой. Его голубые глаза странно блестели даже в этом полутемном помещении.

— Есть ли у вас какие-либо просьбы или жалобы? — спросил Хорнблоуэр.

— Я бы не отказался чего-нибудь перекусить и выпить, — откровенно признался Мак-Кул. — С момента захвата «Эсперансы» у меня и маковой росинки во рту не было.

«Эсперанса» была захвачена вчера. Значит Мак-Кул оставался без еды и питья больше двадцати четырех часов.

— Хорошо. Я распоряжусь, — сказал Хорнблоуэр. — Что-нибудь еще?

— Матрас или подушку… одним словом, что-то, на чем можно было бы сидеть, — сказал Мак-Кул. — Я ношу благородное имя, но у меня нет желания видеть его отпечатавшимся на… в общем, не на самой благородной части моего тела.

Хорнблоуэр только сейчас обратил внимание на сундук. Он был изготовлен из красного дерева и представлял собой настоящее произведение искусства.

Он был богато украшен резьбой и лаком. Толстая массивная крышка была обработана таким образом, что имя владельца — Б. И. МАК-КУЛ — выделялось на ней большими выпуклыми буквами.

— Я пришлю вам необходимое, — пообещал Хорнблоуэр.

В дверях показался незнакомый лейтенант.

— Лейтенант Пейн с «Победы», прибыл вместе с адмиралом, — представился незнакомец. — Мне поручено обыскать этого человека.

— Как вам будет угодно, — растерянно проговорил Хорнблоуэр.

— С моей стороны тоже никаких возражений, — заявил Мак-Кул.

Оружейник и оба капрала вынуждены были покинуть помещение из-за тесноты, но Хорнблоуэр счел своим долгом остаться. Он притулился в углу и внимательно следил за всеми действиями Пейна. Тот выполнял свою работу быстро и профессионально. Он предложил Мак-Кулу раздеться догола и тщательно проверил всю его личную одежду. Каждый предмет он внимательно прощупал, уделяя особое внимание подкладке, пуговицам и швам. При этом он сминал материю в кулаке, одновременно прислушиваясь, не зашелестит ли зашитая в одежду бумага. Покончив с этим, Пейн занялся сундуком. Ключ торчал в замке. Пейн повернул его и откинул крышку. Военная форма, рубашки, нижнее белье, перчатки, — вещь за вещью извлекалась из сундука и аккуратно раскладывалась на полу после тщательного исследования. На самом дне сундука оказались две миниатюры с детскими лицами, к которым Пейн проявил особый интерес, так как больше ничего не нашел.

— То, что вы ищите, — подал Мак-Кул голос впервые с начала обыска, — лежит на дне морском. Я избавился от всего задолго до захвата «Эсперансы». Вы не найдете здесь ничего, что поставило бы под удар моих собратьев-патриотов. Ваша работа бесполезна.

— Можете одеться, — бесстрастным тоном объявил Пейн, коротко кивнул Хорнблоуэру и вышел.

— Редкостной вежливости господин, — заметил Мак-Кул, натягивая штаны.

— Я позабочусь о ваших просьбах, — сказал Хорнблоуэр.

Он задержался у входа, чтобы напомнить оружейнику и его капралам о необходимости тщательного соблюдения всех мер предосторожности и неослабного внимания, прежде чем распорядиться относительно обеда для преступника и присылки матраса в камеру.

Когда он вернулся, Мак-Кул ел. Выделенную ему кварту воды он проглотил сразу и теперь пытался всухомятку справиться с жесткой солониной и сухарями.

— Ни вилки, ни ножа, — пожаловался он Хорнблоуэру с притворным возмущением.

— Увы, — ответил Хорнблоуэр без тени сочувствия.

Было как-то странно стоять здесь и смотреть на человека, обреченного на скорую смерть, с жадностью вонзающего крепкие белые зубы в кусок жилистого мяса.

Переборка, на которую опирался Хорнблоуэр, внезапно дрогнула, и до ушей его донесся звук пушечного выстрела. Этот выстрел возвещал о том, что чрезвычайное заседание Военного Трибунала Флота открыто.

— Пора идти? — спросил Мак-Кул. — Да.

— В таком случае я без сожаления оставляю эти деликатесы недоеденными, не вызывая при этом упрека в отсутствии хороших манер.

Конвой с заключенным поднялся на верхнюю палубу. Впереди шли два морских пехотинца с примкнутыми штыками, за ними Мак-Кул и Хорнблоуэр, сзади два капрала и оружейник.

— Прежде я частенько проходил этим путем, хотя и не с такой помпой, — заметил Мак-Кул лейтенанту Хорнблоуэру.

Хорнблоуэр ничего не ответил. Он был начеку: вдруг подконвойный вздумает в этот момент бежать и бросится в море.

Военный трибунал. Золотое шитье капитанских галунов. Накатанная церемония. Краткий допрос свидетелей и подсудимого. Выступление обвинения и защиты. Последнее слово подсудимого.

— Я многое мог бы сказать, — заявил Мак-Кул в своем кратком выступлении, — но вы, прислужники безжалостной тирании, все равно не прислушаетесь к моим словам. Поэтому я умолкаю, а вы, убийцы, делайте свое грязное дело.

Спустя пятнадцать минут все было закончено.

«Барри Игнациус Мак-Кул приговаривается к повешению за шею…» — гласил приговор.

Осужденного поместили в ту же пустую кладовую, которая теперь приобрела официальный статус камеры смертника. Как только Хорнблоуэр вошел туда, на пороге появился запыхавшийся мичман.

— Капитан просит вас, сэр, подняться для беседы в его каюту, — выпалил он, не успев перевести дыхание.

— Хорошо, — невозмутимо сказал Хорнблоуэр.

— Там с ним сам адмирал, сэр, — добавил мичман шепотом.

Адмирал — достопочтенный сэр Уильям Корнуоллис — и в самом деле оказался в капитанской каюте вместе с уже знакомым Хорнблоуэру лейтенантом Пейном и капитаном «Славы» Сойером. Адмирал после представления ему Хорнблоуэра сразу же перешел к делу.

— Вы отвечаете за подготовку и проведение казни? — спросил он.

— Так точно, сэр.

— Тогда слушай, сынок…

Корнуоллис пользовался во флоте огромной популярностью. Он был строг, но всегда справедлив, и отличался незлопамятностью. О его личной храбрости и высочайшем профессионализме ходили легенды. Под прозвищем Синий Билли он был героем неисчислимых анекдотов и песенок. Сейчас, однако, он находился в явном затруднении, не имея подходящих слов их высказать.

Хорнблоуэр терпеливо ждал продолжения.

— Слушай сюда, — повторил адмирал, — нам надо, чтобы этот рыжий черт не начал распинаться перед тем, как его подвесят.

— Так точно, сэр, — ответил Хорнблоуэр, не ожидавший такого поворота.

— Четверть матросов на этом корабле — ирландцы, — продолжал развивать мысль Корнуоллис. — Безопасней закурить в крюйт-камере, чем позволить этому пройдохе трепать перед ними своим языком.

— Понятно, сэр, — отозвался Хорнблоуэр. Согласно уставу и обычаю, имевшему свои корни в незапамятных временах, приговоренному к повешению по его желанию предоставлялось последнее слово, с которым он мог обратиться ко всем присутствующим.

— Когда мы его повесим, — снова заговорил адмирал, — это послужит хорошим уроком всем смутьянам и наглядно покажет им, что ожидает дезертиров. Но стоит только позволить ему открыть рот… У этого парня язык без костей. Если он поговорит хотя бы пять минут, мы потом его дерьмо и за полгода не расхлебаем.

— Так точно, сэр.

— Вот видишь, сынок, теперь и тебе все понятно. Делай, что хочешь. Можешь влить ему в глотку бочку рома, чтобы он ничего не соображал. Но помни одно: если он заговорит… — мне будет жаль тебя, сынок.

— Так точно, сэр.

Пейн последовал за Хорнблоуэром, когда тот вышел из каюты.

— Можно забить ему рот паклей, — посоветовал он. — Со связанными за спиной руками он никак не сможет от нее избавиться.

— Да, конечно, — ответил Хорнблоуэр, внутренне холодея от одной мысли о подобной процедуре.

— Я нашел ему католического священника, — продолжал Пейн, — но он тоже ирландец и вряд ли захочет или сумеет убедить Мак-Кула молчать.

— Да, конечно, — повторил Хорнблоуэр.

— Мак-Кул чертовски хитер. Жаль, что он успел выбросить за борт все улики, прежде чем мы его зацапали.

— А что он намеревался предпринять?

— Высадиться в Ирландии и заварить там новую кашу. Нам крупно повезло, что удалось его перехватить. Не будь он дезертиром, нам даже не в чем было бы его обвинить.

— Понятно, — сказал Хорнблоуэр.

— И не вздумайте накачивать его ромом, — сказал Пейн, — хотя Синий Билли советовал вам поступить именно так. У этих ирландцев луженые глотки и бездонные желудки, А в пьяном виде они еще красноречивей, чем в трезвом. Прислушайтесь лучше к моему совету.

— Благодарю вас, сэр, — сказал Хорнблоуэр, с трудом скрывая пробежавшую по телу дрожь.

В камеру он вошел, чувствуя себя приговоренным в не меньшей, если не в большей степени, чем Мак-Кул. Осужденный удобно устроился на соломенном матрасе, доставленном в кладовую по приказу Хорнблоуэра. Оба капрала сидели по углам и не сводили с него глаз.

— Авот и мои ангел-хранитель! — приветствовал Мак-Кул появление Хорнблоуэра с притворной веселостью, которая, однако, вполне могла бы обмануть менее внимательного наблюдателя.

Хорнблоуэр решил сразу взять быка за рога.

— Завтра… — начал он.

— Что — завтра? — тут же спросил Мак-Кул.

— Завтра вы не должны произносить никаких речей, — твердо сказал Хорнблоуэр.

— Никаких! Я что же, не имею даже права попрощаться перед смертью с земляками?

— Вот именно.

— Вы собираетесь лишить приговоренного его законной привилегии?

— Я получил приказ, — сказал Хорнблоуэр.

— И вы намерены выполнить его любой ценой?

— Да.

— Могу я поинтересоваться, каким образом? — вкрадчиво спросил Мак-Кул.

— Я могу затолкать вам в рот моток пакли, — грубо, но откровенно ответил Хорнблоуэр.

Мак-Кул бросил взгляд на его побледневшее, но решительное лицо.

— Для палача им следовало бы выбрать более подходящего человека, — сказал он и тут же добавил, словно в голову ему пришла свежая мысль: — А что вы скажете, если я добровольно избавлю вас от хлопот?

— Каким образом?

— Я мог бы дать вам честное слово, что буду молчать.

Хорнблоуэр попытался скрыть охватившие его сомнения относительно того, можно ли доверять честному слову мятежника и изменника, но это ему, видимо, удалось плохо, потому что Мак-Кул заговорил снова, и на этот раз в голосе его отчетливо прозвучали нотки раздражения и обиды.

— О, я прекрасно понимаю, что ни один здравомыслящий человек не поверит теперь честному слову Мак-Кула, поэтому я предлагаю вам сделку. Вы вольны не выполнить вашу часть сделки, если я не выполню предварительно свою.

— Сделка?

— Совершенно верно. Я прошу немногого. Позвольте мне написать письмо моей вдове и обещайте отослать это письмо и мой сундук бедной женщине. Вы сами видели, что в сундуке нет ничего ценного или запрещенного, а ей он будет напоминать обо мне. А я обещаю не произнести ни единого слова вплоть до… до… — тут даже крепкие нервы Мак-Кула не выдержали, и голос его сорвался; после короткой паузы он снова заговорил обычным тоном: — Я достаточно ясно высказал свое предложение?

— Ну… — неуверенно начал Хорнблоуэр.

— Вы можете прочитать письмо, — перебил его Мак-Кул. — И вы были свидетелем весьма скрупулезного обыска, которому тот вежливый джентльмен подверг мой сундук и мою скромную персону. Вы можете смело отправить все мои вещи в Дублин, не сомневаясь ни в чем. Если желаете, можете еще раз лично убедиться, что там нет ничего, что называется «запрещенным».

— Я должен прочитать письмо, прежде чем дать согласие, — сказал Хорнблоуэр после некоторого раздумья.

Предложение Мак-Кула сулило неожиданный выход из тяжелой ситуации. Отослать письмо и вещи не составляло труда — достаточно было передать их на попутное каботажное судно, которое за несколько шиллингов доставит их по месту назначения…

— Я пришлю вам бумагу и письменные принадлежности, — пообещал Хорнблоуэр.

Настало время заняться неприятными, но необходимыми обязанностями. Предстояло закрепить веревку на ноке фок-мачты, проследить, чтобы она хорошо скользила, позаботиться о противовесе и отметить то место на палубе, где должен встать осужденный. Еще надо было распорядиться, чтобы веревку хорошенько намылили, договориться с Баклендом о выделении десяти человек, которым предстояло тянуть за свободный конец, когда наступит страшный момент. Все это Хорнблоуэр проделал, двигаясь как лунатик и ощущая внутри себя страшную пустоту.

Когда он вернулся в камеру, Мак-Кул был бледен и неспокоен, но приветствовал Хорнблоуэра с улыбкой.

— Как видите, м-р Хорнблоуэр, служенье музам дается не так-то просто, — сказал он.

У его ног валялись два листа бумаги, небрежно скомканные, но Хорнблоуэр разглядел на одном из них, как ему показалось, стихотворные строфы, испещренные помарками и исправлениями.

— Это только черновики, — сказал Мак-Кул, заметив направление его взгляда, — а вот и окончательный вариант.

Он протянул Хорнблоуэру лист бумаги.

«Моя нежно любимая жена, — начиналось письмо. — Мне так трудно подыскать слова, чтобы навсегда попрощаться с тобой, любовь моя…»

Хорнблоуэр с трудом заставил себя дочитать до конца это интимное послание. Ему приходилось то и дело протирать глаза, перед которыми постоянно возникал какой-то туман. В результате он прочитал послание дважды, но не обнаружил в нем ничего, кроме прощальных слов любящего отца и супруга, адресованных тем, кого он больше никогда уже не увидит. С этой точки зрения в письме не было ничего инкриминирующего. В конце письма содержалась небольшая приписка:

«К этому прощальному письму я присовокупляю небольшое стихотворение, перечитывая которое в грядущие годы, ты будешь вспоминать меня, моя дорогая. А теперь прощай, моя единственная любовь, до встречи на Небесах.

Твой любящий и верный cynpyг

Барри Игнациус Мак-Кул».

За подписью следовали стихотворные строфы:

О силы Неба, помогите мне!

Беда взмывает ввысь перед глазами

И крутится в зловещей тишине.

Могила вдруг разверзлась под ногами.

Архангел пал на землю. Два крыла

Воспряли и упали над святыней,

Но завертелись ураганом духи зла,

Лев поднял голову и зарычал в гордыне.

Хорнблоуэр прочитал напыщенные строки и несколько удивился их бессвязности. Но поскольку сам он был не в состоянии зарифмовать и двух строк, то отнес это на счет естественного душевного волнения автора перед завтрашней казнью. Хорнблоуэру, окажись он на его месте, уж точно не пришло бы в голову писать стихи накануне такого события.

— Адрес на другой стороне, — сказал Мак-Кул. Хорнблоуэр перевернул лист. На обратной стороне было написано: «Вдове Мак-Кул, Дублин…»

— Ну что, теперь вы готовы довериться моему честному слову? — спросил осужденный.

Да, — коротко ответил Хорнблоуэр.

Жуткий церемониал свершился на рассвете, в серые предутренние часы.

— Построить экипаж! — прозвучала команда капитана.

Засвистели боцманские дудки, ударили барабаны. Экипаж выстроился на шкафуте[1] и сделал равнение на середину. Морские пехотинцы в своих красных мундирах построились вдоль палубы. Когда Хорнблоуэр поднялся на палубу вместе с конвоем, первое, что он увидел, было море человеческих лиц, бледных и напряженных в ожидании роковой минуты. Глухой ропот прокатился по рядам при появлении Мак-Кула. Вокруг «Славы» расположились многочисленные шлюпки с других кораблей эскадры, наполненные матросами и офицерами. Их прислали для наблюдения за казнью, а также для вмешательства в случае возникновения беспорядков на борту.

Мак-Кул ступил в очерченный мелом круг. Выпалила сигнальная пушка. Десять отобранных матросов заняли свои места по ту сторону мачты. Забили барабаны, натянулась веревка, горло захлестнула намыленная петля, и Мак-Кул умер, не произнеся ни единого слова, как и обещал.

В бухте Торбей по-прежнему было неспокойно, отчего тело на нок-рее сильно раскачивалось. Оно было обречено висеть так до наступления темноты, согласно существующим правилам.

Хорнблоуэр, бледный и больной от всего этого кошмара, занялся поисками какого-нибудь берегового судна, которому можно было бы поручить доставку письма и сундука покойного по указанному адресу. Теперь, когда все было позади, Хорнблоуэр не видел причин отказываться от выполнения своей половины заключенной сделки. Но, как это часто бывает, ему не удалось ничего сделать по обстоятельствам, от него не зависящим. Поэтому и тело повешенного не провисело и половины назначенного ему срока.

Ветер стал заметно стихать и изменил направление с западного на северное. Если западный ветер не давал возможности французам выйти из Бреста, то северный, наоборот, этому благоприятствовал. Эскадра должна была торопиться снова занять покинутые блокадные позиции. На нок-рее флагмана появился сигнал к отплытию.

— Подымать якорь… Паруса ставить… — зазвучали голоса боцманов и их помощников на всех двадцати шести кораблях эскадры.

С зарифленными парусами корабли выстроились в походный порядок и начали долгое трудное движение по Каналу к месту назначения.

— Лейтенант Хорнблоуэр, позаботьтесь пожалуйста, чтобы это убрали, — бросил Хорнблоуэру старший помощник Бакленд, проходя мимо.

Пока матросы трудились у кабестана[2], поднимая тяжелый якорь, тело повешенного спустили на палубу и наскоро зашили в парусину, привязав к ногам груз. Как только «Слава» обогнула мыс Берри, зашитый мешок без всяких церемоний и заупокойных молитв бросили за борт. Мак-Кул был подлым преступником и дезертиром и не мог рассчитывать на большее.

Вместе с другими кораблями «Слава» спешила занять свою позицию, медленно лавируя среди коварных течений и многочисленных банок побережья Бретани. Все были рады снова приступить к привычной работе, За исключением одного очень молодого и очень несчастного лейтенанта.

В крошечной каюте, которую Хорнблоуэр делил со Смитом, прибавился новый предмет обстановки, каждый раз напоминавший ему о пережитом кошмаре. Это был большой сундук красного дерева с выпуклыми буквами на крышке: Б.И. МАК-КУЛ. А в бумажнике Хорнблоуэра лежало неотправленное письмо вдове, заканчивающееся невразумительными стихотворными строками. Хорнблоуэр не имел никакой возможности отослать ей все это, пока «Слава» не вернется в какой-нибудь английский порт. Он понимал, что его вины здесь нет, но все же неспособность выполнить обещание, данное покойному, его угнетала. А присутствие здоровенного сундука в маленькой каюте действовало на нервы Хорнблоуэру и раздражало Смита.

Как ни старался Хорнблоуэр, Мак-Кул не выходил у него из головы. Блокада — скучное занятие для деятельного молодого человека. Ничто не отвлекало Хорнблоуэра от мыслей о последних часах жизни мятежника И странной сделке, которую он с ним заключил.

Приближалась весна, а с ней и долгожданное улучшение погоды. Как-то раз Хорнблоуэр открыл свой бумажник, и под руку ему попалось то злосчастное письмо. Лейтенант снова почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота от тягостных воспоминаний. Он раскрыл письмо и начал перечитывать, хотя к тому Времени уже успел выучить наизусть как само письмо, так и его стихотворное приложение. Он мельком пробежал нежные слова прощания и любви, чувствуя себя святотатцем при вторжении в интимную область отношений храброго и в чем-то даже симпатичного ему человека. Зато стихотворение он перечитал с несравненно большим вниманием.

Беда взмывает ввысь перед глазами

И крутится в зловещей тишине.

Что, интересно, навеяло возбужденному мозгу приговоренного столь странную метафору? И причем тут архангел и его два крыла, которые воспряли и упали над какой-то непонятной святыней? Что же все-таки хотел сказать Мак-Кул этим стихотворением?

Внезапно Хорнблоуэра осенила любопытная мысль. Письмо было написано без единой помарки и исправлений, что называется, на одном дыхании. А стихи — Хорнблоуэр отчетливо припомнил два смятых листка, валявшихся на полу камеры, — потребовали долгих и упорных поисков в подборе нужных слов и рифм. Не случайно Барри Мак-Кула удовлетворил только третий вариант, а два первых оказались отвергнуты. Что-то здесь не вязалось. Предположим, Мак-Кул находился в крайне расстроенном душевном состоянии, вследствие чего произвел на свет лишенное видимого смысла стихотворение. Но как тогда это согласуется с текстом письма и наличием, по крайней мере двух, первоначальных вариантов стихов. Им Мак-Кул уделил гораздо больше внимания, чем прощальному посланию жене, в этом Хорнблоуэр уже не сомневался. Но почему?

В мозгу у него вдруг мелькнула сумасшедшая идея. Он резко выпрямился. «И крутится в зловещей тишине». Почему беда должна крутиться? Если бы это были Беды, крылатые твари из греческой мифологии, — Хорнблоуэр позабыл, как их звали, — тогда еще можно было бы понять приведенную аналогию. Но здесь была просто беда и больше ничего. Крутящаяся беда… Как ни крути, а сравнение явно притянуто за уши. Хорнблоуэр начал подозревать, что в стихах скрыт какой-то тайный смысл или, что более вероятно, зашифровано какое-то послание. А при чем тогда здесь сундук. Почему Мак-Кул потребовал, чтобы вместе с письмом его вдове был отправлен и этот сундук, в котором не было ничего ценного или интересного. Хорнблоуэр вспомнил два детских портрета. Может быть, их оправы таили в себе какое-то послание? Сам сундук имел, конечно, определенную ценность, но все тем не менее казалось загадочным и непонятным.

Продолжая держать письмо в руках, Хорнблоуэр наклонился и вытянул сундук из-под койки. Блеснули золотом буквы на крышке: Б. И. МАК-КУЛ. Барри Игнациус Мак-Кул.

Пейн тогда, помнится, очень тщательно проверил все его содержимое. Хорнблоуэр открыл сундук и заглянул внутрь, но ничего любопытного или подозрительного не обнаружил. Он снова закрыл сундук и повернул ключ в замке. Опять на него смотрели эти буквы — Б. И. МАК-КУЛ… О Господи, а что если там есть секретное отделение?! Пораженный внезапной догадкой Хорнблоуэр снова открыл сундук, вытряхнул из него все вещи и тщательно исследовал стенки и дно. Но здесь его постигло разочарование — он почти сразу убедился, что толщина их слишком мала, чтобы содержать сколько-нибудь вместительный тайник. Крышка сундука была, напротив, весьма толстой и тяжелой. Но как ни старался Хорнблоуэр, ему не удалось обнаружить в ней ничего необычного. Он снова опустил крышку и начал дергать в разные стороны выпуклые буквы, но и это не привело ни к какому результату.

Он решил уже сложить вещи обратно и прекратить бесполезные попытки, но тут ему в голову пришла еще одна идея. В памяти вдруг всплыли строки: «Беда взмывает ввысь перед глазами».

«Беда взмывает ввысь»…

Хорнблоуэр лихорадочно дрожал от возбуждения, когда взялся за первую букву на крышке сундука и попытался сдвинуть ее вверх. Буква не поддавалась. Он собирался уже сдаться, но вдруг почувствовал, как она все же сдвинулась на волосок. Этот успех придал ему дополнительную энергию. Он вытер вспотевшие пальцы и потянул изо всех сил. «Б» подалась вверх примерно на полдюйма и на этом остановилась. Хорнблоуэр поспешно откинул крышку, но там все оставалось без изменений. Он вспомнил следующую строфу — «И крутится в зловещей тишине» — и попробовал покрутить букву «Б». К его удивлению она не сдвинулась с места. Хорнблоуэр задумался на минуту, мысленно повторяя строку из стихотворения: и крутится… и крутится… и крутится… Внезапно он вскочил на ноги и хлопнул себя ладонью по лбу. Как же он сразу не догадался?! Ну конечно же! «И» крутится, а вовсе не «Б»! Дрожащими пальцами Хорнблоуэр взялся за «И» и попробовал повернуть ее сначала слева направо, а потом наоборот. Вторая попытка принесла результат: «И» повернулась на полный оборот и остановилась.

Так, что дальше? Хорнблоуэр вспомнил следующую строфу — «Могила вдруг разверзлась под ногами» — и без колебаний нажал на букву «М». Она послушно ушла на полдюйма вниз. Поехали дальше. «Два крыла» — это конечно же двойная «К» в надписи на крышке. «Воспряли и упали вновь». Хорнблоуэр потянул за первую «К», а когда она подалась и вышла до упора, нажал на вторую. Что еще? «…над святыней». Нет, это слово приспособить не к чему. «Но завертелись ураганом духи зла». Завертелись… ураганом… Ясно! Он повернул букву «У». В отличие от «И» ее пришлось вращать слева направо. Последняя строфа уже не вызывала никаких сомнений. «Лев поднял голову». Хорнблоуэр потянул за последнюю букву, она с легкостью подалась, в ту же секунду что-то звонко щелкнуло внутри крышки, но больше ничего не произошло. Лейтенант осторожно приподнял ее. Но поднялась только верхняя ее часть, открыв хитроумно спрятанный в толще дерева тайник, набитый тщательно перевязанными пачками различных бумаг.

Первая же пачка изрядно потрясла воображение Хорнблоуэра, так как состояла из пятифунтовых банкнот. Вторая и третья оказались аналогичными первой. Здесь было достаточно денег, чтобы успешно финансировать новое восстание. Следующий сверток содержал в себе длинный список имен с короткой характеристикой и адресом каждого из их обладателей. Хорнблоуэру достаточно было прочитать всего несколько имен, чтобы убедиться — в этом списке предполагаемые вожаки будущего мятежа, а также сочувствующие и поддерживающие движение материально. Последняя пачка состояла из десятка различных прокламаций, которые надо было только отпечатать и распространить. Верхняя начиналась обращением: «Ирландцы!»

Хорнблоуэр уселся на свою койку и попытался обдумать сложившуюся ситуацию. Деньги в тайнике могли бы сделать его богатым человеком. Списки заговорщиков и другая информация, содержащаяся в бумагах Мак-Кула, попади она в руки правительства, привела бы к беспрецедентному валу репрессий по всей Ирландии. Хорнблоуэру вдруг привиделись виселицы на каждой городской площади, и ему стало нехорошо. Он снова встал, решительно сложил обратно в сундук все содержимое и захлопнул крышку.

Так и не определив своего дальнейшего поведения, он решил заняться более подробным изучением механизма, открывающего тайник. Оказалось, что все действия следует выполнять в строго определенной последовательности. Если эта последовательность нарушалась, механизм не срабатывал. «И», например, упорно не желало вращаться, если «Б» не было вытянуто на полдюйма вверх. «Б» же поднималось лишь после приложения значительного усилия. Случайный человек, не знакомый с секретом, никогда не смог бы вытащить первую букву просто так, от нечего делать. Восемь букв несли в себе столько комбинаций, что без ключа нечего было и пытаться открыть потайное отделение. Зазор же в крышке был настолько незаметен и хорошо замаскирован, что его трудно было бы отыскать даже с лупой.

Хорнблоуэр вдруг подумал о том, что если он сообщит о своем открытии начальству, бедняге Пейну придется несладко. Ведь это он обыскивал сундук и доложил, что все в порядке. Над ним же вся эскадра смеяться будет. От такого позора и отставка не спасет.

Хорнблоуэр задвинул сундук обратно под койку и занялся обдумыванием возможных последствий своего открытия. Мак-Кул сказал правду, когда подписался под письмом «любящий и верный супруг». Теперь Хорнблоуэр прекрасно понимал двойной смысл этих слов. Не только жене клялся он в любви и верности, но и своему делу. До самой последней минуты жизни он думал об успехе того движения, одним из лидеров которого был. А ведь ему почти удалось обвести Хорнблоуэра вокруг пальца. Не переменись тогда ветер в Торбее с западного на северный, этот сундук мог бы быть в Дублине, а по всей Ирландии сейчас лилась бы кровь, и пылало пламя нового мятежа.

Мысли Хорнблоуэра перескочили на другой аспект вопроса — личный. За раскрытие столь широкого заговора он наверняка удостоится официальной благодарности, его имя появится в прессе и приобретет широкую известность, что, несомненно, должно будет способствовать карьере бедного безвестного лейтенанта, не имеющего ни громкого имени, ни хороших связей, чтобы рассчитывать на капитанский чин.

А тем временем в Ирландии для палачей прибавится работы. Хорнблоуэр вспомнил, как умер Мак-Кул, и почувствовал приступ тошноты. Сейчас в Ирландии было тихо. Громкие победы английского флота при Сан-Висенти, в устье Нила и при Кемпердауне неизмеримо подняли авторитет государства и положили конец агитации диссидентов и сторонников раскола. Теперь Англия могла позволить себе проявить милосердие к падшим. Почему же тогда и он, Хорнблоуэр, не может позволить себе того же? Вот только как быть с деньгами?!

Позже, когда Хорнблоуэр вспоминал об этом эпизоде, он всегда старался убедить себя, что поступил так, не желая связываться с бумажными деньгами, которые ничего не стоит проследить по их номерам, а также опасаясь, что все эти огромные средства — всего-навсего искусная подделка, санкционированная французским правительством.

На самом деле Хорнблоуэр ошибался. Его мотивы были куда проще, хотя сам он в этом ни за что не признался бы. Он просто-напросто страстно желал забыть о Мак-Куле и обо всем, что было связано с ним и его повешением. Он хотел навсегда развязаться с этим периодом в своей жизни и никогда больше к нему не возвращаться.

В долгие и томительные часы ночных вахт Хорнблоуэр отмерил не одну милю по палубе своими длинными журавлиными ногами, постоянно размышляя над решением возникшей проблемы. Прошло немало времени, прежде чем он достиг, наконец, как ему показалось, разумного компромисса, который удовлетворил бы все заинтересованные стороны. Он тщательно продумал все необходимые шаги, и когда пришло время действовать, больше не колебался.

В один из тихих вечеров, когда ему выпало нести первую ночную вахту, он претворил намеченный план в жизнь. Ночь сгустилась над Бискайским заливом. Форштевень[3] «Славы» бесшумно рассекал черно-маслянистые волны. Смит сражался в карты с хирургом и казначеем в кают-компании, а капитан и остальные старшие офицеры легли спать. Хорнблоуэр подозвал двоих самых тупых матросов из своей вахты и отдал приказ. Спустя несколько минут они вновь появились на палубе, таща тяжелый сундук, предусмотрительно завернутый накануне в парусину самим Хорнблоуэром. Тяжесть сундука не была случайной — помимо вещей покойного Мак-Кула в нем находились два двадцатичетырехфунтовых ядра. Матросы поставили сундук у шпигатов левого борта и удалились. Незадолго до окончания своей вахты Хорнблоуэр улучил момент и одним движением перекинул сундук за борт. Негромкий всплеск не был никем замечен.

Но оставалось еще письмо. Оно по-прежнему лежало в бумажнике и заставляло Хорнблоуэра мучиться угрызениями совести каждый раз, когда он его видел. Ему представлялось неоправданной жестокостью лишать бедную женщину последнего «прости» горячо любимого мужа. Но и эта проблема разрешилась довольно скоро. Причем разрешилась она сама собой, хотя и несколько неожиданным для Хорнблоуэра образом.

«Слава» стояла на рейде, готовясь к отплытию в Вест-Индию. Как-то за обедом соседом Хорнблоуэра оказался прибывший на корабль по делам Пейн. Ловко переводя разговор в нужное русло, Хорнблоуэр, как бы невзначай, поинтересовался, что сталось с вдовой Мак-Кула.

— Вдова? Какая вдова? — удивился Пейн. — Насколько мне известно, он женат не был. В Париже, правда, у него была какая-то танцовщица по прозвищу «Цыганочка»… Что же касается вдовы, таковой у него не имелось.

— Понятно, — сказал Хорнблоуэр.

Теперь все окончательно встало на свои места. Письмо было просто ловким отвлекающим маневром, как и зашифрованное стихотворение. Хорнблоуэр не сомневался, что прибытие по указанному адресу сундука и письма, адресованного «вдове Мак-Кул», вызовет самое пристальное внимание со стороны проживающих по этому адресу людей. Ему стало даже немного обидно, что он так переживал по поводу несуществующей вдовы. Но как бы то ни было, теперь письмо могло на законном основании разделить участь сундука и отправиться за борт. А Пейну он оказал серьезную услугу — спас от позора и насмешек, хотя тот, конечно же, никогда об этом не узнает.

ХОРНБЛАУЭР И ВДОВА МАККУЛ

Рассказ

(перевод: Константин Киричук)

(Опубликовано в США как: «Искушение Хорнблауэра»)

Флот Ла-Манша наконец-то пришел в укрытие. Дерево корпусов, паруса и такелаж больше не могли противостоять ревущим западным штормам — и девятнадцать линейных кораблей и семь фрегатов, под командой адмирала Бридпорта, державшего свой флаг на флагманской «Виктории», на время оставили свой пост на подступах к Бресту, на котором они бессменно находились уже шесть лет. Теперь же английские корабли обогнули Берри-Хэд и бросили якоря в относительно спокойных водах бухты Тор.

Можно было простить удивление человека, не привыкшего к морю — «сухопутной крысе» в жизни не понять, какое убежище можно найти здесь, но для измученных непогодой и насквозь продутых ветрами британских экипажей, которые провели целую вечность, бороздя серые волны Бискайского залива и едва вырвались из когтей скалистого побережья Бретани, эта покрытая белой штормовой пеной якорная стоянка казалась настоящим раем. Можно было даже выслать шлюпки в Бриксгэм и Торкуэй за письмами и свежей водой — на большинстве кораблей офицеры и матросы уже в течение трех месяцев не видели ни того, ни другого. Даже в этот зимний день было чертовски приятно глотнуть чистой, свежей воды, столь отличающейся от зловонной зеленоватой жидкости, скудную порцию которой еще вчера распределяли под бдительным присмотром часового.

Младший лейтенант линейного корабля «Слава» прохаживался по верхней палубе, кутаясь в свой тяжелый бушлат, а корабль тяжело переваливался на волнах, удерживаемый якорем. Пронизывающий ветер выжимал из глаз лейтенанта слезы, но, не смотря на это, он время от времени останавливался и пристально поглядывал в подзорную трубу на мачты флагманского корабля: в качестве сигнального офицера он отвечал за быструю, точную расшифровку и передачу сигналов, а как раз сейчас для них наступало самое время. Адмиральские приказы о пополнении припасов и свозе на берег больных, приглашения на обед, которыми обменивались капитаны и, наконец, просто обмен новостями после долгого пребывания в море.

Хорнблауэр заметил маленькую шлюпку, отчалившую от французского призового судна, которое флот захватил вчера по дороге в бухту Тор. Харт, шкиперский помощник, был направлен на него в качестве призмастера и наверняка счастлив был закончить свое опасное путешествие. Теперь, когда приз был благополучно доставлен к английским берегам и встал на якорь под защитой флота, Харт возвращался на «Славу» с докладом. Само по себе это событие вряд ли могло заинтересовать сигнального офицера линейного корабля, но Харт выглядел несколько необычно возбужденным и, коротко доложившись вахтенному офицеру, поспешил со своими новостями вниз. Прошло всего несколько минут и Хорнблауэр уже получал новые приказы, призывающие его к немедленному действию.

Сопровождаемый Хартом на палубу поднялся сам командир «Славы» — капитан Сойер.

— Мистер Хорнблауэр!

— Сэр!

— Будьте добры поднять этот сигнал.

Это было личное сообщение адмиралу от капитана. Первая часть сигнала не составляла трудностей: только два флага понадобились, чтобы передать «Слава» — флагману». Затем шли еще несколько технических терминов, которые также можно было набрать довольно быстро — «приз», «французский» и «бриг», — но далее шли названия и имена собственные, которые пришлось передавать по буквам. «Приз — французский бриг «Эсперанс». На борту Барри Маккул».

— Мистер Джеймс! — закричал Хорнблауэр. Сигнальный мичман стоял рядом, почти касаясь его локтем, но лейтенанты всегда орут на мичманов — особенно свежеиспеченные лейтенанты.

Хорнблауэр перечислил номера флагов и набранный сигнал стремительно взлетел на нок рея; фалы дико задрожали, когда штормовой ветер подхватил флаги. Капитан Сойер ожидал ответа, стоя на палубе; очевидно, дело было исключительно важное. Хорнблауэр еще раз прочитал сигнал — до этого он воспринимал его просто как нечто абстрактное, но предназначенное к немедленной передаче. Только три месяца тому назад Хорнблауэр сам был военнопленным — два года он томился в испанском плену, — и не был знаком с предысторией вопроса, имя Барри Маккула ничего не говорило ему. Зато, очевидно, это имя многое значило для адмирала, так как прошло совсем немного времени, как на рее «Виктории» взвился ответный сигнал:

«Флагман — «Славе». Маккул жив?»

— Ответить утвердительно, — приказал капитан Сойер.

Едва был поднят подтверждающий вымпел, как на рее «Виктории» появился новый сигнал:

«Немедленно доставить его на борт. Будет созван трибунал».

Трибунал! Кто же, черт возьми, этот Барри Маккул? Дезертир? Но поимка обычного дезертира — не повод, чтобы беспокоить командующего флотом. Перебежчик? Странно, что перебежчика собираются судить флотским трибуналом — но, тем не менее, это так. По приказу капитана, Харт поспешно отправился обратно на приз, чтобы привезти загадочного пленника, а тем временем на рее «Виктории» поднимался сигнал за сигналом, объявляя всем, что на борту «Славы» состоится заседание трибунала. Хонблауэр был достаточно занят, читая их, так что отвлекся ненадолго только один раз — когда Харт привез своего пленника и того, вместе с рундуком, подняли на палубу по левому борту. Это был еще достаточно молодой человек, высокий и стройный; его руки были связаны впереди — собственно, именно по этой причине его и поднимали на борт. Без шляпы — его длинные рыжие волосы развевались по ветру, — пленник был одет в голубую военную форму с красными отворотами — по-видимому, французский пехотный мундир. Имя, мундир и рыжие волосы и натолкнули Хорнблауэра на первоначальные выводы. Маккул, должно быть, ирландец. Пока Хорнблауэр находился в плену в Эль-Ферроле, он слышал о кровавом мятеже в Ирландии. Многие ирландцы, бежавшие от расправы, поступали на службу в армию Французской Республики. Пленник мог быть одним из них, однако и это не объясняло, почему адмирал решил заняться им лично, а не передал гражданским властям.

Хорнблауэр вынужден был подождать объяснений случившемуся еще час, пока, в две склянки следующей вахты в кают-компании не накрыли обед.

— Завтра утром нас всех ожидает участие в небольшой премилой церемонии, — заметил Клайв, корабельный врач. При этом он провел рукой по горлу — жест, показавшийся Хорнблауэру отвратительным.

— Думаю, это принесет свой целительный эффект, — ответил Робертс, второй лейтенант. Край стола, за которым он сидел, на время стал почетным, так как Бакленд, первый лейтенант, отсутствовал, занятый приготовлениями к проведению трибунала.

— Но почему они собираются повесить его? — спросил Хорнблауэр.

Робертс скосил на него глаза.

— Дезертир, — ответил он и продолжал: — Конечно, вы же у нас недавно. Я лично завербовал его на этот самый корабль — еще в 1798-м. Харт сразу его узнал.

— Но я думал, что он мятежник?

— И мятежник — тоже, — подтвердил Робертс: — Самым быстрым способом смотаться из Ирландии в 98-м — фактически, единственным способом — было завербоваться на военную службу.

— Понимаю, — проговорил Хорнблауэр.

— В ту осень мы заполучили с сотню моряков, — добавил Смит, третий лейтенант.

И никто при этом не задавал никаких вопросов, — подумал Хорнблауэр. Впрочем, это было естественно, — его стране, которая сражалась за свое существование, моряки были нужны как воздух, и флот был готов делать их из любого материала, который удавалось заполучить.

— Маккул дезертировал однажды темной ночью, когда мы заштилели у побережья Пенмарка, — объяснил Робертс. Спустился через нижний пушечный порт и прихватил с собой решетчатую крышку от люка, чтобы не утонуть. Мы уже думали, что Маккул пропал, когда из Франции пришли известия, что он в Париже и вновь принялся за старое. Он сам разболтал о своих подвигах, — так мы узнали его настоящее имя, ведь он завербовался он под фамилией О’Шонесси.

— На Тони Вольфе тоже был французский мундир, — припомнил Смит: — и его повесили бы, если бы он сам не перерезал себе глотку.

— Если речь идет о дезертире, то французский мундир только отягчает вину, — пояснил Робертс.

Теперь Хорнблауэру было о чем подумать. Во-первых, это была тошнотворная мысль о казни, которая свершится утром. Затем был чертов ирландский вопрос, который, по мере того, как Хорнблаур размышлял, становился для него все более и более запутанным. Если рассматривать только голые факты, то никакого вопроса и быть не могло. В сложившейся обстановке Ирландия могла выбирать только между господством Англии или господством Франции — другой альтернативы в мире, охваченном войной, у нее просто не существовало. Казалось невероятным, чтобы кто-либо — за исключением крупных землевладельцев и ограниченных в правах католиков, — кто захотел бы по доброй воле променять английское покровительство на господство жадной, жестокой и продажной Французской Республики.

Рисковать своей жизнью ради этого обмена — вот что представлялось Хорнблауэру наименее логичным, но логика, — с горечью подумал он, — не имеет ничего общего с патриотизмом, а голые факты — наименее значимые, если речь идет о судьбе целого народа. Кстати, английские методы решения ирландского вопроса также не выдерживают никакой критики. Вне сомнения, для ирландцев Тони Вольф, Фитцджеральд и теперь Барри Маккул представляются настоящими героями-мучениками, а ведь ничто так не вдохновляет мятежников, как пара-тройка мучеников, павших в борьбе за святое дело. Казнь Маккула только подольет масла в огонь, который англичане тщетно пытаются погасить. Два народа, движимые сильнейшими чувствами — самосохранения и патриотизма — сошлись в смертельной схватке, конца которой не предвидится еще много лет.

В кают-компанию вошел Бакленд, первый лейтенант «Славы». У него был крайне озабоченный вид — как это свойственно всем первым лейтенантам, на плечах которых лежит груз ответственности за все, что происходит на линейном корабле. Он окинул взглядом собравшуюся компанию и все присутствующие, почувствовав, что кое-кому вскоре предстоит выполнять крайне неприятное поручение, потупились, избегая встречаться с этим взглядом. Однако неизбежное свершилось — с губ Бакленда сорвалось имя самого младшего из офицеров:

— Мистер Хорнблауэр!

— Сэр! — ответил Хорнблауэр, прилагая все силы, чтобы безнадежность не слишком явственно звучала в его голосе.

— Я собираюсь назначить вас ответственным за пленного.

— Сэр? — снова произнес Хорнблауэр, теперь уже с вопросительной интонацией.

— Харт будет давать показания перед трибуналом, — пояснил Бакленд  — удивительно, что он вообще снизошел до пояснений, — а наш начальник корабельной полиции, как вы знаете — полный дурак. Я же хочу, чтобы Маккул предстал перед судом живым и здоровым и я намерен, чтобы таким же он оставался и… некоторое время после заседания трибунала. Я повторяю собственные слова нашего капитана, мистер Хорнблауэр.

— Есть, сэр! — ответил Хорнблауэр, ведь ничего другого он и не мог ответить.

— Смотрите, чтобы Маккул не выкинул шуточки на манер Тони Вольфа, — посоветовал Смит.

Тони Вольф перерезал себе горло в ночь перед казнью и умер неделю спустя.

— Если вам что-нибудь понадобится, мистер Хорнблауэр, обращайтесь прямо ко мне, — добавил Бакленд.

— Есть, сэр!

— Фалрепные, к трапу! — неожиданно донеслось с верхней палубы и Бакленд заторопился наверх; приезд старшего офицера означал, что члены трибунала начали собираться на «Славу».

Хорнблауэр задумался, ссутулившись так, что его подбородок почти уткнулся в грудь. Мир жесток и безжалостен, а сам он — офицер на самой жестокой и безжалостной службе, которая не признает ответов «Я не могу» или «Я не решаюсь».

— Да, не повезло тебе, Хорни, — заметил Смит неожиданно мягко и сочувственный шумок пронесся над столом.

— Исполняйте ваши приказы, молодой человек, — бесстрастно проговорил Робертс.

Хорнблауэр поднялся со своего места. Он не надеялся, что голос не выдаст его расстроенных чувств и поэтому молча поклонился, прощаясь с сидящими в кают-компании.

— Он здесь, живой и здоровый, мистер ‘Орнблауэр, — такими словами встретил его начальник корабельной полиции в полумраке твиндека.

Морской пехотинец, стоящий на часах у двери, отошел в сторону, оружейник поднес свечу поближе к замочной скважине и вставил ключ.

— Я поместил его в пустую кладовую, сэр, — продолжал он, — с ним там два моих капрала, сэр.

Из-за приоткрытой двери упал луч света от другой свечи, установленной в фонаре. Воздух внутри кладовой был отчаянно спертым. Маккул сидел на своем сундучке, а два капрала морской пехоты — прямо на палубе, опираясь спинами о переборки. Они поднялись при виде офицера, но и при этом для двоих вошедших почти не было места. Хорнблауэр окинул помещение внимательным взглядом. Похоже, у пленника не оставалось ни одного шанса совершить побег или самоубийство.

— Я буду отвечать за вас, — произнес Хорнблауэр.

— Это весьма лестно для меня, мистер — мистер… — произнес Маккул, вставая со своего сундучка.

— Хорнблауэр.

— Рад познакомиться с вами, мистер Хорнблауэр.

Маккул говорил по-английски чисто, с чуть заметным ирландским акцентом, который все же выдавал его происхождение. Он отбросил назад рыжие локоны, заплетенные в аккуратную косичку и даже в тусклом свете свечей его глаза загадочно сверкнули.

— Вам что-либо нужно? — спросил Хорнблауэр.

— Я бы с удовольствием поел и выпил, — ответил Маккул, — учитывая, что с тех пор, как была захвачена «Эсперанс», у меня во рту не было ни крошки.

Это было еще вчера. Этот человек не ел и не пил больше двадцати четырех часов.

— Я распоряжусь насчет еды и питья, — сказал Хорнблауэр, — что-нибудь еще?

— Тюфяк, койку, — что-нибудь, на чем я бы мог сидеть, — попросил Маккул, махнув рукой в сторону своего сундучка: — Я ношу славное имя, но не хотел бы, чтобы оно отпечаталось у меня пониже спины.

Сундук был сделан из красного дерева, а на массивной крышке было вырезано имя владельца — Б.И. Маккул — крупные, выпуклые буквы выступали над поверхностью.

— Я пришлю вам и тюфяк, — заверил Хорнблауэр.

В дверях показался незнакомый лейтенант.

— Я — Пэйн, из штаба флота, — представился он Хорнблауэру, — мне приказано обыскать этого человека.

— Конечно, — согласился Хорнблауэр.

— Я также даю вам свое разрешение, — милостиво проговорил Маккул.

Начальник корабельной полиции вместе со своими капралами вынужден был выйти из переполненной комнатки, чтобы Пэйн мог выполнить свою миссию. Хорнблауэр же остался и, вжавшись в угол, наблюдал. Пэйн действовал быстро и добросовестно. Он велел Маккулу раздеться донага и внимательно осмотрел и ощупал каждый из предметов его одежды — швы, ткань и пуговицы. Каждую вещь он сминал в руках, прислушиваясь — не раздастся ли шорох зашитой в подкладку бумаги. Затем он присел на корточки перед сундучком. Ключ еще торчал в замке. Повернув его, Пэйн откинул крышку. Мундир, рубашки, нижнее белье, перчатки; каждая из вещей была вытащена, проверена и отложена в сторону. Здесь же лежали два детских портрета, осмотру которых Пэйн уделил особое внимание — и ничего не нашел.

— То, что вы, по всей вероятности, ищете, — очень вежливо произнес Маккул — было выброшено за борт, прежде чем призовая команда поднялась на борт «Эсперанс». Вы не найдете ничего, чтобы могло повредить моим землякам, так что можете не утруждать себя лишними хлопотами.

— Можете одеться, — коротко ответил Пэйн и, кивнув Хорнблауэру, поспешно вышел.

— Да, это человек просто невероятной вежливости, — заметил Маккул, застегивая бриджи.

— Я позабочусь о выполнении ваших просьб, — сказал Хорнблауэр.

Он задержался только для того, чтобы еще раз самым суровым образом проинструктировать начальника корабельной полиции и его капралов, призывая их к бдительности, и поспешил наверх, чтобы передать приказания относительно пищи и воды для Маккула. Затем он вернулся. Маккул жадно выпил кварту воды и попытался откусить кусок корабельного сухаря с солониной.

— Ни вилки, ни ножа? — полувопросительно проронил он.

— Нет, — ответил Хорнблауэр абсолютно бесстрастным тоном.

— Я понимаю.

Было странно смотреть как человек, которого завтра должны повесить, неуклюже пытается откусить кусок твердого мяса.

Переборка, к которой прислонился Хорнблауэр, слегка завибрировала, и до них донесся приглушенный гул пушечного выстрела. Это означало, что заседание трибунала начинается.

— Мы должны идти? — спросил Маккул.

— Да.

— Значит я могу оставить эту изысканную пищу, не рискуя быть обвиненным в отсутствии хороших манер.

Вверх и вверх по трапам — на верхнюю палубу. Два моряка впереди, за ними Маккул, Хорнблауэр следом и два капрала корабельной полиции прикрывают тыл.

— Я частенько раньше шествовал по этим палубам, — заметил Маккул, оглядываясь по сторонам — но с куда меньшей торжественностью.

Хорнблаур промолчал — он внимательно следил, чтобы пленник не вырвался и не бросился в море.

Трибунал. Золото эполет, обычная судебная процедура, — и все это на борту «Славы», раскачивающейся на якорях под порывами шторма, под свист ветра в такелаже и стон древесины. Установление личности подсудимого. Вопросы суда.

— Ничего из сказанного мною не может быть услышано среди этих символов тирании, — ответил Маккул на обращение председателя трибунала.

Понадобилось всего лишь пятнадцать минут, чтобы приговорить человека к смерти: «Решение трибунала таково, что вы, Барри Маккул, будете повешены за шею…»

Кладовая, в которую Хорнблауэр привел пленника после окончания церемонии, теперь стала камерой приговоренного к повешению. Запыхавшийся мичман вбежал в нее, почти наступая ему на пятки:

— Капитан свидетельствует вам свое почтение, сэр и желал бы поговорить с вами.

— Очень хорошо, — ответил Хорнблауэр.

— С ним адмирал, сэр, — добавил мичман в приливе доверительности.

Контр-адмирал, достопочтенный сэр Уильям Корнуоллис действительно сидел в капитанской каюте. Вместе с Пэйном и Сойером. Как только Хорнблауэр предстал перед ним, адмирал сразу же перешел к делу:

— Вы тот самый офицер, которому поручено руководить казнью? — спросил он.

— Да, сэр.

— Тогда запомните хорошенько, молодой человек…

Корнуоллис был популярен среди матросов и офицеров, строгий, но справедливый, он обладал непоколебимым мужеством и высоким профессионализмом. Под своим прозвищем «голубой Билли» он был героем многочисленных анекдотов и даже баллад. Но, переходя к тому, что он сейчас собирался сказать, Корнуоллис, похоже, ощущал некоторую неуверенность, не свойственную его характеру. Хорнблауэр ожидал, пока адмирал продолжит.

— Запомните хорошенько, — повторил Корнуоллис, — он не должен проронить ни слова перед тем, как его повесят.

— Ни слова, сэр? — переспросил Хорнблауэр.

— По крайней мере, четверть экипажа этого корабля — ирландцы, — продолжал Корнуоллис.

— Речь Маккула для них будет все равно, что искра, брошенная в пороховой погреб.

— Понимаю, сэр, — сказал Хорнблауэр.

Однако же и казни имели свои мрачные традиции. С незапамятных времен приговоренный имел право на последнее слово…

— Повесьте его, — произнес Корнуоллис, — это покажет всем остальным, что их ожидает в случае дезертирства. Но только дайте ему раскрыть рот, — а язык у этого парня подвешен неплохо, — и еще добрые полгода брожение среди матросов нам гарантировано.

— Да, сэр.

— Как вы этого добьетесь — ваше дело, молодой человек. Можете накачать его ромом, — но чтобы он не смог сказать ни слова — ни слова, слышите? — под вашу личную ответственность.

— Есть сэр!

Пэйн вышел из капитанской каюты вслед за Хорнблауэром:

— Вы можете заткнуть ему рот паклей, — предложил он, — со связанными руками он не сможет от нее избавиться.

— Да, конечно, — ответил Хорнблауэр, похолодев от одной мысли об этом.

— Я нашел для него священника, — продолжал Пэйн, — но он — тоже ирландец. Мы не можем рассчитывать, что он посоветует Маккулу держать язык за зубами.

— Да, — кивнул Хорнблауэр.

— Маккул дьявольски хитер. Несомненно, он выбросил все компрометирующие его бумаги до того, как его взяли в плен.

— А что он намеревался сделать? — спросил Хорнблауэр.

— Высадиться в Ирландии и поднять новый мятеж. К счастью, мы его перехватили. К счастью в том смысле, что мы можем судить его за дезертирство и быстро покончить с этим делом.

— Да, конечно, — сказал Хорнблауэр.

— Не думаю, чтобы вам удалось напоить его до пьяна, — продолжал Пэйн, — несмотря на то, что это вам посоветовал сам «Голубой Билли». Трезвые или пьяные — эти ирландцы всегда готовы поболтать. Я дал вам совет получше.

— Да-да, — повторил Хорнблауэр со скрытым содроганием.

Он вернулся в камеру приговоренного, словно сам был осужден на смерть. Маккул сидел на соломенном тюфяке, присланном ему по приказу Хорнблауэра и два капрала корабельной полиции по-прежнему стерегли его.

— Вот идет сама Судьба, — проговорил Маккул с улыбкой, которая выглядела почти естественной.

Хорнблауэр искал и не находил более или менее тактичного способа выполнить возложенную на него миссию, а потому прямо перешел к делу:

— Завтра… — начал он.

— Да, завтра?..

— Завтра вы не должны говорить никаких речей, — пояснил Хорнблауэр.

— Ни слова? И мне нельзя будет попрощаться с земляками?

— Нет.

— Вы отбираете у приговоренного его последнюю привилегию.

— У меня приказ.

— И вы предлагаете его выполнить?

— Да.

— Могу я поинтересоваться — как?

— Например, могу забить вам рот кляпом, — отрезал Хорнблауэр.

Маккул взглянул в его бледное, напряженное лицо:

— На мой взгляд, вы непохожи на настоящего палача, — проговорил он. В следующую секунду Маккула как будто озарила новая мысль:

— Предположим, я избавлю вас от хлопот?

— Каким образом?

— Я мог бы дать слово не произносить ни слова.

Хорнблауэр попытался представить, насколько он может доверять фанатику на пороге смерти.

— О, да, конечно, вы не можете доверять моим голым обещаниям, — заметил Маккул с горечью:

— Если хотите, мы можем заключить сделку. Вы сможете не выполнять свои обязательства, если я не выполню свои.

— Сделку?

— Да. Позвольте мне написать моей вдове. Обещайте мне, что перешлете ей мое письмо и мой сундучок, — видите ли, он имеет некоторую, чисто сентиментальную ценность, — а я, со своей стороны, обязуюсь не проронить ни слова с тех пор, как покину эту камеру до тех самых пор, когда… когда — даже Маккул дрогнул на этом месте:

— Надеюсь, вам достаточно ясно?

— Ну-у, — протянул Хорнблауэр.

— Вы сможете прочитать письмо, — добавил Маккул, — вы уже видели, как другой джентльмен обыскивал мой сундучок. Даже если вы отошлете эти вещи в Дублин, вас вряд ли можно будет обвинить в измене.

— Я должен прочитать письмо, прежде чем приму решение, — твердо сказал Хорнблауэр.

Это действительно казалось выходом из ужасной ситуации. Найти каботажное судно, направляющееся в Дублин, не представит особого труда; всего за пару шиллингов он смог бы переслать письмо и сундучок.

— Я пришлю вам перо, чернила и бумагу, — решился Хорнблауэр.

Потребовалось время и для других, более ужасных приготовлений: протянуть линь через блок на левом ноке фока-реи и проверить, чтобы конец легко скользил в блоке; потравить линь и обозначить мелом на палубе кружок в том месте, где предстояло встать приговоренному; убедиться, чтобы петля легко затягивалась и, наконец, договориться с Баклендом насчет десяти матросов, которым предстояло потянуть за конец, когда придет срок. Хорнблауэр прошел через все это, словно в кошмарном сне.

Он снова спустился в камеру к приговоренному. Маккул не спал; он был бледен, но все-таки заставил себя улыбнуться:

— Видите, как мне было трудно соблазнить музу, — заметил он.

У его ног лежало несколько листков бумаги и, взглянув на них, Хорнблауэр заметил, что они были исчерканы, как если бы кто-то пытался написать стихи. Листки были покрыты многочисленными правками и вставками.

— Но вот и окончательный результат, — сказал Маккул, протягивая Хорнблауэру еще один листок.

«Моя дорогая жена, — начиналось письмо, — мне трудно найти слова, чтобы навсегда проститься с теми, кто для меня дороже всего на свете…»

Хорнблауэру было нелегко заставить себя прочитать письмо до конца. Смысл слов достигал его мозга, словно сквозь густой туман. Но все же — все же это были обычные слова, которые мужчина мог написать своей любимой, которую он больше никогда не увидит. По крайней мере, это было абсолютно ясно. Он заставил себя прочесть строки, которые дышали страстью. Письмо заканчивалось так: «Я написал довольно неуклюжий стишок, который, я надеюсь, будет еще долгие годы напоминать обо мне — тебе, любимая моя. А теперь — до свидания. До тех пор, как мы встретимся с тобой на небесах. Твой верный тебе до смерти муж — Барри Игнатиус Маккул».

Затем следовало стихотворение.

О Небеса! У края бытия

Конец всегда печален и нелеп.

Как Бабочка пред Искрой жизнь моя

Покинет тела бездыханный склеп

Вот Силы Тьмы, что за моей душой

Охотятся… Ударьте им — и вот

Как море вверх — взлетает разум мой

Как море вниз — души моей полет

О, поверните полный жизни круг

О, совершите новый оборот!

И в жилах стынет кровь — ужасный звук

Из Ада с громом Люцифер встает.

Молитесь за меня — мой пробил час

Я в лучшем мире ожидаю вас.

Хонблауэр прочитал торжественые строчки и был поражен мрачными образами, которыми они были населены. Он не был уверен, что сам смог бы написать хоть пару связных слов, если бы знал, что всего через несколько часов ему предстоит умереть.

— Адрес на обороте, — произнес Маккул и Хорнблауэр перевернул лист. Письмо было адресовано «вдове Маккул», проживающей в Дублине.

— Теперь вы принимаете мое предложение? — спросил Маккул.

— Да, — ответил Хорнблауэр.

Ужасная церемония свершилась в сером свете мрачного утра.

«Команде  — смотреть экзекуцию!»

Просвистели боцманские дудки и матросы выстроились вдоль бортов. Морские пехотинцы стояли шеренгами поперек верхней палубы. Первое, что увидел Хорнблауэр, поднявшийся на палубу вместе с приговоренным — это масса белых человеческих лиц, сливавшихся в одно огромное бледное пятно. Когда появился Маккул, по рядам прокатился ропот. Вокруг лежали в дрейфе шлюпки с эскадры, набитые вооруженными людьми, которые были присланы не только смотреть казнь, но и, если бы команда «Славы» взбунтовалась, взять корабль на абордаж. Меловой круг на палубе, и Маккул, стоящий в нем. Сигнальная пушка; звук поспешных шагов, когда десять моряков выбирали конец. И Маккул умер, как и обещал — не сказав ни слова…

Его тело болталось на ноке рея, а поскольку корабль поднимался и опадал на крупной зыби, шедшей со стороны Берри-Хэд, оно раскачивалось и подпрыгивало, обреченное оставаться в таком положении дотемна. Хорнблауэр, бледный и досмерти измученный всем произошедшим, начал поиски каботажного судна, которое могло бы зайти в Дублин по дороге из Бриксгэма, чтобы выполнить свою часть сделки. Однако ему не было суждено сделать это в тот же день, как не суждено было и телу провисеть между небом и морем весь положенный ему срок: ветер вдруг зашел к северу и стал понемногу крепчать. Если западный шторм держал французский флот запертым в гаванях Бреста, то северный мог дать ему возможность выйти в море, а значит, Флоту Ла-Манша пора было возвращаться на свой пост. Мачты флагманского корабля расцветились сигнальными флагами.

«Команде — на кабестан!» — взревели во всю мощь своих глоток боцманские помощники на двадцати четырех кораблях разом: «Все наверх, паруса ставить!» Взяв двойные рифы на марселях, флот построился в походный ордер и начал свой долгий путь к выходу из Ла-Манша.

— Мистер Хорнблауэр, проследите, чтобы это было убрано.

Пока выбирали якорь, тело было спущено с нока реи и зашито в кусок парусины, с грузом в ногах. На траверзе Бэрри-Хэд оно было выброшено за борт без церемонии или молитвы. Маккул умер смертью преступника и должен был быть похоронен как преступник. Между тем большие корабли в тесном строю прокладывали себе путь обратно на свои трудные посты — среди скал и изменчивых течений побережья Бретани, а несчастный лейтенант на палубе «Славы» мучился, терзаемый тяжелыми воспоминаниями.

В крошечной каюте, которую он делил со Смитом, одна вещь постоянно напоминала Хорнблауэру о событиях того мрачного утра. Этой вещью был морской сундучок красного дерева с выпуклыми буквами «Б.И. Маккул» на крышке. А в бумажнике Хорнблауэра хранилось последнее письмо казненного и его бессвязное, лихорадочное стихотворение. Хорнблауэр не мог отослать их вдове Маккула, прежде, чем «Слава» зайдет в какой-либо английский порт и его раздражала эта невозможность выполнить свою часть сделки. Стоящий под койкой сундук действовал на нервы Хорнблауэру, а Смит негодовал из-за того, что и без того маленькая каюта стала еще теснее.

Хорнблауэр никак не мог забыть Маккула, а его обязанности младшего лейтенанта линейного корабля, несущего однообразную блокадную службу, не давали ему впечатлений, достаточно ярких для того, чтобы он смог избавиться от своих навязчивых мыслей. Наступала весна и погода становилась все лучше. Однажды, открыв свой кожаный бумажник и, по привычке, рассматривая предсмертное письмо Маккула, Хорнблауэр внезапно ощутил прилив незнакомых ему ранее чувств. В полумраке каюты можно было лишь с трудом разобрать слова прощания. Хонблауэр уже знал письмо и стихи почти наизусть и все же он еще и еще раз всматривался в знакомые строчки, чувствуя почти кощунственное желание постичь, что хотел передать своими последними словами этот мужественный и, в то же время, испуганный человек, писавший их, когда дух его уже бился в агонии. «Как Бабочка пред Искрой…». Что могло вызвать к жизни столь странные образы? «О, поверните полный жизни круг. О, совершите новый оборот» Почему это должны делать Небеса?

И вдруг прозрение начало просыпаться в напряженном нечеловеческим усилием мозге Хорнблауэра. Письмо — со всеми его нежными выражениями и словами любви, — было написано без правок и подчисток. Но вот стихи… Хорнблауэр вспомнил смятые листки, покрытые многочисленными перечеркиваниями и вставками. Стихи были написаны с особым старанием и вниманием. Сумасшедший или человек, терзаемый страхом и болью, может, конечно, после таких мучительных попыток написать бессмысленный стишок, но при этом не станет писать такое письмо, а значит…

Хонблауэр сел на койке, хотя еще минуту тому назад собирался лечь. «Ударьте им…» Не понятно, почему Маккул написал «им», вместо «их». Хорнблауэр проговорил про себя оба слова. Если поставить «их», то ни созвучие, ни ритмика стихов не будут нарушены. Это должен быть шифр! Но тогда при чем тут сундук? Почему Маккул просил отослать сундучок, наполненный не такими уж ценными одеждой и бельем? Достаточно было упаковать в небольшой сверток два детских портрета. Сундучок, с его массивными стенками из красного дерева и резной крышкой был, несомненно, интересным образчиком столярного искусства и при этом — очень и очень загадочным.

Все еще сжимая письмо в руке, он встал с койки и вытащил из-под нее сундук. Б.И. Маккул. Барри Игнациус Маккул. Лейтенант Пэйн внимательно осмотрел и ощупал каждую вещь из сундучка. Хорнблауэр открыл его и, в который раз, заглянул внутрь; там не было ничего, заслуживающего особого внимания. Он закрыл крышку и повернул ключ. Б.И. Маккул. Потайное отделение! Хорнблауэр вновь лихорадочно открыл сундучок, выбросил из него все содержимое и внимательно осмотрел стенки и дно. Ему хватило нескольких секунд, чтобы убедиться: в них не было место даже для микроскопического потайного отделения. Крышка была толстая и тяжелая, но в ней тоже не было ничего подозрительного. Он закрыл ее и сел рядом, все еще с письмом в руке.

Хорнблауэр уже хотел было сложить вещи обратно в сундук, как вдруг новая мысль озарила его. «Как Бабочка пред Искрой». Он лихорадочно ухватился за букву «Б» на крышке, подергал ее и попробовал повернуть. «Как Бабочка пред Искрой!» Он вложил большой и указательный пальцы в отверстия на букве «Б», сильно сжал и потянул вверх. Ничего! Хорнблауэр уже готов был сдаться, как вдруг буква дрогнула и вышла из крышки почти на полдюйма. Он вновь открыл сундук — ничего не изменилось. «Пред Искрой!» Ну и глупец же он! Большой и указательный пальцы на букву «И». Нажим в одну сторону, в другую — и она повернулась! Но — все еще никакого видимого результата. Хорнблауэр вновь взглянул в листок со стихами. «Покинет тела бездыханный склеп». С этим, похоже, ничего нельзя было поделать. «Вот Силы Тьмы, что за моей душой». Тоже нет. Ну, конечно же! «Ударьте им!» Это «иМ». Хорнблауэр положил руку на букву «М» и с силой нажал. Буква скользнула внутрь крышки. «Как море вверх — взлетает разум мой. Как море вниз — души моей полет». Хорнблауэр нажал на первую «К» — буква выскочила из крышки, нажал на вторую — буква ушла внутрь. «О, поверните полный жизни круг. О, совершите новый оборот!» Немного усилий — и «У» мягко повернулась на невидимых шарнирах. Хорнблауэр повторил оборот. Теперь оставалась одна «Л». Он вновь взглянул в листок со стихами: «Из Ада с громом Люцифер встает». Теперь Хорнблауэр угадал сразу — он ухватился за «Л» и изо всех сил дернул; буква поднялась и повисла, удерживаемая на петлях. В этот же самый момент изнутри крышки раздался громкий щелчок. Больше ничего не произошло. Хорнблауэр осторожно взялся за крышку и попытался ее поднять, однако вверх пошла только половина массивной доски красного дерева, еще недавно казавшейся цельной; нижняя ее часть по-прежнему осталась на своем месте, а промежуток между двумя половинами оказался заполненным аккуратными свертками каких-то бумаг.

Содержимое первого из них было удивительным. Заглянув в него, Хорнблауэр увидел порядочную пачку пятифунтовых банкнот — кругленькую сумму. Содержимое следующего свертка было таким же. Одного взгляда хватило, чтобы понять: денег было вполне достаточно, чтобы поднять в Ирландии новый мятеж. Первое, что он увидел в следующем свертке, был список каких-то имен и фамилий, напротив каждого из которых стояли короткие примечания. Хорнблауэру не пришлось читать долго, чтобы понять: сверток содержит информацию, необходимую для организации восстания. Последний сверток содержал черновик прокламации, которую, очевидно, собирались отпечатать в нужный момент. Она начиналась с красноречивого обращения: «Ирландцы!»…

Хорнблауэр вновь присел на койку и постарался сосредоточиться, раскачиваясь в такт с движениями корабля. У него под рукой оказалась сумма денег, достаточная, чтобы обеспечить ему безбедное существование на всю жизнь, а сведений, содержащихся в других свертках достаточно, чтобы усеять виселицами всю Ирландию, — если, конечно, они попадут правительству Его Величества. Внезапно пораженный этой мыслью, он уложил содержимое тайника назад и закрыл крышку.

На некоторое время он позволил себе приятную рассеянность, изучая оригинальный механизм секретного замка. Его не возможно было открыть, пока с каждой буквой — последовательно! — не проделывалась конкретная операция. «И» не поворачивалась, прежде, чем была поднята «Б» и представлялось практически невероятным, чтобы кто-нибудь случайно потянул за букву «Б» с необходимым усилием. Вряд ли кто-либо без подсказки смог бы открыть тайник между двумя половинами крышки, а соединения между деревянными частями были скрыты с удивительным искусством. До Хорнблауэра вдруг дошло, что, когда он доложит о своей находке по команде, Пэйну, который отвечал за обыск Маккула, придется худо. Лейтенант Пэйн станет посмешищем всего флота и его карьера будет сломана.

Хорнблауэр задвинул сундучок обратно под койку и теперь, не опасаясь неожиданного прихода своего соседа по каюте, постарался спокойно обдумать свою находку и ее возможные последствия. Маккул не обманул адресата своего прощального письма: «Преданный до смерти». Последние мысли Маккула были о деле, ради которого он жил и умер. Если бы в свое время ветер в заливе Тор не зашел к северу еще на протяжении нескольких часов, этот сундук сейчас бы следовал в Дублин на борту каботажного судна. С другой стороны, теперь Хорнблауэр заслужил благодарность в приказе, официальное признание — все это очень нужно безвестному младшему лейтенанту, который хотел бы когда-нибудь стать капитаном. И благодаря его открытию, палачам придется хорошенько поработать в Ирландии. Хорнблауэр вновь вспомнил, как умер Маккул и при этом воспоминании на него вновь накатил приступ тошноты. Сейчас в Ирландии царят мир и покой, а победы у мыса Сент-Винсент, Абукира и Кампердауна на время отвратили от Англии надвигающуюся грозу французского нашествия. Англия может позволить себе быть милосердной. Он тоже может позволить себе быть милосердным. Но деньги?

Когда Хорнблауэр позднее вспоминал об этом случае в своей жизни, он цинично решил, что ему удалось устоять перед искушением только из-за боязни, что путь пронумерованных банкнот нетрудно отследить; к тому же фунты, найденные в тайнике бунтовщика могли быть и поддельными, изготовленными по приказу французского правительства. Однако это было не совсем так: Хорнблауэр попросту ошибался в оценке мотивов своего поведения. Возможно, это произошло потому, что мотивы эти могли бы показаться непонятными и непривычными для большинства людей и Хорнблауэр стыдился признаться себе в их сути. Он просто хотел забыть о Маккуле и считать инцидент исчерпанным. Много часов пришлось Хорнблауэру прошагать по палубе, много прошло бессонных ночей прежде, чем он принял решение. Но он продумал все очень тщательно и когда пришло время действовать — действовал без колебаний.

Это был тихий вечер, тьма сгущалась над Бискайским заливом. Хорнблауэр нес вахту, а «Слава», под марселями скользила по темной воде. Его собратья — линейные корабли, — шли неподалеку, в пределах видимости. Смит играл в карты с хирургом и квартирмейстером в кают-компании. Хорнблауэр послал двоих самых тупых матросов вниз, приказав им принести на верхнюю палубу сундучок Маккула, который он лично, в ожидании этого момента, аккуратно зашил в парусину. Он был тяжел, так как Хонблауэр предусмотрительно вложил среди белья и одежды двадцатичетырехфунтовое ядро. Матросы вынесли его наверх и поставили у шпигата. Позже, когда пробили четыре склянки, «Слава» меняла галс и Хорнблауэру — с трепетом душевным, — удалось на повороте незаметно выбросить сундучок за борт. Всплеска никто не услышал…

Впрочем, оставалось еще и письмо. Оно по-прежнему лежало в бумажнике Хорнблауэра, внушая ему смутное беспокойство всякий раз, когда попадалось под руку. Эти нежные слова, это трогательное «прости». Хорнблауэру казалось несправедливым, если, несмотря ни на что, вдова Маккула не сможет увидеть и оценить их. Но — но — когда «Слава» стояла в устье Хэмоазы, пополняя запасы и готовясь к плаванию в далекую Вест-Индию, Хорнблауэр как-то встретился за обедом с лейтенантом Пэйном. Он выждал некоторое время, прежде, чем направить разговор в нужное русло:

— Кстати, — спросил Хорнблауэр, стараясь, чтобы его голос звучал абсолютно естественно и безразлично, — Маккул был женат?

— Женат? Нет. Перед отъездом из Парижа он, насколько нам известно, состоял в довольно-таки скандальной связи с Ла Гитанитой — цыганкой-танцовщицей. Но женат он не был.

— О! — только и проговорил Хорнблауэр.

Значит и письмо, и стихи были всего лишь литературным опытом, призванным прикрыть куда более важные дела. Хорнблауэр понял, что письмо и сундучок, доставленные по определенному адресу в Дублине, должны были послужить определенным знаком и инструкцией к действию. Его немного раздражало, что он столько времени посвятил раздумьям о судьбе безутешной вдовы, зато теперь письмо могло последовать за борт — вслед за сундучком.

А лейтенант Пэйн так и не стал посмешищем всего флота…

ХОРНБЛАУЭР И МИЛОСЕРДИЕ

Глава, не вошедшая в роман

(перевод: Константин Киричук)

Двухдечный 74-пушечный корабль Его Величества «Сатерленд», под командованием капитана Горацио Хорнблауэра, находился к северу от Гибралтара и направлялся в точку рандеву с эскадрой адмирала Лейтона, расположенную в западной части Средиземного моря. По левому борту лежало побережье Испании, по правому, едва видные, все еще выглядывали из-за горизонта вершины гор на одном из Балеарских островов — Ивисы.

Испания пока — союзник Англии в борьбе против Наполеона, а потому «Сатерленду» не придется утруждать себя битвой с испанскими военными кораблями — точно также, как его капитан и экипаж не сможет рассчитывать на призовые деньги за перехват испанских торговых судов. Только французы остаются врагами британцев, а французская оккупация Испании, несмотря на все усилия Бонапарта, не смогла продвинуться южнее Валенсии. Французам предстоит еще долгая борьба за Каталонию и «Сатерленд», — по крайней мере, так предполагал Хорнблауэр — будет направлен адмиралом еще дальше к северу. А пока мало что могло беспокоить капитана; полный экипаж, отлично снаряженный корабль и — практически никаких особенных событий вплоть до самой точки рандеву. Это был замечательный период перехода от одного вида деятельности к другой, и Хорнблауэр наслаждался чувством относительного свободы и покоя. Удерживаясь на курсе норд, «Сатерленд» тяжело переваливался на волне своим неуклюжим корпусом, а Хорнблауэр мерял шагами палубу, глубоко вдыхая чистый, бодрящий воздух и подставляя лицо целительным солнечным лучам.

Из настроения счастливой беззаботности его вывел крик впередсмотрящего с топа фок-мачты.

— Эй, на палубе! С Вашего позволения, сэр, что-то дрейфует прямо по курсу, должно быть разбитое судно, сэр — пока не могу сказать точно.

— Прямо по курсу?

— Так точно, сэр. Мы идем прямо на него. Скорей всего, это плот, сэр. Я вижу человека — даже двух человек, сэр.

Объяснение появлению в море двух человек на плоту в военное время могло быть только одно — и при том жестокое. Это, должно быть, уцелевшие после морского боя; после того как их пощадили пули и ядра, они вынуждены продолжать жестокую борьбу за жизнь, победу в которой, как правило, одерживает море. «Сатерленд» сможет попытаться выяснить, что произошло, без особого риска; тем не менее, в мозгу у Хорнблауэра пронеслись забавные предположения, когда он подумал о многочисленных изобретателях, которые одно за другим выдвигают любопытные предложения об использовании шлюпок, начиненных порохом для нанесения ударов по линейным кораблям. Если когда-нибудь им удастся осуществить свои схемы на практике, то величественные в уверенности собственного могущества линейные корабли вынуждены будут более осторожно подходить к подозрительным плавучим объектам. Но пока все это — полная ерунда, и Хорнблауэр пожал плечами, отбрасывая от себя эту бессмыслицу; вся эта забавная вереница мыслей промелькнула в его мозге за считанные минуты, в течении которых странный плавучий объект стал уже заметен с палубы.

— Это плот, сэр, абсолютно точно, — заметил первый лейтенант «Сатерленда» Джордж Буш, оглядывая залитое солнцем море в подзорную трубу. — На нем человек, сэр, и, кажется, я могу различить еще одного рядом.

— Попробуем подойти к ним поближе, мистер Буш — приказал Хорнблауэр.

Буш подвел «Сатерленд» почти вплотную к странному предмету и положил в дрейф.

— Странный плот — сказал он, всматриваясь в танцующие волны, пока корабль медленно дрейфовал к цели.

Это были всего лишь два бревна, грубо связанные обрывками троса; волны то и дело накрывали их так, что люди, лежащие на плоту почти постоянно оказывались под водой. Один из них встал на колени, держа в руках грубое весло, а второй так и остался лежать — так, что вода, переливающая через тело, захлестывала его лицо.

— Бросьте им линь, — сказал Хорнблауэр.

Но даже тот из мужчин, кто стоял на коленях, был слишком слаб для того, чтобы поймать и закрепить конец. Он неуклюже схватил его и тут же выпустил, голова его поникла, как будто это последнее усилие окончательно исчерпало его силы. Пришлось спускать шлюпку и, наконец, обоих пассажиров плота удалось поднять на борт при помощи беседки. Они лежали на палубе, обнаженные и дочерна загорелые, как индейцы из Сан-Сальвадора, и к тому же ужасно истощенные; каждая кость отчетливо выделялась и, казалось, в любой момент была готова пронзить пергаментно-тонкую кожу. Вода стекала на палубу с их черных жидких волос и длинных растрепанных бород. Один из спасенных лежал неподвижно, а другой протянул дрожащую руку к смотрящим на него англичанам и с хрипом показал на свое горло.

— Он чертовски хочет пить, бедняга — сказал Буш; а Хорнблауэр жестом отправил одного из моряков за водой.

Измученные люди жадно выпили несколько глотков и Хорнблауэру с Бушем показалось, что на их глазах произошло чудо, подобное воскрешению из мертвых — такое удивительное действие произвела на спасенных пресная вода. Они ожили, словно по волшебству; даже тот, кто за секунду до этого лежал на палубе без движения, и чью голову приходилось поддерживать, чтобы позволить ему сделать глоток воды — сел. Улыбка, подобная смертельному оскалу, исказила его худое лицо.

— Думаю, они хотят не только пить, но и есть, — заметил Буш, — по крайней мере, они выглядят достаточно голодными.

Хорнблауэру стоило только кивнуть, чтобы один из матросов бросился за едой для спасенных.

— Кто вы? — спросил Хорнблауэр.

— Франция, — ответил тот из них, кто выглядел менее истощенным. Его яркие голубые глаза выглядели очень странно на дочерна загорелом лице.

— Французы, клянусь Богом! — воскликнул Буш.

— Откуда вы тут взялись? — спросил Хорнблауэр и, видя, что его не поняли, повторил свой вопрос на ломаном французском.

Голубоглазый француз протянул свою худую как палка руку и указал в наветренном направлении от Балеарских островов.

— Кабрера, — сказал он, — мы пленные.

Хорнблауэр и Буш обменялись взглядами и Буш присвистнул — он смог понять, по крайней мере, значение жеста и первое слово ответа. Кабрера прежде была необитаемым островком, который испанцы приспособили под лагерь для французских военнопленных.

Другой француз, с темными глазами, вдруг быстро заговорил хриплым голосом.

— Вы ведь не отправите нас обратно, мсье? — умоляюще сказал он. — Мы сдаемся в плен вам. Мы не можем… — речь его стала невнятной от слабости и истощения.

Буш, как всегда наблюдательный, был весьма удивлен всем увиденным.

— Я могу понять, что их мучит жажда, — сказал он, — но они не могли так исхудать только за то время, пока добирались сюда с Кабреры. Они могли догрести сюда на плоту за пару суток — даже, если бы не было ветра.

— Когда вы покинули остров? — спросил Хорнблауэр.

— Вчера.

Хорнблауэр перевел для Буша.

— Для того, чтобы загореть как эти двое, понадобился не один месяц, — заметил Буш. — Эти двое ходили голышом, по крайней мере, несколько недель. Интересные вещи должны твориться на Кабрере.

— Скажите, — спросил Хорнблауэр французов, — каким образом вы стали — такими как сейчас?

Это была долгая история, тем более, что она прерывалась, когда спасенные пили и ели, а также, когда Хорнблауэру приходилось переводить наиболее яркие части их рассказа для Буша.

Их было двадцать тысяч, этих несчастных — большей частью из числа французских войск, окруженных в Байлене, но многие попали в плен в других сражениях и стычках, которые во время заключения на материке раздражали победителей своими постоянными попытками к бегству. В конце-концов испанцы собрали все двадцать тысяч и высадили на остров Кабрера — одинокую скалу, площадью всего несколько квадратных миль. Это случилось два года назад. Испанцам даже не понадобилось держать на острове гарнизон — морская мощь Британии делала невозможной любую попытку французского флота оказать помощь пленникам, к тому же на острове не было материалов, чтобы сделать лодку или плот, за исключением бревен и досок, изредка выбрасываемых морем. Два года двадцать тысяч несчастных пленников жили на голой скале, выдалбливая в ней норы для защиты от летнего солнца и зимних штормов.

— Там было только два колодца, мсье, — вздохнул голубоглазый француз, — иногда они высыхали. Но часто шли дожди.

Математический ум Хорнблауэра невольно некоторое время занялся разрешением задачи — как обеспечить двадцать тысяч человек водой из двух колодцев. Получалось, что на каждого из пленников в лучшем случае приходилось лишь по несколько глотков, даже когда колодцы не пересыхали.

Конечно же, на острове не было никакого топлива — ни один из двадцати тысяч за два года не видел огня и, конечно же, никакая одежда не выдержала бы двадцать четыре месяца непрерывно под солнцем, дождем и ветром.

Впрочем, иногда испанцы доставляли на остров пищу, которую заключенные поедали в сыром виде.

— Продуктов было недостаточно, мсье, — пояснял француз. Хорнблауэр был достаточно знаком с испанским обращением, чтобы догадаться насколько недостаточно. — А иногда их вообще не привозили. Из-за ветра, мсье. Когда ветер дул с востока, мы голодали, мсье.

Буш тем временем внимательно изучал карту и лоцию западной части Средиземного моря.

— Это правда, сэр, — заявил он. — Там только один участок берега, пригодный для высадки и как раз на восточном берегу. Практически невозможно высадиться при восточных ветрах. Здесь также упоминается, что на острове только два колодца и совсем нет деревьев.

— Испанцы обещали привозить продукты дважды в неделю, мсье, — продолжал француз. — Но иногда проходило по три недели, прежде чем им удавалось выгрузить их на сушу.

— Три недели!

— Да, мсье.

— Но… но…

— Те из нас, кто были похитрее, делали себе тайнички подальше в скалах, чтобы продержаться в трудные времена. Конечно, нам приходилось их защищать. Что касается других… Для них оставался только один вид пищи, зато в избытке. Вы понимаете, мсье… Сейчас там уже гораздо меньше двадцати тысяч человек.

Хорнблауэр выглянул в иллюминатор на темную полоску суши далеко на горизонте, где даже в просвещенном девятнадцатом веке все еще процветал настоящий каннибализм…

— Спаси нас Бог! — воскликнул Буш.

— Продуктов не было уже с неделю, когда мы вчера бежали с острова, мсье. Зато восточные ветры всегда пригоняют какие-нибудь куски дерева. Голод и бревна… Мы нашли два древесных ствола, я и Марсель. Многие на острове хотели бы попытать счастья, мсье. Но мы были сильны, сильнее многих на острове, — и француз гордо посмотрел на свои тонкие, почти лищенные мускулов, обтянутые сухой кожей руки.

— Да, мы действительно сильнее, — добавил Марсель. — Даже если бы ваш корабль не подобрал нас, мы могли бы достигнуть Испании и при этом остаться в живых. Я надеюсь, император завоевал уже всю материковую часть страны?

— Пока нет, — коротко ответил Хорнблауэр. Он не был готов достаточно кратко описать словами весь тот хаос, который носил гордое имя «войны за Иберийский полуостров».

— Испанцы все еще удерживают Валенсию, — продолжал он после паузы. — Если бы вы добрались до побережья, они бы отправили вас обратно на Кабреру.

Французы переглянулись; очевидно, они опять хотели разразиться потоком слов, но Хорнблауэр раздраженно прервал их.

— Идите и попытайтесь поспать, — сказал он, выходя из каюты.

На палубе воздух казался чище даже после мрачных картин, которые рассказы французов вызвали к жизни в мыслях Хорнблауэра. Он испытывал отвращение к тем мукам, на которые одни живые существа порой обрекают других. Хорнблауэр шагал по палубе своего корабля, невыносимо страдая при мысли о французах, голодающих на острове Кабрера. Резкий восточный ветер, «левантиец», очевидно, будет продолжать дуть еще по крайне мере, неделю — насколько он верно понимает признаки изменения погоды. Конечно, проблемы французов, взятых в плен испанцами, его не касаются. Кабрера лежит в стороне от его курса, а британское правительство очень консервативно относится ко всему, что связано с использованием военных кораблей не по прямому назначению. Будет дьявольски трудно объяснить адмиралу, если Хорнблауэр попытается хоть чем — нибудь облегчить участь французских пленных на острове Кабрера. Ни один здравомыслящий человек — а тем более, ни один британский морской офицер, — никогда бы не предпринял подобной попытки. Напротив, каждый здравомыслящий человек просто пожал бы плечами и сделал бы все, чтобы забыть о дьявольских страданиях французов, умирающих среди скал…

И все же… Если он сейчас приведет «Сатерленд» к ветру настолько круто, чтобы этот неуклюжий линейный корабль голландской постройки смог удерживаться на курсе, то они все же смогут достигнуть Кабреры. Всякое дальнейшее промедление будет означать длительное лавирование почти против ветра. Хорнблауэр пересек палубу и отдал необходимые приказы. Лейтенантам достаточно было только взглянуть ему в глаза — никто из них не дерзнул спросить своего капитана о его намерениях. Затем Хорнблауэр вернулся к своей прогулке по палубе, все шагая и шагая по наветренной стороне шканцев и пытаясь изобрести способ, который позволил бы выгрузить припасы на непрерывно избиваемый прибоем берег.

Его математические способности были напряжены до предела. В мозгу Хорнблауэра одна за другой прошли все известные ему баллистические формулы. Научный подход к артиллерийскому делу переживал в те времена свое детство, чтобы не сказать — младенчество. Только несколько лет назад такой артиллерийский авторитет как Уолвич начал свои практические эксперименты, пытаясь определить возможное рассеяние ядер, выпущенных из пушек в значительных количествах. Конечно, большее внимание уделялось корабельным пушкам крупных калибров, а не малым шлюпочным шестифунтовкам, о применении которых в данном случае и размышлял Хорнблауэр. К тому же, он собирался использовать шестифунтовку таким образом, о котором вряд ли предполагал не только Уолвич, но и кто бы ни было другой. Насколько было известно Хорнблауэру, никто до сих пор не пытался использовать пушку для переброски троса на берег — а именно о такой операции он сейчас и размышлял. Если этот план не достигнет успеха — что ж, он придумает что-нибудь еще, но попытаться, по мнению Хорнблауэра, все же стоило.

Он прервал череду своих размышлений, чтобы выдать порцию необходимых приказов своим подчиненным. Кузнецу было приказано изготовить железный стержень с петлей на конце, обернуть его паклей и оплести шнуром так, чтобы этот снаряд можно было зарядить в дуло длинной шлюпочной шестифунтовки. Боцману пришлось достать из корабельных запасов сто саженей лучшего пенькового троса и провести немало времени тщательно обтягивая каждый его дюйм вокруг кофель-нагеля, чтобы после уложить его идеально ровными кругами внутри дубового бочонка из-под пороха. Купору и его помощникам было поручено открыть двадцать бочонков с солониной, наполовину опорожнить их и снова плотно закрыть. Озадаченный боцманский помощник вместе с полудюжиной моряков соединяли их в одну гигантскую нить, словно бусы, правда роль бусинок играли двухсотфунтовые бочонки с доброй говядиной и свининой старой Англии, соединенные друг с другом 60-ярдовыми отрезками троса. В эти часы верхняя палуба «Сатерленда» представляла удивительное зрелище для постороннего наблюдателя, а сам корабль, сквозь надвигающиеся сумерки, по-прежнему держал курс на остров Кабрера.

К закату «Сатерленд» уже был у самой цели своего путешествия, а первые солнечные лучи нового дня застали его осторожно продвигающимся к берегу, со стороны которого, несмотря на ветер, доносился грохот прибоя.

— Ставлю гинею, что это испанское судно с продовольствием, — заметил Буш, не отрывая от глаза подзорную трубу.

Это действительно был маленький бриг, корпус которого то появлялся, то исчезал за горизонтом.

— Да, — ответил Хорнблауэр.

На его взгляд, замечание лейтенанта не заслуживало дальнейших комментариев. Сам он был слишком занят, рассматривая в свою собственную трубу скалистый берег, на который испанцы безжалостно бросили умирать двадцать тысяч человек. Островок был серым пятном, горным кряжем, чернеющим как одинокий зуб на голубом фоне Средиземного моря, его крутые мрачные склоны не оживляла ни единая полоска зелени. По краям, у подножия скал разбивались валы, высоко вздымая фонтаны брызг и белой пены — Хорнблауэр смог разглядеть волны, достигающие утесов высотой в 20–30 футов и разбивающиеся о них, — зато в центре то появлялась, то исчезала длинная полоска пены, отмечая участок побережья, подходящий для высадки, а заодно — и препятствия на подходах к нему. Места было чертовски мало.

— Думаю, донов нельзя упрекнуть в том, что они не решаются выгружать здесь продовольствие при восточных ветрах, — пробормотал Буш, но на сей раз капитан вообще ему не ответил.

— Спустить баркас! — коротко приказал Хорнблауэр; он приступает к выполнению трудного задания, попытка может закончиться неудачно — только это могло объяснить некоторую сухость в обращении с подчиненными, которые как всегда убеждены в непогрешимости их любимого капитана.

Боцманские помощники засвистали в свои дудки, а сам боцман Гаррисон продублировал приказ капитана во всю мощь своей глотки. Матросы привели в действие тали и баркас, оторвавшись от киль-блоков, повис за бортом и опустился на воду. Команда баркаса удерживала его от удара о борт «Сатерленда», вздымающегося и опускающегося на неспокойном море.

— Я спущусь в баркас, мистер Буш — коротко сообщил Хорнблауэр своему лейтенанту.

Он выждал подхода очередной волны и неуклюже спустился в шлюпку; его далеко не атлетическое длинное тело несколько секунд достаточно безобразно раскачивалось из стороны в сторону, в то время как несколько матросов из команды баркаса попадали друг на друга в тщетной попытке помочь своему капитану. То, что любой марсовый на корабле бегает по вантам и спускается в шлюпки гораздо более ловко, чем он, всегда служило для Хорнблауэра источником болезненного раздражения. На сей раз ему удалось выполнить это сложное для него упражнение лишь с минимальной потерей капитанского достоинства: в результате не вполне точного учета взаимного движения корабля и баркаса он таки свалился с трехфутовой высоты. Матросы поддержали его, а кто-то поднял слетевшую при падении треуголку, которую Хорнблауэр снова надел.

— Весла — на воду! — коротко бросил он, и баркас, подгоняемый дюжиной весел тяжело двинулся по зыби к виднеющемуся вдалеке берегу.

Сейчас в свою подзорную трубу Хорнблауэр увидел маленькие фигурки, спускающиеся к урезу воды восточного побережья островка. Они были такие же обнаженные, как и те двое мужчин, которых он поднял на борт вчера. Хорнблауэр представлял себе, чего это стоило — босиком карабкаться по скалам Кабреры. Зато он не мог себе представить, как эти несчастные умудрялись жить в своих норах во время зимних штормов — без одежды и топлива. Он содрогнулся от мысли, сколько жестокостей и отчаяния должен был повидать за два прошедших года этот скалистый островок; теперь он не сомневался, что правильно поступил, решив хоть чем-то облегчить участь пленников. Хорнблауэр сложил подзорную трубу и прошел между гребцами на нос шлюпки, где была установлена шестифунтовая пушка.

По его команде один моряк разорвал бумажную упаковку заряда, высыпал порох в жерло пушки и плотно забил заряд пыжом. Другой привязал линь к импровизированной ракете, изготовленной корабельным кузнецом. Хорнблауэр засунул ее в дуло шестифунтовки, также плотно забил пыжом, начал поворачивать винт вертикальной наводки и вращал его до тех пор, пока жерло пушки, установленной для стрельбы на максимальное расстояние не поднялось почти вертикально. Он оценил силу ветра и оглянулся по сторонам, пытаясь предусмотреть особенности поведения шлюпки, танцующей на волнах. Затем Хорнблауэр дернул за вытяжной шнур и пушка выстрелила.

Линь, лежащий неподалеку от его локтя ожил, с жужжанием влетая из бочонка; дым от выстрела рассеялся в самый раз, чтобы дать ему возможность оценить полет снаряда, прежде чем он упал в воду, увлекая за собой и линь. Тяжелый вздох, переходящий в стон вырвался у команды баркаса — как обычно, моряки по-детски радовались любой необычной операции, разнообразящей монотонные будни Королевского флота и также по-детски огорчались неудачам.

— Выберите линь и снова тщательно уложите, — приказал Хорнблауэр, — сделайте витки абсолютно ровными.

Одна утешительная истина, которую он усвоил, изучая артиллерийское дело, состояла в том, что даже если первый выстрел не попал в цель, то это еще не доказывает, что двадцатый тоже будет неудачным. К тому времени линь намокнет и потяжелеет; пушка прогреется; поведение шлюпки будет практически тем же самым; несколько изменится угол возвышения ствола. В любом случае, пробный выстрел показал, что нужно продвинуться чуть ближе к берегу и сделать большую поправку на силу ветра. Хорнблауэр приказал, чтобы поверх нового заряда забили двойной пыж, что смогло бы предохранить заряд от просачивания влаги на то время, пока баркас продвинется на несколько ярдов к северу вдоль линии прибоя.

Когда пушка выстрелила вновь, на мгновение показалось, что выстрел был удачным, но снаряд упал в прибой в десяти ярдах от ожидающей толпы — а для практических целей, которые Хорнблауэр собирался осуществить, эти десять ярдов были все равно, что сто. Третий, четвертый и пятый выстрелы дали результаты с еще большими отклонениями. Хорнблауэру начинало казаться, что начальная скорость выстрела недостаточна. Рискуя разрывом пушки, он может увеличить мощность порохового заряда; существует еще и дополнительный риск: линь может лопнуть, а освобожденный от него снаряд попасть в кого-нибудь из толпы на берегу. Но когда шестой и седьмой выстрелы также оказались неудачными, Хорнблауэр решился на этот риск. Он засыпал в жерло пушки полуторный заряд пороха и тщательно прибил его прибойником. Затем он приказал всей команде шлюпки отойти как можно дальше на корму — если пушка разорвется, число пострадавших будет минимальным. Для самого же Хорнблауэра выглядело вполне логичным решение самому потянуть за спусковой шнур, вместо того, чтобы поручить это опасное дело кому-либо из подчиненных.

Он бросил последний взгляд на аккуратно уложенный в бочонке линь и дернул спусковой шнур. Шестифунтовка выстрелила со страшным грохотом, отдача толкнула баркас назад, а сама пушка даже подпрыгнула на лафете. К счастью, толстый металл выдержал и снаряд, таща за собой изогнутую дугу шнура, пересек урез воды и упал среди ожидающей толпы.

Итак, связь с берегом была установлена, правда, связь хрупкая и ненадежная, потому что обезумевшие от всего происходящего пленники тут же схватили линь и начали его выбирать. Хорнблауэр выругал себя за то, что не предусмотрел возможности подобного развития событий; он схватил рупор, в то же время лихорадочно выискивая в мозгу французскую фразу, эквивалентную английским «Стоп выбирать!» или «Отставить!»

— Doucement! Doucement! (Осторожно!) — наконец закричал он, бешено размахивая руками и приплясывая на носу шлюпки. Возможно, ветер донес его слова до берега, а может его жесты были правильно поняты. Кто-то из пленников взял руководство на себя. Среди толпы возник небольшой водоворот, и линь перестали выбирать. Хорнблауэр осторожно развернул баркас и направил его к «Сатерленду», травя понемногу линь, до тех пор, пока он смог сигналом вызвать с корабля свою гичку, чтобы на ней руководить завершением операции.

Гигантское ожерелье из наполовину опустошенных бочонков с солониной было сброшено в море, тендер взял его на буксир и медленно потащил к баркасу. Полупустые бочонки достаточно высоко поднимались над водой. Дополнительная плавучесть позволит им преодолеть самый тяжелый накат прибоя, а если французы будут тянуть достаточно быстро, то большинство из бочонков достигнут земли, не растеряв своего содержимого. Если же произойдет худшее, то их содержимое будет выброшено на сушу достаточно быстро. Мясо, которое полгода пролежало в бочке с рассолом, вряд ли станет хуже от морской воды.

Операция приближалась к своему финалу. Более толстый конец был привязан к линю, переправлен на берег и Хорнблауэр опять вскочил на ноги с рупором в руках.

— Tirez! Tirez! (Тяни!) — завопил он и замахал трубой толпе. Те поняли и начали выбирать. За концом, привязанным к линю, последовал еще более солидный трос, за которым двинулась и лента из бочонков с солониной. Хорнблауэр с беспокойством следил за тем, как они двигались — большие, неуклюжие, черные на фоне белой пены прибоя, под ослепительными лучами средиземноморского солнца. Но, даже не наблюдая пристально за ними, он мог судить об успешном прибытии припасов на сушу. После того, как первый из бочонков достиг суши, в толпе опять началось движение — измученные голодом люди разбили его о скалы и дрались за право обладать содержимым.

Хорнблауэр не собирался дожидаться, пока последний бочонок с солониной выползет на берег. Он не хотел больше вспоминать о зверствах и ужасах Кабреры, поэтому приказал шлюпкам возвращаться к кораблю. Он даже не взглянул в сторону острова, пока на «Сатерленде» не перебрасовали реи и корабль продолжил свой путь в точку рандеву с адмиралом. Мимо них на всех парусах прошел испанский бриг с продовольствием для узников Кабреры и разгневанный офицер прокричал с его палубы в рупор на ломанном английском:

— Что это значить, сэр?! — кричал испанец. — Зачем вы вмешиваться? Кабрера наша земля, вы не должны ходить сюда!

— Черт его побери, — вокликнул Буш, стоящий рядом с Хорнблауэром, — разрешите мы разок пальнем по нему, сэр?

После всего увиденного команда «Сатерленда» наверняка с полным одобрением отнеслась бы к подобной форме приветствия союзника, но Хорнблауэр чувствовал, что он уже и так достаточно сделал для того, чтобы спровоцировать международный скандал. Он приложил руку к уху и сделал жест, показывающий, что он ничего не слышит. Офицер повторил свои упреки, вопя и неистово вытанцовывая на палубе, так что Хорнблауэру даже показалось, что испанец вот-вот лопнет от прилива крови. Конечно, со стороны Хорнблауэра это была всего лишь детская шутка, но и она вызвала смех среди офицеров и матросов «Сатерленда», чего и добивался их капитан — ведь в трудное и грозное военное время взрыв смеха иной раз стоит бортового залпа.

Хорнблауэр снова вернулся было к привычным обязанностям, но вдруг новая волна депрессии накатила на него. Помощь французским пленным на Кабрере стоила его кораблю нескольких сотен саженей отличных линей и тросов, двух десятков бочонков с солониной и целого светового дня. Что больше всего беспокоило Хорнблауэра, так это необходимость рассчитываться за все это. Придется писать как минимум дюжину писем и рапортов с объяснениями и это будет только началом, потому что их сиятельства Лорды Адмиралтейства, получив эти письма, конечно же захотят дальнейших объяснений и объяснений, уточняющих эти объяснения и еще, и еще… Хорнблауэр почти физически ощущал длинную череду своих будущих писем, которая тянулась к нему как рука судьбы.

Затем он вдруг увидел двух спасенных французов, внизу, на главной палубе. Они были отмыты, подстрижены и одеты, так что выглядели совсем другими людьми, однако, глядя на них Хорнблауэр не испытывал удовлетворения — для него они представляли еще одну серию рапортов с объяснениями и он даже глухо застонал, оценив эту перспективу. На мгновение ему даже захотелось, чтобы с «Сатерленда» никогда бы не заметили их — там, на плоту, чтобы они и дальше плыли к своей смерти по безлюдному Средиземному морю. И тут же он понял, что это — неправда, и вновь застонал, шагая по палубе и дыша свежим воздухом — на сей раз из-за ощущения собственного бессердечия. Но ведь как ни крути, этот акт человеколюбия, похоже, действительно принесет ему еще чертовски много неприятностей…

ХОРНБЛАУЭР И ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО

Рассказ

(перевод: Виктор В. Федин)

— Имейте в виду, сэр Горацио, — сказал доктор Манифолд, — я придерживаюсь мнения, что подобный способ лечения Его Величества не продуктивен, да, весьма не продуктивен.

— В самом деле, доктор? — вежливо произнес Хорнблауэр.

— На последнем консилиуме по поводу состояния здоровья Его Величества те, кто придерживается сходного с моим мнением, оказались в меньшинстве, — ответил доктор. — Однако осмелюсь заметить, сэр Горацио, что оппоненты победили лишь численно — причем весьма незначительным большинством, следует подчеркнуть, — а наиболее выдающиеся светила в мире медицинской науки были поголовно на моей стороне.

— О, естественно, — подтвердил капитан Хорнблауэр.

— Своими знаниями и умениями мы намного превосходили оппонентов. Но дело здоровья Его Величества было отдано на откуп простому голосованию. Попомните мои слова, сэр Горацио, этот обычай решения вопросов простым подсчетом голосов, не учитывающим положения голосующего в обществе, будет проклятием человечества в грядущих веках, если не предпринять необходимых действий против такого положения вещей.

— Это представляется весьма вероятным, — заметил Хорнблауэр. Одним из его постыдных секретов был тот, что сам он считал себя демократом и радикалом, но в экзальтированных кругах, в которых ему приходилось ныне вращаться, было не трудно скрывать это, так как все здесь считали само собой разумеющимся совершенно противоположное.

— Морская прогулка Его Величеству! — презрительно фыркнул доктор Манифолд. — Укрепит его силы! Отвлечет от своих забот! Вздор! Несчастных пациентов с таким умственным расстройством, как у Его Величества, не следует подвергать каким-либо волнениям. Резонно, не так ли? Кровопускание, сэр Горацио — несколько унций два раза в неделю. Основательный курс применения слабительного и растительная диета. Содержание в темном помещении при мягком обращении. Это всё даст измученному мозгу Его Величества шанс на избавление от ненужных дум и начало новой жизни — с чистого листа, tabula rasa, сэр.

— В ваших словах есть немалый резон, доктор.

Хорнблауэр не притворялся, произнося эти слова. Такое лечение сумасшествия выглядело логичным в 1812 году. В то же время его пронзала жалость при мысли о своем бедном безумном короле, подвергнутом такому жестокому обращению. Его инстинкты восставали против этого, а разум говорил, что, поскольку данный метод безуспешно применялся в течение последних двух лет, было бы неплохо поэкспериментировать с чем-то иным.

Но, по правде говоря, он сейчас был больше озабочен той ответственностью, которую возлагало на него новое назначение. Это было его первое командование после триумфального побега из французского плена, за который он принял посвящение в рыцари ордена Бани из рук принца-регента. Командование королевской яхтой в период болезни его величества можно было бы считать синекурой, если бы не принятое решение о лечении болезни короля свежим воздухом и сменой обстановки. Плавание по Каналу с его величеством на борту в то время, когда прилегающее море кишело французскими и американскими приватирами, накладывало гигантскую ответственность на капитана яхты, то есть на него самого.

Хорнблауэр обвел взглядом палубу «Аугусты». Её четыре короткие и толстые шестифунтовки, а также два девятифунтовых орудия, по одному на баке и корме, не могли служить надежной защитой при встрече с одним из хорошо вооруженных приватиров из Новой Англии. Доктор Манифолд, казалось, подслушал его мысли.

— Конечно, нет необходимости напоминать вам, капитан, о соблюдении крайней осторожности во всем, что могло бы потревожить состояние духа Его Величества. Полагаю, вы получили распоряжения, запрещающие производство любых салютов?

Хорнблауэр согласно кивнул.

— Также не должно быть никакой суеты и суматохи. Всё должно делаться гораздо более спокойно, чем это обычно бывает на кораблях. И будьте особенно осторожны с погодой, чтобы не попасть в какой-нибудь шторм.

— Приложу для этого все усилия, доктор, — ответил Хорнблауэр.

Мичман, дежуривший на грота-салинге, соскользнул вниз по бакштагу, отсалютовал капитану, приложив руку к шляпе, и поспешно отошел в сторону. Команда замерла в ожидании.

— К нам направляется король! — возбужденно воскликнул доктор.

Хорнблауэр ограничился кивком.

Небольшая группа людей медленно спускалась вниз по склону к причалу, у которого была ошвартована «Аугуста». Когда те приблизились на расстояние 50 ярдов, Хорнблауэр подал короткий сигнал своим свистком, побуждая команду к активности. Фалрепные, в безупречно белых перчатках и тельняшках, бегом занимали свои места у позолоченной сходни, громко заливались дудки боцманматов. Шестерка морских пехотинцев как из-под земли возникла на квартердеке, щеголяя выправкой и блестящими пуговицами, два барабанщика застыли с поднятыми до уровня глаз палочками. Команда строилась по подразделениям, перед рядами матросов становились офицеры, в треуголках и шелковых чулках, со сверкающими на солнце эполетами и эфесами шпаг. Небольшой корабль был полностью готов для приветствия в тот момент, когда процессия достигла берегового конца сходни — ни секундой раньше, ни секундой позже, все действия были отработаны четко.

У сходни возникла небольшая заминка — его величество не желал подниматься на борт. Хорнблауэр заметил это замешательство, пухлые белые руки, вцепившиеся в поручни, и мягкие, но решительные действия его сопровождающих. Сразу за его величеством следовал дородный лорд-камергер, в темно-фиолетовом фраке и контрастирующим с ним светлом зашнурованном жилете, пересеченном узкой лентой ордена Чертополоха — вероятно, носитель какого-нибудь исторического имени из-за северного рубежа. Он приближался к королю все ближе и ближе. Руки снова цеплялись за поручни, и снова их мягко перемещали, а внушительный живот лорда-камергера упирался в спину короля и подталкивал его почти незаметно, но неотвратимо вперед по сходне, так что его величество достиг палубы почти без следов спешки.

Руки офицеров взметнулись к треуголкам, дудки боцманматов пронзительно засвистели, барабаны морских пехотинцев издали продолжительную дробь. На клотик грот-мачты взвился королевский штандарт, его пышные складки слегка колыхались на слабом ветру. Его величество прибыл на борт.

— Птенцы и перезвон. Что? Что? — произнес король. Его мутные голубые глаза заметили реющую в небе чайку и следили за ее полетом. — Что? Что? Голуби и голландцы. Что? Что? Что?

Небольшая группа придворных и служителей, поднимавшаяся вслед по сходне, постепенно оттеснила его от входа на палубу. Затем его блуждающий взгляд остановился на Хорнблауэре, стоявшем перед ним по стойке смирно.

— Привет! — сказал король. Доброжелательная улыбка осветила его лицо. — Как проходят уроки, все в порядке?

— Да, благодарю вас, Ваше Величество, — ответил Хорнблауэр.

Король приблизился, снял с Хорнблауэра треуголку с золотым тиснением и другой рукой потрепал его редкие волосы.

— Не позволяй им бить себя слишком сильно… Что? Не позволяй им. Что? Хорошие мальчики получают гинеи.

Подошел доктор Манифолд и остановился за спиной Хорнблауэра. Король заметил его и съежился от страха.

— Ваше Величество! — низко поклонился доктор, но его смиренный вид не успокоил это испуганное существо. Придворные сгрудились вокруг короля и медленно повели его прочь.

Хорнблауэр подобрал свою треуголку с палубы, куда она выпала из трясущихся королевских рук, и вернулся к исполнению своих обязанностей.

— Фор- и грот-марселя ставить! Отдать швартовы, мистер Уайт!

Ему требовалось отвлечься от воспоминания о малодушном страхе, исказившем лицо короля при виде своего мучителя доктора. Морской воздух будет явно чище того, которым он только что дышал.

С королевским штандартом на грот-мачте и белым кормовым флагом на ноке гафеля «Аугуста» направилась на выход из гавани Ньюхейвен, где ее ожидал двадцатипушечный корвет «Корморант», выделенный в качестве эскорта. Рассматривая корвет через подзорную трубу, Хорнблауэр размышлял о том, что тот являлся наглядным доказательством громадной нагрузки, которую испытывал ныне британский флот. В самом деле, его величество Георга III, короля Великобритании и Ирландии, сопровождал всего лишь 20-пушечный корвет, в то время как его флаги несли 120 линейных кораблей и 200 фрегатов.

Времена менялись. На королевском штандарте больше не было французских лилий — они некоторое время назад тихо-мирно были заменены ирландской арфой. А за последние полгода британский флот потерпел череду поражений в отдельных стычках — ничего подобного не происходило уже свыше пятидесяти лет. Неудачи вряд ли продлятся — теперь, когда Англия познакомилась с боевой силой американского флота, она, несомненно, задушит нарождающуюся морскую державу безжалостной блокадой. Но блокада не сможет помешать просачиванию рейдеров и приватиров — девятнадцать лет войны с Францией это показали. В период этого неспешного процесса удушения Англии придется мужественно переживать потери от рейдерства. Но Хорнблауэр был озабочен тем, чтобы «Аугуста» не стала одной из них.

— Сигнальщики! — рявкнул он. — Аугуста — Корморанту. Занять позицию с на-ветра в одной миле.

На фалах взвились соответствующие флаги, и «Корморант» подтвердил получение сигнала их репетованием. При таком взаимном расположении судов корвет прикрывал «Аугусту» от какого-нибудь случайного рейдера, пожелавшего свалиться как коршун на свою добычу.

Яхта медленно удалялась от берега, следуя вниз по Каналу[4]. Позади неё оставались утесы Семи Сестер и крутые обрывы мыса Бичи-Хэд. Хорнблауэр присмотрелся к королю и окружавшим его придворным. Наблюдая за жалкой фигурой, с головой, покрытой седыми волосами, неуверенно передвигавшейся, рассматривавшей окружающие предметы близорукими глазами, он пришел к выводу, что Манифолд сильно ошибался в выборе метода лечения. Наверняка этот новый образ жизни, свежий воздух и непривычная обстановка будут гораздо полезнее для больного ума, чем кровопускания, прием слабительных лекарств и одиночное содержание, на чем настаивал доктор.

Хаотические перемещения короля привели его ближе к Хорнблауэру, и он снова принялся изучать лицо капитана.

— Маленькой Софии нравится море, — произнес король.

— Да, Ваше Величество.

Хорнблауэр знал, что София была любимой дочерью короля, умершей более двадцати лет назад. Он также слышал о веселых времяпровождениях на дорсетском берегу, которыми наслаждался король вместе со своей счастливой семьей.

Король наморщил брови, напрягая свою память.

— Маленькая София. Где она сейчас? Она только что была со мной.

— Ее королевское высочество путешествует, сир — вмешался лорд-камергер. Его заметный шотландский акцент хорошо сочетался с носимой им лентой ордена Чертополоха.

— Как так? Она мне ничего не сказала о своей поездке, — сказал король.

— Она передала мне письмо, сир, с выражением своего глубочайшего почтения. Но у нее не оставалось времени дождаться возвращения Вашего Величества для того, чтобы лично попрощаться. Ее королевское высочество вернется во вторник, и просит вас оставаться таким же спокойным и мягким, как если бы она была при вас.

— Вторник. Вторник — повторил король. — Маленькую Софию придется ждать очень долго. Полагаю, что я должен. Я буду.

Хорнблауэр встретил взгляд лорда-камергера, и его отношение к этому человеку вдруг изменилось, как-то потеплело. Небольшой доброжелательный обман, ловкий намек на необходимость сохранять спокойствие показывали, что этот шотландский лорд обладал чутьем и тактом, соответствующими занимаемому положению, а его улыбка выдавала то, что он разделял такое же доброе чувство к безумному королю, какое испытывал и сам Хорнблауэр. Горацио внезапно прекратил размышления на тему того, на сколько выше в иерархии находится орден Чертополоха по сравнению с орденом Бани, который украшал его собственную грудь.

— Его Величество, — сказал лорд-камергер, — желает, чтобы вы присутствовали на ужине.

— Это доставит мне огромное удовольствие, сэр, — ответил Хорнблауэр.

Как оказалось, данное утверждение было значительно преувеличенным. Нет, не то чтобы ужин не был замечательным, хотя королевские повара и неуклюже путались в незнакомой обстановке. Пища была превосходна, а обслуживание, учитывая стесненное пространство королевской каюты, было вполне приличным. Но Хорнблауэру не добавлял аппетита вид короля, сидевшего за столом с двумя внимательными служителями по обе стороны и имевшего из всего столового набора только ложку. Он ел неуклюже, как малое дитя, обмазывая щеки молоком и хлебом. Поэтому он испытал облегчение, хотя и связанное с тревогой, когда в каюте появился мичман и шепнул ему на ухо:

— Мистер Уайт со всем почтением передает вам, сэр, что видимость ухудшается.

Хорнблауэр отложил салфетку, с извиняющимся видом кивнул лорду-камергеру и поспешил наружу. Уже поднимаясь по трапу, он сообразил, что совершенно забыл поклониться королю.

Снаружи, как и докладывал Уайт, все признаки ухудшения видимости были налицо. Длинные узкие полосы белесой мглы расстилались над поверхностью моря — явный признак надвигавшегося густого тумана. «Корморант», шедший с наветренной стороны, с трудом различался во мгле и сумерках приближавшейся ночи. Хорнблауэр, потирая подбородок, предался размышлениям. Справа на траверзе лежала гавань Шорэм, однако течение было неблагоприятным, и ветер стихал. К тому же было рискованно следовать малыми глубинами в густом тумане. Первым его побуждением, как и любого другого капитана в подобных обстоятельствах, стало желание отдалиться от небезопасного берега. Мористее существовала другая опасность — рейдеры, но вероятность встречи с приватиром была предпочтительней неизбежной встрече с мелью. Хорнблауэр отдал приказ рулевому и подозвал сигнального мичмана.

— Аугуста — Корморанту. Курс зюйд. Сократить дистанцию.

С явным облегчением он увидел сквозь сгущавшуюся мглу подтверждающие сигналы на топе мачты «Корморанта», заметил его поворот и постановку грота дополнительно к уже имевшимся парусам. Четверть часа спустя туман усилился так, что с трудом просматривалась вся палуба. Хорнблауэр поблагодарил свою звезду за решение спуститься мористее вместо того, чтобы пытаться достичь гавани Шорэм.

— Побеспокойтесь о звуковых сигналах, мистер Уайт, — произнес он резким тоном.

— Так точно, будет исполнено, сэр, — донесся голос невидимого Уайта.

Громкий звук туманного колокола отразился эхом в сгустившейся атмосфере, и наступившая тишина повисла тяжко над «Аугустой», медленно продвигавшейся по невидимой поверхности моря. Через казавшиеся очень долгими две минуты колокол зазвучал вновь. Почти сразу же вслед за ним донесся ответный звук другого колокола слева по корме.

— Это «Корморант», сэр, — донесся голос Уайта. Хорнблауэр не снизошел до ответа на это явно бесполезное замечание. Но следующий сигнал другого колокола донесся, как казалось, с правого борта.

— Что за черт? — произнес Уайт.

Определить направление на источник звука в тумане зачастую невозможно — полосы густого тумана отражают звук не хуже массивной скалы. Собственный колокол «Аугусты» звучал продолжительно и громко, а ответный сигнал «Корморанта» был едва слышен.

Хорнблауэр попытался вспомнить всё, что он знал о Мелвилле — командире корвета. Молодой, энергичный, честолюбивый, он был произведен в кэптены[5] после лихой стычки с французами где-то в Бискайском заливе. Были ли его служебные качества адекватны трудной задаче совместного плавания в тумане — оставалось под вопросом. Снова прозвучал колокол «Аугусты», и на этот раз никакого ответного сигнала не было слышно.

На палубе появился доктор Манифолд и, приблизившись, святотатственно нарушил священное одиночество капитана. Командование королевской яхтой включало в себя, увы, и подобные неприятности, и Хорнблауэр почувствовал, что с радостью променял бы его на квартердек самого завалящего линейного корабля флота Канала.

— Этот шум беспокоит моего пациента, сэр, — сказал Манифолд.

— Сожалею, но этот шум необходим, — ответил Хорнблауэр.

— Я настаиваю на его прекращении.

— На борту имеется только один человек, — раздражение Хорнблауэра достигло точки кипения, — который имеет право настаивать на чем-либо. И он настаивает на том, чтобы вы, сэр, спустились вниз.

— Прошу прощения, сэр…

— Я не буду повторять дважды, сэр, а просто вызову пару матросов, которые выполнят сказанное мной.

— Вы грубиян, сэр. Ко мне прислушиваются в кабинете министров, и, черт побери, сэр, я…

Манифолд прервал свою возмущенную речь, увидев, что Хорнблауэр повернулся к стоявшему на квартердеке мичману с явным намерением осуществить свою угрозу. Он бросился вниз по трапу со всей поспешностью, которую только позволяла ему его осанистая внешность.

— Позовите моего вестового, — произнес Хорнблауэр то, что и собирался сказать мичману, и, когда вестовой появился, приказал:

— Принеси мне кресло и накидку.

Хорнблауэр провел эту ночь в парусиновом кресле, завернувшись в толстую накидку — ему не хотелось покидать палубу во время такого густого тумана. Бдение было утомительным, и каждый раз, провалившись в накатившую дрему, он, вздрогнув, просыпался от звука туманного колокола. К исходу ночи к нему приблизился Уайт.

— Уже должно светать, сэр. Однако не могу сказать, что можно заметить какое-либо изменение.

Туман был по-прежнему очень густой — с палубы было невозможно разглядеть грота-рей.

— Прислушайтесь! — Хорнблауэр замер в кресле. Его ухо уловило слабые звуки, доносившиеся с кормового направления. Его профессиональный анализ выделил в них плеск волны, скрип дерева, потрескивание каната — всё это показывало на присутствие поблизости какого-то судна. Затем они оба отчетливо услышали, как голос в тумане произнес: «Вызывайте вахту».

— Они говорят на английском языке, — сказал Уайт. — В таком случае, это «Корморант», слава Богу.

— Идите и прекратите подачу туманных сигналов, быстро, — резко, но тихо перебил его Хорнблауэр. Уайт был настолько поражен требовательной настоятельностью его тона, что бросился выполнять этот странный приказ без всяких вопросов. Хорнблауэр продолжал прислушиваться.

— Прикажите команде соблюдать тишину! — передал он следующее распоряжение возвратившемуся Уайту. — Чтоб ни единого шума не было слышно.

В услышанном слове «вахта» ему почудилось что-то странное. Ни один английский офицер не растягивает так гласные. Хорнблауэр не верил, что за его кормой находился «Корморант».

— Пошлите лотового на руслени, — донесся из тумана голос.

— Странно, — прошептал Уайт. До него еще не дошел смысл происходящего — он был не столь сообразителен, как его капитан.

Хорнблауэр прошел на ют и перегнулся через гакабортные релинги, всматриваясь в туман. Он скорее почувствовал, чем увидел некоторое сгущение, слабое, едва заметное ядрышко в тумане — какое-то судно, не заметив «Аугусты», проходило у них по корме справа налево не более чем в двадцати ярдах. Хорнблауэр продолжал следить до тех пор, пока это ядрышко полностью не исчезло в тумане на левой раковине[6].

— Мистер Уайт, я собираюсь изменить наш курс. Квартирмейстер, лево руля![7]

«Аугуста» совершила поворот и легла на контркурс прошедшего мимо нее незнакомца. Хорнблауэр имел все основания считать, что расстояние между ними увеличивается, хотя и очень медленно — ветер был слишком слаб, и яхта двигалась с небольшой скоростью.

И тут появился король, вставший спозаранку в это туманное утро, вместе со своей свитой. Король Георг передвигался по слегка покачивающейся палубе как опытный моряк, широко расставляя ноги — когда-то он действительно провел немало времени на море.

— Привет, — сказал король.

— Доброе утро, сир, — ответил Хорнблауэр.

— Туманный день, что? Неблагоприятная погода, что? Что?

Внешность короля и его манеры значительно изменились по сравнению с предыдущим днем — очевидно, пребывание в море принесло ему заметную пользу. Сквозь туман пробился луч света, и внезапно небо над головой прояснилось.

— Там «Корморант», сэр, — сказал Уайт. — Нет… черт побери, это не он.

По корме, на расстоянии около одной мили, теперь можно было различить судно, следовавшее противоположным курсом, и с каждым мгновеньем его очертания становились более четкими. На их глазах судно начало разворачиваться на обратный курс, давая возможность разглядеть его великолепную оснастку и превосходное вооружение с двенадцатью пушечными портами на смотрящем в их сторону борту. Оно поспешно ставило паруса, их белые брезентовые пирамиды вырастали как по мановению волшебной палочки — подобная работа сделала бы честь и королевскому судну.

— Ставьте все паруса, мистер Уайт. Да попроворней.

— Прелестно, прелестно, — произнес король, улыбаясь под лучами солнца. Имел ли он в виду регламентированную суету постановки парусов или вид преследовавшего их судна, осталось неясным.

На «Аугусте» поставили все паруса так же споро, как и на другом судне, и теперь Уайт обратил все свое внимание на правильное обрасопление реев, так как они следовали круто к ветру. Через некоторое время он улучил момент и направил свою подзорную трубу на преследователя.

— Янки, черт побери! — воскликнул он, разглядев красные и белые полосы флага, который тот поднял.

— Поднимите наш флаг, мистер Уайт. Королевский штандарт не поднимать.

Ни к чему было извещать американцев, что за приз болтается под их носом. Хорнблауэр уставился в подзорную трубу, рассматривая преследователя. Если тому удастся подойти на короткую дистанцию, то не останется никакой надежды на благополучный исход — он будет вынужден сдаться, так как шестифунтовые пушки выглядели просто пугачами по сравнению с вооружением противника. И затем? Хорнблауэру отказывало воображение при мысли о том, что наступит вслед за этим. Что сделают американцы с захваченным королем — королем, против которого они сражались много тяжких лет поколение назад? Он попытался представить себе, какой эффект вызовет такая новость в Нью-Йорке или Бостоне.

Его так захватила эта мысль, что он забыл о том, что речь шла и о нем самом, и о его карьере. В проливе Нэрроуз[8] будет тесно от американских лодок, стремящихся встретить их, повсюду возбуждение и ликование. А затем… затем… что ж, за океаном тоже существовали традиции гостеприимства и добросердечия. Прегрешения обеих сторон, приведшие к развязыванию этой войны, могут быть легко забыты, если Америка постарается — а она это сделает непременно — окружить бедного старого короля всем возможным комфортом. Ненужная война может закончиться всеми желаемым миром.

В какой-то безумный момент Хорнблауэр чуть было не поддался искушению осуществить такой сценарий, и был буквально шокирован, осознав всю глубину измены, которую он замышлял. Его обязанностью было совершить всё возможное, чтобы обеспечить безопасность «Аугусты». Она была бы уже захвачена, если бы он не сумел мгновенно принять правильное решение в тот момент, когда сквозь туман до него донесся голос с американским акцентом.

С наветренной стороны простиралась полоса тумана — достаточно скрыться в ней, и у «Аугусты» появится шанс на спасение. Этот глупец Мелвилл со своим «Корморантом» со всей очевидностью затерялся в тумане.

Клуб дыма с полубака американца — и фонтан воды в ста ярдах правее носовой части.

— Отведите его вниз, — коротко сказал Хорнблауэр лорду-камергеру, показывая на короля.

— Нет! — топнул король ногой.

У Хорнблауэра больше не было времени для дальнейших препирательств.

— Изготовить к стрельбе девятифунтовку!

Если повезет, длинное ретирадное орудие может сбить рей у неприятеля, что поможет им ускользнуть.

Еще один клуб дыма на американце — на этот раз над головой послышалось такое завывание, словно дьявол корчился в муках. Противник выстрелил цепным книппелем — два ядра, скрепленные цепью, в полете вращались вокруг общего центра тяжести и производили дикий грохот, грозя повреждением любому такелажу или рангоутному дереву, попавшемуся на их пути.

— Эй, у орудия! Что вы копаетесь там? Ноги ослабли? — проревел Хорнблауэр.

Матросы навалились на тали и выкатили орудие. Командир расчета наклонился над ним, поправляя наводку. В это время американец увалился под ветер, показывая свой борт. Когда все орудийные порты оказались на виду, судно окуталось дымом от бортового залпа всех орудий. Воздух наполнился скрежетом, грохотом и завыванием, как будто заиграл какой-то сатанинский оркестр. Хорнблауэр с тревогой посмотрел вверх и успокоился тем, что вреда было причинено немного; ему припомнилось, как в прежних битвах он удивлялся подобному. Но море столь велико, а цель по сравнению с ним так мала, что промахнуться было легко, а попасть в нее гораздо труднее. Был перебит один гардель — Уайт уже послал людей для устранения повреждения — и в грот-марселе появилась длинная прорезь. А американец отстал ярдов на сто в результате своего маневра.

Выстрел расположенного поблизости ретирадного орудия застал его врасплох, и Хорнблауэр чуть было не подпрыгнул от неожиданности. Он понадеялся, что никто не заметил его нервного движения. Попал ли выстрел в цель, было трудно сказать — по крайней мере, видимого повреждения на приватире не обнаруживалось. Король стоял, вдыхая запах порохового дыма, клубящегося вокруг. Он явно наслаждался происходящим; каким бы ни было его душевное состояние, личное мужество — фамильная черта династии — его не покинуло. Хорнблауэр не видел смысла в повторении своего распоряжения покинуть палубу, так как хрупкие борта королевской яхты вряд ли представляли существенную защиту от двенадцатифунтовых ядер.

Американец снова принялся изменять свой курс. Хорнблауэр заворожено наблюдал за тем, как орудие за орудием появлялись в поле зрения. Затем вражеское судно окутали клубы дыма, послышался вой летящих снарядов, жуткий грохот наверху — казалось, всё это произошло одновременно. Грот-марса-рей лишился топенантов и висел, накренившись. Фор-стеньга была сбита и повисла над бортом. Такелаж был разорван во множестве мест, и «Аугуста» превратилась в калеку. Она почти потеряла возможность двигаться, и теперь американец мог сделать с ней всё что угодно. Вопрос о вступлении в безнадежную схватку, учитывая присутствие на борту короля, даже не возникал. Всё, что он мог сделать — это продлить погоню, удерживая «Аугусту» на ходу как можно дольше.

— Мистер Уайт, займитесь наведением порядка, — произнес он громко и решительно, чтобы подбодрить команду. — Эй, на баке! О чем вы там задумались? Обрубайте обломки!

Матросы принялись за работу, но американец быстро приближался. Он увалился под ветер во время отворота, увеличив этим дистанцию между ними, а теперь он делал поворот оверштаг с целью выйти на ветер от преследуемого судна. Следующий бортовой залп не заставит себя ждать. Хорнблауэр решил, что после этого у него не останется другого выхода кроме как сдаться. Он поймал себя на том, что опять размышляет об удобствах «визита» короля в Бостон или Филадельфию, стряхнул с себя эти нелепые мысли и вернулся к наблюдению за работой по очистке такелажа и рангоута.

И тут он краем глаза заметил какое-то слабое пятно в полосе тумана прямо по курсу. С каждой секундой очертания предмета становились все четче и четче. Он различил кливера; полоса тумана была так резко очерчена, что кливера оказались залитыми солнцем, в то время как остальные паруса были едва заметны. Наконец он опознал судно — это был «Корморант», запоздало занявшийся поиском своего ценного подопечного. Хорнблауэр невольно издал громкий возглас, и удивленная команда, взглянув в направлении протянутой им руки, поддержала его восторженными криками.

«Корморант» стремительно приближался к ним под всеми парусами, но на верхних реях уже было полно марсовых, приступивших к уборке бом-брамселей перед боем. Когда «Корморант» проходил мимо, его еще раз поприветствовали дружными криками. Американец меж тем держался круто к ветру, стараясь выиграть более благоприятную — наветренную — позицию в предстоящей дуэли с достойным противником. Но тут туман накрыл «Аугусту», лизнув сначала несколькими язычками палубу, а затем и окутав полностью. Покидаемое ими поле битвы скрылось из вида. Хорнблауэр услышал два начальных залпа, резких и отчетливых — явное доказательство хорошо вышколенных экипажей. Затем стрельба превратилась в продолжительный нескончаемый пушечный гул.

Не имей он на борту короля, Хорнблауэр, не взирая на повреждения, повернул бы свое судно и присоединился к битве, но он знал свои обязанности. Он было собрался отдать очередное распоряжение мистеру Уайту, когда его внимание привлек приближавшийся король.

— Прилежный мальчик, — промолвил король. — Прилежные мальчики получают гинеи.

Его глуповатое лицо осветилось привлекательной чарующей улыбкой. Король вынул руку из своего кармана и вложил что-то в ладонь Хорнблауэра. Это что-то не было гинеей. Столь желаемая всеми и элегантная монета теперь, когда Англия вела войну со всем миром, полностью вышла из обращения из-за финансовых трудностей, которые испытывала страна. Это был испанский серебряный доллар с выбитым на нем профилем того самого короля, который вручил его Хорнблауэру — сомнительно законная валюта для богатейшей в мире страны.

— Благодарю Вас, сир! — Хорнблауэр снял шляпу и низко поклонился королю, как того требовал пафос данного момента.

Они уже пересекли полосу тумана, и солнце ярко светило над головой, освещая лицо короля. Слышимый далеко по корме гул артиллерийской канонады внезапно стих. Возможно, одно из судов спустило флаг. Или же в этот момент абордажные партии сражались лицом к лицу на загроможденных палубах. А может, подумалось Хорнблауэру, было бы лучше, если бы «Корморант» не прибыл им на помощь. Было бы спасено несколько жизней — и возможно гораздо больше, если результатом вынужденного визита короля в Соединенные Штаты стало бы подписание мира. Он еще раз попытался представить себе картину высадки короля на набережной Статен-Айленда, но даже его живое воображение на этот раз отказало своему хозяину.

Вид на пролив Нэрроуз со стороны Статен-Айленда в 1832 году (двадцатью годами позже событий этого рассказа)

Исторические ремарки к рассказу «Хорнблауэр и Его Величество»

Historical Notes on «Hornblower and His Majesty»

By F. Arnold Romberg, 1997, revised May 1999

(CS Forester Society Newsletter № 3, March 2000)

Этот рассказ (впервые опубликованный в журнале Collier’s Magazine в марте 1941 года) содержит несколько исторических моментов, которые могут быть известны не каждому читателю Форестера. Некоторые подробности представят для них несомненный интерес.

Болезнь короля Георга III занимает центральное место в сюжете рассказа. Любой исследователь британской или американской истории конца 18 — начала 19 века осведомлен о его приступах сумасшествия. По всей вероятности, в действительности Георг был болен порфирией — наследственной болезнью, неизвестной в те времена, вызывающей нарушения метаболизма и имеющей симптомы, сходные с психической болезнью. Король имел серьезные приступы в 1778, 1801, 1804 и 1810 годах. Его выздоровление в 1789 году имело такое большое значение для нации, что в честь возвращения его умственных способностей было выпущено несколько серебряных медалей. От двух последующих приступов ему удалось оправиться, но с 1810 года до самой его смерти в 1820 году он был недееспособен, и его старший сын (Георг IV с 1820 по 1830 год) правил в качестве регента.

Хорнблауэр замечает, что на борту яхты король ведет себя как заправский моряк, и размышляет о его прошлом морском опыте. Георг III провел немало времени на море, но не в профессиональном качестве, поэтому в его кратких биографиях этот момент не отражен. Напротив, его третий сын (позднее Вильгельм IV с 1830 по 1837 год) служил в британском флоте с 1779 по 1790 год, поднявшись по служебной лестнице от мичмана до кэптена и выказав при этом значительные способности. Затем он формально оставался в рядах флота до 1828 года, достигнув звания верховного адмирала (Lord High Admiral).

В рассказе Георг III дважды употребляет выражение «Прилежные мальчики получают гинеи». Хорнблауэр замечает: «Столь желаемая всеми и элегантная монета теперь, когда Англия вела войну со всем миром, полностью вышла из обращения из-за финансовых трудностей, которые испытывала страна». Действительно, в течение наполеоновских войн были периоды, когда Англия официально оставалась единственной страной, воевавшей с Францией, в то время как остальные европейские страны были либо аннексированы, либо вступали в союз с Наполеоном, либо были им запуганы. Однако, большую часть этой 20-летней борьбы Англия поддерживала финансами и живой силой те части Европы, которые боролись против французской тирании. Обширная торговая империя Джона Буля приносила гигантский доход, но значительная часть его расходовалась на поддержку потенциальных или действительных союзников и на оплату собственных военных действий. В 1797 году Английский банк ограничил хождение золота и серебра во внутренних расчетах, заменив его банкнотами. Это ограничение продолжало действовать до 1815 года.

С 1808 года британская военная активность на Иберийском полуострове стала требовать значительных сумм в звонкой монете. Доклады Веллингтона из Испании и Португалии заполнены доводами о необходимости денежных трат. В целом правительству хватало ума удовлетворять большинство его требований. В законе имелась лазейка, позволяющая вывозить гинеи для оплаты содержания британских войск за границей. Положение Веллингтона вынуждало его тратить эти деньги и на другие цели. Расходы по войне на Иберийском полуострове были главной причиной исчезновения гинеи из внутреннего обращения.

Во время войн с Францией и ее непостоянным союзником Испанией захваты испанских «золотых галеонов» и даже целых эскадр обеспечили британскому правительству потрясающее количество благородных металлов. Например, в октябре 1796 года было захвачено несколько испанских судов, следовавших из Америки, в трюмах которых находилось около тысячи ящиков вместимостью 3000 серебряных долларов каждый — всего три миллиона звонкой монетой. Для перевозки этой добычи из Плимута в Лондон понадобились шестьдесят три фургона. В 1804 году другой захваченный флот принес два миллиона фунтов стерлингов в серебряных долларах и золотых слитках. Примерно половина этой суммы была в долларах, что составило около четырех миллионов монет.

В 1797 году Английский банк из-за нехватки монет в обращении решил использовать захваченные испанские доллары. Часть из них была отправлена на монетный двор, где на изображение испанского короля (конкретно, на его шею) был нанесен штамп с бюстом Георга III. Штамп представлял собой небольшой овал, подобный тому, который ювелирные гильдии используют для маркировки серебряных изделий. Было выпущено более двух миллионов таких монет с объявленной официальной ценностью в 4 шиллинга и 9 пенсов. Так как на свободном рынке испанские доллары можно было приобрести дешевле, то вскоре появились монеты с фальшивым штампом Георга. Через семь месяцев проштампованные испанские монеты изъяли из обращения. Английская серебряная монета достоинством в пять шиллингов всегда была известна как крона (crown, то есть корона), отсюда объявленная стоимость 4 шиллинга 9 пенсов дала повод появлению выражения «две королевских головы не стоят короны» (two king’s heads not worth a crown).

В 1803 году выпуск таких проштампованных монет возобновился, а в 1804 году штамп был изменен на восьмиугольный большего размера. При этой попытке было выпущено полмиллиона монет, но опять возникли проблемы с фальшивомонетчиками, и их также изъяли из обращения. После этого монетный двор стал штамповать их полноразмерным пуансоном, при чем испанский дизайн монеты в большинстве случаев полностью затирался.

Тем не менее, проштампованные испанские монеты продолжали хождение в уменьшающемся количестве, а некоторая их часть, несомненно, была припрятана как редкостная диковина. В настоящее время они находятся в руках коллекционеров. Стоит заметить, что в рассказе король передает монету много лет спустя после того, как была выпущена последняя из них. Вполне возможно, что король держал эти монеты для раздачи как знак его благосклонности. Что, собственно, он и сделал в данном случае.

ОСТРИЕ И ЛЕЗВИЕ

Набросок рассказа

(перевод: Виктор В. Федин)

Время действия — 1819 год.

Хорнблауэр, кэптен со стажем службы в этом звании более трех лет, находится в запасе на половинном жаловании. Его деятельная натура, как всегда, требовала физических нагрузок, и он уже довольно продолжительное время брал уроки фехтования. Он пришел к пониманию, подкрепленному памятью о дюжине рукопашных схваток, того, что, при умелом использовании, удар острием предпочтительнее удару лезвием.

Англия в то время погружалась в глубины послевоенного экономического кризиса. Из-за ширящейся безработицы многие люди голодали, и, несмотря на жестокие законы (человека могли повесить за кражу в размере пяти шиллингов), преступления процветали.

Дело было в Портсмуте. Хорнблауэр был приглашен отужинать на флагманском корабле своего друга лорда Эксмута, которому посчастливилось получить командование в том скудном флоте, который Англия позволяла себе содержать в послевоенном мире.

Горацио приехал со своей супругой Барбарой и остановился в гостинице «Георг». Ближе к концу дня Барбара придирчиво проинспектировала его внешность, удостоверилась, что его цивильная одежда находится в порядке, что он не забыл одеть золотые часы и взять трость эбенового дерева с позолоченным набалдашником, и проводила его, чтобы — как и положено порядочной жене — провести в одиночестве скучный вечер.

Эксмут и Хорнблауэр, разумеется, приятно провели вечер, обсуждая положение государства и военно-морскую политику. Эксмут, радостно потирая руки, рассказывал Хорнблауэру о революции в методах вербовки матросов. Никаких ярких зазывающих плакатов, никаких вербовочных команд — голодающие матросы сами становятся в очередь, ожидая возможности быть зачисленными в состав королевского флота. Капитаны могли придирчиво подбирать экипажи.

После ужина Хорнблауэр, весь в фешенебельной одежде, с блестящей тростью, возвращался в гостиницу. Внезапно из темного закутка на него набросился какой-то бродяга — босой, в оборванной одежде и, судя по всему, голодный. В руке он держал ветку от какого-то дерева — свое единственное рабочее орудие. Угрожая Хорнблауэру этой импровизированной дубинкой, бродяга потребовал кошелек. Этот разбойник рисковал быть повешенным всего лишь за возможность поесть.

Либеральным чувствам Хорнблауэра проявить себя не было времени. Он среагировал мгновенно, и без малейших раздумий сделал выпад тростью. Острие одерживает верх над лезвием — конец трости ударил разбойника в щеку, и тот, наполовину оглушенный, завалился на спину. Хорнблауэр вывернул его руку, заставив уронить «дубинку». Разбойник оказался обезоруженным, и Хорнблауэр мог подозвать блюстителя порядка и отправить бродягу на верную смерть. Но он, разумеется, не мог так поступить. Вместо этого он вернулся на корабль Эксмута, ведя с собой бродягу.

«Милорд, не откажите мне еще в одной любезности. Не могли бы вы зачислить этого человека в состав своего экипажа?»

ПОСЛЕДНЯЯ ВСТРЕЧА

Рассказ

(перевод: Константин Киричук)

Адмирал Флота лорд Горацио Хорнблауэр в одиночестве сидел со своим послеобеденным стаканчиком портвейна в столовой имения Смоллбридж и испытывал чувство величайшего комфорта. Дождевые капли тяжело барабанили в окна; бесконечный дождь лил несколько уже несколько дней, подчеркивая печальный рекорд этой весны — более дождливой не помнили и старожилы. Время от времени шум дождя усиливался — это резкие порывы ветра бросали тяжелые капли в оконное стекло. Фермеры и арендаторы будут жаловаться больше обычного, особенно теперь, когда перед ними вырисовывается печальная перспектива — потерять урожай еще до того, как он успеет созреть. Хорнблауэр ощутил прилив глубокого удовлетворения при мысли, что уж его-то доходы не зависят от капризов погоды. Как Адмирал Флота он уже никогда не будет терпеть нужду на половинном жалованье; льет дождь или светит солнце, царит мир или грохочет война, он всегда получит свои вполне приличные три тысячи фунтов в год, а вместе с еще тремя тысячами дохода от средств, вложенных в государственные ценные бумаги, ему уже не только никогда не придется не только бедствовать, но даже и беспокоиться о завтрашнем дне. Он может быть снисходительным к своим арендаторам; более того, он сможет подбросить своему сыну Ричарду еще пять сотен в год — учитывая, что молодому полковнику гвардии приходится часто сопровождать молодую королеву и посещать двор, можно представить какие длинные счета присылает Ричарду ежемесячно его портной.

Хорнблауэр отпил глоточек портвейна, вытянул ноги и потянулся, ощущая приятное тепло камина, согревающее ему спину. Два бокала великолепного кларета, выпитые ранее, уже явно начинали играть свою роль, помогая желудку в приятном процессе переваривания прекрасного обеда — это, кстати, был еще один повод для того, чтобы поздравить себя с тем, что в возрасте семидесяти двух лет желудок не доставляет никаких поводов для беспокойства. Он — счастливый человек. Он достиг вершины профессиональной карьеры — вершины абсолютной и неоспоримой (его производство в Адмиралы Флота было настолько недавним, чтобы воспоминание об этом событии все еще приносило Хорнблауэру неподдельное удовольствие). А еще он мог наслаждаться крепким здоровьем, значительным доходом, вниманием любящей жены, прекрасным сыном, ожиданием внуков и искусством хорошего повара. Он мог потягивать свой портвейн и ощущать удовольствие от каждой его капли, а когда стакан опустеет — пройти в гостиную, где Барбара читает книгу и ожидает его у другого камина, в котором тоже гудит огонь. Жена любит его, а прошедшие годы самым удивительным образом сделали ее еще красивее, чем в юности. Слегка похудевшие щеки лишь подчеркивают изящный рисунок ее лица, а ее седые волосы странным образом контрастируют с прямой спиной и легкостью в движениях. Она так красива, так грациозна и так величественна. Завершающим штрихом были очки, которыми Барбара с недавних пор вынуждена была пользоваться для чтения; этот предмет несколько уязвлял ее чувство собственного достоинства — настолько, что она всегда сдергивала очки, если существовала хоть малейшая опасность, что посторонний увидит у нее на носу этот плод технического прогресса. Хорнблауэр снова улыбнулся, вспомнив про это, и отпил еще глоточек портвейна — все же лучше любить живую женщину, чем богиню.

Было странно, что он мог чувствовать себя таким счастливым и спокойным — он, которому пришлось испытать столько горя, мучительной неуверенности, рисковать жизнью и перенести столько тяжелых трудов. Пушечные ядра и мушкетные пули, шквалы и болезни, загубленная карьера, военный трибунал и приговор — он избежал всего этого, хотя был на волосок от гибели. Он знавал самое глубокое горе и разочарование, а сейчас наполнен радостью жизни. Он пережил нищету, даже голод, а теперь богат и спокоен. Все обстоит благополучно — сказал себе Хорнблауэр; но даже в столь почтенном возрасте он не мог обращаться к самому себе без иронии. «Не говори, что человек счастлив, пока он не умер» — сказал кто-то из древних, и, очевидно, был прав. Итак, Хорнблауэру семьдесят два, но прекрасный сон, окружающий его, может в любой момент превратиться в ночной кошмар. Характерно, что стоило ему только порадоваться жизни, как он сразу же начал размышлять о том, что бы могло нарушить ее спокойное течение. Конечно же, сидя у огня после отличного обеда со стаканчиком портвейна в руке можно и позабыть о том смятении, в котором находится окружающий мир. Революция — анархия — народные волнения; вся Европа, весь мир содрогался в конвульсиях потрясений. Толпы шли на штурм — и натыкались на штыки; этот, 1848 год — запомнился как страшный год разрушения, несмотря на то, что последующие годы, очевидно, будут еще более разрушительными. Париж строил баррикады и провозглашал Коммуну. Канцлер Меттерних вынужден был бежать из Вены, а итальянские тираны — из своих столиц. В Ирландии голод и болезни шли рука об руку с экономическим кризисом и восстаниями. Даже здесь, в Англии, агитаторы подогревали толпу и провозглашали о необходимости парламентской реформы, улучшении условий труда, к другим изменениям, которые могли закончиться настоящей социальной революцией.

Не смотря на то, что Хорнблауэр уже пожилой человек, он все-таки может прожить достаточно долго, чтобы увидеть, как его безжалостная и неблагодарная Судьба отберет у него счастье и покой, не делая скидки на присущую ему доброту и либерализм. Шесть лет своей жизни он воевал против кровавой и опьяненной успехом республики; следующие четырнадцать лет боролся против мрачной и предательской тиранией, которая неизбежно задушила революцию. Четырнадцать лет он рисковал жизнью в борьбе с Бонапартом — борьбе, которая все более обретала черты личного противостояния, по мере того, как Хорнблауэра повышали в звании. Конечно, он боролся еще и за свободу, за независимость Англии, но этого его противостояние с Бонапартом не становилось менее личным. На пятидесяти побережьях обоих земных полушарий Хорнблауэр воевал за торжество свободы, а Бонапарт — за всевластие тирании и эта борьба закончилась падением Бонапарта. И вот уже около тридцати лет Бонапарт лежит в могиле, а Хорнблауэр сидит у камина, огонь которого уютно согревает ему спину, со стаканчиком великолепного портвейна, согревающим его изнутри, но в то же самое время он сам отравляет свое счастье поисками того неизвестного, что могло бы навсегда лишить его радости и покоя.

Порыв ветра снова сотряс дом и капли дождя ударили в стекла. Дверь в столовую бесшумно отворилась и вошел Браун — дворецкий, — чтобы добавить угля в камин. Как хороший слуга, он заодно окинул глазами комнату, чтобы удостовериться, что все в порядке; его взгляд ненавязчиво скользнул по бутылке и стакану, стоявшим перед Хорнблауэром — Хорнблауэр понял, что Браун заметил, что его хозяин еще не выпил свой первый стаканчик портвейна, — а значит можно повременить с подачей кофе в гостиную, куда Хорнблауэр, очевидно, придет несколько позже.

Из глубины дома донесся слабый звук дверного звонка; кто бы это мог звонить в двери в восемь часов вечера, да еще такого вечера? Это не может быть арендатор — арендаторы, если им нужно решить какие-либо вопросы в усадьбе, приходят к боковой двери, — а никаких посетителей он не ожидал. Хорнблауэр почувствовал, как его охватывает любопытство, тем более, что звонок прозвонил во второй раз — не дожидаясь, пока звуки первого замрут в тишине дома. Двери и окна в столовой слегка вздрогнули, указывая на то, что лакей внизу открыл входную дверь. Хорнблауэр напряг слух; ему показалось, что он различает голоса в холле.

— Браун, сходи и посмотри, что там — велел он.

— Да, милорд.

Много лет Браун привык отвечать «Есть, сэр!» в ответ на приказ своего капитана, но сейчас Браун был дворецким, а не старшиной капитанской гички, и, к тому же, дворецким пэра. Он бесшумно пересек комнату — даже несмотря на то, что мысли Хорнблауэра были заняты неизвестным посетителем, он не мог не обратить внимание на великолепный покрой вечернего костюма своего слуги. Очевидно, именно его чрезмерное совершенство и говорило о том, что это — костюм дворецкого, а не джентльмена. Браун бесшумно закрыл за собой дверь, но в тот момент, когда она еще была открыта, Хорнблауэр услышал обрывки разговора, доносившиеся снизу — громкий, достаточно резкий голос неожиданного гостя и лакея, отвечающего ему почтительно, но твердо.

Даже теперь, когда дверь уже была закрыта, Хорнблауэру казалось, что он продолжает слышать этот резкий голос и любопытство полностью овладело им. Он поднялся и потянул за шнур звонка, висящий у камина. Браун вошел опять и при открытой двери резкий голос снова стал явственно слышен.

— Браун, что, черт возьми, происходит? — спросил Хорнблауэр.

— Боюсь, что это — сумасшедший, милорд.

— Сумасшедший?

— Он говорит, что его зовут Наполеон Бонапарт, милорд.

— Помилуй Бог! Чего же он хочет?

Даже в свои семьдесят два года он почувствовал, как кровь быстрее побежала по жилам в предвкушении предстоящей схватки. Человек, называющий себя Наполеоном Бонапартом, наверняка явился в дом Адмирала Флота лорда Хорнблауэра не с добрыми намерениями. Но следующие слова Брауна не обещали особого беспокойства.

— Он хочет нанять экипаж, милорд.

— Зачем?

— Похоже что-то случилось на железной дороге, милорд. Он говорит, что ему нужно попасть в Дувр как можно быстрее, чтобы успеть на пакетбот до Кале. Он говорит, что у него дело чрезвычайной важности.

— Как он выглядит?

— Одет как джентльмен, милорд.

— Кгх-м.

Прошло не очень много времени с тех пор, как железная дорога прошла по окраине парка Смоллбриджа, безнадежно испортив прекрасные поля графства Кент на своем пути в Дувр. Из верхних окон дома время от времени можно было видеть паровозный дым, а тишину нарушали пронзительные свистки локомотивов. Но худшие предположения пессимистов так и не оправдались — коровы по-прежнему давали молоко, свиньи рылись в земле в поисках желудей, сады продолжали дарить людям свои плоды, а несчастные случаи случались крайне редко.

— Это все, милорд? — спросил Браун, напоминая хозяину про то, что внизу все еще находится незнакомец, с которым нужно что-то делать.

— Нет. Приведи его сюда, — сказал Хорнблауэр.

Жизнь сельского джентльмена, конечно, приятна и спокойна, но иногда она бывает чертовски скучной.

— Очень хорошо, милорд.

После того, как Хорнблауэр ушел, Хорнблауэр бросил взгляд в зеркало в позолоченной бронзовой раме, висящее над камином: его галстук и воротничок сорочки были в полном порядке, редкие седые волосы аккуратно причесаны и было что-то особенное в карих глазах, поблескивавших из-под снежно-белых бровей. Браун вернулся и, придерживая двери, объявил:

— Мистер Наполеон Бонапарт.

В комнату вошел отнюдь не тот человек, которого многочисленные гравюры сделали столь легко узнаваемым. Ни зеленого мундира, ни белых бриджей, ни знаменитой треуголки и эполет — под расстегнутым плащом с капюшоном был виден обычный серый сюртук, местами почти черный от дождя. Поздний гость, насквозь промок, а его ноги, обтянутые панталонами в полоску, были до коленей облеплены грязью; однако, если бы его платье не было в таком плачевном состоянии, он мог бы сойти за настоящего денди. Кое-что в его фигуре действительно напоминало Бонапарта — коротковатые ноги, которые несколько уменьшали его рост — и, возможно, еще что-то в серых глазах, которые внимательно изучали Хорнблауэра в мерцающем свете свечей, но все остальное было неожиданно не похоже на бывшего Императора — даже в качестве карикатуры. У незнакомца были густые усы и маленькая эспаньолка — если бы только кто-нибудь смог представить себе великого Наполеона с усами! — а вместо коротких волос со знаменитой прядью, падающей на лоб, этот мужчина носил длинные волосы по последней моде; очевидно, они вились бы красивыми локонами, если бы не были столь мокры и свисали крысиными хвостиками как теперь.

— Добрый вечер, сэр, — произнес Хорнблауэр.

— Добрый вечер. Лорд Хорнблауэр, если не ошибаюсь?

— Да, это я.

Гость разговаривал на хорошем английском, но с явно различимым акцентом — однако этот акцент нельзя было с уверенностью назвать французским.

— Прошу прощения, что побеспокоил Вас в столь позднее время.

Жест, которым мистер Бонапарт показал на полированный обеденный стол показал, что он вполне оценивает важность процесса тщательного переваривания пищи.

— Пожалуйста, ни слова больше об этом, сэр, — ответил Хорнблауэр, — и если вам проще разговаривать на французском — прошу вас, не стесняйтесь.

— Французский или английский одинаково удобны для меня, милорд. Как, кстати, и немецкий с итальянским.

И это тоже не было похоже на Императора — как читал Хорнблауэр, Бонапарт плохо говорил на итальянском — сказывалось сицилийское происхождение, — а английского не знал вообще. Какой-то странный сумасшедший забрел на ночь глядя в Смоллбридж. От последнего жеста незнакомца его плащ распахнулся и Хорнблауэр увидел под ним широкую красную орденскую ленту и блеск звезды. Его гость носил знаки кавалера Большого Орла ордена Почетного Легиона. Значит — все-таки сумасшедший. Итак, последняя проверка:

— Как вам угодно чтобы я обращался к вам, сэр? — спросил Хорнблауэр.

— Обращайтесь ко мне «Ваше Высочество», если вам угодно, милорд. Или «Монсеньер» — это может быть удобнее.

— Очень хорошо, Ваше Высочество. Мой дворецкий не вполне ясно доложил, чем бы я мог быть полезен Вашему Высочеству. Возможно, Ваше Высочество будете столь добры приказать мне?

— Вы слишком добры, милорд. Я пытался объяснить вашему дворецкому, что железная дорога, которая проходит по окраине вашего парка, заблокирована и поезд, в котором я ехал, не смог следовать дальше.

— Очень жаль, Ваше Высочество. Эти новомодные изобретения…

— …имеют свои неудобные стороны. Как я понял, прошедшие затяжные дожди размыли насыпь и большая масса земли — несколько сот тонн — сползла на рельсы.

— Действительно, Ваше Высочество?

— Да, и мне дали понять, что может пройти несколько дней, прежде чем линию удастся расчистить. А дела, по которым я следую, настолько важны, что я не могу позволить себе задержку даже на час.

— Конечно, Ваше Высочество. Государственные дела всегда весьма срочны.

Речь этого сумасшедшего представляла странную смесь здравого смысла и бреда; а на несколько тяжеловесный юмор Хорнблауэра он отреагировал так, как будто действительно принял это полуироническое замечание за чистую монету. Его тяжелые веки слегка приподнялись и холодные серые глаза пристально взглянули на Хорнблауэра.

— Вы правы, милорд, хотя боюсь, не отдаете себе отчета, насколько верны ваши слова. Мои дела действительно очень важны. Не только судьба Франции зависит от моего своевременного прибытия в Париж, но будущее мира — всего человечества!

— Имя Бонапарта не предполагает чего-либо меньшего, Ваше Высочество, — заметил Хорнблауэр.

— Европа погружается в анархию. Она пала жертвой предателей, себялюбцев, демагогов, несчетного числа дураков и подлецов. Франция, управляемая твердой рукой, сможет вернуть миру порядок!

— Ваше Высочество абсолютно правы.

— Значит, вы признаете несомненную спешность моего дела, милорд. В Париже вот-вот начнутся выборы и я должен попасть туда — я должен быть там уже через сорок восемь часов. Вот почему я вынужден был пробираться по грязи, под проливным дождем к вашему дому.

Гость окинул взглядом свое облепленный грязью плащ, с которого все еще стекали на пол струйки воды.

— Не желает ли Ваше Высочество переменить платье? — предложил Хорнблауэр.

— Благодарю вас, милорд, но на это нет времени. В местечке, расположенном далее по железной дороге, столь неудачно перекрытой оползнем, по ту сторону туннеля — насколько мне известно, оно называется Мэйдстон — я еще могу успеть на поезд до Дувра. Оттуда — на паровой пакетбот в Кале — поезд в Париж — и навстречу своей судьбе!

— Значит, Ваше высочество желает, чтобы его отвезли в Мэйдстон?

— Да, милорд.

Это означало проехать восемь миль по относительно хорошей дороге — не Бог весть какое непосильное требование. Но все еще дул юго-восточный ветер — Хорнблауэр подумал об этом и тут же одернул себя: эти паровые пакетботы не зависят от ветров и течений, хотя это трудно постоянно помнить человеку, который всю жизнь командовал парусными кораблями. Этот сумасшедший распланировал все довольно здраво — вплоть до Парижа. Там его, скорее всего, поместят в тихую, уютную лечебницу, где ни он, ни ему никто не причинит вреда. Даже экспрессивные французы вряд ли будут слишком жестоки к столь забавному и эксцентричному человеку. Но кучеру будет нелегко проделать шестнадцать миль в такую ночь, да еще половину дороги — в обществе душевнобольного. Хорнблауэр вновь переменил свое решение. Он как раз думал над тем, как бы повежливее отказать, не раня чувств этого бедняги, когда дверь в гостиную открылась, чтобы впустить Барбару. Она была высока и стройна, красива и величественна; теперь, когда прожитые годы несколько ссутулили плечи Хорнблауэра, их глаза находились на одном уровне.

— Горацио — начала она и остановилась при виде незнакомца; но тот, кто знал Барбару достаточно хорошо — например, Хорнблауэр — мог бы догадаться, что присутствие нежданного гостя в гостиной не было для нее неожиданностью, а значит, она вошла именно для того, чтобы узнать, в чем тут дело. Несомненно, именно поэтому она предварительно сняла свои очки…

Гость встретил появление дамы вежливым и внимательным молчанием.

— Могу ли я представить Вашему Высочеству мою супругу? — спросил Хорнблауэр.

Тот низко поклонился и, взяв руку Барбары, еще раз склонился над ней в поцелуе. Хорнблауэр следил за этим с некоторым раздражением. Барбара была женщиной, очень чувствительной к этому галантному жесту — любой мошенник мог найти путь к ее сердцу, если ему удавалось выполнить этот ритуал достаточно изящно.

— Прекрасная леди Хорнблауэр, — произнес незнакомец. — Жена самого выдающегося офицера Флота Его Величества, сестра великого герцога Веллингтона — но более известная все же как леди Хорнблауэр.

Этот сумасшедший был, по крайне мере, очень хорошо информирован. Но эта его тирада также была не характерна для Наполеона. Бонапарт был известен своим пренебрежительным отношением к женщинам, и, говорят, свои разговоры с ними ограничивал вопросами о количестве детей. Но, похоже, Барбара так не думала, когда, выслушав слова гостя, она снова повернулась к мужу и ее голубые глаза пытливо заглянули в глаза Хорнблауэра.

— Его Высочество — начал он.

Конечно, Хорнблауэр доиграл этот фарс до конца, повторяя просьбу странного гостя и особенно подчеркивая важность дел, ожидающих его в Париже.

— Я полагаю, Горацио, ты уже велел заложить экипаж? — спросила Барбара.

— Если честно, то еще не успел.

— Тогда, надеюсь, ты сделаешь это сейчас — ведь, как говорит Его Высочество, дорога каждая минута.

— Вы слишком добры, миледи — поклонился Его Высочество.

— Но… — начал было Хорнблауэр, однако смолк под взглядом голубых глаз. Он пересек комнату, потянул за шнур звонка и отдал вошедшему Брауну соответствующие распоряжения.

— Скажите Гаррису, что у него есть пять минут на то, чтобы запрячь лошадей и ни секунды больше, — прибавила Барбара.

— Да, миледи.

— Миледи, милорд, — торжественно произнес гость, когда Браун вышел из комнаты. — Вся Европа в долгу перед вами за это доброе дело. Конечно, мир не благодарен по определению, но в благодарности Бонапарта вы можете не сомневаться.

— Ваше Высочество слишком добры, — ответил Хорнблауэр, стараясь, чтобы его слова прозвучали не слишком саркастично.

— Я желаю Вашему Высочеству приятного путешествия, — заметила Барбара, — и, надеюсь, оно будет успешным.

Этот сумасшедший, без сомнения, завладел всем вниманием Барбары, без остатка. Она старательно избегала возмущенных взглядов мужа до тех пор, пока Браун не объявил, что экипаж подан, и незнакомец уехал прочь — в темноту и потоки дождя.

— Но, моя дорогая, — наконец решился запротестовать Хорнблауэр, — зачем ты это сделала?

— С Гаррисом ничего не случится, если он проедется до Мэйдстона и обратно, — ответила Барбара, — лошади тоже не слишком устанут от такой прогулки.

— Но этот человек — ненормальный! — взорвался Хорнблауэр, — настоящий сумасшедший. Самозванец и мистификатор — и при том не слишком талантливый!

— Я все-таки думаю, что в нем что-то есть, — задумчиво произнесла Барбара, — нечто такое…

— Ты имеешь в виду, что он ловко поцеловал тебе руку и умеет говорить красивые речи — раздраженно бросил Хорнблауэр.

Не прошло и недели, когда «Таймс» опубликовал сообщение из Парижа:

«Принц Луи Наполеон Бонапарт, претендент на императорский трон, сегодня был официально объявлен кандидатом на пост Президента Французской Республики».

А около месяца спустя лакей в ливрее доставил в Смоллбридж письмо и пакет. Письмо было написано по-французски, но Хорнблауэр без труда перевел:

«Милорд!

По поручению Его Высочества монсеньера принца-президента, я имею честь передать Вам благодарность Его Высочества за ту помощь, которую Вы соблаговолили оказать ему во время последнего путешествия Его Высочества в Париж. В приложении к этому письму Вы найдете знаки кавалера ордена Почетного Легиона и я имею честь сообщить Вам, что, согласно распоряжению Его Высочества, я уже запросил у Ее Величества королевы Великобритании, через государственного секретаря разрешение для вас принять эту награду.

Я также уполномочен Его Высочеством просить Вас передать вашей супруге, леди Хорнблауэр, его самую искреннюю благодарность вместе с небольшим сувениром, который, как надеется Его Высочество, станет достойной данью прекрасным глазам, которые так хорошо запомнились Его Высочеству.

С искренними заверениями моего глубокого почтения,

Ваш преданный и покорный слуга

Кадор, министр иностранных дел».

— Черт побери! — воскликнул Хорнблауэр, — не успеешь глазом моргнуть, как этот парень провозгласит себя императором. Наполеоном Третьим, я полагаю.

— Я же говорила, что в нем что-то есть, — ответила Барбара. — Кстати, это очень красивый сапфир.

Этот камень действительно великолепно гармонировал с глазами, глядя в которые Хорнблауэр улыбнулся — с нежностью и смирением.

Краткий морской словарь

Бак — носовая часть палубы от форштевня до фок-мачты.

Бакштаг — курс парусного судна, образующий с направлением попутного ветра угол более 90° и меньше 180°.

Банка — скамья на шлюпке.

Банник — цилиндрическая меховая щетка на длинном древке, которой тушили остатки тлеющего картуза и прочищали — банили — пушку.

Баркас (барказ) — самая большая шлюпка, имеющая от 14 до 22 весел и парусное вооружение, служила для перевозки большого числа команды, тяжелых грузов и высадки десанта.

Баталер — интендантский унтер-офицер, заведующий вещевой или продовольственной кладовой.

Бейдевинд — курс парусного судна, образующий с направлением встречного ветра угол меньше 90°.

Бизань — косой парус, ставящийся на бизань-мачте.

Бизань-мачта — задняя мачта у судов, имеющих три и более мачты.

Бимс — балка, соединяющая борта корабля и служащая основанием для палубы.

Бом — слово, прибавляемое ко всем парусам, снастям, рангоутным деревьям и такелажу, принадлежащим бом-брам-стеньге.

Бом-брам-стеньга — рангоутное дерево, служащее продолжением вверх брам-стеньги.

Боцман — старший унтер-офицер, ведающий судовыми работами.

Боцманмат — помощник боцмана.

Брамсель — прямой парус, поднимаемый па брам-стеньге над марселем.

Брам-стеньга — рангоутное дерево, служащее продолжением вверх стеньги.

Брандеры — небольшие суда, которые наполняли горючим материалом и пускали с наветренной стороны на неприятельские суда.

Брасопить рей — поворачивать его в горизонтальной плоскости с помощью брасов.

Брасы — снасти бегучего такелажа, прикрепленные к нокам реев и служащие для поворота их, вместе с парусами, в горизонтальной плоскости.

Брать рифы — убавить парус, зарифить его.

Брашпиль — якорная машина с горизонтальным валом для подъема якорей.

Бриг — двухмачтовое парусное судно.

Бриз — ветер, дующий вследствие неравномерности нагревания суши и воды днем с моря на сушу, а ночью с суши на море.

Брюк — толстый трос, которым пушку крепили к боковым стенкам пушечных портов.

Бушприт — горизонтальное или наклонное рангоутное дерево, выдающееся с носа судна.

Бухта троса или снасти — трос или снасть, свернутые кругами.

Ванты — части стоячего такелажа, которыми укрепляются мачты, стеньги и брам-стеньги.

Ватерлиния — кривая, получаемая при пересечении поверхности корпуса судна горизонтальной плоскостью, соответствующей уровню воды.

Верповать — тянуть судно посредством верпа, т. е. небольшого вспомогательного якоря. Самый большой из верпов называется стоп-анкером.

Вестовой — матрос, прислуживающий в кают-компании или офицеру.

Ветер заходит — становится круче; отходит — становится попутнее.

Винград — выступающая часть на казне орудия.

Выбирать — тянуть, подтягивать.

Выбленки — ступеньки вант.

Вымбовка — деревянный рычаг, служащий для вращения кабестана (шпиля).

Гакаборт — верхняя закругленная часть кормовой оконечности судна.

Галера — тип военного гребного судна, появившийся на Средиземном море около VII века н. э. Имела один ряд весел, форштевень ее был вооружен длинным подводным тараном. Кульминационным пунктом в истории «современной» галеры явилось сражение при Лепанто 7 октября 1571 года, когда 200 испанских и венецианских галер под предводительством Хуана Австрийского победили 273 турецкие галеры, навсегда избавив Средиземноморье от турецкого владычества.

Галеон — большое морское судно, имевшее четыре больших и одну мощную наклонную мачту. Огромные, неуклюжие, тихоходные галеоны, перевозившие сокровища из Нового Света в Испанию, были лакомой добычей для англичан со времен Фрэнсиса Дрэйка и Томаса Кавендиша.

Галс — курс судна относительно ветра. Если ветер дует в левый борт, судно идет левым галсом, если в правый, то правым.

Гитовы — снасти бегучего такелажа, служащие для уборки парусов.

Гичка — командирская шлюпка.

Главная палуба — третья снизу палуба на больших кораблях.

Горбыли — толстые широкие железные полоски, которыми покрывают цапфы орудий, чтобы последние не выскакивали при выстреле из цапфенных гнезд.

Грот — Нижний прямой парус на грот-мачте.

Грота — составная часть названий всех парусов, рангоута и такелажа, принадлежащих грот-мачте выше марса.

Грот-мачта — вторая мачта, считая с носа.

Дульная пробка — устройство, предохраняющее канал орудия от попадания брызг, пыли и т. п.

Дэннаж — 1. сепарационный материал (доски, бумага и пр.), служащий для лучшей укладки грузов в трюмах; 2. личные вещи моряка (сленг).

Загребной — гребец, сидящий на шлюпке первым от кормы; по нему равняются все остальные.

Запальное отверстие находится в казенной части пушки, через него поджигают порох при стрельбе.

Зарифить — уменьшить площадь паруса с помощью завязок (риф-сезней), расположенных рядами на парусах.

Кабаляринг — строп, сделанный из троса. Обносится (наматывается) на шпиль и к полученному таким образом бесконечному тросу присезневывают выбираемый якорный канат, не обнося его на шпиль.

Каботажное судно — судно, осуществляющее перевозки вдоль берега одной страны.

Казенная часть, казна — задняя часть ствола.

Камбуз — место для приготовления пищи на судне.

Капер — частное лицо, получившее от правительства патент на право вооружить судно и захватывать вражеские корабли и товары; капером назывался и сам корабль, и его капитан.

Картель — зд.: соглашение об обмене пленными.

Картуз — зд.: мешок с зарядом пороха для пушки.

Кают-компания — общая каюта, где собираются офицеры.

Кильватерные строй — строй, когда корабли идут один за другим.

Кливер — один из передних треугольных косых парусов, ставился впереди фок-мачты.

Клюз — сквозное отверстие, служащее для пропускания тросов и якорных канатов.

Кнехты — тумбы для крепления швартовых или буксирных концов.

Кокпит — кормовая часть самой нижней палубы.

Колдунчик — флюгер.

Комингс — окаймление на палубе по периметру люка.

Констапель — уорент-офицер (кондуктор), заведующий материальной частью корабельной артиллерии.

Кофель-нагель — деревянный или металлический болт, на который навертывают снасти.

Корвет — трехмачтовое военное судно с открытой батареей. Носил ту же парусность, что и фрегат, предназначался для посылок и разведок.

Кошка — I. Металлический крюк на веревке. 2. Девятихвостая плеть для телесных наказаний.

Кранцы — крепкие кругляши из дерева, которые препятствуют непосредственному соприкосновению судна со стеной набережной и смягчают таким образом сильные удары.

Крюйс — слово, означающее, что части рангоута, такелажа и паруса, перед названием которых оно стоит, принадлежат к бизань-мачте выше ее марса.

Крюйсель — парус, поднимаемый на крюйс-стеньге.

Купор — корабельный бочар.

Лаг — прибор для определения скорости судна.

Латинский парус — треугольный парус, который пришнуровывался своей верхней шкаториной к длинному составному рейку, поднимавшемуся наклонно, то есть его задний угол был высоко поднят, а передний опущен почти к палубе. Это один из древнейших видов парусов, дошедший до наших дней почти без изменения.

Леерное ограждение: состоит из туго натянутого троса — леера, который проходит через отверстия в леерных стойках, укрепленных вертикально на палубе. Устанавливается па судне в местах, не имеющих фальшборта.

Лечь в дрейф — поставить паруса в такое положение, чтобы часть их давала тягу вперед, часть назад, и судно удерживалось бы на месте.

Линейный корабль — трехмачтовое военное судно, несущее 60 и более пушек и предназначенное для боя в кильватерном строю.

Линь — тонкий трос.

Лиселя — паруса, употребляемые в помощь прямым парусам при попутных ветрах, ставятся по бокам этих парусов на особых рангоутных деревьях — лисель-спиртах.

Лихтер — небольшое транспортное судно.

Лот — прибор для измерения глубины.

Льяла — промежутки между наружной и внутренней обшивками корабля. (Помповые колодцы ведут в них, но ими не являются.)

Люггерный парус — косой парус, поднимавшийся на выдвижной стеньге — рейке.

Люггер — быстроходное двухмачтовое судно.

Люк — отверстие в палубе для спуска вниз.

Марс — площадка на мачте и месте ее соединения со стеньгой.

Марса — приставка, означающая принадлежность следующего за ней понятия к марселю или марса-рею.

Марса-рей — второй снизу рей, к которому привязывается марсель.

Марсель — прямой парус, ставящийся между марса-реем и нижним реем.

Мачта — вертикальное или слегка наклоненное к корме рангоутное дерево, установленное в диаметральной плоскости судна.

Найтовить — связывать, обвивая тросом, два или несколько предметов. Трос при этой связке называется найтов.

Нактоуз — деревянный шкафчик, на котором установлен компас.

Ноки — концы всех реев, задние концы гиков, верхние концы гафелей и др.

Обрасопить рей — повернуть его так, чтоб один нок пошел вперед, другой — назад.

Отдать паруса — распустить сезни, которыми они были привязаны.

Обстенить парус — положить его на стеньгу, то есть повернуть так, чтобы ветер дул в его переднюю сторону. При этом судно будет иметь задний ход.

Отдать рифы — отвязать риф-сезни и увеличить парусность.

Отдать снасть — отвернуть снасть с кнехта или с нагеля, где она была завернута, или выпустить ее из рук, если она была в руке.

Отдать якорь — опустить якорь в воду.

Пальник — древко, на конце которого закреплялся фитиль.

Палы — откидные стопоры, насаживаемые на нижнюю часть баллера шпиля.

Пассаты — устойчивые восточные ветры, с составляющей, направленной к экватору, дующие в пассатной зоне между 30° с.ш. и 30° ю.ш.

Переборка — всякая вертикальная перегородка на судне.

Планширь — брус, покрывающий верхние концы шпангоутов вдоль всей шлюпки, с гнездами для уключин.

Поворот оверштаг — поворот на парусном судне, при котором оно пересекает носом линию ветра.

Поворот через фордевинд — поворот судна, при котором оно пересекает линию ветра кормой.

Погонное орудие — артиллерийское орудие, могущее стрелять прямо по курсу.

Полубак — надстройка в носовой части судна, идущая от форштевня.

Полуют — надстройка в кормовой части судна.

Порт — отверстие в борту судна.

Правила (правило) — длинные рычаги, посредством которых можно было поднять казенную часть, чтоб подложить под нее деревянные подъемные клинья, а также производить незначительно боковое движение орудия.

Прибойник — цилиндрический поршень на длинном древке, которым досылали и уплотняли картуз.

Приводить к ветру — брать курс ближе к линии ветра, ближе к крутому бейдевинду. Если судно, изменяя свой курс, приближается к линии ветра, говорят, что оно приводится (идет круче, поднимается), а если его нос удаляется от этой линии — идет полнее, уваливается.

Приз — военная добыча, неприятельское судно или груз его, из которого победители получали свою долю, так называемые призовые деньги.

Профос — главстаршина, начальник корабельной полиции.

Пыжовник — длинный скребок для чистки канала ствола.

Раковина — боковой срез в кормовой части палубы.

Рангоут — общее название всех деревянных приспособлений для несения парусов.

Рей — круглое рангоутное дерево, которое служит для несения парусов.

Решетчатый люк — решетчатая рама из брусков или реек, прикрывающая сверху люк.

Риф — горизонтальный ряд продетых сквозь парус завязок, посредством которых можно уменьшить его поверхность. У марселей бывает их четыре ряда, у нижних парусов — два.

Руль — вертикальная пластина, поворачивающаяся на оси в кормовой подводной части судна.

Румб — одно из тридцати двух делений компаса, равное 11°.

Румпель — рычаг, насаженный на голове руля. С его помощью осуществляется перекладка руля.

Руслени — площадки по наружным бортам судна, служащие для отводки вант.

Салинг — рама из продольных и поперечных брусьев, устанавливаемая на топе стеньги в месте соединения со следующей стеньгой.

Сезень — снасть в виде пояса для прихватывания парусов к реям.

Склянки — 1. Удары в колокол через получасовой интервал. Счет начинается с полудня: 12.30 один удар, 13.00 два удара, и так до восьми ударов, тогда счет начинается сначала. 2. Песочные часы.

Скула — выпуклость в передней надводной части судна.

Собачья вахта — полувахта с 16 до 18 часов и с 18 до 20. Полувахты были введены для того, чтобы одно и то же лицо не стояло вахту в одно и то же время.

Сплеснить — соединить без узла два конца вместе, пропуская пряди одного в пряди другого.

Стень — сокращение от «стеньга», составная часть всех деталей, принадлежащих стеньге.

Стеньга — рангоутное дерево, служащее продолжением вверх мачты.

Суши весла! — команда, по которой на шлюпке вынимают весла из воды и держат параллельно последней, выровняв их лопасти.

Табанить — двигать весла в обратную сторону.

Такелаж — все снасти на судне. Делится на стоячий, который поддерживает рангоутное дерево, и бегучий, который служит для подъема и разворачивания рангоутных деревьев с привязанными к ним парусами.

Тали — система тросов и блоков для подъема тяжестей и натягивания снастей.

Твиндек — междупалубное пространство.

Тендер — относительно большое одномачтовое судно.

Тиммерман — уорент-офицер (кондуктор), отвечающий за состояние корпуса и возглавляющий команду плотников.

Травить — ослаблять снасть.

Трап — всякая лестница на судне.

Трос — общее название всякой веревки на корабле.

Трюм — самая нижняя часть внутреннего пространства судна, расположенная между днищем и нижней палубой.

Уорент-офицер — категория командного состава между офицером и унтер-офицером.

Фал — снасть бегучего такелажа, служащая для подъема рангоутных деревьев (реев, гафелей), парусов, кормового флага и т. д.

Фалрепный — матрос их состава вахтенного отделения, назначаемый для встречи прибывающих на корабль начальствующих лиц и провода их.

Фальконет — небольшое огнестрельное чугунное орудие с цилиндрическим каналом и конической камерой с полушарным дном.

Фальшборт — легкое ограждение открытой палубы.

Фок — нижний парус на первой от носа мачте.

Фока — составная часть названия всех парусов, рангоута и такелажа, принадлежащих фок-мачте выше фор-марса.

Фок-мачта — первая, считая от носа, мачта.

Фордевинд — ветер, дующий прямо в корму корабля; идти на фордевинд — идти с полным ветром.

Форштевень — продолжение киля судна спереди, образующее нос корабля.

Фрегат — трехмачтовый военный корабль, второй по размеру после линейного. Был остойчивее линейного корабля, имел более высокие мачты, большую парусность и превосходил его по ходу, однако нес меньше артиллерии.

Цапфы — небольшие выступы цилиндрической формы на середине орудийного ствола, вставлявшиеся в цапфенные гнезда лафета.

Шабаш! — по этой команде гребцы вынимают весла из уключин и кладут их в лодку.

Швартов — трос, которым судно привязывается к другому — судну или к берегу.

Шебека — небольшое судно с сильно выдвинутым форштевнем и далеко выступающей палубой. Использовались преимущественно корсарами северного побережья Африки.

Шканцы — часть верхней палубы между грот— и бизань-мачтами.

Шкафут — часть верхней палубы от фок— до грот-мачты.

Шкив — колесо, сидящее на валу, непосредственно принимающее или передающее усилие с помощью ремня или каната. Шкивы были деревянные.

Шкоты — снасти бегучего такелажа, которые растягивают нижние углы парусов или вытягивают назад шкотовые углы треугольных парусов.

Шлюп — маленькое судно, больше брига, но меньше корвета.

Шпигаты — сквозные отверстия в борту или палубе судна для стока воды.

Шпиль (кабестан) — лебедка с вертикальным валом, служащая для выбирания якорей. Шпили были деревянные и вращались вручную.

Шпринг — носовой задний или кормовой передний швартов.

Штормовые паруса — специальные косые нижние паруса, которые ставятся во время шторма.

Шхуна — парусное судно, имеющее не менее двух мачт и несущее на всех мачтах косые паруса.

Ял — небольшая служебная судовая шлюпка.

Таблица перевода мер

1 морская лига = 3 морских мили = 5,56 км

1 морская миля = 10 кабельтовых = 1,852 км

1 кабельтов = 10 морских саженей = 680 футов

1 морская сажень = 6 футов = 2 ярда = 1,83 м

1 ярд = 3 фута = 91,44 см

1 фут =12 дюймов = 30,48 см

1 дюйм = 2,54 см

1 галлон = 4 кварты = 8 пинт = 4,546 л

1 кварта = 2 пинты = 1,14 л

1 пинта = 0,57 л

1 фунт = 453,59 г

1 фанега (испанская мера сыпучих тел) = 55,5 л

1 узел = 1 миля в час или 0,514 м/сек

Примечания

1

Шкафут — средняя часть верхней палубы.

2

Кабестан — большая судовая лебедка с вертикальной осью (шпиль).

3

Форштевень — носовая оконечность судна, являющаяся продолжением киля.

4

English Channel, или просто Channel — так англичане называют пролив Ла-Манш.

5

В описываемое время британское звание «кэптен» соответствовало армейским подполковнику или полковнику в зависимости от выслуги лет: до трех лет — подполковнику, свыше трех лет полковнику, в российском флоте — капитану второго или первого ранга соответственно.

6

Направление слева по корме (примерно 135 градусов, считая от носа).

7

Хотя на большинстве судов того времени стояли штурвалы, команды рулевому подавались по традиции так, как прежде при использовании румпеля, т. е., при повороте вправо подавалась команда «лево руля».

8

Пролив, соединяющий Нью-Йоркскую гавань с океаном. См. иллюстрацию в конце рассказа.

Комментарии

1

From «To Be Continued: An Annotated Guide to Sequels» By Merle Jacobs, Hope Apple (Greenwood Publishing Group, 2000).

515. The Hornblower Series:

1. Mr. Midshipman Hornblower. Little, Brown, 1950.

2. Lieutenant Hornblower. Little, Brown, 1952.

3. Hornblower and the Hotspur. Little, Brown, 1962.

4. Hornblower During the Crisis. Little, Brown, 1967.

5. Hornblower and the Atropos. Little, Brown, 1953.

6. Beat to Quarters. Little, Brown, 1937.

7. Ship of the Line. Little, Brown, 1938.

8. Flying Colours. Little, Brown, 1939.

9. Commodore Hornblower. Little, Brown, 1945.

10. Lord Hornblower. Little, Brown, 1946.

11. Admiral Hornblower in the West Indies. Little, Brown, 1958.

2

В переводе А. Дубова называется «Пришпоренный».

3

А. Дубовым выполнен перевод незаконченного романа и дописан конец под названием «Трафальгарский ветер».

4

При первой публикации (и дальнейших переизданиях) романа «Линейный корабль» эта глава (переведенная Е.М. Доброхотовой-Майковой под названием «Дурной самаритянин») была исключена из текста издания.

Content

Сесил Скотт Форестер
ГОРАЦИО ХОРНБЛАУЭР
Рассказы

Серия романов о Хорнблауэре

РУКА СУДЬБЫ Рассказ (перевод: Александр Яковлев)

ХОРНБЛАУЭР И ВДОВА МАК-КУЛ Рассказ (перевод: Алексей Дубов)

ХОРНБЛАУЭР И ВДОВА МАККУЛ Рассказ (перевод: Константин Киричук)

ХОРНБЛАУЭР И МИЛОСЕРДИЕ Глава, не вошедшая в роман (перевод: Константин Киричук)

ХОРНБЛАУЭР И ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО Рассказ (перевод: Виктор В. Федин)

Исторические ремарки к рассказу «Хорнблауэр и Его Величество»

ОСТРИЕ И ЛЕЗВИЕ Набросок рассказа (перевод: Виктор В. Федин)

ПОСЛЕДНЯЯ ВСТРЕЧА Рассказ (перевод: Константин Киричук)

Краткий морской словарь

Таблица перевода мер

Примечания

Комментарии