Сергей Нечаев

Маркиза де Помпадур. Три жизни великой куртизанки

«Моя жизнь — это лишь история жизни, короткой и интенсивно прожитой, исключительно ради интересов Франции».

Маркиза де Помпадур

«Я должна была оставить двор, но я слаба и не могу ни выносить его, ни бросить. Я потеряла вкус к тому, что любила раньше. Я не живу больше, я умерла раньше времени. Вокруг столько ненависти и злобы: моя жизнь — это бесконечная смерть».

Маркиза де Помпадур

Часть первая

1721–1741: мадемуазель Пуассон

Жанна-Антуанетта Пуассон, будущая маркиза де Помпадур, родилась в Париже 29 декабря 1721 года, и была она дочерью не мясника и не торговца скотом, как это иногда пишут. На самом деле, поставщиком мяса для парижского Дома инвалидов был дедушка Жанны-Антуанетты по материнской линии, а вот отцом ее был, как сейчас говорят, «деловой человек», связанный со снабжением армии. Впрочем, если это и «круче», то совсем ненамного: Жанна-Антуанетта не имела ни «голубой крови», ни внушительной, уходящей в века родословной, короче, у нее не было ничего, что могло бы позволить предположить, что вскоре она станет одной из самых знаменитых женщин Франции. Более того, многие впоследствии говорили, что она имела несчастье быть дочерью Франсуа Пуассона, сына Клода Пуассона и Мари Маранже.

В момент рождения дочери Франсуа Пуассону было, как говорится, «под сорок». Двадцатилетним он ушел из родного дома, с которым в его мозгу никак не ассоциировались такие понятия, как «богатство» и «успех». Не имея, что терять, и полностью отдавшись на волю судьбы, он поступил посыльным в армию герцога Орлеанского. Там он проявил изворотливость и смекалку, стал быстро продвигаться по службе, был замечен и вскоре устроился служащим к братьям Пари, известным финансистам и владельцам крупного королевского банка.

Короче говоря, Франсуа Пуассон был тем еще махинатором, а с учетом того, что махинаторами были и братья Пари, можно себе представить, чем занимался отец Жанны-Антуанетты, и в каких делах он преуспел.

Мать Жанны-Антуанетты, в девичестве Луиза-Мадлен де Ля Мотт, тоже была личностью достаточно специфической. О ней говорили много всякого разного, но ведь соседи всегда такие: сначала злословят, а уж потом разбираются, имелся ли повод для злословия.

* * *

Братья Пари, а их было четверо, в те времена считались весьма влиятельными людьми. Старший брат, Антуан Пари, служил государственным советником по финансовым вопросам и главным сборщиком податей в Гренобле; другой брат, Клод Пари — военным казначеем и секретарем короля; третий брат, Жан Пари, более известный как Пари де Монмартель — советником короля и хранителем королевской казны. Он-то и стал крестным отцом Жанны-Антуанетты. А ее крестной матерью согласилась стать дочь четвертого из братьев, Жозефа Пари-Дювернэ, государственного советника, хранителя казны королевы и генерального управляющего по продовольственному снабжению.

Контролируя государственные финансы и продовольственные поставки для армии, братья Пари пользовались практически неограниченной властью. Перед ними трепетали полководцы и политики, и даже сам король иногда одалживал у них весьма крупные суммы денег. Они слыли знатоками искусства, были известными во Франции меценатами и коллекционерами. Братья практически ни перед кем не отчитывались, а к официальным министерским постам не стремились. Это и понятно: их и так все вполне устраивало, ведь ни одна сколько-нибудь значительная финансовая операция без них все равно не обходилась.

* * *

Дела у Франсуа Пуассона в «хозяйстве» братьев Пари тоже шли весьма неплохо: его повысили до управляющего, а затем — до старшего управляющего. Этот факт представляется нам показательным, ведь втереться в доверие к не доверявшим никому на свете братьям-финансистам было очень и очень непросто. А Франсуа Пуассон сумел это сделать. Видимо, они почувствовали в нем родственную душу, а возможно — предусмотрительно взяли на роль потенциального «козла отпущения», ведь в работе, связанной с государственными финансами и продовольственными поставками, всякое могло случиться, и ко всему нужно было быть готовыми.

Как бы то ни было, после поступления на службу к братьям Пари месье Пуассон стал неплохо зарабатывать, а его семья смогла себе позволить переехать с улицы Клери, где родилась Жанна-Антуанетта, на более престижную улицу кардинала де Ришелье.

Все было просто замечательно до 1725 года, то есть до тех пор, пока не разразился страшный скандал. Надо сказать, что в тот год во Франции свирепствовал голод, а Франсуа Пуассон, как мы уже знаем, имел самое непосредственное отношение к поставкам продовольствия. Находясь на таких должностях, надо быть особенно аккуратным и щепетильным, а отец Жанны-Антуанетты таковым не был, и на него пало обвинение в получении взяток и прочих грязных аферах.

Был он действительно виновен или нет, никто сейчас точно не скажет, но одно известно доподлинно: он едва избежал тюрьмы и спасся от виселицы лишь тем, что сумел бежать за границу, по слухам — в Гамбург.

Дело это достаточно темное. У братьев Пари, этих, как их называли, «денежных мешков» и «мучных генералов», конечно же, имелось множество завистников, но они пользовались покровительством герцога Луи-Франсуа-Армана де Ришелье и перешедшего на французскую службу генерала Морица Саксонского, и трогать их лично опасались. Зато Франсуа Пуассон, главный управляющий братьев Пари, их самый преуспевающий агент, ставший почти таким же буржуа, как и они сами, оказался подходящей кандидатурой. На нем вполне можно было отыграться, а заодно и насолить преуспевающим братьям.

Роль «козла отпущения» Франсуа Пуассон выполнил великолепно: на него, как говорится, «повесили всех собак», а заодно с ними и всю прочую живность, недопоставленную по оплаченным из государственной казны договорам. В одночасье благополучие его семьи рухнуло, и мать Жанны-Антуанетты осталась одна с двумя детьми на руках. Почему с двумя? Да потому, что у Жанны-Антуанетты к этому времени уже был младший брат Абель, родившийся как раз в этом самом 1725 году. В будущем он станет маркизом де Мариньи.

В конечном итоге, красивый дом Пуассонов на улице кардинала де Ришелье был конфискован, и оставшаяся без кормильца семья перебралась на невзрачную улочку Нев-де-Бонзанфан.

* * *

Луизе-Мадлен ничего не оставалось, как день и ночь лить слезы. Сейчас женщина, оказавшаяся в ее положении, еще может пойти работать и хоть как-то содержать себя и детей, в те же времена вариантов у нее не было никаких. Хотя нет, один вариант все же был, и его наша красавица сумела использовать весьма плодотворно. Вариантом этим оказался, конечно же, другой мужчина, и звали его Шарль Ле Норман де Турнэм. В свое время этот человек служил послом в Швеции, а теперь возглавлял крупную компанию и от имени короля занимался сбором податей. Будучи другом семьи Пуассонов, он не бросил женщину в беде.

Может возникнуть естественный вопрос: а что такое «друг семьи» в данном контексте? И первое, что приходит в голову — конечно же, любовник. Возможно, так оно и было на самом деле. Во всяком случае, богача де Турнэма частенько включают в список предполагаемых отцов Жанны-Антуанетты.

Кто был подлинным отцом будущей маркизы де Помпадур, точно неизвестно. Франсуа Пуассон, безусловно, утверждал, что отец — это он. Однако разные биографы маркизы указывают в этом смысле на разных мужчин. Братья Гонкуры, давшие миру знаменитую литературную премию своего имени, называют любовниками Луизы-Мадлен Пуассон государственного секретаря Ле Блана и одного посла. Историк Жиль Перро идет еще дальше, встраивая в череду ее любовников и Жана Пари де Монмартеля, и одного принца, и двух послов, и епископа Авраншского, и одного из слуг Людовика XV. Ссылаясь на характеристику графа д’Аржансона, он дает ей определение «знаменитая шлюха» (братья Гонкуры ограничиваются термином «galanterie», который можно перевести, как «галантность», а можно и как «легкое поведение»). Впрочем, граф д’Аржансон, как мы увидим дальше, был одним из главных врагов маркизы де Помпадур, и его характеристики вряд ли можно считать беспристрастными.

Относительно родственных связей между Жанной-Антуанеттой Пуассон и месье Пари де Монмартелем историк Жиль Перро пишет так:

«Никто не может абсолютно утвердительно сказать, что господин Пари де Монмартель, ее крестный, не был одновременно и ее отцом».

Про родственные связи между Жанной-Антуанеттой Пуассон и господином де Туризмом тот же историк высказывает не менее осторожное предположение:

«Финансист Ле Норман де Туризм, генеральный откупщик, связанный с братьями Пари, был старым любовником мадам Пуассон и, возможно, отцом ее дочери».

Братья Гонкуры о том же самом написали так:

«Ее мать в момент ее рождения находилась в устоявшейся любовной связи с Ле Норманом де Туризмом, роль которого в появлении на свет малышки Пуассон трудно переоценить».

Современный исследователь этого вопроса Ги Шоссиан-Ногаре также полупредполагает-полуутверждает:

«Пуассон, возможно, не был родным отцом девочки, им мог быть и Пари де Монмартель, и откупщик Ле Норман де Турнэм — оба состояли в близких отношениях с мадам Пуассон. Эта дама не отличалась неприступностью и имела дурную славу».

Как бы то ни было, после того, как Жанна-Антуанетта стала знаменитой, два брата Пари и месье Ле Норман де Турнэм долго оспаривали друг у друга факт отцовства. Но вот незадача: сам Франсуа Пуассон благополучно бежал за границу, оставив жену и детей на произвол судьбы, братья Пари тоже как-то не очень озаботились проблемами семьи своего бывшего старшего управляющего, а реальную помощь в беде оказал лишь господин де Турнэм.

Доподлинно известно одно: Шарль Ле Норман де Турнэм очень любил мать Жанны-Антуанетты, которая считалась выдающейся красавицей, по словам современников, гораздо большей, чем станет потом ее дочь. Месье де Турнэм просто боготворил ее. Поэтому и позаботился об образовании ее (а может быть, и своей?) дочери. Денег, чтобы нанять лучших преподавателей, у месье де Турнэма было предостаточно, и девочка быстро научилась читать, писать, петь и танцевать. Она знала наизусть многие литературные произведения и даже играла роль в одной из пьес, сочиненных Вольтером, кстати сказать, большим другом месье де Турнэма. Драматург Проспер-Жолио де Кребийон-старший, также его хороший друг, обучил ее ораторскому искусству и дикции. А еще Жанна-Антуанетта неплохо натренировалась играть на клавикорде (одном из предшественников фортепиано), что в сочетании с ее неплохим голосом делало ее желанной участницей любых посиделок.

С раннего детства Жанна-Антуанетта была введена в круги крупных парижских финансистов, и это общество привило ей вкус к роскоши и меценатству, которыми отличались друзья месье де Турнэма и ее матери.

Следует сказать, что большую часть детства маленькая Жанна-Антуанетта провела в постели — она была слаба, как тогда говорили, грудью и горлом. Говоря современным языком, она была склонна к респираторным заболеваниям и предрасположена к туберкулезу. Но у постельного режима есть одно преимущество — он волей-неволей заставил девочку очень много читать. Наряду с романами, стихами и пьесами, мадемуазель Пуассон очень жаловала книжки по ремеслам и естествознанию. Кроме того, она обнаружила склонность к рисованию (до уровня профессионального художника будущая маркиза де Помпадур, конечно, не дотягивала, но для обычного дилетанта рисовала очень и очень недурно).

* * *

В 1726 году пятилетнюю Жанну-Антуанетту отдали в монастырь в Пуасси, монашенками которого были две сестры Франсуа Пуассона. Там она стала болеть еще больше, но ее образование получило недостающую ему системность.

Оставила монастырь Жанна-Антуанетта через три года. К этому времени она превратилась в совершенно прелестного ребенка. Прекрасное личико, идеальная фигурка, изумительный цвет кожи, умные и блестящие глаза — о чем еще мечтать будущей женщине? Уже в девять лет она очаровывала всех вокруг. Не хватало лишь одного — крепкого здоровья.

Когда девочка вернулась домой, мадам Пуассон, восхищенная ее красотой, всплеснула руками и воскликнула:

— Ну, и лакомый же ты кусочек!

После того, как дочери исполнилось девять, мать отвела ее к Жанне Лебон, одной из самых знаменитых в то время гадалок, и та, внимательно посмотрев на хрупкую девочку, вдруг сказала:

— Эта малютка в один прекрасный день станет царствовать в сердце короля.

Подобное предсказание несказанно обрадовало мать, и она бросилась рассказывать об этом соседям. С тех пор все вокруг стали звать ее ребенка не иначе, как Ренетта, что в переводе с французского значит «Королевна». Было от чего закружиться и детской головке. Впрочем, закружилась она тогда или нет, мы не знаем. Но знаем точно, что двадцать лет спустя, когда предсказание сбылось, маркиза де Помпадур разыскала старуху-гадалку и передала ей огромные по тем временам деньги — шестьсот ливров[1]. «За то, что когда мне было девять лет, она предсказала мне, что я стану любовницей короля». Этим она лишний раз доказала, что с младых ногтей и навсегда усвоила одно правило: по-настоящему талантливым творческим людям всегда надо платить, платить сполна, платить не скупясь. Это люди необычные, с совершенно другой душевной организацией, и их мало, гораздо меньше, чем каких-нибудь герцогов, графов или маркизов. Именно этим, кстати сказать, она выгодно отличалась от подавляющего большинства сквалыжно-скаредных фавориток французских королей времен прежних и будущих.

А пока же детская головка, скорее всего, все-таки не пошла кругом, ведь с самых малых лет у Жанны-Антуанетты умственное начало уверенно опережало сердечное. Впрочем, в девять лет даже самый практический ум вряд ли мог ей подсказать, как обычной простолюдинке проникнуть в вожделенный Версальский дворец, блестящее жилище французских королей.

«Эта малютка в один прекрасный день станет царствовать в сердце короля». Мысль об этом не оставляла Жанну-Антуанетту, и она стала жить мечтами о любовном романе с монархом. Собственно, о самой любви она пока имела весьма приближенное представление, однако это не мешало ей предаваться сладостным грезам о неведомых пока наслаждениях.

Со временем мечты эти становились все конкретнее, этому способствовали рассказы более осведомленных подруг, но бушевавшее внутри Жанны-Антуанетты пламя быстро тушилось рассудочным доводом: ей был нужен не просто мужчина, ей был нужен король.

Вы скажете, какая маленькая девочка не мечтает о сказочном принце? Все мечтают, но у всех это так и остается на уровне девичьих перешептываний и записей в тайном дневнике. Довольствоваться же подавляющему большинству, в конечном итоге, приходится далеко не принцами. А вот Жанна-Антуанетта была не такая. Она не просто мечтала о принце, она мечтала о сердце самого короля, ведь именно об этом говорила гадалка, и эту свою мечту она постепенно превратила в уверенность, сделав ее реализацию своей главной задачей. Главной жизненной целью. И это несмотря на то, что она не была дворянского происхождения, поэтому имела очень мало шансов. К тому же, место любовницы у короля уже было занято.

Часть вторая

1741–1745: мадам Д’этиоль

И вот Жанне-Антуанетте исполнилось девятнадцать. К этому времени внешность девушки была исключительной. По словам герцога Анри де Кастри, «она обладала ловкостью настоящей кокетки».

А вот ее описание, сделанное одним версальским поручиком:

«Росту выше среднего, стройна, ловка, элегантна, причем делает отличие между последней степенью элегантности и первой степенью благородства… Ее лицо хорошо подходит к фигуре, совершенный овал, красивые волосы, скорее светло-русые, чем белокурые, довольно большие глаза под красивыми бровями того же цвета, совершенной формы нос, очаровательный рот, очень красивые зубы и прелестнейшая улыбка; самая красивая в мире кожа, придающая всем ее чертам наилучший блеск. В ее глазах было особенное очарование, обязанное собой, возможно, их неопределенному цвету; в них не было ничего от живого блеска черных глаз, нежной томности голубых, особого изящества серых; их неопределимый цвет словно делал их способными ко всем видам обольщения и к последовательному выражению всех состояний весьма переменчивой души».

Было совершенно ясно, что Жанне-Антуанетте пора выходить замуж. Таковы были неписанные правила, но никто не торопился взять в жены дочь проворовавшегося и даже приговоренного к виселице служащего и женщины сомнительной репутации.

С отцом, если таковым все же считать Франсуа Пуассона, дело обстояло довольно странно. В 1739 году не без помощи братьев Пари он вернулся в Париж и вроде бы даже был оправдан, но, как говорится, осадок остался…

Ни красота Жанны-Антуанетты, ни ее веселый нрав не играли здесь никакой роли. Репутация ее была подмочена, причем самым бесповоротным образом, и рассчитывать на приличный брак ей было очень трудно. И тут за дело вновь взялся Шарль Ле Норман де Турнэм. В результате 9 марта 1741 года в церкви Сент-Осташ Жанна-Антуанетта все же стала замужней женщиной.

«Счастливчиком» оказался племянник месье де Турнэма — Шарль Ле Норман д’Этиоль. Он был сыном Эрве Ле Нормана, генерального казначея монетного двора, и Элизабет де Франчини. А еще он был на четыре с половиной года старше Жанны-Антуанетты, и поначалу идея брака с «какой-то там Пуассон» не показалась молодому человеку удачной. Но дядя сумел сделать ему предложение, от которого так просто не отказываются: он сказал, что всю жизнь будет оплачивать все его расходы из первой половины своего огромного состояния, а после смерти пообещал оставить в наследство и вторую половину.

Новоявленный жених был мал ростом и совершенно некрасив, но зато теперь он стал невероятно богат. Конечно, Шарль д’Этиоль явно не тянул на сказочного принца, но и рохлей, каковым его ныне представляют некоторые историки, он тоже не был. Отнюдь нет. Он был дворянином из вполне приличного, хотя и не очень богатого рода, с собственным фамильным замком. Другая бы на месте Жанны-Антуанетты руками и ногами ухватилась за такое предложение. Другая, но не она. Она долго тянула с окончательным ответом, но потом все же согласилась, представив все так, что это не ее пристраивают замуж, а она делает большое одолжение, соглашаясь на такой брак.

Так девица Пуассон рассталась со своей незавидной фамилией[2] и стала именоваться мадам д’Этиоль.

Понятно, что это была далеко не женитьба по любви, но Жанна-Антуанетта поначалу очень старалась сделать свой вынужденный брак счастливым. Отогнав страх и брезгливость, она отдала себя на волю и фантазию мужа, который, в сущности, был неплохим человеком. Оказалось, что она имеет дело не с новичком. И это было весьма кстати, ибо превращение в настоящую женщину входило в ее долгосрочные планы, а женщинами девушки сами собой не становятся.

Она с покорностью стала принимать его поцелуи. Его руки блуждали по ее телу, но, получая столь долгожданную ласку, она вдруг поняла, что не ощущает той захватывающей радости, о которой столько слышала и столько мечтала. Реальная действительность, несмотря на старания мужа, оказалась гораздо скромнее предчувствия наслаждений, и Жанна-Антуанетта поначалу списала это на недостаток опыта, даже не подозревая, что очень скоро эта ее холодность станет для нее очень большой проблемой.

Конечно же, она не показала и вида, живописно расписав новизну и неожиданность подаренных ей ощущений. Шарль д’Этиоль был очень горд собой, а сама Жанна-Антуанетта довольствовалась лишь тем, что мучивший ее столь долгое время голод исчез. Теперь никаких иллюзий относительно физической стороны брака у нее не оставалось. Спасибо хоть на этом. Немного больно, чуть-чуть приятно и очень смешно, когда смотришь на себя как бы со стороны. Короче говоря, вполне терпимо.

Но самое главное, что поняла Жанна-Антуанетта, заключалось в том, что мужчины в любви видят и чувствуют лишь самих себя. С одной стороны, это плохо, но это при условии, если тебе самой от этого мужчины что-то надо.

С другой стороны, это здорово, ведь мужчину оказалось очень легко обмануть. Для этого достаточно было убрать куда подальше скромность, немного постонать, изобразить легкую дрожь и сказать что-нибудь вроде «Все было прекрасно, любимый!»

Двух недель «медового месяца» Жанне-Антуанетте оказалось достаточно, чтобы забеременеть, и четко по графику к 26 декабря она родила мужу мальчика, но тот, к несчастью, не прожил и нескольких недель. После этого 10 августа 1744 года она родила дочь.

Рожала Жанна-Антуанетта мучительно. Шарль д’Этиоль, не находивший себе места от ее криков, явился к месье де Турнэму и, чуть не плача, принялся жаловаться:

— Дядюшка, моя жена рожает, и я не могу больше оставаться подле нее. Ее крики выворачивают мне душу!

— И ты пришел ко мне набраться храбрости? — спросил де Турнэм. — Бедняга! Как ты взволнован! Но ты правильно сделал, что пришел ко мне, смею тебя уверить…

Шарль провел у дяди около двух часов, пока один из слуг не примчался и не доложил, что мадам д’Этиоль родила девочку и чувствует себя хорошо.

При этом известии месье де Турнэм обнял племянника и сказал:

— Теперь ступай поцеловать свою дочь.

Новорожденную крестили в церкви Сент-Осташ и нарекли Александриной.

Сходство Александрины с матерью было так поразительно, что даже изумляло. Глядя на ее лицо, можно было подумать, что это лицо Жанны-Антуанетты в уменьшающем реальные размеры зеркале. Девочке, в отличие от брата, суждено будет прожить подольше, а именно десять лет.

* * *

Постепенно Шарль д’Этиоль привык к обходительности и веселому нраву своей жены. Все в ее руках спорилось, друзья и слуги приняли ее безоговорочно, а в постели она была неизменно изобретательна и благодарна. Больше всего ему понравилось то, что Жанна-Антуанетта оказалась абсолютно раскрепощенной и всегда рассказывала ему о своих желаниях и ощущениях. Когда она говорила, что «ей так хорошо» и она «вся дрожит, как в лихорадке», он не сомневался: она говорит правду. Ее откровенные рассказы волновали и возбуждали Шарля. С каждым разом он все выше и выше поднимался в собственных глазах, совершенно не подозревая, до какой же степени все это не соответствовало реальной действительности.

На самом деле, конечный восторг всегда испытывал только он, но большего Жанна-Антуанетта и не желала. В ее голове в это время теснились совсем другие мысли: если она так быстро научилась нравиться мужу, то сумеет понравиться и королю, вот только подвернулся бы подходящий случай…

Вскоре Шарль д’Этиоль незаметно для самого себя полюбил свою жену, и ему стало казаться, что они вместе уже много-много счастливых лет. Так иногда бывает, иначе не существовала бы поговорка «стерпится — слюбится». Но более всего удивительно было то, что он не просто полюбил Жанну-Антуанетту — он буквально преклонялся перед ней, боготворил и готов был исполнить любые ее желания. В своем замке он устроил для жены домашний театр с настоящей сценой, занавесом и кулисами. Лошади и экипажи, платья и драгоценности мадам д’Этиоль очень скоро стали вызывать зависть соседей.

Каждый день Шарль дарил жене цветы и говорил, что любит ее. Она же, смеясь, отвечала, что тоже любит его и никогда не оставит, разве что только ради самого короля. Шарль непринужденно смеялся в ответ. Ему очень нравилась непосредственность супруги, и это ее высказывание даже стало чем-то вроде семейной шутки, но, как потом оказалось, мадам д’Этиоль и не думала шутить.

По словам братьев Гонкуров, «это замужество не было для нее ни целью, ни завершающим этапом, оно было средством, переходным этапом». Цель состояла в том, чтобы любыми правдами и неправдами познакомиться с королем. Титул сеньора д’Этиоля был ей для этого нужен. Вот и все.

* * *

Замок Этиоль — это, конечно, хорошо, но все же это жалкая провинция. Жанна-Антуанетта мечтала совсем о другом. Будучи натурой деятельной и решительной, и к тому же вошедшей теперь в благородное общество (она посещала литературный салон мадам де Тансен, близкой подруги своей матери), она решила создать свой салон, где собирались бы интересные ей люди. И она создала его в своем парижском доме, подаренном ей месье де Туризмом.

Сначала общество, собиравшееся у мадам д’Этиоль, не было самым изысканным и многочисленным: в него входили мадам Пуассон, «друг семьи» де Турнэм, писатель Бернар де Фонтенелль, математик Мопертюи и еще пара особ не самого завидного происхождения. Чуть позже она сдружилась с энциклопедистами — писателями и философами, как раз в то время работавшими над составлением большой энциклопедии человеческих знаний. Кому-то это может показаться странным, но Жанна-Антуанетта была интересна им. Можно только предполагать, чем интересна, но уж точно не только великолепным токайским вином, которое подавали в ее салоне. Двадцатилетняя женщина обладала острым и гибким умом, показывала себя начитанной, оригинальной в суждениях и знакомой с основами различных наук. Через месье де Турнэма она была дружна со знаменитым Франсуа-Мари Аруэ, известным как гениальный Вольтер. А еще она была богата и весьма привлекательна внешне. Что еще нужно для того, чтобы вокруг толпились мужчины?

Драматург Проспер-Жолио де Кребийон-старший, философ-просветитель Шарль-Луи де Монтескье, писатель-моралист Люк де Вовенарг, романист Пьер де Мариво, философ Клод-Адриан Гельвеций частенько бывали у нее, обменивались мыслями, спорили. Сейчас, по прошествии двух с половиной столетий, можно признать — это были великие деятели французской культуры. Деньгами судьба их не обидела, и собираться у какой-нибудь богатенькой «пустышки» они не стали бы. Саму же Жанну-Антуанетту с юных лет влекло к умным мужчинам: в этом отношении она была идеальной хозяйкой салона.

Токайское лилось рекой. Беседы часто затягивались далеко за полночь, и темы этих бесед здорово отличались от того, о чем обычно говорили в других салонах. Жанна-Антуанетта впитывала услышанное, словно губка. С чем-то она была согласна, с чем-то — нет, а чего-то — вообще не понимала. Но у нее оказался дар «переваривать» и отшлифовывать заимствованные у других мысли — да так, что эти «другие» начинали их находить совершенно новыми и оригинальными.

Молодая женщина быстро поняла, что искусство нравиться сводилось к нескольким приемам, и ими совсем несложно было овладеть. Прежде всего, надо было стать знаменитой или хотя бы общаться со знаменитыми людьми. Эта задача была уже почти выполнена. Далее, чтобы обратить на себя внимание, не нужно было следовать общепринятым правилам поведения. Правильной и заурядной личностью никто не будет восхищаться, а поразить может только оригинальность во всем — и в мыслях, и в поступках. Как говорится, даже недостаток, свойственный лишь одному, делает больше чести, чем достоинство, разделяемое с другими. А еще нужно было уметь притворяться и обманывать, а также не забывать о том, что все вокруг тоже притворяются и обманывают. Это позволяло всегда видеть не то, что говорят и показывают, а то, что за этим скрывается.

Пока все шло хорошо, но мадам д’Этиоль понимала: принимать — замечательно, но еще лучше быть принимаемой. Неважная репутация родителей в решении этой задачи ей, мягко говоря, очень и очень мешала.

* * *

Быть принимаемой. В реализации ее цели это было очень важно, ведь наивно было думать, что король сам придет в ее салон, каким бы замечательным он ни был. Для того, чтобы стать любовницей короля, нужно было для начала, чтобы король ее увидел, а чтобы он ее увидел, нужно было, как минимум, появиться в Версальском дворце. Понимая это, Жанна-Антуанетта начала пристально следить за Версалем — ведь там находилась ее судьба, там проводил время обещанный ей гадалкой монарх. Кроме того, она стала регулярно ездить в Сенарский лес, где имел обыкновение охотиться король (в этом лесу, на счастье, и был расположен замок Этиоль).

Экстравагантно одетая, она неторопливо прогуливалась по аллеям, где обычно проезжал Людовик XV. Королевские егеря называли ее фаэтон «опереточным»: он был светло-бирюзового цвета, а платье Жанны-Антуанетты — розовым.

Казалось бы, что за безвкусный маскарад. Но Жанна-Антуанетта все рассчитала верно: ее «розово-бирюзовое явление» просто не могло не обратить на себя внимания посреди зеленой листвы и серо-коричневых стволов деревьев.

— А это опять малышка д’Этиоль, — говорили друг другу егеря, — сегодня она выглядит еще лучше, чем на прошлой неделе.

Жанна-Антуанетта рассуждала так: вдруг случится чудо, и проезжающий мимо король заметит ее. Но ее хорошо продуманные и точно просчитанные прогулки долгое время ни к чему не приводили. Хуже того, попасться на глаза ей довелось не королю, а амбициозной герцогине де Шатору, любовнице короля, быстро раскусившей цель ее лесных прогулок.

* * *

Прежде, чем продолжить повествование, следует сказать, что Людовик XV — король Франции из династии Бурбонов — правил в стране с 1715 года.

В 1710 году, когда Людовик, получивший при рождении титул герцога Анжуйского, появился на свет, ничто не предвещало, что он когда-либо станет правителем Франции. Он был всего лишь сыном старшего внука правившего короля Людовика XIV и занимал в череде наследников (потомством «Короля-Солнце» Бог не обделил) весьма жалкое четвертое место. Но страшное несчастье, обрушившееся на династию Бурбонов в 1711–1712 годах, неожиданно расчистило ему дорогу к трону. В течение шести месяцев один за другим умерли дофин Людовик, а также его сын и старший брат. Так двухлетний герцог Анжуйский сделался законным наследником семидесятитрехлетнего Людовика XIV, своего прадеда, а после его смерти в 1715 году его объявили королем Людовиком XV.

Регентом при пятилетием короле стал его двоюродный дед герцог Филипп Орлеанский. Тот оказался человеком вполне порядочным, всю жизнь мечтавшим о настоящей государственной деятельности, и весь свой нерастраченный пыл он отдал своему воспитаннику, вырастив его добрым, прямым и храбрым, однако несколько застенчивым юношей. Юношей, добавим, рано осиротевшим, что не могло не отразиться на его личностных характеристиках: всю жизнь Людовик XV будет периодически впадать в глубокую меланхолию, бояться смерти и постоянно думать о ней.

Воспитанием Людовика XV занимался и еще один достойный человек — аббат де Флери, которого он полюбил, как родного отца. Юный король учился прилежно и знал много, но особенно ему давались математика и география. Кроме обычных предметов, каким обучался любой отпрыск из приличной семьи, его сызмальства приучали и к государственным делам: например, герцог Орлеанский заставлял его присутствовать на всех важных совещаниях и подробно объяснял хитросплетения дипломатических дел.

Когда Людовику XV исполнилось девять, в Париж приехал российский император Петр для проведения переговоров, как он сам говорил, о «сватанье за короля из наших дочерей, а особливо за среднею Елизавету». Версаль был явно не в восторге от перспективы женить Людовика на дочери бог знает кого. Происхождение Екатерины, жены русского императора, было всем хорошо известно[3], и второй после Генриха I, женившегося на дочери Ярослава Мудрого, франко-русский монарший брак не сложился. Красивая и бойкая Лизетка, как звал Петр свою среднюю дочь, осталась дома и явно не прогадала, став затем императрицей российской.

* * *

Но для укрепления династии короля все-таки следовало женить, и в Версальском дворце продолжили тщательно просматривать списки всех имевшихся в наличии европейских невест. После отказа русской царевне не подошла и еще пара кандидатур поскромнее. В конечном итоге, предпочтение было отдано Марии, дочери польского короля Станислава Лещинского.

Когда французскому королю исполнилось пятнадцать, их поженили. А незадолго до этого (2 декабря 1723 года) герцог Филипп Орлеанский, выполнив до конца назначенную ему судьбой миссию регента, внезапно скончался.

Новая королева Франции была на восемь лет старше Людовика XV, чрезвычайно набожна, скучна и не особенно привлекательна. Зато она обладала мягким характером, была несварлива и тихое женское семейное счастье ценила превыше всего на свете.

По отзывам современников, король в то время представлялся многим самым красивым юношей во Франции. Все восхищались его благородными манерами и приятной наружностью. Но уже тогда он начал тяготиться своими королевскими обязанностями и всячески старался «переложить» их на своих министров. Делать это он мог с чистой совестью, ибо с 1726 года обязанности первого министра королевства исполнял его детский наставник аббат де Флери, ставший к тому времени кардиналом.

В двадцать лет Людовик XV был чист и непорочен сердцем, а его двор, как это ни покажется потом удивительным, представлял собой средоточие самых невинных и простодушных нравов. Король страстно увлекался охотой, любил игру, вкусную еду и тулузские вина. А еще он любил работать руками и не чурался даже самой черновой работы: с удовольствием выращивал лук, вышивал по нанесенному на ткань рисунку и вытачивал весьма красивые деревянные табакерки. В своей частной жизни он был скромен, добр и со всеми любезен. Робкий при большом стечении людей, он однако становился очень остроумен в частной беседе. Эти утонченные словесные «пикировки» он обожал не меньше охоты и почти всегда выходил в них победителем.

Несмотря на большое количество окружавших его красивых и соблазнительных женщин, король долгое время хранил верность своей законной супруге. Первые годы их брака были безоблачными, почти образцовыми, и у них за менее чем десять лет родилось десять детей.

* * *

Перечислим детей Людовика XV. Сначала в 1727 году родились сестры-близнецы Элизабет, ставшая инфантой, и Генриетта. Королю было тогда всего семнадцать лет, и он с гордостью говорил:

— Ну и где все те, кто говорил, что я неспособен сделать ребенка?!

В 1728 году родилась дочь Луиза-Мария, но она, к несчастью, умерла, не дожив и до пятилетнего возраста.

Первый сын, Луи де Бурбон, родился в 1729 году и стал наследником престола, именуемым дофином. Воспитывали дофина по довольно странной методике: даже наказания ему назначались таким образом, чтобы усилить его гордый характер. Казалось бы, этикет должен был утомлять этого царственного отрока, но наказывали его за малейшие проступки как раз отменой этого самого этикета. То его в наказание посылали к обедне всего с одним пешим слугой, а если проступок вдруг оказывался более серьезным, стражникам запрещалось отдавать ему военную честь при его приближении.

Методика эта, однако, дала результат: к двенадцати годам дофин был самым наипротивнейшим существом, какое только можно было найти на свете.

Следующий ребенок Людовика XV — герцог Анжуйский — родился в 1730 году, но, как и его сестра Луиза-Мария, умер тремя годами позже.

Как-то королева назвала дофина Луи злым ребенком, на что тот с ехидной усмешкой ответил:

— Согласитесь, однако же, что вам было бы очень досадно не иметь меня вашим сыном, особенно со времени смерти герцога Анжуйского.

Как видим, ответ этот не свидетельствовал ни о хорошем уме дофина, ни о его доброте, ни о снисходительности.

Далее пошли одни девочки: Аделаида, Виктория, София, Мария-Терезия и Луиза.

Принцессы, за исключением Элизабет, вышедшей замуж, жили под опекой своей матери. Характеры этих принцесс были весьма различны, некоторые были очень даже странны. Старшая из них, Генриетта, была добра, рассудительна и умна, но очень робка. Принцесса Аделаида, напротив, была весьма решительна. Она отличалась наклонностями молодого мужчины: хорошо ездила верхом и любила охоту. Наибольшим ее желанием было сделаться мужчиной и отправиться на войну. Что касается принцессы Виктории, которая имела наклонности если не менее страстные, то, по крайней мере, более миролюбивые, то это была очень красивая особа со смуглым лицом и большими выразительными глазами, очень похожая на короля. Кстати сказать, король любил ее больше других дочерей. Принцесса София, напротив, была белолицей, но тоже очень походила на отца. Самая младшая — принцесса Луиза — была очень маленького роста, но характером обладала таким веселым, что никак нельзя было предположить, что она сделается монахиней.

Родив десять детей, Мария Лещинская, женщина и без того от природы не особенно темпераментная, стала обнаруживать по отношению к королю усталость и холодность.

— Только спать с ним, беременеть и рожать… Как же это скучно! — призналась она как-то одной из своих придворных дам.

Призналась… и повела себя, как самая обыкновенная женщина, смертельно уставшая от выполнения «супружеского долга»: стала увиливать от него под всевозможными предлогами. А что же король? Король был мужчиной. Подобная сексуальная голодовка ему быстро надоела, и он постепенно начал отдаляться от жены. Пишут, что однажды, обиженный упорным нежеланием королевы принять его у себя вечером, он поклялся никогда больше не требовать от нее плотской любви. С тех пор их совместная жизнь стала ограничиваться только официальными церемониями, а место Марии Лещинской в сердце чувственного короля заняли другие женщины, более изящные, более раскованные и податливые.

И тут следует сказать, что система воспитания, принятая в свое время для Людовика, сводилась к тому, что король должен был твердо знать свои права, но почти ничего — о своих обязанностях. Аббат де Флери старался все представить ему в розовом свете и этим убил в нем волю…

Но природа не замедлила взять свое, и молодой король подчинился ее влиянию. Брак с Марией Лещинской не переродил его вялую эгоистическую натуру. Теперь он пребывал в поиске развлечений, но даже в удовольствиях требовал толчка, желал, чтобы другие изобретали и готовили все, а ему оставалось лишь пользоваться подготовленным. В этом смысле он представлял собой драгоценную находку для придворных — оставалось только решить вопрос, кто будет управлять им.

По сути, именно так началась эпоха фавориток Людовика «Горячо любимого», как прозвали короля в народе. Кстати, существует версия, что это прозвище он получил вовсе не за склонность к женскому полу и его ответное отношение к нему. Однажды, отправившись на войну, он тяжело заболел. Парижан уже начали готовить к очередным королевским похоронам. Но тут стали приезжать гонцы с известиями, что король поправился, и подданные от радости и в порыве искренних чувств — это исторический факт! — целовали морды лошадей тех гонцов, что привезли добрые новости. Оттуда якобы и пошло прозвище «Горячо любимый», но все же красота короля и его отношения с женщинами видятся нам более веской причиной для такой его характеристики.

* * *

Первой фавориткой Людовика XV стала графиня де Майи, дочь фрейлины королевы маркизы де Нель (de Nesle). По словам очевидцев, большой красавицей Луиза де Майи не была, но отличалась веселым нравом и была весьма приятной в общении. Большего королю в данный момент и не требовалось.

Она была ровесницей короля — им обоим только что исполнилось по двадцать два года. Людовик XV тайно встречался с ней, дрожа от мысли, что строгий кардинал де Флери узнает про эту связь. Но страхи его были напрасны, и он был бы очень удивлен, если бы узнал правду: ведь именно де Флери принимал участие в выборе для него этой прелестной любовницы.

Не следует думать, что такой достойный человек, как кардинал де Флери, исполнял роль тривиальной сводни. Вовсе нет, им двигали исключительно государственные интересы. Понимая, что Людовик XV рано или поздно все равно заведет любовницу, и выбор его может пасть на какую-нибудь дурочку или интриганку, он решил опередить события и найти для короля женщину, не представляющую никакой опасности. К тому же, де Флери надеялся, что любовница займет все свободное время короля, а сам он сможет спокойно управлять делами королевства.

В результате герцог де Ришелье, следуя совету кардинала, отправился к королю расхваливать прелести мадам де Майи. Его доводы оказались убедительными, и на следующий день Людовик XV согласился встретиться с молодой графиней. Та провела перед зеркалом несколько часов, превзошла сама себя, прибыла во дворец и стала ждать натиска истосковавшегося по женским прелестям короля. Но тот из-за своей обычной робости ограничился лишь одобрительным кивком головы и скрылся в соседней комнате.

Их вторая встреча была организована гораздо лучше. Теперь все произошло до смешного просто — мадам де Майи сама взяла инициативу в свои руки и набросилась на Людовика XV…

Впрочем, надо сказать, что король не особенно и сопротивлялся. Ему нужен был толчок, и он его получил.

Так он в первый раз изменил своей жене Марии Лещинской. Впоследствии он стал менее застенчив, и мадам де Майи имела полное право гордиться доброй услугой, оказанной ею прекрасной половине населения Франции.

Эта связь долго оставалась тайной, а двор жаждал узнать имя фаворитки. В течение трех лет мадам де Майи в назначенный час поднималась по золоченым лестницам, ведущим в скрытые от посторонних глаз комнаты короля. Три года об этом практически никто и не подозревал. Но в 1736 году тайное стало явным, графиню случайно заметили, и на следующий день об этом говорил уже весь Париж…

Граф д’Аржансон, в частности, написал в своем дневнике:

«Король, не довольствуясь прелестями одной только королевы, полгода назад взял себе в любовницы госпожу де Майи, дочь господина де Неля. Она хорошо сложена, молода, но некрасива. У нее большой рот, полный зубов, а потому смешной. Она не умна и не имеет никаких взглядов…»

Он же чуть ниже добавил:

«Кардинал, которого устраивает подобное положение вещей, приказал выдать этой даме двадцать тысяч ливров. Муж ее, ранее располагавший лишь жалким фиакром, разъезжает теперь в изысканном экипаже. Все устроено было тайно, как всегда, когда дело касается любовных приключений сильных мира сего. Ведь верхние этажи и маленькие комнаты короля имеют множество выходов. Все утверждают, что королева ничего не знает, но о многом догадывается и находит утешение с месье де Нанжи, несмотря на его преклонный возраст».

Последняя фраза — явная клевета. Поведение королевы можно было бы назвать безупречным. Когда она узнала об измене мужа, она едва не потеряла сознание и закрылась в своей комнате, чтобы выплакаться. Огорченный этим Людовик XV в тот же вечер явился к ней вымолить прощение и изъявил свою волю — остаться в спальне супруги, но королева ему отказала.

Все тот же д’Анжансон свидетельствует:

«Он провел четыре часа в ее постели, но она никак не отвечала на его желание».

Король якобы всячески ее упрашивал, но королева, решив, что это небезопасно для ее здоровья, поскольку мадам де Майи водила знакомства с придворными развратниками, все закутывалась в свое одеяло и притворялась спящей. Короче говоря, она осталась глухой к королевским мольбам. Наконец, раздраженный король выскочил из постели со словами:

— Мое терпение лопнуло, я здесь в последний раз!

И вышел, хлопнув дверью. С тех пор он стал открыто появляться везде с мадам де Майи.

* * *

Подобное поведение шокировало добропорядочный люд, и все принялись яростно поносить распутника-короля и его бесстыжую фаворитку. Этого-то и ждал хитроумный кардинал де Флери. Однажды вечером он принялся строго отчитывать короля за совершенный им грех. Молодой монарх, сильно увлеченный своей любовницей, попался в заготовленную ловушку, заявив:

— Я доверил вам все королевство и надеюсь, что вы оставите мне возможность быть хозяином хотя бы своего собственного поведения.

Ловкий кардинал покачал головой и с огорченным видом вышел. На самом же деле, он едва мог скрыть свое ликование. Король только что признал то, о чем он, кардинал де Флери, так давно мечтал: теперь он имел в стране практически абсолютную власть…

Чтобы проводить собственную политику, де Флери сформировал сильное правительство, членов которого Людовик XV не глядя утвердил по представлению кардинала. Должность канцлера занял способный юрист Анри-Франсуа д’Агессо, внешнеполитическое ведомство возглавил Жермен Шовелен, бывший президент Парижского парламента, генеральным контролером финансов стал Филибер Орри, военным министром — Клод Ле Блан и т. д. Главные члены этого правительства происходили из служилого, а не военного дворянства, как это было раньше. Все они были отличными профессионалами, верными де Флери. Кроме того, новое правительство располагало очень хорошими и способными интендантами в провинциях.

А еще при кардинале состояли два его любимца — аббат Кутюрье и камергер Баржак. Аббат Кутюрье, очень суровый и скромный, управлял политической корреспонденцией министра с Францией и со всей Европой. Баржак же знал все слабости кардинала и имел на него влияние: в особенности, он умел льстить ему надеждой на долгую жизнь. При помощи этих двух господ де Флери знал все, что замышлялось против него при дворе, и торжествовал над всеми кознями.

Герцог де Крои (de Croy) так оценивал потом эпоху правления кардинала де Флери:

«Он всегда правил с большой добротой, и никогда Франция не была такой мирной, как при нем».

Таким образом, эпоха кардинала де Флери стала для Франции своего рода «золотым веком». Впрочем, кардинал так и не провел ни одной подлинно решительной реформы, что и явилось, как можно теперь судить, слабой стороной этой в целом весьма счастливой эпохи. Умрет кардинал де Флери 29 января 1743 года, и все во Франции изменится.

* * *

С детства Людовик XV был меланхоличным, сдержанным, скрытным и, по словам одного историка, «равнодушным к развлечениям». Перед тем как узнать мадам де Майи, он проводил целые дни, слушая и считая птиц, пролетающих перед его окном. Вряд ли это так уж весело, но такой это был человек.

Молодая фаворитка, чтобы развлечь короля, принялась устраивать увеселительные ужины — неизменно пикантные и полные всевозможных выдумок. Они проходили в небольших, специально для этого приготовленных апартаментах. Эти интимные, мило убранные комнаты сообщались с комнатой Его Величества посредством потайных дверей. Быть приглашенным на такой ужин считалось особой милостью.

Женщин, кандидатуры которых были одобрены королем, обычно предупреждали заранее, мужчинам же приходилось мириться с довольно любопытным этикетом. Их усаживали на двух скамьях лицом к лицу с приглашенными женщинами. Это называлось «быть представленными». Король направлял большой лорнет на эти скамьи и писал несколько имен. Мужчины, сидевшие на скамьях, собирались потом в зале перед кабинетами. Привратник с запиской короля в руках приоткрывал дверь и называл одно имя. Счастливый избранник кланялся остальным и проникал в святая святых. Там уже вовсю шло веселье, которое затем превращалось в настоящую оргию: дамы раздевались, а приглашенный мужчина старался доказать им свою состоятельность…

На рассвете приходили слуги и доставали из-под стола совершенно пьяных монарха и приглашенных гостей. Эти вечеринки, стоящие у истоков распутной карьеры Людовика XV, наконец-то развеселили его и вывели из состояния психологического ступора. Однако он не выражал за это никакой благодарности придумавшей все это мадам де Майи — ей доставались лишь смехотворные подачки «с барского стола». Говорят, она получала от короля так мало денег, что ходила в дырявых платьях. Не будучи по натуре интриганкой, она не осмеливалась ничего просить, и ее окружение даже стало над ней насмехаться. Однажды кто-то осмелился сказать ей, что король любит, как грузчик, и платит соответственно. Она покраснела и грустно ответила:

— Не следует на него за это сердиться. У Его Величества вместо сердца мешок!

Людовик XV обращался с ней, как ему вздумается, и часто не проявлял даже элементарной любезности. Достаточно привести один пример. В октябре 1737 года некий герцог обратился к мадам де Майи с просьбой устроить одного важного для него человека. Он закончил свое письмо фразой:

«Слово, замолвленное таким прелестным ротиком, как у вас, поможет делу».

Она показала просьбу королю. Тот рассмеялся и вдруг заявил:

— Ну, я не думаю, что вы можете похвастаться прелестным ротиком!

Несчастная, чтобы скрыть слезы, убежала к окну.

В декабре придворные — а они всегда были в курсе всех событий в интимной жизни короля — внезапно нашли новый достойный предмет для разговоров. Людовик XV, взяв назад данное слово, провел ночь с Марией Лещинской и проявил себя настоящим мужчиной, если, конечно, судить по словам дежуривших за дверями комнаты слуг. Это всех удивило. Молва побежала по столице, обрадовав добропорядочных подданных короля, позабавив европейские дворы и заинтересовав Эдмона Барбье, сделавшего в своем «Журнале царствования Людовика XV» следующую запись:

«В Рождественские праздники король спал с королевой. Этого давно не случалось, потому это и было сразу замечено».

Но сближение с супругой на том и закончилось, и король вернулся к мадам де Майи. Но уже в январе он изменил и ей, что имело для него самые малоприятные последствия. Послушаем все того же Барбье, описывающего это событие со свойственной летописцам откровенностью:

«Король чувствует себя лучше. Но на охоту он еще не ходит. По слухам, у него сифилис, ведь Башелье, его первый камердинер, тайно приводил ему каких-то девушек, а тут уж не до уважения королевской особы».

Этой неприятной болезнью его наградила дочь одного мясника, которая, в свою очередь, подхватила ее от дворцового стражника во время народного гуляния. Заболев, король начал быстро худеть. Предупредили кардинала де Флери. Вызванный в спешке королевский хирург стал лечить Людовика XV народными средствами: повязками из корнишонов, припарками из огурцов и мазями из толченых улиток. Естественно, весь двор следил за недомоганием короля, а информация об этом распространилась по всей стране. Вскоре уже во всех городах и селениях королевства подданные, подмигивая друг другу, говорили о «недуге короля».

Участь мадам де Майи также внушала придворным опасения. Они спрашивали друг друга, удалось ли бедняжке избежать несчастья, или ей тоже кое-что досталось.

Как видим, в отличие от нынешних времен, в XVIII веке народ был в курсе малейших деталей жизни своего правителя. Монарх жил тогда словно в стеклянном дворце.

* * *

Будучи не особо большим любителем слишком шумного общества, король предпочитал тесные компании, состоявшие всего из нескольких друзей и красивых женщин. В связи с этим он в 1739 году приобрел охотничий дом Шуази, находившийся, кстати сказать, всего в двух лье (примерно в девяти километрах) от замка Шарля д'Этиоля[4].

Этот небольшой замок был построен в XII веке и принадлежал аббатству Сен-Жермен-де-Пре. Расположение этого дома сразу понравилось королю: кругом густой полный всевозможной дичи Сенарский лес и река, петляющая посреди зелени великолепных парков. Он велел совершенно перестроить дом и с максимальной роскошью обставить его. Все было сделано по его вкусу: покои, украшенные статуями и полотнами знаменитых художников, роскошные диваны, обитые персидским бархатом, сады, где посреди мраморных бассейнов и фонтанов были расставлены столы с яствами и висели клетки с экзотическими певчими птицами, огромные букеты благоухающих роз…

В Версале король теперь появлялся только в торжественные дни. Тут он старался быть образцовым супругом и добрым отцом, постоянно присутствовал на церковных службах. Все остальное время он жил в Шуази. В этом святилище любви, кстати сказать, впервые появились механические столы, избавлявшие пирующее общество от присутствия порой излишне наблюдательных и болтливых слуг. Каждый приглашенный имел перед собой столик с прибором из золота и хрусталя, писал на нем, какое хочет иметь кушанье и какое вино. Посредством хитроумного механизма столик этот уходил под пол и поднимался обратно, уставленный заказанными блюдами.

Как же непохожи были обеды в Шуази на официальные обеды в королевском дворце, где вокруг сидящих за столом постоянно крутились куча слуг и пять камергеров, один из которых стоял близ стола и вместе со специальным кухонным служащим пробовал кушанья. Эта проба простиралась на все: на воду, на вина, на жаркое, на соусы, хлеб и фрукты.

Луиза де Майи умела, как никто другой, придавать очарование обедам в Шуази: она была так весела, так наивна, так заразительно смеялась, что король, склонный по характеру к меланхолии, тоже начинал веселиться и хохотать, как ребенок.

* * *

Однако графиня де Майи недолго властвовала над сердцем Людовика XV.

Ее ревность надоела королю. Шутки придворных над постоянством его страсти сердили Людовика и возбуждали тщеславие. И вот уже новая любовь вкралась в его сердце, и он поспешил расстаться со своей первой фавориткой.

А дело было так. В конце 1738 года Луиза де Майи сама представила двору свою сестру Фелиситэ де Нель, бывшую двумя годами ее моложе. Зта особа покинула монастырь Порт-Руаяль с четким намерением заменить старшую сестру, пленить сердце короля, прогнать кардинала де Флери и править Францией. Программа, как мы видим, у нее была весьма насыщенная.

Фелиситэ тотчас же приступила к делу, хотя в ней не было ничего особенно соблазнительного. Некоторые мемуаристы даже писали, что от нее плохо пахло. А герцог Анри де Кастри отмечает, что у нее был «рост гренадера» и «жесткий взгляд». Тем не менее ей удалось стать любовницей Людовика XV. В день Масленицы 1739 года она появилась на балу, переодетая в пастушку, рядом с королем, который был в костюме летучей мыши.

В то время как графиня де Майи оплакивала судьбу в своем парижском особняке, все принялись спешно искать снисходительного мужа для новой фаворитки. Такового нашли достаточно быстро в лице графа Феликса де Вентимилля, внучатого племянника парижского архиепископа. Фиктивный брак был заключен, и Вентимилль, получивший за это 200 000 ливров, стал делать вид, что проводит с женой медовый месяц. На самом деле, возле его супруги по ночам продолжал находиться Людовик XV.

С этого дня мадам де Вентимилль стала для короля незаменимой, и он начал буквально осыпать ее подарками. В Шуази любовники все время проводили в постели. Мадам де Вентимилль отличалась бурным темпераментом, и король, как пишет один мемуарист, «засыпал лишь после того, как семь раз докажет ей мощь своего скипетра». Слуги разносили информацию о его подвигах, и на следующий день все только об этом и говорили. В результате даже те, кто не отказался бы, чтобы Людовик XV проявлял больше рвения в государственных делах, гордились подобной прыткостью короля.

Всеобщая радость достигла апогея в тот день, когда от наблюдательных слуг стало известно, что фаворитка впервые устала раньше своего любовника. Действительно, утром обессиленная мадам де Вентимилль отвергла его, сказавшись больной. Король сильно разгневался и заявил:

— Мадам, я знаю способ вылечить вас. Надо отрубить вам голову. Это вам должно пойти на пользу, поскольку у вас довольно длинная шея. У вас возьмут всю вашу кровь и заменят на кровь ягненка. Это будет полезно, так как вы желчная и злая.

Эти слова в один миг облетели королевство. Но, как говорится, милые бранятся — только тешатся, и 1 сентября 1741 года мадам де Вентимилль, благодаря заботам короля, родила прелестного мальчика, названного графом де Люком. После этого фаворитка могла бы рассчитывать на самое блестящее будущее, но, к несчастью, она умерла после родов от внезапной лихорадки.

Людовик XV был безутешен. Когда его фаворитка заболела, он приказал постелить солому вдоль замка, чтобы цокот копыт ее не тревожил. Были остановлены все фонтаны. В течение недели двор жил, затаив дыхание. Когда мадам де Вентимилль умерла в страшных мучениях, жестокая тоска овладела королем. Сначала он целый день плакал, а потом несколько недель перечитывал письма, которые он писал своей любовнице и которые получил от нее. В конце концов, он вернулся к Луизе де Майи, усыновившей новорожденного.

Сам Людовик XV, кстати, никогда не забывал о графе де Люке, об этом малыше, который был так поразительно на него похож, что придворные называли его «второй Людовик».

* * *

Но новое расположение к графине де Майи длилось недолго. В начале 1742 года король заинтересовался третьей сестрой де Нель — герцогиней Дианой де Лорагэ. Эта юная особа не была очень красива, но обладала, как пишет один историк того времени, «приятной полнотой форм, высокой и нежной грудью и округлым задом». Кстати, женщины именно такого типа считались особенно привлекательными в XVIII веке.

Людовик XV испытывал к ней влечение, удивившее придворных, а уж они-то, казалось, уже ничему не должны были удивляться. Он любил ее постоянно и повсюду: на скамейках, на диванах, в креслах, на лестничных ступенях. Герцогиня, явно испытывавшая слабость к подобного рода времяпрепровождению, «позволяла» королю все, издавая при этом радостные крики. Вскоре король стал предавался с ней и не совсем невинным удовольствиям. Однажды он потребовал, чтобы графиня де Майи присоединилась к ним, желая «спать между двумя сестрами», чьи прелести представляли явный контраст. Луиза де Майи любила короля и согласилась. Но эксперимент «а ля труа» доставил Людовику XV весьма скромное удовольствие, и он заскучал пуще прежнего. В конце концов, надоела ему и герцогиня де Лорагэ, не отличавшаяся особым умом, и, дабы избавиться от нее, но всегда иметь под рукой, он назначил ее фрейлиной своей старшей дочери.

Осенью 1742 года графине де Майи показалось, что теперь она снова в фаворе и обладает достаточной властью, чтобы вмешиваться в политику. Но куда там! В ноябре было перехвачено одно из писем маршала де Белль-Иля, в котором содержались прозрачные намеки на самозванную роль фаворитки. Людовик XV пришел в ярость и быстро поставил на место свою бывшую любовницу. После этого он обратил свой взор на четвертую сестру де Нель — Марию-Анну, вот уже больше года бывшую вдовой маркиза де Ля Турнелля.

Подобная «карусель» сестер де Нель породила среди французов ироничную эпиграмму следующего содержания:

Одна почти забыта, второй уж нет на свете,

А третья — вот, у ног, уже покорно ждет.

Иметь столько подруг из одного семейства —

Неверность это проявлять или наоборот?

Четвертая сестра, в отличие от трех предыдущих, была сказочно красива. Быстроте народной реакции можно только позавидовать: о ней тут же было сочинено следующее четверостишие:

Из четырех отметим ту сестрицу,

Чьи мысли поглотили распутство и разврат.

Вам, Ля Турнелль, есть чем гордиться,

Прекрасен ваш перед, а также — зад.

Однако характером четвертая сестра обладала гнуснейшим и запросами просто непомерными. Прекрасно характеризует ее хотя бы такой факт: свою сестру Луизу де Майи, к которой король еще испытывал какие-то добрые чувства, она приказала удалить подальше от двора, а когда узнала, что король начал с ней переписываться, пресекла и переписку.

— Мадам, вы убиваете меня, — попытался возмутиться король.

— Ничего страшного, Ваше Величество, — спокойно ответила мадам де Ля Турнелль, — король должен постоянно умирать и воскресать.

Двадцатичетырехлетняя интриганка выдвинула и ряд других условий. Она потребовала немедленно и публично возвести себя в статус официальной фаворитки, выторговала себе прекрасные апартаменты, достойные ее нового положения, ибо не желала, как ее сестры, ужинать и тайком заниматься любовью в каких-то жалких комнатушках. В случае недостатка в деньгах она желала получать их из королевской казны с правом самой подписывать расходные документы. А если она забеременеет, то не будет скрывать этого, и дети ее будут считаться законными детьми короля.

Людовик XV был так сильно влюблен, что согласился на эти условия. 17 января 1744 года парламент узаконил королевский дар: во владение мадам де Ля Турнелль было передано герцогство де Шатору с доходом в 89 000 ливров в год.

* * *

Вместе с герцогиней де Шатору к руководству королевством пришла воинственная партия, требовавшая показать Австрии, кто хозяин в континентальной Европе. Под ее нажимом Людовик XV в 1740 году поддержал Пруссию и Баварию в их войне за австрийское наследство.

Все дело в том, что в тот год (20 октября) умер глава Священной римской империи и эрцгерцог Австрии Карл VI, оставив после себя лишь одну дочь Марию-Терезию. Пока император был жив, ее права все признавали, но как только он умер, все тут же начали выдвигать свои претензии на освободившийся престол. Больше всех усердствовал баварский курфюрст Карл, женатый на дочери брата отошедшего в мир иной императора.

А прусский король Фридрих II Великий никаких претензий на австрийский престол не выдвигал, он просто взял и без всякого объявления войны ввел свои войска в Силезию, заявив, что она теперь принадлежит ему.

Летом 1741 года французская армия перешла Рейн и в ноябре захватила Прагу, однако через год она была там блокирована, потерпела поражение и была вынуждена отступить.

В 1743 году умер первый министр Франции кардинал де Флери. Умирая, он советовал королю не иметь более первого министра.

— Монарх в тридцать три года, — говорил он, — должен управлять сам.

Но характер Людовика XV обрекал его, казалось, на вечную зависимость. Тем не менее король объявил, что отныне он будет руководить страной сам, подобно тому, как это делал его предшественник Людовик XIV. И он окружил себя четырьмя государственными секретарями, заведовавшими различными областями управления: Антуан-Жан Амело де Шайу отвечал за иностранные дела, маркиз де Морепа — за флот, граф де Сен-Флорентен — за вопросы религии, маркиз д’Аржансон — за военные дела. Так, со смертью де Флери, разрушилось единство управления королевством, а Людовик стал вести жизнь более деятельную, начал серьезно вникать в дела и даже порой председательствовал в государственном совете. Надо сказать, что он имел немало достойных качеств, например, острый ум и сильное чувство власти, но непреодолимая слабость характера никогда не позволяла ему быть до конца самим собой, так что он почти всегда уступал чужому влиянию. На заседаниях государственного совета, например, Людовик обычно высказывал много весьма дельных вещей, но практически никогда не мог настоять на своем мнении.

Летом 1743 года французы отступили к Рейну, а в сентябре был взят Эгер — последняя крепость, которой они владели в Германии.

* * *

В мае 1744 года Людовик XV, подстрекаемый герцогиней де Шатору, лично отправился в поход. Он сделал войскам смотр, а затем восьмидесятитысячная французская армия, воодушевляемая присутствием короля, вступила в западную Фландрию. Кампания развивалась победоносно, и в течение полутора месяцев были взяты города Менен, Куртрэ, Фюрн, Ипр и Диксмюйден.

Вскоре в армию прибыла и герцогиня де Шатору в сопровождении своей сестры мадам де Лорагэ. Их появление произвело на всех весьма дурное впечатление: солдаты называли их потаскушками, распевали оскорбительные песни под окнами их квартиры и… даже в присутствии самого короля. Поэтому после взятии Эйперна Людовик XV вынужден был отослать обеих дам, приехавших к нему в гости, в Дюнкирхен.

Приехав туда вскоре на свидание с сестрами, король получил известие, что австрийцы переправились через Рейн и заняли нижний Эльзас. Узнав об этом, он бросился защищать свои восточные владения. Мадам де Шатору в сопровождении Дианы де Лорагэ последовали за ним. В пути граф де ля Сюз, генерал-квартирмейстер двора, должен был заботиться о том, чтобы во всех квартирах, где король останавливался для ночлега, было устроено сообщение между покоями короля и покоями герцогини.

Король должен был остановиться в Меце. Там графу де ля Сюзу также надлежало позаботиться о поиске квартиры для короля с вышеозначенными удобствами. Для фаворитки квартира была найдена в аббатстве Сент-Арну. Впрочем, квартиру эту в то время занимал епископ Марсельский, настоятель аббатства. Но хозяин дома, служивший председателем городской управы, попросил епископа уступить на время его квартиру герцогине де Шатору. Волей-неволей аббат вынужден был согласиться. Квартира эта находилась довольно далеко от квартиры, предназначенной для короля, и, дабы соединить их одна с другой, пришлось устроить специальные галереи, ведшие из аббатства прямо к дверям квартиры короля.

Со времени своего отъезда из Парижа король Людовик XV, не привыкший к большим переездам, был сильно измучен предпринятым путешествием. На другой день после прибытия в Мец он почувствовал себя нехорошо. К вечеру того же дня у него началась сильная головная боль — это было 8 августа. В тот же день королю была пущена кровь, а на следующее утро ему дали слабительное. С этого момента местный доктор Нассера, призванный лечить короля, объявил, что, находя болезнь довольно серьезной, он решится отвечать за жизнь короля только в том случае, если за королем будет надлежащий уход и присмотр, и если король будет пребывать в полном покое. После этого, по распоряжению герцога де Ришелье, все двери были заперты, и допуск к королю был воспрещен для всех без исключения. Ему остались прислуживать только самые приближенные к нему камердинеры, а также герцог де Ришелье, герцогиня де Шатору и ее сестра Диана де Лорагэ.

Положение короля было так плохо, что все ждали его смерти. Вскоре навестить умирающего мужа приехала королева, поэтому герцогиня де Шатору, которая до этого неотлучно находилась при нем, вынуждена была по приказу короля удалиться из лагеря.

Но Людовик XV не умер, и дела его вдруг резко пошли на поправку. Придя в себя после болезни, он переправился через Рейн и начал осаду Фрайбурга. Капитуляция этой крепости в ноябре 1744 года повлекла за собой оккупацию австрийской Швабии. Бавария была очищена от войск противника.

На других фронтах события развивались с еще большим успехом. Командовавший французской армией в Нидерландах Мориц Саксонский, недавно ставший маршалом Франции, осадил Турне. Желая выручить этот город, голландцы и англичане атаковали в мае 1745 года французские позиции. Таким образом, на глазах короля произошла битва при Фонтенуа, знаменитая тем, что перед ее началом французские и английские офицеры никак не могли решить, кто произведет первый выстрел. Благородный лорд Хей кричал:

— Джентльмены французской армии, огонь!

Не менее благородный граф д'Отерош отвечал ему:

— Нет, нет, милорд! Мы не откроем огонь первыми!

Так продолжалось довольно долго, но потом огонь все же был открыт, и для тысяч людей этот день оказался последним в их жизни. Победа далась французам дорогой ценой, но зато после Фонтенуа популярность Людовика XV достигла апогея.

В следующем месяце французские войска торжественно вступили в Турне, Гент и Брюгге.

* * *

В середине сентября король возвратился в столицу. Парижане, обезумевшие от радости, встречали торжественную процессию: они забрались на крыши домов, на статуи, на деревья… Женщины плакали, дети прыгали, размахивали руками и восторженно кричали. Все с обожанием взирали на молодого, тридцатичетырехлетнего правителя, ставшего снова прекрасным, как молодой Бог.

Мадам де Шатору находилась в толпе, она была горда и счастлива, наблюдая триумф своего любовника. Какой-то прохожий узнал ее.

— Вот она, шлюха! — крикнул он и плюнул ей прямо в лицо.

Домой герцогиня вернулась не на шутку расстроенная, но счастливая тем, что горожане не растерзали ее «под шумок».

Людовик XV снова расположился в Тюильри. Мария Лещинская наивно полагала, что он остепенится и вернется к ней, как в старое доброе время. Она мечтала об этом, но быстро опустилась с небес на землю. Как только к королю вернулись силы, он стал громко жаловаться: нечестный духовник коварно воспользовался его болезнью и вынудил недостойно поступить с «особой, чья вина заключалась лишь в чрезмерной любви к нему». Целый месяц он только и думал, что о своей герцогине. Наконец 14 ноября в десять часов вечера, не в силах больше сдерживаться, он тайно покинул Тюильри, миновал Королевский мост и отправился на улицу дю Бак к ней домой.

Герцог де Ришелье по этому поводу потом написал в своих «Мемуарах»:

«Он желал вновь вдохнуть ее очарование, решил без посредников узнать условия ее возвращения ко двору, жаждал получить прощение за все происшедшее во время его болезни в Меце».

Войдя к мадам де Шатору, король был неприятно удивлен: огромный флюс обезобразил лицо молодой женщины. Разумеется, он сделал вид, что ничего не заметил, и попросил ее вернуться в Версаль. Красавица, однако, оказалась злопамятной.

— Я вернусь, — заявила она, — лишь при том условии, что все мои враги будут изгнаны.

Король, горевший желанием возобновить близость с герцогиней, согласился на все ее требования. Для закрепления примирения они немедленно отправились в ложе страсти.

Герцог де Ришелье констатирует:

«Мадам де Шатору без страха и упрека решила доказать любовнику свое расположение. Трудное путешествие, необычные волнения, сложные противоречия и долгое воздержание донельзя их распалили. Они были так возбуждены, так несдержанны, что король оставил свою возлюбленную с приступом сильной головной боли и высокой температурой. Она серьезно заболела».

* * *

Зная теперь, кто такая герцогиня де Шатору, и каковы были ее отношения с королем, мы можем лучше представить себе, что последовало за тем, как она увидела лесные прогулки Жанны-Антуанетты.

Не ведать о существовании мадам д’Этиоль и о ее далеко идущих планах фаворитка короля не могла: ее «глаза» и «уши» были повсюду. Известен, например, такой факт. Однажды герцогиня де Шеврез имела неосторожность произнести в присутствии короля имя мадам д’Этиоль. Герцогиня де Шатору, услышав это, так крепко наступила ей на ногу, что бедняга от боли чуть не упала в обморок.

На другой день фаворитка короля отправилась с визитом к подруге, слегшей от полученной травмы в постель, и как бы между прочим сказала:

— Разве вы не знаете, что теперь многие стараются познакомить короля с этой кокеткой д’Этиоль? Но друзья д’Этиоль — мои враги, и у них нет на это ни средств, ни возможностей.

В результате Жанне-Антуанетте было категорически запрещено появляться в местах, где бывал Людовик XV. Такой щелчок по носу должен был навсегда отрезвить соискательницу, но не тут-то было: именно в подобных обстоятельствах и начали проявляться главные черты ее характера — настойчивость и целеустремленность.

Жанна-Антуанетта не оставила своих попыток, и вскоре судьба отблагодарила ее за упорство. Однажды вечером была сильная гроза, Людовик XV укрылся от непогоды в замке Этиоль и в знак благодарности за гостеприимство подарил хозяину дома рога убитого им оленя. Польщенный Шарль д’Этиоль повесил их в большом зале над камином. Жанна-Антуанетта тоже была рада подарку. Она сочла произошедшее добрым знаком и с этих пор окончательно поверила: все, о чем она мечтает, рано или поздно сбудется…

* * *

Вскоре тяжело заболела мать Жанны-Антуанетты. Похоже, это был рак, от которого толком не умеют лечить и в наши дни. Больная оставила общество и надолго слегла в постель. Как и следовало ожидать, ее дочери от этого стало намного легче: без сопровождения матери ее стали гораздо охотнее приглашать к себе в гости нужные ей люди.

Всякое свое появление в будуарах многочисленных подруг, равно как и в гостиных высшего света, куда ей теперь открылись двери, Жанна-Антуанетта использовала с выгодой для себя. Многочисленные слухи, сплетни, а порой и вполне достоверная информация — все шло в копилку ее представлений о жизни короля и его двора. Все было для нее важно, все можно было как-то использовать.

Вскоре имя мадам д’Этиоль стало звучать не только в Париже, но и в Версале.

Великий Вольтер писал о ней так:

«Девушка была хорошо воспитана, умна и любезна, исполнена изящества и дарований, обладала врожденным здравым смыслом и добрым сердцем. Я знал ее довольно хорошо; я даже был поверенным ее любви. Она призналась мне, что всегда втайне предчувствовала будущую любовь короля, а в себе ощущала сильную склонность к нему… Ее мать беспрестанно говорила ей, что она красивее мадам де Шатору».

* * *

А тем временем случилось так, что фаворитка короля мадам де Шатору сильно заболела. Одиннадцать суток провела бедная герцогиня в беспамятстве. В бреду она кричала, что ее отравили, что яд ей прислали ее враги, что враги повсюду, и в ее лице они угрожают самому королю. Когда сознание ненадолго к ней возвращалось, она исповедовалась у отца Лего.

Герцогине де Шатору во время болезни десять раз пускали кровь, однако ничего не помогало: жар с каждым днем все усиливался, а бред становился почти беспрерывным.

8 декабря 1744 года герцогиня де Шатору умерла в ужасных мучениях. При вскрытии ее трупа никаких признаков отравления найдено, конечно же, не было. Причиной смерти оказалась банальная пневмония. Через два дня она была предана земле в склепе часовни Сен-Мишель близ церкви Сен-Сюльпис.

Так закончилось владычество сестер де Нель. Эти дамы не принесли ни малейшей пользы Франции, напротив, они истощили ее. После смерти любовницы король вновь обратился к своей жене, но Мария Лещинская не захотела воспользоваться этим обращением и оттолкнула мужа навсегда.

Мадам д’Этиоль, естественно, восприняла все эти события как сигнал к действию.

* * *

После смерти герцогини де Шатору Людовик XV несколько растерялся. Разумеется, никто не сомневался в том, что рано или поздно он обзаведется новой пассией. Назывались и имена возможных кандидаток на эту роль. Их было немало, и начали даже составляться целые группы в поддержку той или иной герцогини, маркизы или графини. Но время шло, а король, казалось, свято хранил память о Марии-Анне. Так продолжалось несколько месяцев.

Не помогали ни охоты, ни государственные дела. Тоска… Король никого не желал видеть и все чаще стал запираться в своем великолепном замке Трианон, где предавался глубокой скорби и печали. Людовик XV определенно не знал, где искать новую любовницу, достойную предыдущей.

Придворные дамы, почувствовав это, перешли в решительное наступление. «Ах, ах! Король скучает, какое несчастье, на него больно смотреть…» Коридоры Версальского дворца как по мановению волшебной палочки наполнились разного рода красотками, любыми способами пытавшимися привлечь внимание тоскующего короля. Кто-то делал вид, что «случайно» разорвалось декольте, кто-то «будто по неосторожности» вздергивал юбки, чтобы продемонстрировать свои соблазнительные ножки, кто-то банально распространял лестные слухи о своем темпераменте и любовном опыте.

* * *

Помимо короля, смерть герцогини де Шатору очень расстроила еще одного человека. Это был Луи-Франсуа-Арман дю Плесси, герцог де Ришелье.

Мы уже несколько раз упоминали имя этого человека, и теперь настало время рассказать о нем подробнее. В год смерти герцогини де Шатору ему исполнилось сорок восемь лет. Каким же он был, этот носитель столь знаменитой фамилии? Его дедушка был сыном сестры того самого легендарного кардинала де Ришелье, первого министра короля Людовика XIII, которого все знают по произведениям Александра Дюма. Проще говоря, наш де Ришелье был внучатым племянником того де Ришелье, и это открывало ему любые двери. В четырнадцать лет его представили королю, а в девятнадцать, после смерти отца, он наследовал его герцогский титул.

Жизнь этого человека была полна приключений: он был несколько раз женат и трижды сидел в одиночной камере в Бастилии, и все потому, что обладал удивительным темпераментом и менял любовниц, как перчатки.

Герцог де Ришелье состоял в родственных связях с такими древними дворянскими родами, как де Гизы, де Ноайи и де Фронзаки, и был исключительно влиятельным человеком. Он был и главным камергером, и дипломатом, и почетным академиком, и пэром Франции, и генерал-губернатором Лангедока, а с некоторых пор — еще и маршалом. А еще у него была репутация «укротителя всех женщин» (так его называл в своих «Мемуарах» его приятель, президент Парижского парламента Шарль Эно) и «Дон Жуана, лишенного каких-либо стеснений» (так его называет современный биограф Ольга Вормсер). Вольтер о нем писал:

Индюшка в чесноке, сеньор, пропахший амброй,

Вот ужин специфический поставлен на поднос:

Лишь только Ришелье наш хоть вдалеке появится,

Вы прикрывайте сердце и зажимайте нос.

Лучшей характеристики этому беспринципному карьеристу и сердцееду не придумать.

После смерти герцогини де Шатору герцог де Ришелье пребывал не столько в большой печали, сколько в еще большем страхе. Дело в том, что у герцогини де Шатору, задушевного друга герцога, женщины, на честное слово которой он всегда мог положиться, в особом портфеле хранилась вся его переписка с ней, и в этой переписке де Ришелье давал ей множество весьма интимных и даже циничных советов относительно короля. Почти все советы были направлены против хорошо известных герцогу королевских слабостей. Ведь он считал так: чтобы прекрасная фаворитка могла держать короля в «ежовых рукавицах», гораздо практичнее было использовать до поры скрытые пороки Людовика XV, нежели его всем известные добродетели. Итак, в этой переписке короля отнюдь не щадили, и если бы этот портфель случайно попал в руки Его Величества, то Луи-Франсуа-Арман очень легко мог бы лишиться его благорасположения.

Герцог де Ришелье так боялся, что на всякий случай уехал из Парижа и начал молиться:

— Господи! Не допусти, чтобы король нашел портфель герцогини!

Король, однако, ничего не нашел или, быть может, притворился, что ничего не нашел. Поэтому герцог де Ришелье, не слыша ни слова об этом портфеле и не получив никакого тайного повеления себе от короля, успокоился и возвратился в Париж, где король, которого рассказы герцога всегда чрезвычайно занимали, принял его гораздо ласковее, нежели об этом можно было даже мечтать.

Герцог де Ришелье, видя, что король крайне опечален, постарался побыстрее найти ему новую подругу. Сначала он попытал счастья у красавицы маркизы де Флавакур. Он заявился к ней и стал агитировать ее всеми доступными ему способами. Маркиза, вам не хватало богатства? Так Людовик — богатейший государь на всем белом свете. Вы мечтали о том, чтобы министры разных государств выстраивались в очереди под вашими дверями? Вы хотели возвысить свою фамилию? Так рядом с Людовиком вы сделались бы дарительницей королевских милостей и должностей. Маркиза с улыбкой глядела на коварного искусителя.

— Все, что вы говорите, очень заманчиво, — осторожно сказала она, — я это прекрасно понимаю, но…

— Но что же? — не понял герцог.

— Но я всему этому предпочитаю уважение современников.

И это все, чего он смог добиться от этой дурочки…

Тогда он обратил свой взор на маркизу де Рошешуар. Она была недурна собой, но, несмотря ни на что, не имела при дворе никакого успеха. Да, она считалась весьма симпатичной внешне, но ее нелепое поведение, часто граничившее с дерзостью, перечеркивало все. Известно было, что она часами пряталась в местах, где мог пройти король, а как только тот появлялся, выскакивала из своего укрытия и начинала заламывать руки и устремлять на него полные страсти взоры. Раздраженный такой бесцеремонностью, Людовик XV, не оборачиваясь, проходил мимо, насмешливо говоря, что мадам де Рошешуар, «словно лошадь из малой конюшни — всегда на месте и никогда не нужна».

Между тем король день ото дня становился все более печален и все более скучен. Герцог де Ришелье, дабы хоть как-то развлечь короля, обратился к общественным увеселениям. В результате в начале февраля 1745 года жаждущих занять место фаворитки внезапно взбудоражило сообщение: в Версале готовится бал-маскарад в честь свадьбы дофина с испанской инфантой… Бал-маскарад? Карнавальное веселье и суета? Тысячи приглашенных? А вдруг именно в этот вечер король сделает свой выбор — почему бы и нет?

Немедленно стали заключаться пари. Придворные дамы, считавшие, что имеют определенные шансы, пускались на все, лишь бы выведать, в каком костюме появится на балу король. Но это хранилось в строжайшей тайне. Единственное, что стало известно, так это то, что мероприятие состоится 25 числа, и Людовик XV решил пригласить на него не только опостылевших ему придворных, но и самых богатых и известных парижских буржуа. Новость эта многих расстроила: и без того мощная конкуренция возрастала, ведь в Версаль обязательно прибудут все самые прелестные горожанки, молодые женщины и совсем юные девушки, которых умирающий от тоски король еще никогда не видел. Боже, какой же поднялся переполох, какие пошли пересуды!

Все та же мадам де Рошешуар возмущенно кричала:

— Ах, эти горожанки! Они непременно будут вести себя, как публичные девки! Уж они-то на все пойдут, лишь бы забраться в постель к королю! Нас, я уверена, ожидают самые непристойные сцены!

Ее подруги-конкурентки вторили ей:

— Да уж, нечего сказать, достойное предстоит зрелище! И это в то время, когда взоры всей Европы будут обращены на нас!

* * *

Вечером 25 февраля 1745 года в Большой галерее Версальского дворца резвились под звуки приятнейшей музыки все без исключения хозяева тогдашней жизни.

Кого тут только не было: Арлекины и Коломбины, китайцы в соломенных шляпах и размалеванные дикари, пастухи и страшные колдуны, феи и диковинные существа из сказок… Фантазия участников маскарада не знала границ. Не имела она и финансовых ограничений, ведь на балу присутствовал весь королевский двор, представители всех самых видных семейств Парижа.

Это был бал-маскарад, посвященный женитьбе дофина, сына Людовика XV. По словам очевидцев, это празднество было одним из самых замечательных и грандиозных событий за всю историю Версаля.

В описываемом нами 1745 году пятнадцатилетний дофин Луи, старший сын Людовика XV и Марии Лещинской, женился на Марии-Терезии Испанской. Проживет он с ней, кстати, недолго — всего неполных два года, а потом женится на Марии Саксонской, от которой у него родится восемь детей, в том числе сразу три короля Франции: будущий Людовик XVI, будущий Людовик XVIII и будущий Карл X.

Помимо официального бракосочетания дофина, был у этого праздника и еще один тайный подтекст. После смерти фаворитки короля мадам де Шатору все хорошенькие молодые дамы Парижа и окрестностей пришли на этот бал-маскарад с решимостью испытать судьбу и не упустить свой шанс, если таковой выпадет.

Проникнуть в Версаль было несложно. Туда в тот день допускались все желающие: особам женского пола достаточно было быть богато одетыми, а особам мужского пола — иметь при себе шпагу. Это и понятно, проверить личности тысяч пришедших все равно не было никакой физической возможности.

Всех волновал один вопрос, кого из многочисленных красоток выберет для себя король? Этого заранее не знал никто. Да и на вопрос, а кто, собственно, король, тоже ответить было непросто. Бесконечный хоровод переодетых мужчин и женщин в масках был так ярок, что рябило в глазах…

Одной из дам, некоей мадам де Портай, показалось, что она узнала Людовика XV. Подобравшись поближе, она, по воспоминаниям Жана-Луи Сулави, «стала его преследовать и заигрывать с ним». О произошедшем далее у Сулави написано так:

«То оказался стражник из охраны короля. Он-то прекрасно знал мадам и не замедлил воспользоваться ее ошибкой. Увлекши ее в маленький салон, он получил от нее все, что только можно было желать. Когда дело было сделано, дама, счастливая такой удачей, вернулась на праздник. Король завоеван! А стражник рассудил, что вовсе не обязан хранить в тайне расположение, предназначавшееся другому. Разумеется, он поведал всем и каждому о своем приятном приключении».

Правильно говорят, любая ошибка может быть кому-то выгодна.

* * *

Ну, а что же король? Время, как известно, — лучший лекарь, и его душевная рана хоть и не перестала болеть окончательно, но, по крайней мере, больше не кровоточила. В два часа ночи переодетый в тисовое дерево с цветочной вазой наверху он все же выдал себя, обратившись с комплиментами к некоей юной красавице в одеянии Дианы-охотницы. Его Величество был не прочь познакомиться. Их сразу же окружила восторженная толпа. Прекрасная Диана в ответ на предложение снять маску вдруг начала дразнить короля, маня его за собой, но маски не снимая. Сильно заинтригованный, Людовик XV стал пробираться за ней следом. Продолжая кокетничать и громко смеяться, Диана все время терялась в толпе. Таинственная незнакомка, похоже, прекрасно знала слабое место короля: паническую боязнь скуки. Погоня за ускользающей Дианой — это было новое приключение, слишком хорошая приманка, чтобы Людовик XV пренебрег ею.

В руке у Дианы был платок. То, что произошло дальше описывает собиратель пикантных историй о маркизе де Помпадур Жан-Луи Сулави:

«В руке у нее был платок, и то ли случайно, то ли специально она его обронила. Людовик XV торопливо поднял платок, но он не мог пробраться к его владелице и со всей учтивостью, на какую был способен, бросил ей этот изящный комочек».

В зале раздался смущенный переходящий из уст в уста шепот:

— Платок брошен… Платок брошен… Платок брошен…

Диана ловко поймала платок. Она победила. Всем остальным соискательницам освободившегося места в сердце короля стало ясно: у монарха зарождается новый любовный роман, и «ловить» им в прямом и переносном смысле этого слова больше нечего.

Молодая женщина, которую при всех выбрал король — а это оказалась Жанна-Антуанетта д’Этиоль — была необыкновенно хороша собой. Светловолосая, с задорными искрящимися глазами, глядящими сквозь прорези в маске, высокой грудью, прекрасными руками с тонкими запястьями и элегантными пальчиками. Лишь один недостаток нарушал это совершенство. Да, собственно, и не недостаток вовсе, а так — небольшой дефектик на фоне общего совершенства. Современники отмечали, что у избранницы короля были слишком бледные, словно обветренные губы. Этот факт объяснялся привычкой постоянно их прикусывать — вот невидимые сосудики и порвались. Ничего страшного, даже в чрезмерно бледных губах можно найти определенную прелесть.

В одно мгновение молодая женщина стала мишенью для тысяч ненавидящих взоров — все приглашенные на бал-маскарад безжалостно ее разглядывали и, конечно же, осуждали. Придворные дамы чувствовали себя оскорбленными. Это неслыханно! Им предпочли неизвестно кого! Место в Версале займет любовница не из аристократок, а из буржуа! История Франции подобного еще не знала…

* * *

Но король уже принял свое решение, и оно было окончательным и бесповоротным. После эпизода с оброненным платком мадам д’Этиоль не пришлось долго ждать. Людовик XV приказал своему камердинеру Бинэ вновь доставить кокетку в Версаль.

Король и «малютка д’Этиоль», так Людовик XV пока называл свою избранницу, вместе поужинали. Разумеется, «лакомый кусочек для короля» вскоре очутился в самой завидной постели Франции.

Когда король вошел, в халате и колпаке, Жанну-Антуанетту охватила тревога. Без помпезной одежды он оказался даже более хорош собой, чем она могла ожидать. Его пронзительно-синие глаза изучающе осматривали ее, а по движению черных усиков она догадалась, что результаты осмотра его вполне удовлетворили.

— Вы великолепны! Но не пугайтесь так, моя дорогая, я буду с вами нежен…

Король не стал тушить свечи. Как потом оказалось, так он получал от любви гораздо больше удовольствия. Жанна-Антуанетта покорно ожидала своей участи. Король стал осыпать ее тело поцелуями, а она, так долго ждавшая этого момента, всеми своими силами устремилась к нему, готовая отдаться переполнявшему ее чувству.

Но, увы! Случаются ситуации, когда даже могущественные монархи бывают бессильны… Он осыпал ее поцелуями, нежно гладил ноги, обтянутые шелковыми чулками. Какая прелесть! Но в самый ответственный момент на Людовика XV вдруг напала внезапная слабость, и он «дал осечку». Вроде бы все было, как всегда. Но что-то не так. С самого начала все пошло как-то наперекосяк. Возбуждение вдруг пропало, и королю пришлось признать, что сегодня — не его день. Понятное дело, все проблемы мужчин — в голове, а не ниже, как бы это ни могло кому-то показаться…

Конечно, для проформы он пробормотал что-то вроде того, что выбранная позиция оказалась неудачной и мешала ему двигаться. Жанна-Антуанетта, не показывая своего разочарования, сказала, что готова исправить свою ошибку и переменить положение, но было уже поздно. Обещавший быть сказочным вечер был уже испорчен. Король поспешно встал, скрипнули двери, и Жанна-Антуанетта осталась одна наедине со своими мыслями, никак не желавшими выстраиваться во что-то мало-мальски стройное.

На следующий день всевидящий и всезнающий королевский двор уже тайно нашептывал насмешливые куплеты на эту тему:

Незнатность рода — вот беда.

Смириться с этим? Никогда!

Старался он, и вновь, и вновь —

«Дала осечку» их любовь.

Несчастная Жанна-Антуанетта ждала этого момента с девяти лет! И что? Да как-то ничего. Ничего особенного. Никакого фонтана эмоций. Никакого любовного огня, пронизывающего тело. Никакого блаженно-сладостного расслабления. Короче говоря, не лучше и не хуже, чем с д’Этиолем. Произошедшее страшно расстроило ее, но она не теряла надежд на лучшее, хотя совершенно не представляла, захочет ли король еще раз увидеться с ней. Сама проявлять активность после имевшего место фиаско, виновницей которого она считала себя, она не решилась и предпочла ждать. Пусть все будет так, как будет, и да поможет ей Бог…

* * *

Прошло несколько дней. Мужское самолюбие короля было задето. Что же это такое? Прекрасная женщина после первой ночи любви не напоминает о себе, не ищет с ним новых встреч. К такому повороту событий он не привык. Да, он оказался не на высоте, но такое может случиться с каждым. Что за беда? Если бы ему предоставили еще один шанс, он показал бы себя во всем своем великолепии. А раз так, нужно немедленно найти малютку д’Этиоль и доказать, что произошедшее в первый раз — лишь досадное недоразумение.

Королевский камердинер Бинэ, которому вновь была доверена эта деликатная миссия, озадачил Людовика XV еще больше. «Совершенно случайно» ему стало известно, что мадам д’Этиоль, оказывается, без ума от короля, не может ни есть, ни спать, но ужасно страдает из-за того, что изменила обожающему ее мужу, а тот, возможно, теперь убьет ее, но зачем ей жить без мужчины своей мечты…

— Так прямо и сказала, «без мужчины своей мечты»? — удивился король.

— Да, Ваше Величество, прямо так и сказала.

Чтобы еще больше убедить короля, Бинэ рассказал также, что малютка д’Этиоль, оказывается, всегда и всем говорила, что могла бы изменить любимому мужу только с королем, но разве она могла предположить, что эта ее полумечта-полушутка станет действительностью, и она окажется в объятиях самого короля, а теперь же ей остается только мечтать об уготовленной ей смерти, как об избавлении от душевных мук…

Король был потрясен. Она без ума от него! Но это же замечательно!

К новой встрече он готовился несколько дней и, удесятерив силы интенсивным поеданием сметаны и морепродуктов, смог в той же самой постели доказать всю мощь переполнявших его чувств…

Что он там доказал, никому доподлинно не известно. Но Жанна-Антуанетта теперь уже не допустила никаких просчетов. Перед королем она предстала в образе бесконечно любящей женщины, потерявшей голову от переполняющей ее страсти.

Второй «осечки» быть просто не могло. Для этого Жанна-Антуанетта напрягла все свое воображение и повела себя так, как должна была бы повести себя женщина, получающая несказанное удовольствие. Король распалился настолько, что не мог более сдерживаться и бросился в атаку… Потом в другую… Потом в третью…

Как ни странно, ощущение того, что королю хорошо, а в этом можно было не сомневаться, доставило Жанне-Антуанетте немалое удовольствие. Предмет ее девичьих мечтаний был счастлив, значит была счастлива и она. Оказалось, что полет фантазии способен доставить не менее сладкие и возвышенные впечатления, чем реальные действия, а произнесенные слова живут своей самостоятельной жизнью, как бы заменяя то, что они, по идее, должны были бы только описывать.

Наверное, поставь себе Жанна-Антуанетта другую цель, она могла бы стать великой актрисой. Это и впрямь одна из самых трудных ролей, которую кто-либо когда-либо исполнял. Право же, непросто сыграть безумную страсть, когда с детства страдаешь слабым здоровьем и не испытываешь от физической близости ничего, кроме неудобства и недоумения, как такое могут считать «небесной каплей, которую боги влили в чашу жизни, чтобы уменьшить ее горечь».

Как бы то ни было, Жанна-Антуанетта победила. На этот раз окончательно. Король вновь поверил в себя, поверил в искренность ее чувств, а также в то, что ревнивый муж убьет его избранницу, если она осмелится вернуться под супружеский кров.

Людовик XV был удовлетворен, влюблен и полон желания защитить свою новую фаворитку. Со стороны Жанны-Антуанетты это был гениальный ход — при таком раскладе скуки, докучавшей королю после смерти мадам де Шатору, уже больше не было и в помине, и он пообещал, что после возвращения из Фландрии произведет свою новую любовь в официальные фаворитки.

* * *

Вообще-то говоря, Людовика XV называли человеком с «крайне сложным и загадочным характером». Жанна-Антуанетта это знала. А еще о нем говорили, что его «скромность была качеством, которое превратилось у него в недостаток». И это она тоже знала и старалась использовать. Все эти «сложности характера» — это же всего лишь обыкновенные комплексы. Их много у любого мужчины, и король здесь не исключение. А раз так, то нужно тонко играть на этом. Королю грустно — мы его развеселим, король не уверен в себе — мы его обнадежим, король лучше всего себя чувствует в обществе красивых женщин — оно у него будет. Главное — четко соблюдать правила игры и ни в коем случае не форсировать события, ведь столько великолепных планов разрушилось из-за излишней торопливости исполнителей…

Жанна-Антуанетта быстро поняла, что в основе характера короля лежала скука. Братья Гонкуры вообще уверены, что Людовик представлял собой олицетворение своего времени: что злом, охватившим человечество в ту эпоху, была не просто скука, а совершенное пресыщение и разочарование, парализующие желания и волю. Наверное, это справедливо, но только в отношении короля. Отличительной чертой XVIII века был скептицизм. Старые идолы оказались негодными, общество бросало их, но не находило новых. Будущее представлялось неясным.

В.П. Попов в своей статье о любовницах Людовика XV, опубликованной в журнале «Русское слово», пишет:

«Между тем дух анализа работал. Сомнение нельзя назвать скукой, хотя оно мучительно не менее ее. Из сомнения вытекает истина, из скуки — ничтожество. Сомнение — признак развивающегося духа, скука — признак нравственного упадка, истощения духовных сил. Мнение гг. Гонкур справедливо только в применении к одной части французского общества: аристократии и разжившейся буржуазии. Эти привилегированные классы, пользуясь своей властью и связями, позволяли себе все: утратили уважение ко всем нравственным законам; наслаждение во что бы то ни стало — было их девизом: скука пожирала их. <…> Другая половина Франции страдала. <…> Только среднее сословие составляло исключение: из среды его стали появляться люди мысли и слова. Великое умственное движение начинало приносить плоды. Помпадур представляла в себе соединение этих разнородных элементов. Принадлежа по образованию и рождению к буржуазии, она по общественному положению принадлежала к аристократии. Поставленная в эту испорченную среду, она заразилась ее пороками».

* * *

К моменту встречи на балу-маскараде с мадам д’Этиоль Людовику XV, этому «красивейшему мужчине в своем королевстве», было тридцать пять лет. Будущей же маркизе де Помпадур едва исполнилось двадцать три.

* * *

Так что же такого было во внешности этой молодой женщины, так решительно и бесповоротно покорившей сердце короля? Многочисленным портретам, написанным в то время, доверять трудно: и мужчины, и женщины на них — все на одно лицо. Все такие округленькие, розовощекие, с элегантными носиками, огромными глазами и пухлыми губками. На них даже молодой Людовик XV удивительно похож на Жанну-Антуанетту, а Жанна-Антуанетта — на молодого Людовика XV. По всей видимости, художники XVIII века задолго до появления социалистического реализма поняли, что изображать надо только положительные черты человека, даже не черты, а идеальные представления о его возможных чертах.

Отзывы современников, как и подобает, выглядят порой взаимоисключающими. Многие из них даже не стоит цитировать. Одно важно: даже самые лютые враги будущей маркизы де Помпадур вынуждены были признать, что не испытывали ничего приятнее и обворожительнее, чем беседа с ненавистной, но такой обаятельной фавориткой.

Вот, например, президент Парижского парламента Шарль Эно, совсем не близкий друг Жанны-Антуанетты, еще в 1741 году, то есть в год ее свадьбы, писал:

«Я встретил одну из самых красивых женщин, каких мне когда-либо доводилось видеть. Это была мадам д’Этиоль. Она прекрасно разбирается в музыке, поет со всей возможной веселостью и вкусом, знает сотни песен, играет в спектаклях не хуже, чем играют в Опера».

Или, например, занимавшийся представлением иностранных послов Дюфор де Шеверни, вообще человек почти посторонний, написал о Жанне-Антуанетте следующее:

«Ни один мужчина из живущих на свете не отказался бы иметь ее своей любовницей. Высокая, но не длинная; прекрасная фигура; круглое лицо с правильными чертами; изумительный цвет кожи, руки и пальцы; глаза не так чтобы очень большие, но самые яркие, умные и блестящие из всех, что я видел. Все в ней округлое, включая и жесты. Она, бесспорно, затмевает всех других женщин двора, хотя некоторые из них очень красивы».

А вот описание маркиза Шарля де Вальфона:

«Своей грацией, легкостью фигуры и красотой волос она напоминает нимфу».

Впрочем, однозначно внешность этой женщины охарактеризовать вряд ли возможно. Тут скорее имел место случай, справедливо замеченный французским афористом XVIII века Пьером Буастом, говорившим, что «красота бывает лишь относительной: наденьте только слишком сильные или слишком слабые очки, и она исчезает». Оттого-то так и разнились описания облика будущей маркизы де Помпадур. Естественно, многое, если не все, здесь зависело от отношения к ней.

Один из явных недоброжелателей маркизы, граф д’Аржансон, не находил в ней ничего особенного:

«Она была блондинкой со слишком бледным лицом, несколько высоковатой и довольно плохо сложенной, хотя и наделенной грацией и талантами».

Сопоставляя подобные словесные портреты, вывод можно сделать такой: красота Жанны-Антуанетты была достаточно специфической, скажем так, не классической. В современные фотомодели ее точно не взяли бы, но она была потрясающе интересной женщиной, настолько интересной, что для окружавших ее мужчин (а уж тем более для влюбленных в нее мужчин) пропорции ее тела, длина ног, размер груди и цвет волос не имели ровным счетом никакого значения.

А вот главный королевский егерь господин Леруа искренне восхищался ею:

«Ростом она была выше среднего, стройная, непринужденная, гибкая, элегантная. Ее лицо прекрасно гармонировало с ее телом: правильный овал, красивые волосы, скорее светло-шатеновые, чем белокурые, достаточно большие глаза, обрамленные длинными ресницами, совершенной формы нос, привлекательный рот, очень красивые зубы, чудесная улыбка и самая красивая в мире кожа, придававшая сияние всему ее облику».

Особенно же поражали Леруа непонятного цвета глаза Жанны — Антуанетты:

«Ее глаза обладали особой привлекательностью, вероятно потому, что невозможно было точно сказать, какого они цвета; в них не найдешь ни ослепительного блеска черных глаз, ни мечтательной нежности голубых, ни особой утонченности серых; их неопределенный цвет придавал им неповторимую соблазнительность и все оттенки выразительности».

Очень поэтично, не правда ли? И вполне совпадает с портретами Франсуа Буше, которому будущая маркиза всегда оказывала покровительство.

Не исключено, что именно это покровительство маркизы и повлияло на то, что на портретах кисти Буше она предстает чуть ли не богиней красоты со свежим, румяным и достаточно упитанным лицом. В то же самое время история донесла до нас массу фактов, свидетельствующих о том, какого слабого здоровья была эта женщина, и каких невероятных усилий требовало от нее поддержание иллюзии любвеобильной и цветущей красавицы.

Так или иначе, но ее «неопределенного цвета» глаза вскоре оказались напротив королевских на последовавшем за балом-маскарадом представлении итальянской комедии. Жанне-Антуанетте пришлось сильно постараться, чтобы получить место рядом с королевской ложей. В итоге король снова пригласил мадам д’Этиоль поужинать…

* * *

А еще через несколько дней простодушный король, пожелавший превратить неуправляемую идиллию в постоянную связь, предложил Жанне-Антуанетте переехать к нему в Версальский дворец, и она не заставила себя долго упрашивать. Переезд состоялся 31 марта 1745 года.

22 апреля для короля и его новой пассии был приготовлен еще один роскошный ужин, на который были приглашены герцог Люксембургский и герцог де Ришелье.

Было очень весело. Жанна-Антуанетта в тот вечер превзошла сама себя. Никогда еще ум ее не был таким ясным, гибким и восприимчивым. Они перебрали сотни тем, и каждый раз она показывала удивительную осведомленность и оригинальность выводов. Тонкое кокетство, нежные улыбки, выразительные взгляды — все было пущено в ход.

Влюбленный король был совершенно счастлив. Известно, например, что в это время его ждали на балу у испанского посла, но он был так увлечен, что даже ни разу не вспомнил об этом. Ужин и сопутствующая ему непринужденная беседа длились до пяти часов утра.

Чутье придворного, никогда не изменявшее герцогу де Ришелье, на этот раз изменило ему, и он не увидел в мадам д’Этиоль ни того, чем она обладала, ни того, чем она могла очень скоро сделаться. Ее веселость показалась ему наигранной, шутки — неестественными, резвость и игривость — неуместными. Он был весьма холоден к ней, не восхищался, в отличие от короля и герцога Люксембургского, ее умом, не говорил о ее неземной красоте. Такого отношения она никогда не сможет ему простить…

Король расстался с мадам д’Этиоль лишь на другой день, ближе к полудню, когда порыв страсти стал спадать. Как же все было хорошо! Он был весь преисполнен нежностью и благодарностью за подаренное ему блаженство, а она, чувствуя его наслаждение, словно зарядилась шедшими от него токами и еще долго лежала в изнеможении, потерянная в пучине радости.

После этого Жанна-Антуанетта заняла прежние покои мадам де Майи и мадам де Шатору. О, какие удивительные истории могли бы рассказать стены этих комнат, если бы стены умели говорить!

* * *

Герцог де Люинь 22 апреля 1745 года сделал следующую запись в своем дневнике:

«Речи, которые ведутся о мадам д’Этиоль <…> наводят на мысли о том, что Вине[5] пользуется довольно большим доверием; он утверждает, что эти речи далеко не справедливы. Около месяца назад он говорил, что клеветнические слухи, распускаемые о мадам д’Этиоль, отвратительны и не имеют под собой ни малейшего основания; и в доказательство добавил, что она приезжала сюда лишь выхлопотать должность откупщика для мужа, а добившись своего якобы больше не появлялась при дворе. Однако совершенно точно, что она появлялась после на балете и в театре».

Этим не слишком уверенным словам противоречит следующая запись от того же числа в том же дневнике:

«22 апреля король ужинает в своем кабинете; это снова был приватный ужин с мадам д’Этиоль, на него был допущен месье де Люксембург».

23 апреля 1745 года герцог де Люинь записал:

«Король снова обедал с мадам д’Этиоль, но в совершенно приватной обстановке. Никто точно не знает, где она живет, однако я думаю, что в небольших покоях, принадлежавших ранее госпоже де Майи, по соседству с малым кабинетом; она не живет там постоянно, разъезжает по Парижу, а вечером возвращается сюда».

В это время обожавший свою молодую жену Шарль д’Этиоль находился в имении своего друга маркиза де Ля Валетта. Там-то он и узнал от своего дяди Ле Нормана де Турнэма, что жена оставила дом, переехала в Версаль и сделалась любовницей короля.

Господин де Турнэм, бывший, разумеется, союзником Жанны-Антуанетты, объявил племяннику:

— Она так давно об этом мечтала, что не смогла устоять. Тебе, мой дорогой, не остается ничего другого, как забыть о ней.

Несчастный супруг в буквальном смысле упал без чувств. Придя в себя, он не нашел ничего лучше, как схватить пистолет и закричать, что отправится разыскивать свою жену в королевский дворец. Пришлось разоружить его и кое-как вразумить. Тогда, будучи в полном отчаянии, он объявил, что лишит жизни себя, и в этом ему никто уже не помешает. Но перед этим следовало написать жене-изменнице все, что он о ней думает. Письмо было составлено, и он попросил дядю передать его Жанне-Антуанетте.

Полный патетики «крик души» д’Этиоля был тотчас доставлен адресату, а когда Жанна-Антуанетта показала письмо королю, тот прочитал его с большим вниманием и, возвращая назад, воскликнул:

— Ваш муж, мадам, похоже, очень добропорядочный человек!

Развод Жанны-Антуанетты с Шарлем д’Этиолем был оформлен 16 июня 1745 года.

По словам герцога де Люиня, несчастный муж при этом «упал в обморок», и «ему пришлось согласиться на развод», который был заверен нотариусами Перре и Мессеном. В соответствии с брачным договором бывший муж выплатил бывшей жене 30 000 ливров, что соответствовало 1250 луидорам.

Документ о разводе был доставлен из Парижа адвокатом Нолленом. Этот смышленый и учтивый молодой человек очень приглянулся Жанне-Антуанетте, и она предложила ему всецело посвятить себя ведению ее дел. Ноллен, подумав, согласился и не пожалел об этом.

* * *

Избавившись от обузы в лице изрядно поднадоевшего мужа, экс-мадам д’Этиоль облегченно вздохнула: позади был очень важный этап ее жизни. Теперь необходимо было заставить королевский двор примириться с ее присутствием в Версале. Однако это оказалось делом отнюдь не легким. Ее несколько вольное обращение, а иной раз бесцеремонная, игривая манера говорить не всем здесь нравились. Многих шокировало, когда она называла герцога де Шольна — «мой поросенок», аббата де Берни — «голубь мой», а мадам д’Амбримон — «моя тряпка».

Однажды к ней пришел монах, один из ее дальних родственников. Пришел просто так, посмотреть, не может ли она быть ему чем-нибудь полезна. Она же нашла его таким неинтересным, таким ограниченным, что немедленно постаралась от него отделаться. Провожая его, она с усмешкой сказала:

— Мой кузен — это простое орудие труда. Кому тут нужно такое орудие?

Потом еще несколько недель злые языки шутили по поводу «орудия труда», необходимого для фаворитки короля.

А еще «новенькая» совершенно не умела садиться и вставать, как это было принято при дворе, не так держала вилку и нож и т. д. и т. п. Все эти умения вырабатывались годами и требовали особых тренировок.

Недоброжелательность, которую Жанна-Антуанетта вызвала с первого момента своего появления в Версале, объяснялась обидчивостью и особыми формами этикета. Предшественники Людовика XV, да и он сам до этого всегда выбирали себе любовниц из среды придворных. То, что сейчас он вышел за рамки строго определенного круга, выглядело, по мнению большинства, настоящей революцией, и это откровенно возмущало придворных. Вот что писал по этому поводу исследователь данного вопроса Ги Шоссиан-Ногаре:

«Разве король не их собственность, их имущество? Так по какому же праву он отдался на стороне, отвергнув надежные кандидатуры, через которые они могли бы поиметь выгоду? Нельзя понять, почему двор так сурово принял Жанну-Антуанетту, если не учитывать, что он был источником интриг и доносов в национальном масштабе. Там процветали амбиции и подхалимство, падала нравственность, рушились все запреты. Двор превратился в настоящие джунгли, где изящество и роскошь не могли скрыть дикости. Утонченность стала ширмой, за которой скрывалось садистское стремление к жесткости, затронувшее самую сущность людей и изменившее придворных… Жанна-Антуанетта происходила из другой среды, но рискнула появиться при дворе, и тем самым начисто уничтожила ревниво охранявшуюся монополию придворных на королевские милости и льготы. Они мнили себя слишком благородными и возвышенными, чтобы терпеть подобную несправедливость».

Мадам Пуассон и не подозревала, что ее дочь является предметом бесконечных провокаций и насмешек. Счастливая тем, что предсказание гадалки сбылось и ее дочь живет в королевском дворце, она перестала сопротивляться болезни и однажды вечером тихо умерла.

Когда в церкви друзья и родственники произносили над гробом Луизы-Мадлен Пуассон напыщенные речи, Жанна-Антуанетта стояла в стороне. Ее глаза были полны слез, подбородок дрожал. Дочь Александрина, которой едва исполнился год, еще никогда не видела мать такой и тоже плакала. Жанна-Антуанетта прижала ее к себе и прошептала:

— Не плачь, дорогая моя. Бабушка была хорошим человеком. Не знаю, будешь ли ты ее помнить, но мне бы очень этого хотелось.

Не любивший маркизу де Помпадур и все, что с ней связано, граф д’Аржансон написал в своем дневнике:

«Мать дожила до триумфа своей дочери и умерла от сифилиса».

Это ли не подтверждение вышесказанного? В своей ревности придворные не пощадили даже мать Жанны-Антуанетты. Все тот же Ги Шоссиан-Ногаре делает ВЫВОД:

«Они готовы были на все для разоблачения подлого происхождения этой девки-проститутки, которую их плененный страстью господин причислил к своим самым высокородным приближенным».

Франсуа Пуассон, став вдовцом, совершенно «распоясался». Этот человек, без особого образования, лишенный каких-либо нравственных устоев и не признававший норм приличия, стал много пить и превратился для фаворитки короля в источник вечных волнений. Так, однажды он пришел во дворец, куда у него появился свободный доступ, и, натолкнувшись на закрытую дверь (просто в этот раз дежурил новый камердинер), заорал:

— Мерзавец! Ты что, меня не знаешь? Я — отец королевской шлюхи!

Таких слов никогда еще не произносили в королевском дворце, и даже прислуга посчитала их непозволительными.

Подобные инциденты только подливали масла в огонь всеобщего недовольства «новенькой», и Жанна-Антуанетта еще острее почувствовала непрочность своего положения. Ей был категорически нужен серьезный титул. И она стала незаметно подводить короля к этой мысли.

Часть третья

1745–1764: маркиза де Помпадур

Быть представленной ко двору под именем госпожи Ле Норман д’Этиоль — это было хорошо, но как-то не очень солидно. К тому же, после развода с этим именем у Жанны-Антуанетты были связаны определенные воспоминания и ассоциации, и с ними следовало расстаться, и как можно скорее. Все эти доводы она изложила королю, добавив, что для мадам де Шатору в свое время он уже делал нечто подобное.

Счастливый Людовик XV не мог отказать своей новой любовнице ни в чем. В результате уже 7 июля 1745 года он купил для нее титул маркизы де Помпадур и земли в Оверне с двенадцатью тысячами ливров дохода. Кстати сказать, по слухам, деньги на этот подарок королю предоставил финансист Пари де Монмартель, принимавший активное участие в продвижении наверх Жанны-Антуанетты.

Ставшее знаменитым слово «Помпадур» связано с названием одноименного средневекового замка. Замок этот был построен в 1026 году Ги де Лятуром и представлял собой восемь башен, соединенных мощными стенами и окруженных глубоким рвом. В XII веке замок был сожжен англичанами, а через три столетия восстановлен феодалом Жоффруа де Помпадуром, давшим ему свое имя.

Следует отметить, что фамилия де Помпадур была в свое время во Франции достаточно известной. К сожалению, или, скорее, к счастью, ведь не случись этого, она точно не осталась бы на века в памяти человечества, она угасла в начале XVIII века в связи с тем, что в ней не осталось продолжателей рода мужского пола. Последней, условно говоря, «настоящей» маркизой де Помпадур считается Мария-Франсуаза Эли де Помпадур, маркиза д’Отфор. После нее замок перешел во владение принца де Бурбон-Конти, а тот уже в 1745 году переуступил маркизат Людовику XV.

Получив этот замок во владение, Жанна-Антуанетта, впрочем, так в нем никогда и не побывала, а в 1760 году продала его банкиру Лаборду, который перепродал его герцогу де Шуазелю. Во время Великой французской революции замок был разрушен, и восстановили его уже в наше время.

Вместе с титулом маркизы Жанна-Антуанетта получила дворянский герб, на котором были изображены три башни: две в верхней половине овального поля и одна — в нижней.

Но даже став маркизой и ежедневно проводя по несколько часов в спальне короля, Жанна-Антуанетта продолжала оставаться чужой при дворе, ведь она не имела там никакой должности и даже не была официально представлена. Требовалось как можно скорее упрочить ее положение, и 14 сентября 1745 года король представил новоиспеченную маркизу приближенным как свою новую и официальную подругу. Версальским придворным ничего не оставалось, как тихо негодовать, ведь со времен Габриэль д’Эстре, ставшей первой в истории Франции официальной фавориткой монарха (Генриха IV Наваррского), это почетное место занимали только дамы из приличных семей. Сейчас же им предлагалось любить и почитать едва ли не плебейку, непонятно от кого рожденную.

Маркизе де Помпадур злые языки тут же дали прозвище «Гризетка» с явным намеком на то, что в их глазах она мало чем отличается от особ, добывающих себе пропитание пошивом дешевой одежды и прогулками по вечерним парижским улицам («grisette» по-французски — сорт легкой дешевой ткани).

Ну и пусть «Гризетка»! Новоявленная маркиза все равно была в восторге. Наконец-то осуществились самые смелые ее мечтания, за что ей, несомненно, надо благодарить Бога, если она хоть немного в него верила. Король любил ее, и это было важнее всего. Его счастье передавалось ей, их сердца и души как будто слились в единое целое… Во всяком случае, маркизе так казалось, ведь сама она полностью растворилась в Людовике, подчинив все свои помыслы удовлетворению его самых сокровенных желаний. Несмотря на высоту своего положения, он не показывал ни малейшей самонадеянности и старался доставить ей как можно больше удовольствия как в постели, так и вне ее. Редкая женщина устояла бы под таким натиском…

* * *

Относительно «плебейки» придворные были, конечно же, не совсем правы. Жанна-Антуанетта происходила из кругов новой французской буржуазии, она несла в себе дух Парижа, дух нового общества, только начинавшего выдвигаться на вершину застоялой государственной иерархии. Обитатели Версаля с опаской взирали на эту «буржуазку», несшую угрозу их многовековой монополии, и именно этим и объясняется суровость, а нередко и полная несправедливость их суждений о ней.

Ги Шоссиан-Ногаре восхищается:

«Сколько новизны привнесла с собой эта истинная парижанка со своей веселостью, ясным умом и свободой, которые так контрастировали с жеманством и устаревшей слащавостью двора. Рожденная, воспитанная и сформировавшаяся в духовной среде лучшего парижского общества, самого открытого и привлекательного — в литературных салонах и особняках щедрых финансистов — эта женщина принесла с собой во дворец легкий бриз, наполненный дыханием жизни столицы. Свежий ветер совершенно нового вкуса, пикантный и пряный, повеял на Версаль, заскрипевший под этим дуновением».

Однако на первых порах все при дворе сочли, что опьяненная своей властью новая фаворитка короля ведет себя как самая последняя выскочка: виданное ли дело, она пожелала, чтобы все оказывали ей особые знаки внимания.

Сразу невзлюбивший фаворитку герцог де Ришелье по этому поводу писал:

«Мадам де Помпадур потребовала будучи любовницей то, что мадам де Ментенон получила, являясь тайной супругой. В рукописях герцога де Сен-Симона она прочла о фаворитке Людовика XIV: та, сидя в особом кресле, едва привставала, когда монсеньор входил к ней, не проявляла должной учтивости к принцам и принцессам и принимала их лишь после просьбы об аудиенции или сама вызывала для нравоучений.

Мадам де Помпадур считала своим долгом во всем ей подражать и позволяла себе всевозможные дерзости по отношению к принцам крови. Они почти все покорно ей подчинились, кроме принца де Конти, он холодно с ней обращался, и дофина, который открыто ее презирал».

Кстати сказать, дофин и его сестры называли новую фаворитку короля не иначе как «мама-шлюха», что говорит, может быть, об их информированности и остроумии, но никак не свидетельствует о безупречном аристократическом воспитании.

О манерах фаворитки-мещанки злословил весь двор. Во всех углоках королевского дворца только и говорили, что о выходках и заявлениях этой женщины, вдруг возомнившей, что она обладает неограниченной властью: и смотрит она на министров короля, как на своих слуг, и начальник полиции Беррье дает этой даме отчет обо всем, что происходит и о чем говорят в Париже, и мстительна она, и подвластна страстям, и неумна, и бесчестна…

Впрочем, относительно Беррье все было верно. Фаворитка взяла на себя функцию просмотра всех интересующих ее писем. Директор почт ежедневно докладывал ей о результатах работы, связанной с секретной корреспонденцией. А она возложила на начальника полиции, содержавшего обширную шпионскую сеть, задачу развлекать вечно скучавшего короля подробными скабрезными «рапортами» о происшествиях в публичных домах, в частности о тайных посещениях подобных мест известными людьми и иностранными дипломатами. Королевское благоволение вскоре выразилось в форме негласного указания включать в отчеты и пикантные материалы, добываемые маркизой в результате просмотра частной переписки.

Возмущению узнавших про это придворных не было предела. Маркизе же все было нипочем. Она дошла до того, что потребовала, чтобы ее старшего дворецкого — того самого бывшего адвоката Коллена, что совсем недавно доставил ей из Парижа документ о разводе — наградили королевским военным орденом Святого Людовика. Без этого, как ей казалось, он был недостоин ей прислуживать.

Это был, конечно, перебор. Несмотря на весь свой здравый ум, маркиза де Помпадур в течение всей жизни будет совершать подобные оплошности. До самой смерти в этой женщине, которую некоторые пристрастные историки хотели бы представить как самую изысканную и утонченную натуру, периодически проявлялись черты обычной выскочки, выбившейся «из грязи да в князи». В этом она, кстати сказать, мало отличалась от многих других женщин и мужчин былых и нынешних времен, волей судьбы оказавшихся в аналогичных обстоятельствах. На большой высоте голова всегда кружится, и мало можно найти карьерных взлетов, которые оказались бы со всех точек зрения безупречны.

К тому же, Жанне-Антуанетте в это время было всего двадцать с небольшим лет, а молодость, по словам знаменитого писателя-моралиста Франсуа де Ларошфуко, — это беспрерывное опьянение, это — горячка рассудка. Ничуть не меньше оказался опьянен успехом и отец Жанны-Антуанетты, а ведь он был намного старше и опытнее. Но, как говорится, разум нуждается в опытности, но одна опытность без разума бесполезна. Франсуа Пуассон теперь жил в Париже, ничего не делал и ни в чем себе не отказывал. Однажды за роскошным ужином у одного из братьев Пари, разгорячившись вином и будучи расположенным пофилософствовать, он развалился в кресле и громко сказал:

— Знаете ли вы, почему я так весел? Да потому, что все мы окружены здесь таким блеском и великолепием! Посторонний, войдя сюда, право же, принял бы нас за каких-нибудь принцев. А между тем, вы, господин де Монмартель, — простой сын трактирщика из Дофинэ. А я сам… Да что тут говорить, все и так знают, чей я сын, и из какой хижины я вышел!

Свое вмешательство в политику его дочь начала с того, что лишила места министра финансов Филибера Орри, решительно отказавшегося покориться ей. Главный финансист Франции был большим врагом братьев Пари и, считая их отъявленными жуликами, отказался продлить им заказ на поставки для армии. Те пожаловались вошедшей в силу маркизе де Помпадур, и потому первой ее заботой стало ниспровержение Орри. Сказано — сделано. Филибер Орри получил отставку и удалился в Берси, куда все его бывшие коллеги стали стекаться для того, чтобы выразить ему свои соболезнования и подтвердить неизменное уважение. Все-таки Орри был хорошим человеком и хорошим профессионалом, беда его заключалась лишь в том, что он «перешел дорогу» привыкшим к бесконтрольности братьям Пари.

В правительстве Орри заменил Жан-Батист Машо д'Арнувилль, служивший до этого губернатором Валансьенна. Малоопытная в то время маркиза де Помпадур и здесь наполовину обманулась в своем ожидании: да, она имела возможность «свалить» врага, но не в ее власти было заменить его настоящим другом. Да и можно ли вообще, находясь на такой высоте, иметь настоящих друзей?

Что касается личного богатства маркизы, то оно росло, и через шесть месяцев после объявления ее официальной любовницей короля она имела уже 600 000 ливров годового дохода, одно помещение при дворе, другое — в зданиях, принадлежащих королю, и какой-никакой маркизат де Помпадур.

* * *

Жанна-Антуанетта понимала, что, пока король не будет целиком в ее власти, титул официальной фаворитки вряд ли можно будет удержать надолго. А незаменимой для него она могла стать только в том случае, если бы сумела изменить само качество его жизни, избавить от меланхолии и скуки, ставших в последнее время постоянными спутниками Людовика XV. А значит, ей предстояло сделаться эдакой версальской Шахерезадой.

Это превращение совершилось быстро. Теперь каждый вечер в ее гостиной Его Величество обнаруживал какого-нибудь интересного гостя. Скульптор Бушардон, философ-просветитель Монтескье, художники Ван Лоо, Буше и ученик последнего Жан Фрагонар, композитор и органист Жан-Филипп Рамо, знаменитый естествоиспытатель Жорж Леклерк де Бюффон — вот далеко не полный список представителей художественной и интеллектуальной элиты, которые окружали маркизу. Столь изысканное общество развлекало короля, открывая ему все новые и новые грани жизни. В свою очередь гости маркизы, люди, бесспорно, талантливые, в глазах общества повышали свой социальный статус, обретая тем самым существенную поддержку. Как видим, с самого начала маркиза де Помпадур почувствовала вкус к меценатству и не изменяла этому пристрастию всю свою жизнь.

Так начиналась эпоха маркизы де Помпадур при французском дворе. При дворе, где до нее красивый, обаятельный, окруженный многочисленными придворными король обычно скучал. Маркиза же поставила перед собой главную цель — развлекать короля. Развлекать, не переставая, если понадобится — круглые сутки. И она развлекала его, каждый раз придумывая что-то новое, что-то, о чем король и подумать не мог.

Но маркиза не только развлекала короля. Она еще выступала как своего рода психотерапевт: терпеливо выслушивала его, понимающе кивала головой, жалела. Она всегда, в любых обстоятельствах была на его стороне. В этом отношении она заменила ему мать, которой король лишился, когда ему было всего два года. С ней одной он теперь мог по-настоящему расслабиться и даже поплакать. С ней одной он мог себе позволить побыть самим собой и не играть роль великого монарха великой державы.

Известен, например, такой факт. Однажды министр де Морепа сильно утомил короля своим долгим докладом. Но это была работа, и король, у которого уже голова шла кругом от витиевато-бессмысленного бормотания министра, не осмеливался прервать его. И тут на помощь ему подоспела маркиза де Помпадур, которая резко оборвала министра и сказала:

— Все! Господин де Морепа, от вас у короля уже лицо стало желтым… Прием окончен! До свидания, господин де Морепа!

Как же он был благодарен за это своей фаворитке. Дошло до того, что без нее он стал чувствовать себя незащищенным, каким-то жалким, лишенным опоры.

Короче говоря, она стала его добрым другом. Настоящим другом. Не церемонно-подобострастным, как придворные, не эгоистичным и тщеславным, как дофин и ему подобные, не вежливо-равнодушным, как королева, а верным, все понимающим и всегда готовым прийти на помощь. И таким же нежным, как мама.

Относительно дружбы между мужчиной и женщиной существует множество мудрых афоризмов, в частности, утверждается, что «любовь и дружба несовместимы». Маркиза де Помпадур доказала обратное. Более того, она дала миру свой афоризм:

«Короли обычно не имеют друзей, немногие из них достойны того, чтобы их иметь».

Видимо, она считала, что Людовик XV этого достоин…

О роли маркизы в жизни короля очень точно сказали братья Гонкуры:

«Мадам де Помпадур овладела всем существованием Людовика XV. Она убивала все его свободное время, скрашивала его монотонный ход, ускоряла течение дней. Она вырывала его из вечной скуки, тянувшейся от раннего утра и до поздней ночи. Она наполняла его и занимала, не оставляя ни на минуту и не позволяя снова оказаться один на один с самим собой».

Граф д’Аржансон написал об этом в своем дневнике буквально следующее:

«Король обрел в госпоже д’Этиоль, каковая вскоре стала называться маркизой де Помпадур, очень подходящую особу для руководства собой. Пленив его проявлениями нежности, она достигла большей власти, чем могло бы дать личное доверие, утешение, посвящение в тайны. Она объездила его с ловкостью, более достойной профессиональной куртизанки, которая становится плотской любовницей, не нуждаясь в душевной связи, что не в обычае у знатных и достойных женщин. Ее мать, знаменитая блудница Пале-Рояля, подготовила и предназначила ее для такого рода деятельности».

* * *

Версаль (сейчас это юго-западный пригород Парижа, расположенный примерно в пятнадцати километрах от центра города) в первый раз был упомянут в акте, подписанном владельцем Гуго Версальским, который там поселился. В XI веке в Версале было аббатство, а в 1572 году Версалем завладел Ломени, друг короля Генриха Наваррского, впоследствии попавший в число жертв Варфоломеевской ночи. В 1627 году Версаль был продан Людовику XIII. Там сначала находился только охотничий дом, но чуть позднее это незначительное местечко превратилось в место постоянного пребывания французских королей. Вельможи вскоре окружили дворец увеселительными домами. Старое селение увеличилось, незаметно слилось с домами вельмож и превратилось в хорошенький городок. Людовик XIV с 1661-го по 1663 год выстроил новый дворец, который охватил и как бы поглотил старый, построенный отцом этого короля. 5 мая 1664 года там было проведено первое празднество, которое неслыханным великолепием привело всех в изумление. Первым архитектором и строителем дворца был Луи Лево, его заменил знаменитый Жюль Мансар. Ну, а Андре Ленотр, достойный соперник Мансара, истощил свое дарование в обустройстве Версальских садов.

В XVIII веке Версаль представлял собой весьма необычное зрелище. Несколько тысяч человек жили здесь какой-то своей обособленной жизнью, жили в свое удовольствие, наслаждались жизнью. Для управления этими развлечениями даже был создан специальный департамент «Мелких удовольствий», располагавший практически неограниченным бюджетом.

Главных удовольствий было четыре: любовь, азартные игры, охота и официальные развлечения.

Любовь была своего рода игрой и не имела ничего общего с браком, ведь браки в то время, как правило, заключались между подростками, и супруги, вырастая, редко испытывали друг к другу сильную привязанность. В результате все изменяли друг другу, и никто даже не считал это чем-то неприличным. Хотя нет, неприличным считалось изменять не по правилам или слишком уж открыто.

Самыми популярными карточными играми были «каваньоль», «пике» и «вист». В них наиболее «талантливые» ухитрялись проигрывать целые состояния. Обычно карточная игра продолжалась далеко за полночь: ночью игра шла более серьезная и азартная, чем днем, и золото лилось на столы обильной рекой.

Людовик XV был такой же охотник до карт, как и его предок Генрих IV, только Генрих IV всегда выигрывал, а Людовик XV иногда бывал в проигрыше. Когда король выигрывал, он клал выигрыш в свою особую кассу, если же проигрывал, то проигрыш выдавался из государственной казны. В последнем случае король обращался к своему премьер-министру. Тот хотя и ворчал, но не мог отказать в уплате проигрыша короля, ибо рассчитывал, что для его честолюбия гораздо полезнее, если тот будет проводить время на охоте и за карточным столом, нежели заниматься государственными делами.

Короля, вне зависимости от результата, игра отвлекала от неприятных мыслей. Маркиза де Помпадур всегда играла с ним в паре или просто стояла подле него, а он с самым непринужденным видом спрашивал ее мнение о перипетиях той или иной сдачи. Она смотрела весело, говорила спокойно, а ее советы неизменно были дельными, правда король не всегда следовал им.

По окончании игры обычно подавался ужин. За ужином король много пил, в особенности шампанского и вина. Заметим, что за столом господствовала большая вольность как в обращении, так и в словах. Подобная вольность была в большой моде в ту эпоху.

А еще король обожал охоту. В день охоты, возвращаясь во дворец вечером, король давал ужин, к которому созывались не только все участвовавшие с ним в охоте, но и особы, приглашенные по списку. Эти списки читались по возвращении короля с охоты перед всеми придворными — те, которые были приглашены, то есть помещены в список, оставались при короле, неприглашенные же удалялись.

Охотничьи выезды времен молодости Людовика XV со всеми этими кокетливыми амазонками, принимавшими в них участие, представляли собой нечто волшебное. Сколько же здесь было всевозможных принцесс, герцогинь и графинь! И выезжали они не в колясках, а верхом на лошадаях, напудренные, увешанные жемчугами и рубинами, одетые в богатые платья с тонкой зашнурованной талией, в маленьких треугольных шапочках, кокетливо наклоненных на правое ухо, с длинными шлейфами, касавшимися земли, которые, однако, не скрывали хорошеньких ножек в сапожках с золотыми шпорами.

Маркиза де Помпадур тоже научилась превосходно скакать на лошади, впрочем, это же самое можно было сказать обо всем, за что она бралась, считая это для себя важным.

Эти охоты, нужно заметить, всегда проходили очень весело, но не всегда заканчивались благополучно: олени и кабаны дорого продавали свою жизнь знатным охотникам, преследовавшим их с оружием в руках. На одной из охот, например, был убит граф де Мелен.

Людовик XV был отличным стрелком. За год он в среднем убивал по двести оленей, не считая других животных помельче. Главный королевский егерь господин Леруа, умело загонявший дичь под королевские пули, считался одним из самых привилегированных людей в королевстве.

За официальные развлечения отвечал герцог де Ришелье. К таковым относились: дважды в неделю — театр, раз в неделю — балы и фейерверки. Но все это королю быстро надоедало. Он был человеком ищущим, любил перемены и новизну. Его постоянно нужно было развлекать чем-то новым. Но чем?

Маркиза де Помпадур тоже постоянно задавалась этим вопросом. Литература короля не трогала. Особых увлечений музыкой он тоже не проявлял. Заниматься с ним регулярной охотой маркиза по состоянию здоровья не могла, а для того, чтобы вести бесконечные профессиональные разговоры о ружьях, собаках и убитых оленях, она мало, что в этом понимала.

Что же оставалось? Оставалась любовь или что-нибудь новенькое, о чем король не мог даже и мечтать. Неважно что, главное, чтобы занятие было новым и необычным. Как поняла маркиза, панически боявшемуся одиночества и чуть что впадавшему в меланхолию королю нужна была постоянная смена впечатлений.

* * *

Утвердив свое положение при дворе и получив от герцога де Гонто уроки придворного этикета и манер, маркиза де Помпадур стала прилагать все старания, чтобы стать незаменимой для короля в качестве устроительницы разного рода праздников, балов и спектаклей.

Любовь к театру навела ее на мысль переодеваться и в личной жизни; оказалось, что это удваивает пыл монарха. Ему так нравилось, когда во время их свиданий маркиза одевалась то молочницей, то монахиней, то пастушкой; ее даже видели в образе доярки с крынкой теплого молока в руках.

Маловероятно, что короля привлекали одни лишь женские прелести новоиспеченной маркизы. На ложе любви она оказалась далека от совершенства, хотя и старалась компенсировать недостаток пылкости актерским мастерством и изобретательностью. К сожалению, Его Величество обладал таким испепеляющим темпераментом, что маркиза могла заниматься с ним любовью лишь время от времени, да и то отдавая этому последние силы. Понимая, что счастье нельзя назвать полным, не доведя дело до завершения, она во всем уступала ему, но сексуальные утехи быстро утомляли ее, и скрывать это становилось с каждым разом все труднее и труднее. После очередного «общения» с королем все тело маркизы болело, голова кружилась, и было невозможно вздохнуть полной грудью, но она стремилась во всем угождать ему, поэтому приходилось разделять и его интерес к любовным играм. Но все равно, он был слишком силен и вынослив для ее слабого организма.

Граф д’Аржансон писал в своем дневнике:

«Она ломала комедию, подделывая и имитируя страсть и даже добродетель, когда ей это бывало нужно. Полученное образование усовершенствовало естественные наклонности, что позволило ей достичь непревзойденных высот в избранной роли. Это — грациозное орудие для исполнения самых низменных замыслов».

Она мечтала иметь от короля ребенка, но у нее ничего не получалось. В первые годы их отношений у нее было несколько выкидышей, которые травмировали ее и без того хрупкое здоровье.

Но король любил ее не за это, вернее, не только за это. Рядом с ней он, зажатый в тиски этикета, со всеми этими многочасовыми церемониями пробуждения и отхода ко сну чувствовал себя просто свободным человеком. Кто, кроме маркизы де Помпадур, мог зазвать в королевские гостиные столь блистательных интеллектуалов и собеседников — от Вольтера до Бернара де Фонтенелля? Того самого де Фонтенелля, который за пять дней до смерти в столетнем возрасте с грустной улыбкой сказал: «Печально, друзья! Я начинаю терять вкус к жизни!»

Людовик XV, выросший без матери и отца, был человеком застенчивым, во многом закомплексованным. Маркиза же, в числе прочего, умела короля и по-матерински приласкать. При этом она очень дорожила их близостью и делала все возможное, чтобы соответствовать сексуальному напору короля. В частности, у нее хранилось множество баночек с ароматическими травами и мазями, а естественный порядок вещей она часто заменяла его замысловатыми имитациями, приводившими короля в неописуемый восторг.

Сколько раз она пыталась испытать неизведанное блаженство, предаваясь мечтам о плотских наслаждениях. Порой она в неистовстве бросалась на кровать и начинала ласкать себя руками, но каждый раз приходилось признать иллюзорность своих надежд. Все было тщетно, ибо можно легко обмануть мужчину, можно даже попытаться обмануть саму себя, но природу не обманешь…

Эти усилия во имя любви делали ей честь, ибо маркиза по природе своей была не самого горячего темперамента, и ей стоило большого труда представлять собой женщину страстную, охочую до любви, ненасытную. Для этого она прибегала к всевозможным ухищрениям. Мадам дю Оссэ, преданная камеристка маркизы, в написанных ею «Мемуарах» доносит до нас некоторые из них:

«Мадам де Помпадур изо всех сил старалась нравиться королю и отвечать его страстным желаниям. На завтрак она пила шоколад с тройной дозой ванили. В обед ей подавали трюфели и суп с сельдереем».

Казалось бы, весьма странное меню, но известно, например, что древние ацтеки и индусы кипятили ту же ваниль в молоке и пили эту смесь как сексуальный тоник. Известно также, что корни, стебли и листья сельдерея поднимают общий тонус организма, а дорогущие трюфели, эти подземные грибы с их специфическим вкусом, являются лучшей возбуждающей пищей, оставляя позади даже икру и устрицы.

Подобные блюда как будто горячили маркизе кровь. Но нельзя же было питаться только ими. Мадам дю Оссэ однажды заговорила с маркизой о вреде, который подобная диета может причинить ее самочувствию, но та, увлеченная своей идеей, казалось, ее не слышала.

Мы уже несколько раз упомянули имя мадам дю Оссэ, теперь, пожалуй, следует пояснить, кто это такая. Мадам дю Оссэ была вдовой одного обедневшего дворянина, и когда маркиза де Помпадур предложила ей стать своей камеристкой, та, не задумываясь, согласилась. С тех пор она стала ближайшей помощницей и даже подругой маркизы, находилась при ней круглосуточно и знала об обстоятельствах ее жизни буквально все. Вскоре мадам дю Оссэ начала вести записи самого интересного, что, на ее взгляд, происходило вокруг маркизы, а после ее смерти оформила эти разрозненные записи в полноценные «Мемуары», которые были не раз опубликованы и до сих пор пользуются популярностью у тех, кто интересуется жизнью маркизы де Помпадур. Можно по-разному относиться к достоверности и хронологической точности «Мемуаров» мадам дю Оссэ, но в любом случае, описывая жизнь знаменитой фаворитки короля, обойтись без ссылок на нее невозможно.

Так вот, эта самая мадам дю Оссэ поделилась своей заботой с герцогиней де Бранка, близкой подругой маркизы, которая, в свою очередь, высказала мадам де Помпадур опасения по поводу ее здоровья.

— Любезная моя подруга, — ответила ей маркиза, — я дрожу при мысли потерять сердце короля, перестать нравиться ему. Мужчины, как вы знаете, придают большое значение некоторым вещам, а я имела несчастье родиться с холодным темпераментом. Я придумала для себя эту возбуждающую диету, и вот уже несколько дней, как этот эликсир благотворно на меня действует, или, по крайней мере, мне так кажется…

— Поверьте, мужчинам нужны не сельдереи с трюфелями, — возразила мудрая герцогиня де Бранка. — Им гораздо важнее, когда с ними милы и ласковы, когда им не перечат и отмечают их достоинства, не обращая внимания на недостатки. Они же как малые дети…

— Но я боюсь, — перебила ее маркиза, — что моя натура «вареной курицы» окончательно отвратит его от моего ложа, и он найдет себе другую. К сожалению, состояние моего здоровья вовсе не располагает меня предоставлять моему обожаемому повелителю все те удовольствия, на которые он вправе рассчитывать.

Герцогиня де Бранка взяла приготовленное маркизой стимулирующее лекарство и решительно бросила его в камин.

Маркиза де Помпадур запротестовала:

— Я не люблю, когда со мной обращаются, как с ребенком!

Но герцогиня де Бранка продолжала настаивать на своем:

— Подобная диета, если что, его не остановит, вас же она погубит.

— Но вы же не знаете, что произошло на прошлой неделе. Представьте себе, король присел на мой диван и просидел так всю ночь. Я чувствую, что надоела ему, еще немного — и он найдет себе другую.

— Будьте терпеливы, моя дорогая, — начала успокаивать ее герцогиня де Бранка. — Подождите. Будьте с ним добры и обходительны. Физическая близость, конечно, важна, но это не все. Король привязался к вам, а привычки сердца не так-то легко изменить. Их цепи могут привязать мужчину гораздо прочнее…

После этих слов мадам де Помпадур разрыдалась и признала, что возбуждающие снадобья, безусловно, только еще больше вредят ее здоровью. Когда герцогиня де Бранка ушла, она позвала мадам дю Оссэ и с глазами, полными слез, откровенно призналась:

— Я обожаю короля и так хочу быть пылкой с ним. Но, увы! Часто у меня ничего не получается, но я готова расстаться с жизнью, лишь бы нравиться ему!

* * *

Зато в искусстве светских бесед маркизе де Помпадур не было равных. Никогда еще в обществе женщины королю не приходилось столько смеяться. Надо сказать, что король сам любил пошутить и высоко ценил чувство юмора, а беседа в те времена была одним из видов времяпрепровождения. Люди высшего света беседовали часами, иногда целыми ночами напролет. В беседах они самовыражались, и это искусство было доведено до такого совершенства, что очень часто содержание разговора уступало место его форме: быстроте реакции, отточенности фраз, меткости формулировок, неожиданности определений. При этом нужно было строго соблюдать неписаные правила: с одной стороны, нельзя было во всем соглашаться с другими (такой человек считался скучным), с другой стороны, чтобы нравиться, нужно было делать так, чтобы собеседники оставались всегда довольны собой.

В этом деле маркиза превзошла всех и саму себя. Она умудрялась не ждать, пока кто-то подскажет тему, а сразу же завладевала разговором. А еще она знала сотни забавных историй. Чтобы постоянно развлекать короля чем-то новеньким, она, как мы уже знаем, регулярно просматривала полицейские сводки и черпала информацию оттуда. Когда нечего было рассказать, она играла и пела для короля, декламировала наизусть стихи и отрывки из пьес, приглашала для бесед интересных людей из числа своих друзей.

Удивительным было то, что маркиза, когда было надо, умела возражать, но при этом не вызывала раздражения и поражала собеседников точностью своих доводов.

Но на одном «разговорном жанре» долго продержаться было невозможно. Для развлечения короля нужно было придумать ему какое-нибудь оригинальное, как сейчас говорят, «хобби». Так поступают многие женщины, желающие закрепить свой контроль над мужчиной. Немного подумав, маркиза де Помападур с увлечением и огромной энергией занялась приобретением домов. Она меняла в них обстановку, придумывала новые архитектурные идеи. Постоянно что-то покупалось, перестраивалось, реставрировалось. Все регулярно передвигалось с места на место и перекрашивалось. Естественно, король не мог оказаться в стороне от всего этого, тем более, что его фаворитка занималась обустройством не только собственных домов, но и его домов тоже. Сначала Людовик XV просто давал маркизе деньги, а потом постепенно втянулся и даже стал получать от этого удовольствие.

Первым домом, подаренным маркизе Людовиком XV в 1746 году, стал замок Креси возле Дре в семидесяти километрах к западу от Парижа. Покупка эта, по данным дотошного в отношении расходов маркизы де Помпадур Жозефа Ле Руа, обошлась французской казне в 650 000 ливров.

Замок Креси был построен на месте разрушенной старой крепости. Для восстановительных работ были использованы камни старого акведука, возведенного еще при Людовике XIV. Маркиза де Помпадур существенно расширила и обустроила замок. Работы велись аж до 1754 года, что довело общую стоимость замка до трех с лишним миллионов ливров. При этом рядом с замком маркиза построила госпиталь для бедняков из соседних деревень.

Король приезжал сюда иногда вместе со своим двором. Здесь, в частности, праздновали рождение у дофина сына, герцога Бургундского.

В том же 1746 году маркиза де Помпадур купила у Русселя, главного королевского откупщика, землю в Ля-Селль в одном лье от Версаля. Стоимость этой «затеи» маркизы составила 260 000 ливров, из которых почти 70 000 было потрачено на перестройку замка. Замок этот называли маленьким замком. Да это был, скорее, даже не замок, а просто большой дом, но зато вокруг него было множество каналов, по которым можно было плавать на гондолах.

Всего менее чем за год королем было подарено активной фаворитке около двух миллионов ливров. Ее страсть к прекрасному вскоре заразила и короля, став для него своего рода отдушиной, лекарством от скуки. Он охотно стал поддерживать все начинания своей фаворитки. Поднимаясь к ней, он всегда был уверен, что его ждет какой-нибудь новый умопомрачительный проект. Предугадать полет фантазии маркизы было невозможно, и королю это безумно нравилось. С этой дамой, право же, не соскучишься.

Историк Ги Шоссиан-Ногаре делает вывод:

«Это была регентша, чье духовное влияние как-то волей-неволей распространилось на весь двор. Она не только прекрасно уловила дух и стиль придворной жизни, но и правильно поняла место главного советника короля, который, лично докладывая монарху обо всем, не может самостоятельно принимать никаких решений, выходящих за рамки его компетенции. Совершенно непринужденно она сумела воплотить в жизнь то, о чем прежде не могли и помыслить даже самые гордые фаворитки. После нее подружка короля перестала восприниматься альковной принадлежностью. Будучи незаурядной женщиной, из своего довольно тривиального амплуа она сделала первую роль, очистила ее, придала ей форму… Она внушала уважение не надменностью, но характерной для нее свободой в обращении как по отношению к королю, так и к строгостям этикета».

Сказанное подтверждает одну из тайн маркизы, однажды доверенную подруге, которая поспешила занести ее в свой дневник. Вот эта тайна:

«Для короля я — та же и вместе с тем каждый раз новая женщина: пастушка, султанша, простая и веселая горожанка или остроумная рассказчица. Главное — ни в чем не походить на придворных дам».

* * *

Рано или поздно, но настало время быть официально представленной королеве. Тянуть с этим дальше было бы неприлично, если здесь вообще может идти речь о каких-либо приличиях. Впрочем, в середине XVIII века понятия о приличиях были несколько иными, чем сейчас. Тогда считалось, что королю просто по положению необходим наперсник-фаворит или любовница, но почти всегда фаворит приносит государству больше зла, нежели фаворитка, а следовательно — наличие фаворитки, по сути, и не есть зло.

Сопровождать Жанну-Антуанетту вызвалась принцесса де Конти. Из-за неуемной любви к карточным баталиям она была в долгах, как в шелках, и ей за ее готовность хорошо заплатили. Других желающих все равно не нашлось, а мадам де Конти терять было нечего.

Накануне узнавший о предстоящем представлении маркизы де Помпадур аббат д’Айби неосторожно спросил в присутствии мадам де Конти:

— Хотелось бы знать, что за шлюха согласится представлять нашей королеве эту авантюристку?

Все испуганно замолчали, думая, что разразится скандал, но мадам де Конти спокойно ответила:

— Успокойтесь, аббат, это буду я.

И как ни в чем не бывало удалилась.

Королева Мария Лещинская, несмотря на то, что у нее были все основания относиться к новой фаворитке мужа с предубеждением, приняла ее исключительно любезно.

Жанна-Антуанетта так дрожала от страха, что даже уронила на пол свой жемчужный браслет. Все думали, что женщины обменяются лишь двумя-тремя дежурными фразами, но их беседа против правил затянулась. Они обсудили туалет Жанны-Антуанетты, вспомнили, есть ли у них общие знакомые. Таковой оказалась мадам де Сессак.

— Передавайте мне новости о ней, мы несколько раз виделись в Париже.

Королева говорила очень тихим голосом, а Жанна-Антуанетта несколько раз повторила одну и ту же фразу, которую хорошо слышал герцог де Ришелье, запечатлевший ее в своих «Мемуарах»:

— О, мадам, мне так хочется понравиться вам…

Видимо, эту фразу она заготовила заранее, а сейчас от сильного волнения не могла придумать ничего другого.

Герцогиня де Люинь находилась тогда подле королевы, и ее супруг оставил нам следующий рассказ об этой аудиенции:

«На представление королеве собралось много народу, и весь Париж занимало то, что скажет королева мадам де Помпадур. Пришли к заключению, что она сможет говорить только о ее туалете — обычном предмете разговора для дам, когда им нечего сказать друг другу. Королева, знавшая о том, что Париж уже продумал ее беседу, по этой самой причине сочла нужным говорить о чем-нибудь другом. Она знала, что маркиза виделась в Париже с мадам де Сессак, и была весьма рада с ней познакомиться. Не знаю, услыхала ли мадам де Помпадур то, что ей говорили, ибо королева говорит довольно тихо, однако она воспользовалась моментом, чтобы заверить королеву в своем уважении и желании ей понравиться. Королева выглядела вполне довольной речами мадам де Помпадур, а присутствующие, не пропускавшие ни единой мелочи из этого разговора, утверждали, что он был довольно долгим и состоял из двенадцати фраз».

После аудиенции королева объявила:

— Раз уж королю непременно нужна любовница, пусть это лучше будет мадам де Помпадур, чем кто-нибудь другой.

Это выглядит странно, но «Гризетку» чуть ли не лучше всех приняла именно законная супруга короля. Возможно, королева, настрадавшаяся в свое время от нахально-бесцеремонных сестер де Нель, была рада, что новая фаворитка ее супруга оказалась, по крайней мере, почтительной. А возможно, набожная и совершенно охладевшая к сексуальным утехам королева почувствовала в Жанне-Антуанетте родственную душу. И она не ошибалась — интимная сторона отношений с королем и его новой фаворитке давалась не без труда. По всей видимости, именно эта проблема впоследствии в определенной степени сблизила обеих женщин. Во всяком случае, доподлинно известно, что королева относилась к маркизе де Помпадур гораздо лучше, чем ко всем остальным бывшим и будущим фавориткам своего супруга.

Это помогло маркизе еще прочнее утвердиться при дворе. Однако по прошествии нескольких недель между королевой и фавориткой произошла достаточно неприятная история, чуть было не испортившая их отношения.

Дело было так. Однажды маркиза пришла к королеве с огромным букетом цветов в руках. Королева тотчас же принялась вслух расхваливать цвет ее лица, глаза и прекрасные руки. Она нашла ее необыкновенно изящной и закончила тем, что попросила спеть для нее.

У маркизы де Помпадур были заняты руки, а букет был очень тяжелым, поэтому она сразу поняла, что хорошо спеть не получится. Она попыталась отговориться, но королева настаивала на своем, и отказаться было совершенно невозможно. Тогда маркиза, посчитав, что все это делается специально, запела арию Армиды. Начала она с того места, где коварная обольстительница держит Рено в своих золотых оковах. Главными в этом отрывке были слова: «Наконец-то он во власти моей!»

Заметив, как исказилось лицо Ее Величества при этих словах, все присутствующие дамы тоже состроили недовольные мины, выражавшие готовность при наличии соответствующего распоряжения немедленно растерзать нахалку.

К счастью для фаворитки, королева просто не способна была ни на кого таить злобу. На следующий день она забыла о нанесенном оскорблении, и обе женщины зажили с тех пор в относительном согласии. Точнее было бы назвать их отношения мирным сосуществованием. Обе женщины четко осознавали свое место подле короля и не лезли на чужую «территорию», поэтому и соперничества, то есть боязни предпочтения, между ними не было. Все это очень устраивало Людовика XV. Ведь он так не любил все эти осложнения…

* * *

Сделавшись маркизой, в 1746 году Жанна-Антуанетта поставила себе цель быть и фрейлиной королевы, то есть получить при дворе официальный и очень престижный пост.

Поясним, что звание фрейлины давалось лишь представительницам очень знатных дворянских фамилий. Они составляли свиту королев и их дочерей. Фрейлины должны были неотлучно находиться при своих повелительницах, обязаны были являться к ним с утренними приветствиями, присутствовать на торжественных приемах, аудиенциях и т. п. При этом фрейлинами могли быть только незамужние особы.

Как видим, претензии Жанны-Антуанетты на это место и с точки зрения знатности фамилии, и с точки зрения девичества были полнейшим нарушением общепринятых светских норм и традиций. Нетрудно догадаться, как трудно было сделать так, чтобы королева на это согласилась, однако она была добра и всегда старалась угождать прихотям своего супруга-короля. Во всяком случае, она всеми силами пыталась не гневить его понапрасну и вообще вести себя тихо и незаметно. Зная это, герцогиня де Люинь согласилась взять на себя труд донести до Ее Величества пожелание маркизы де Помпадур.

Но королева отвечала, что все места фрейлин давно заняты или уже обещаны другим. Герцогиня де Люинь передала ответ королевы маркизе.

— В таком случае, — настаивала на своем фаворитка, — доложите Ее Величеству, что я почла бы для себя за величайшую честь быть сверхштатной фрейлиной.

Герцогиня де Люинь пошла представить королеве эту новую просьбу, потом опять возвратилась к фаворитке.

— Ну, что вы мне теперь скажете, герцогиня? — снова спросила Жанна-Антуанетта.

— Ничего хорошего, дорогая, — отвечала многоопытная де Люинь, — Ее Величество желает сохранить принятое издавна правило.

— Интересно, что же это за правило?

— Оно заключается в том, что фрейлины королевского двора должны почаще ходить к исповеди, и что все они, по крайней мере раз в год, должны причащаться. Это правило, кстати, строго соблюдается и в доме Ее Высочества дофины.

— Но, — возразила маркиза де Помпадур, — ведь я теперь хожу в церковь и исповедуюсь.

— Королева этому верит, — хитро улыбнулась герцогиня де Люинь, — но так как общество в этом не совсем уверено, следовало бы сделать так, чтобы и оно поверило этому так же, как и королева. Тогда королева охотно бы дала свое согласие.

После этого маркиза де Помпадур сделала большую ошибку: чтобы получить исповедь и причастие, она обратилась к иезуитам, представлявшим собой чуть ли не самое догматическое направление католической церкви.

Исповедь маркизы де Помпадур для пользовавшегося в то время большим влиянием монашеского ордена иезуитов была важным делом, можно сказать, идеологическим и даже политическим, поэтому между отцами церкви произошло разногласие, и они разделились на две группировки. Более лояльная сторона полагала, что маркизу де Помпадур надобно исповедать и причастить просто, без всяких условий. Но другая часть иезуитов, считавшая себя истинными поборниками веры, не признававшая маркизу де Помпадур, порицавшая ее образ жизни, не любившая ее художников и философов, решила отказать ей в отпущении грехов, пока она будет оставаться при дворе и возле короля. В результате долгих споров иезуиты, приняв сторону последних, отказали фаворитке короля в исповеди и в причастии.

Маркиза была возмущена таким поворотом дел и возненавидела иезуитов, и когда ее могущество стало совершенно упрочено, это привело к тому, что она вместе с аббатом де Берни решила изгнать из Франции этот орден.

Между тем, допустили маркизу де Помпадур к исповеди или нет, королеве все-таки придется уступить. Произойдет это через десять лет.

* * *

С самого начала своего пребывания в Версале маркиза де Помпадур, дабы развлечь короля, которому уже порядком надоели все эти «Комеди Франсэз» и «Комеди Итальен», решила организовать свой частный театр. Обученная пению и искусству декламации, она сама была, пожалуй, лучшей самодеятельной актрисой Франции. Почему бы не использовать эти способности для разнообразия королевского досуга?

Друзья поддержали ее идею. Оказалось, что многие умеют неплохо петь, танцевать и играть на различных инструментах. Под руководством маркизы в Шуази был построен крошечный зальчик на четырнадцать зрителей. Театр так и назвали «Театр Малых Покоев».

Репетиции проходили в обстановке строжайшей секретности. Даже королю не позволили на них присутствовать. Премьера была назначена на 17 января 1747 года. Представлять должны были знаменитого «Тартюфа» Мольера.

Актерами стали граф де Майбуа, герцоги де Мез, де ля Валльер и д’Айен, господа де Круасси, де Бойе, де Нивернуа, де Дюра и Клермон д’Амбуаз, актрисами — маркиза де Помпадур, герцогиня де Бранка, мадам де Понс и де Сассенаж. Все это их очень забавляло, а профессиональных актеров они решили не приглашать. Заинтригованный король ждал премьеры с нетерпением и даже отменил в этот день свою любимую охоту.

Премьера прошла с оглушительным успехом. Присутствовали король, герцог де Ришелье, князь де Субиз, герцог де Вилльруа, герцог де Куаньи, графиня д’Эстрад, маршал Мориц Саксонский, месье де Турнэм, брат маркизы де Помпадур Абель и еще несколько человек.

Спектакль прошел в обстановке интимности и изысканности. Людовик XV был в восторге. Впервые в жизни он мог, сидя в простом деревянном кресле, забыть об этикете и просто любоваться представлением.

После представления король сказал маркизе:

— Вы самая прекрасная женщина в моем королевстве.

Ни дофин, ни принцессы на представлении не присутствовали по принципиальным соображениям. Королева тоже решила не приходить, сказавшись больной. Граф де Ноай, губернатор Версаля, и принц де Конти всеми силами добивались приглашения, но не получили его — мест в зале было мало, и на всех их не хватало.

24 января показали «Модный предрассудок» драматурга Пьера Нивеля де Ляшоссэ, а затем «Дух противоречия» поэта Шарля Дюфрени. Маркиза де Помпадур играла в этих спектаклях главные роли.

Далее спектакли последовали один за другим. Так, например, знаменитый вольнодумец Жан-Жак Руссо хоть и обижался на маркизу за то, что она не представила его королю, все равно был благодарен ей за помощь в постановке его «Сибирского прорицателя», где маркиза с большим успехом выступила в мужской роли Колена.

Когда играли «Венеру и Адониса» на музыку Жана-Жозефа де Мондонвилля, маркиза де Помпадур исполняла роль Венеры; в вольтеровском «Чудо-ребенке» она играла Лизу. Вообще театр — это та сфера, которая вполне могла оказаться для маркизы истинным призванием, повернись ее судьба несколько иначе. В ней явно погибла большая и крайне разноплановая актриса.

Скрывая усталость, она металась по бесконечным репетициям и спектаклям, и ей одинаково хорошо удавались и комедийные, и драматические, и гротесковые роли. А еще она прекрасно умела петь и танцевать, без чего театральные представления теряют половину своей привлекательности.

Страсть к преображению до неузнаваемости и созданию потрясающих туалетов, определивших стиль целой эпохи, бесконечные поиски и новации в области парикмахерского искусства и макияжа — во всем этом у мадам де Помпадур видится не только желание удержать непостоянного короля, но и насущная потребность богато одаренной натуры.

Для нужд театра маркиза имела семь парикмахеров, множество костюмеров, более двухсот мужских костюмов, полторы сотни женских платьев, десятки париков и т. д.

Вскоре «Театр Малых Покоев» стал знаменитым. Все обитатели Версаля старались всеми правдами и неправдами заполучить туда приглашение. Это очень забавляло короля и превратилось в своеобразную игру. Если он хотел кого-нибудь позлить, он не давал ему билета, и все тут же начинали думать, что это опала. В следующий раз, наоборот, он давал билет вчерашнему «опальному» и не давал вчерашнему «счастливчику». Паника в рядах придворных чрезвычайно веселила его, возможно даже больше, чем сами представления.

Рано или поздно в театре «просто ради любопытства» побывали и дофин, и принцессы. Единственной, кто избегал спектаклей маркизы де Помпадур, была королева Мария Лещинская.

* * *

В июне 1748 года мадам де Помпадур начала строительство замка Белльвю. Это был единственный дом маркизы, который она полностью отстроила сама, все остальные покупались готовыми и только реконструировались.

Белльвю (что в переводе с французского означает «прекрасный вид») был построен на берегу Сены рядом с Медоном на полпути от Парижа до Версаля. Отсюда действительно открывался великолепный вид на медленно несущую свои зеленоватые воды Сену.

Руководил строительством брат маркизы Абель. Им был приглашен известный архитектор Жан Кайето по прозвищу «Лассюранс». Но все равно, все работы велись по планам маркизы де Помпадур. По ее мнению, все в этом замке должно было быть уникальным. Маркиза ненавидела банальность и повторение того, что уже у кого-то было. В результате замок был обставлен скульптурами и вазами Фальконе и Пигалля, а его стены, выкрашенные в светлые пастельные тона, были увешаны картинами Буше, ставшего официальным художником маркизы, и Ван Лоо, придворного художника короля. Деревянную отделку выполнил художник Верберк, придумавший особого рода резные гирлянды, соединившие воедино картины Буше.

Великолепный парк вокруг замка был декорирован уникальными фарфоровыми цветами, удивительно похожими на настоящие и издававшими аромат настоящих.

Однажды маркиза де Помпадур принимала Людовика XV в этом очаровательном замке. После обеда они уединились в спальне. Разомлевший король поцеловал ее руку, а потом, видя, что его поцелуи находят ответ, перешел к губам…

Через час они обессиленные лежали поперек огромной кровати. Казалось, что время остановилось, и не было сил не то что разговаривать, а даже мысленно сосредоточиться на чем-то конкретном. Первой пришла в себя маркиза, и когда боль несколько ослабила тиски, сдавливающие ее голову, она, чтобы развлечь короля, пригласила его подойти к окну, из которого была видна обширная оранжерея, где цвели самые не свойственные этому времени года цветы — розы, лилии, гвоздики были рассеяны в таком изобилии, как бывает только весной.

Все эти цветы, прелестные своей свежестью, были к тому же так очаровательны по своему запаху, что король попросил собрать ему букет, который он задумал отвезти в Версаль.

— Ваше Величество, пойдите и нарвите цветы сами, — сказала фаворитка, сопровождая эти слова прелестно-загадочной улыбкой. — Пойдите…

Король наскоро оделся и пошел в оранжерею, но когда нагнулся сорвать первый цветок, заметил свою ошибку. Весь этот прелестный цветник был сделан из превосходного фарфора, а запах, которым король так восхитился, происходил от отличнейших духов, полученных искусственным образом и смешанных с атмосферой, которую они наполняли благоуханием.

Людовик XV долго не мог прийти в себя от этого чародейства, и он потом рассказывал о нем так, как, наверное, по возвращении из своего подземного путешествия Аладдин рассказывал об очаровательных садах, по которым прогуливался…

Завистливый герцог д’Аржансон впоследствии уверял, что фарфоровые цветы в Белльвю обошлись государственной казне в 800 000 ливров.

Строительство замка было окончательно завершено в декабре 1750 года, и общие затраты на него превысили два с половиной миллиона ливров.

В Белльвю маркиза де Помпадур провела немало счастливых дней, а в 1757 году она уступила уговорам короля и продала замок ему.

* * *

Постепенно могущество маркизы де Помпадур так укрепилось, что даже министры стали понемногу прислушиваться к ее мнению и указаниям.

В апреле 1747 года Франция объявила войну Голландии. Армия маршала Морица Саксонского, занявшая уже бельгийские Брюссель и Намюр и разбившая австрийцев на реке Маас, стала быстро продвигаться вперед, занимая один город за другим.

Все бы хорошо, но маркиза де Помпадур начала бояться, что ее любовник и покровитель сам отправится на победоносную войну. Оставаться же одной в Версале, где столько людей ее ненавидели, ей совсем не хотелось. Надо было всеми правдами и неправдами удержать возле себя короля, и она стала внушать ему мысли о мире. Помогли, как всегда, обстоятельства.

После падения Маастрихта австрийская императрица Мария-Терезия и ее запаниковавшие союзники сами запросили мира. Франция, хозяйничавшая в Бельгии и Голландии, на момент начала переговоров находилась в наиболее выгодном положении и могла диктовать свои условия. Но маркиза де Помпадур, думавшая лишь о том, как бы побыстрее покончить со своими страхами, посоветовала королю не выдвигать никаких требований, отказаться от всех завоеваний и даже вернуть захваченные трофеи.

Мирный договор был заключен 30 октября 1748 года в Ахене. Следуя советам своей фаворитки, Людовик XV вернул австрийской императрице все ее владения в Бельгии и Голландии. Таким образом, Франция не получила в результате этой войны никаких новых территорий.

Совершенно нелепый Ахенский мирный договор возмутил королевский двор и армию, но никто не осмелился вслух сказать об этом. Напротив, отовсюду в сторону фаворитки короля посыпались дифирамбы. Например, говорилось, что «день подписания этого мира можно считать началом благоденствия всей Европы», утверждалось, что этот мир «стал плодом советов молодой женщины самого высокого ранга, известной своим очарованием, редкими талантами, умом и завидным положением», и делался вывод, что «такова, видимо, судьба Европы, чтобы одна женщина (имелась в виду Мария-Терезия) начала эту затяжную ссору, а другая (конечно же, маркиза де Помпадур) — прекратила ее».

Подобные льстивые слова показывают истинную степень могущества маркизы де Помпадур — ее прославляли даже за явные оплошности. Еще бы… в то время она была влиятельнее принцев крови.

Была лишь одна сила, ей не подвластная, еще неопределенная, но уже начавшая внушать опасения. Роль этой силы в связи с обострением многих проблем в государстве возрастала год от года. Речь идет об общественном мнении, а еще точнее — о мнении простых французов. Вначале благоприятное или безразличное, оно готово было обрушиться на фаворитку и, управляемое ловкими руками, объявить ее ответственной за все ошибки короля и правительства, а заодно и за всеобщую неудовлетворенность.

* * *

Стремительный триумф Жанны-Антуанетты, о которой еще три года назад никто ничего не знал, произвел впечатление на придворных. Мало-помалу все они в той или иной степени склонили головы перед ней. Конечно, анонимные угрозы продолжали приходить с малоприятной регулярностью, однако внешне все стало выглядеть достаточно прилично. Лишь несколько человек осмеливались не скрывать того, что остаются ее противниками.

Одним из главных врагов фаворитки короля стал Луи-Франсуа-Арман дю Плесси, герцог де Ришелье, имевший сильное влияние на Людовика XV. Маркизу он терпеть не мог и по отношению к ней всегда вел себя ужасно: не смеялся над ее шутками, не хвалил ее нарядов, не поддерживал ее начинаний. Самое неприятное заключалось в том, что делал он это открыто и демонстративно, заботясь лишь об одном: чтобы этого не видел король. В присутствии маркизы вид его всегда был насмешливым, а речь — желчной. Доходило до того, что когда у маркизы сильно болела голова, он специально хлопал дверями и устраивал танцы, доводя ее до полного отчаяния. Однажды маркиза даже попросила короля избавить ее от общества герцога де Ришелье, но тот любил его и ничего не сделал. В ответ он лишь рассмеялся:

— Вы не знаете Его Превосходительства: его выпроводишь за дверь, так он влезет в окно.

В результате герцог не только не прекратил преследований маркизы, но и начал предпринимать попытки оттеснить ее с занятых позиций, используя для этой цели свою очередную любовницу мадам де Ля Поплиньер.

Анонимок с проклятиями и угрозами маркиза де Помпадур не боялась, на них она просто не обращала внимания, но вот с потенциальными соперницами все обстояло иначе. Их маркиза уничтожала, как говорится, «на корню», жестко, а иногда и жестоко.

Мадам де Ля Поплиньер была очень красивой женщиной, супругой королевского откупщика. Она была дочерью актрисы Мими Данкур и от матери наследовала страсть к театру. Ее дом был настоящей оперой. В коридорах и залах теснились артисты, музыканты, поэты; танцы, пение, спектакли продолжались с утра до глубокой ночи. Изящный вкус хозяйки сделал ее одной из цариц общества, и она быстро попала в круг, куда не было доступа ее мужу…

Она жила в прекрасном дворце в центре Парижа, и ее связь с герцогом де Ришелье длилась уже три года. В конце концов, месье де Ля Поплиньер, узнав, что его постигла участь рогоносца, отправился к жене, надавал ей пощечин, опрокинул на пол и хорошенько попинал ногами.

Разумеется, после подобного «внушения» ни о каких встречах с де Ришелье больше не могло быть и речи — разгневанный муж наложил на это дело категорическое вето. Но герцог, однако, быстро поправил положение: он снял соседний с дворцом де Ля Поплиньеров дом и устроил между двумя домами тайный проход через каминную панель.

Наступил 1748 год, и герцогу де Ришелье пришла в голову мысль подтолкнуть свою любовницу в объятия короля. А что, ведь она была красива и имела все шансы вытеснить маркизу де Помпадур из монаршего сердца.

Маркизе, имевшей «глаза» и «уши» повсюду, конечно же, тут же стало известно об этом, и она решила преградить путь сопернице, спровоцировав скандал. Поступила она следующим образом. В начале ноября 1748 года месье де Ля Поплиньеру «вдруг» стало известно, что жена его продолжает встречаться с герцогом де Ришелье. Сильно заинтригованный, он не мог понять, как герцогу удавалось незамеченным попадать в его дом. Однажды, когда мадам де Ля Поплиньер отправилась смотреть военный парад, супруг ее тщательно обыскал дом. Ему помогал известный физик и изобретатель Вокансон. Через какое-то время они обнаружили каминную панель.

— Как раз за этой стеной, — сообразил месье де Ля Поплиньер, — комната герцога де Ришелье. Потайной ход — вот что могло бы все объяснить…

Вокансон ударил по панели тростью — стало ясно, что за ней пустота…

Они подошли ближе и присмотрелись: ничего себе, да эта панель выдвигается! Вот он стык, он едва заметен.

— О! Прекрасная работа! — восхитился Вокансон и просунул в стык лезвие перочинного ножа.

Сработала потайная пружина — панель открылась…

Месье де Ля Поплиньер был немало смущен. Вечером он выкинул свою супругу на улицу. Это приключение развеселило всю столицу. По поводу супруги откупщика сочиняли куплеты. На Рождество парижские лоточники продавали сработанные на злобу дня игрушки — маленькие картонные камины: в камине открывалась панель, а за ней — фигурки стоящих лицом друг к другу мужчины и женщины.

Мадам де Ля Поплиньер была посрамлена, а вместе с ней и герцог де Ришелье, и маркизе де Помпадур не стоило больше их опасаться: первой — совершенно точно, а второго — по крайней мере, в ближайшее время.

Отметим, что очень скоро мадам де Ля Поплиньер умерла. Состоялось скромное погребение, и никто даже не пришел поплакать на ее могилу. Узнав о смерти жены, месье де Ля Поплиньер почувствовал, что любил ее, но он не хотел ее видеть…

Что же касается герцога де Ришелье, то как-то раз аббат Сулави сказал ему:

— Вы влюблялись во всех женщин, но никогда не любили.

И тогда герцог взял аббата за руку и подвел его к портрету мадам де Ля Поплиньер:

— Аббат, я любил вот эту женщину, но любил уже после ее смерти.

* * *

В Фонтенбло маркиза де Помпадур жила в апартаментах на последнем этаже, которые до нее принадлежали мадам де Шатору. Апартаменты эти соединялись с покоями короля маленькой потайной лестницей, что было очень удобно. Неудобство причиняло лишь то, что в этих апартаментах, несмотря на сделанный ремонт, все напоминало маркизе о предыдущей хозяйке, а это нервировало и лишало уверенности в себе. Ведь любой женщине гораздо приятнее чувствовать себя независимой личностью, самостоятельной и любимой, чем чьим-то продолжением.

В 1749 году маркиза попросила выстроить для себя отдельное здание, и король выделил ей на это 283 000 ливров.

Так появился Эрмитаж Фонтенбло («ermitage» по-французски — это уединенный сельский домик). В нем была только комната для еды и комната для игр на первом этаже, а на втором этаже — комната маркизы де Помпадур и еще одна комната, в которой жила мадам д'Эстрад, ее лучшая на тот момент подруга, с которой она была просто неразлучна.

Эрмитаж Фонтенбло пользовался большим успехом у короля, не любившего больших скоплений народа и чувствовавшего себя более защищенным в небольших пространствах среди близких ему людей. В результате маркиза де Помпадур, стремясь угодить ему, построила еще два подобных Эрмитажа — в Компьене и Версале.

Эрмитаж в Компьене стоил «всего» 30 000 ливров и был создан архитектором Габриэлем в итальянском стиле. В настоящее время он бесследно исчез. В Версале Эрмитаж обошелся гораздо дороже — в 216 000 ливров. Там был сделан специальный коридор, который вел прямо во дворец. Самым замечательным в Эрмитаже Версаля был сад, в котором росли апельсины, лимоны, жасмин, сирень и масса других различных кустарников и цветов, которые завозились туда со всей Франции, и которые маркиза отбирала лично, руководствуясь нравившимися ей сочетаниями оттенков и запахов. После смерти маркизы этот Эрмитаж достался принцессам, и они полностью изменили его внешний вид, а в настоящее время там находится монастырь.

* * *

Врагов у мадам де Помпадур, как мы уже знаем, было предостаточно, и они обвиняли удачливую фаворитку короля во всех смертных грехах. И дело тут было не только в ней. Вся ревность аристократии, зависть к быстро возросшему богатству буржуа — вся эта «классовая ненависть» обрушилась на маркизу де Помпадур.

Один из ее врагов — граф д’Аржансон — по этому поводу констатировал:

«Она чудесно обогатилась и сделалась объектом всеобщей ненависти».

Самое страшное, что она оказалась чужой для всех — и для буржуазии (еще бы, связалась с «высшим светом»), и уж тем более для аристократии, инстинктивно почувствовавшей опасность, исходившую от этой энергичной представительницы иного сословия. Этого не прощали, и так называемое «общество» обрушилось на бывшую Жанну-Антуанетту Пуассон со всей силой своего тогдашнего, по-современному говоря, черного пиара…

Конечно, газет в нынешнем понимании этого слова тогда не было. Но была куча профессиональных острословов, и была парижская толпа, которая мгновенно подхватывала многочисленные сатирические стишки, куплеты и эпиграммы, которые стали называться по девичьей фамилии маркизы де Помпадур — пуассонадами (poissonades).

Автором нескольких пуассонад, к удивлению маркизы, оказался ее старый друг Вольтер (он, правда, потом очень долго извинялся, утверждая, что это не более чем шутка).

Что это были за шутки? Вот, например, один раз Вольтер сидел рядом с ней на одном из ужинов. Шла оживленная беседа, и маркиза де Помпадур, как всегда, активно принимала в ней участие. Подали перепелок, и маркиза нашла их жирноватыми. Тогда Вольтер шепнул ей на ухо такое четверостишие, сыграв на созвучии слов «перепелка» (caille) и «болтунья» (caillette):

Жирнушка, между нами,

Мне кажется болтушкой;

Шепчу то вам на ушко,

Помпадуретта, моя душка.

И это говорил человек, всегда вслух утверждавший, что «самое необходимое искусство при дворе состоит не в том, чтобы хорошо говорить, а в том, чтобы уметь промолчать». Это было очень обидно, ведь в реальной жизни маркиза была не такой уж и болтливой, и уж совсем не толстой. Более того, она была доброй и справедливой женщиной, никогда и никому не отказывавшей в помощи. И самому Вольтеру, в первую очередь…

«Отличился» и морской министр граф Жан-Фредерик де Морепа, написавший ряд просто неприличных четверостиший, направленных против фаворитки короля. Вот, например, одно из них, найденное маркизой де Помпадур под своей салфеткой на обеде в Шуази:

Маркиза наша — чудо красоты,

И прелести ее достойны пира Духа.

Лишь ступит где — рождаются цветы,

Но вот беда, что ни цветок — то шлюха.

Не пощадил он и мать Жанны-Антуанетты, которой он посвятил такую посмертную эпитафию:

Покоится здесь та, что родилась

В дерьме и, чтобы в счастье вечно жить,

Остатки чести дать откупщику решила,

А дочку — самому монарху уступить.

Вообще следует сказать, что при дворе граф де Морепа слыл человеком «честным и обладающим обширными познаниями». Во всяком случае, так о нем отзывались в своих воспоминаниях некоторые современники. Однако на самом деле, это был весьма остроумный, но поверхностный царедворец, ловкий интриган, главным достоинством которого было умение прекрасно подлаживаться под настроения короля. В глубине души де Морепа насмехался над всем и не имел ровным счетом никаких идеалов, а все его министерские заботы, по сути, сводились к тому, чтобы все оставалось по-старому.

Столь неприкрыто злобных и враждебных стихотворений маркиза простить ему просто не могла. Вскоре представился случай отомстить. В одно прекрасное утро господин де Морепа прибыл с докладом к королю.

— Ваше Величество, флоту нужны деньги, — заявил министр. — У нас не хватает кораблей, наши арсеналы разрушены, наши порты в запустении. И при этом я не могу сдержать боли в сердце, видя, как строятся бесконечные театры и залы для балета. На это всегда находятся деньги, а ведь Вашему Величеству горазде более необходимы корабли.

Этот прямой намек на любимые развлечения маркизы де Помпадур несколько смутил короля. Ведь сам де Морепа всегда охотно в них участвовал. Людовик XV задумался и ничего не ответил, ведь это были и его любимые развлечения тоже. Воодушевившись, граф де Морепа собрался было продолжать, как вдруг в комнату влетела разъяренная маркиза. Ее глаза сверкали, она явно подслушивала под дверью.

— Немедленно оставьте нас, месье! — крикнула она и указала министру на дверь.

Оскорбленный министр вышел, и король даже не шевельнулся, чтобы его удержать. О чем затем говорили король и его фавортика, никто не знает. Известно лишь одно: через полчаса к господину де Морепа поскакал курьер с запиской, в которой рукой короля было написано:

«Господин граф де Морепа!

Пообещав предупредить вас лично о том, когда я больше не буду нуждаться в ваших услугах, прошу вас настоящим письмом, написанным моею рукою, сложить с себя обязанности государственного секретаря. Поскольку ваше поместье Поншартрен находится слишком близко от Версаля, повелеваю вам удалиться в Бурж в течение этой недели, не видясь ни с кем, кроме самых близких ваших родственников. Ответа не нужно. Прошение об отставке направьте господину де Сен-Флорантену».

Редко, когда королевская немилость выражалась столь неожиданно и в столь жесткой и не допускающей толкований форме.

Оскорбленный де Морела немедленно покинул Версаль и отправился в Бурж. Эпиграммы на мстительную фаворитку короля дорого ему обойдутся — они будут стоить ему многих лет если не ссылки, то, по меньшей мере, домашнего ареста[6].

Победив таким образом одного из своих врагов, маркиза де Помпадур облегченно вздохнула. В очередной раз она доказала всему королевству свое могущество. Однако и она вышла из сражения с морским министром не без потерь.

Кстати, за пуассонаду пострадал и еще один человек, обнаруженный полицией. Его звали шевалье де Рессегье. Он был брошен в Бастилию и приговорен к двадцати годам заключения за оскорбительный пасквиль, в котором говорилось:

Дочь паука, паучиха сама,

Щука, вонзившая зубы в сома,

Лезет везде дама та,

Черни — триумф, королю — срамота.

Тем не менее другие куплетисты подхватили эстафету и сочинили не менее дерзкие пуассонады. Например, такую:

Эта грязная подстилка

Нагло вертит королем,

Раздает награды, деньги,

Ей теперь все нипочем…

Или такая:

С холодными глазами,

Пустая вся внутри,

С увядшей желтой кожей,

С зубами, как угли,

Без сердца и без воли,

Готова на поклон,

С речами злой торговки…

Кто это? Пуассон!

Ознакомившись с последней грубой поделкой, Людовик XV не возразил ни слова. Он и сам уже давно находил маркизу де Помпадур, как бы это поделикатнее выразиться… несколько увядшей.

* * *

В 1751 году мадам де Помпадур исполнилось тридцать лет, и именно в это время ей пришлось окончательно смириться с тем, что король ускользает из ее рук, ведь тягаться с чужой молодостью и красотой дальше ей уже было решительно невозможно. Королю было чуть за сорок, и его все больше и больше тянуло к молоденьким, сексуально активным девушкам. Да маркиза и сама понимала, что ее давняя болезнь легких неотвратимо делает свое разрушительное дело. Бессонные ночи и бесконечные интриги не могли пройти бесследно, ее былая красота начала блекнуть, и бороться с этим процесом становилось все труднее и труднее.

Страдала маркиза и от еще одного крайне неприятного недуга — от тика лицевых мышц, причем это была даже не болезнь как таковая, а симптом какого-то очень серьезного заболевания нервной системы. Выражалось это в том, что глаз ее постоянно как бы подмигивал, неизменно привлекая внимание окружающих, воспринимавших это как какие-то тайные или интимные сигналы.

На самом же деле, все это были лишь непроизвольные сокращения окологлазных мышц.

Заболевание, которым страдала маркиза де Помпадур, довольно редкое в истории медицины. Оно встречается примерно один раз на десять миллионов человек и чаще всего является реакцией на какую-то критическую ситуацию, либо на сильное моральное переутомление. Когда все было хорошо, тик проходил, но когда маркизе приходилось сильно понервничать, он вновь появлялся, причем в самые неподходящие моменты.

К счастью для себя, маркиза поняла одну важную вещь. Она была нужна королю, и пока у него и в мыслях не было расставаться с ней. Но при этом он любил женщин и не видел ничего дурного в том, что и они платили ему той же монетой. К фаворитке это не имело никакого отношения. Как говорится, «ничего личного». Просто такова была его физиология, потребность его могучего мужского организма. Короче говоря, Людовик XV совершенно безболезненно мог разделять духовную и физическую стороны своего бытия. В его душе безраздельно царствовала маркиза де Помпадур, и никто другой ему в этом плане и не был нужен. Зато в области физиологической одной маркизы ему уже давно было мало, но наличие других женщин совершенно не умаляло его любви к фаворитке.

Сейчас 1751 год всеми историками признан годом завершения физической близости маркизы де Помпадур с королем. В те времена охлаждение августейшей особы означало безвозвратный уход бывшей фаворитки в тень и, в лучшем случае, забвение, а в худшем — опалу и ссылку «куда подальше» по принципу «с глаз долой — из сердца вон».

Конечно, король продолжал по-своему любить маркизу. Но это уже была не та любовь, которая налетает, словно шквал, сметая все на своем пути. Эта любовь больше стала похожа на привязанность, порожденную долгим приятным общением и привычкой. Но привычка — привычкой, а от физической близости король отказываться не собирался, и если маркиза де Помпадур ему в этом не всегда могла быть полезной, то он не считал для себя зазорным получать недостающее «на стороне».

Тайные агенты маркизы и многочисленные «доброжелатели», конечно же, сообщили ей о постепенно набиравших обороты королевских шалостях. Оценив опасность, она решила удержать Людовика XV возле себя во что бы то ни стало.

Кстати сказать, невольно посодействовать ей в решении этой задачи суждено было совершенно случайно одной необычной личности, объявившейся в Париже. Речь идет о молодом итальянце, имя которого сейчас знает каждый. Этим итальянцем был Джакомо Казанова, но о нем и его знакомстве с маркизой мы поговорим позже.

А пока она не была бы маркизой де Помпадур, если бы не нашла из подобного почти безнадежного положения свой собственный, мало кому доступный выход. Она сказала сама себе, что надо перестать даже и пытаться соперничать с молодыми и здоровыми женщинами. Все равно это бессмысленно и выглядит нелепо. А решив так, она откровенно заявила своему возлюбленному, что предпочитает лучше остаться его хорошим другом, чем всеми силами пытаться продолжать быть плохой любовницей. Подобное заявление далось ей непросто, но она сама выбрала для себя эту маску и теперь следовало ей соответствовать.

Возможно, короля подобное заявление удивило. Но наверняка не слишком: ведь именно так поступила и его законная жена, когда поняла, что их сексуальные темпераменты друг другу больше не соответствуют. Людовику XV определенно везло на умных и рассудительных женщин.

С этого момента маркиза де Помпадур предоставила королю свободу, но, как очень скоро выяснилось, свободу контролируемую. Холодный рассудок маркизы и ее железная воля подсказали ей единственно верный выход из положения. В тишине ничем не примечательного особнячка в Версале она оборудовала пять комнат. Этот домик, скрытый от посторонних глаз густой кроной деревьев и получивший название «Олений парк», стал местом свиданий короля с молоденькими дамами, приглашенными и выбранными для него… самой маркизой де Помпадур.

Осознание того, что у короля любовь душевная и любовь физическая — это две совершенно разные вещи, стало переломным моментом в отношении к нему маркизы де Помапдур: оказалось, что ей и не надо цепляться за место в его постели, да и поводов к ревности не было никаких. Главное заключалось лишь в том, чтобы дирижировать этим процессом и не подпускать к королю настоящих соперниц, то есть женщин, способных претендовать на нечто большее, чем просто увлекательная краткосрочная интрижка.

Впоследствии об «Оленьем парке» чего только ни рассказывали. Большинство историков утверждало, что там был своего рода гарем, в котором Людовик XV устраивал свои чудовищные оргии. Некоторые даже утверждали, что это было огромное строение в восточном стиле с большим ухоженным садом, цветущими полянами, сказочными павильонами и стадом пугливых ланей, которых так любил преследовать похотливый монарх.

На самом деле все обстояло совершенно иначе. «Олений парк» — это старое название Версальского квартала, построенного во времена Людовика XIV на месте дикого парка времен Людовика XIII.

Вот что пишет в своих «Исторических достопримечательностях» Жозеф Ле Руа, который в 1864 году был служащим версальской библиотеки и провел собственные исследования, касающиеся этого квартала:

«Людовик XIII купил версальские владения и заказал строительство небольшого замка, чтобы оказаться среди лесов, окружавших это место, и спокойно предаться любимому развлечению — охоте. Прежде всего, он позаботился о разведении недалеко от своего жилища зверей для этих потех. Среди лесов он выбрал место, куда были приведены олени, лани и другие дикие животные. По его приказу там возвели стены, несколько сторожевых павильонов, и это место получило название «Оленьего парка».

«Олений парк» включал все пространство между улицами Сатори, Росиньоль и Святого Мартина (то есть между сегодняшними улицами Сатори, авеню де Со, улицей Эдуарда Шартона и маршала Жоффра).

При Людовике XIV «Олений парк» вначале был сохранен, а город состоял из Старого Версаля и нового города, образуя один Нотр-Дамский приход.

Прожив несколько лет в Версале, Людовик XIV к 1694 году увидел, с какой быстротой разрастался созданный им город. Пришлось пожертвовать «Оленьим парком». Людовик XIV приказал снести стены, вырубить деревья, разрушить сторожевые постройки, выровнять почву. Проложили улицы, разбили новые площади. Участки здесь получили в основном выходцы из королевского дома. Но в царствование Людовика XIV на новой территории были возведены лишь отдельные строения».

После смерти Людовика XIV Версаль в течение нескольких лет оставался в запустении — здесь ничего нового не строили. Но когда сюда переселился Людовик XV, а с ним вернулся и многолюдный двор, со всех сторон стали прибывать новые жители. Население Версаля, в котором после смерти Людовика XIV жили лишь двадцать четыре тысячи человек, в первые пятнадцать лет правления Людовика XV почти удвоилось. С неимоверной быстротой возводились дома и в «Оленьем парке». Население этого квартала стало таким многочисленным, что назрела необходимость разделить приход на две равные части и создать новый, образующий сегодня квартал или приход Сен-Луи.

Действительно, многочисленные любовницы короля отбирались теперь в «Оленьем парке» под личным руководством маркизы. Предпочтение отдавалось тем, кто и не пытался вообразить, будто может рассчитывать на нечто большее, чем просто увлекательная интрижка. Маркиза ревностно следила за тем, чтобы женщины, появлявшиеся в жизни короля, исчезали прежде, чем они успеют запустить свои коготки в его сердце. Да и сам Людовик XV был вполне согласен с такой постановкой вопроса: от других женщин ему нужна была только постель, и заблуждаться на этот счет никому не следовало. Что же касается области серьезных чувств, то это была прерогатива его фаворитки, и всем остальным дорога туда была заказана.

Итак, все находилось под полным контролем маркизы де Помпадур, и ни одна из любовниц ничего не требовала и не задерживалась в домике дольше, чем на год.

Некоторые французские биографы Людовика XV делят его любовниц на два ранга — больших и малых. Последние, часто сменяясь, никак не нарушали влияния настоящих фавориток. Но маркиза де Помпадур пошла дальше: она, приняв на себя заведование увеселениями короля, сама регулировала отбор и поставку своему повелителю молодых, а нередко и просто малолетних любовниц. Причем подбирала она их по строгим критериям: они должны были быть красивыми, глупенькими и не иметь влиятельных мужей, которые могли бы устроить скандал. Скандалов Людовик XV не любил.

Король появлялся в «Оленьем парке» инкогнито, и девушки принимали его за некоего важного господина, возможно, за родственника королевы из Польши. Впрочем, он не просто спал с этими девушками — он ухаживал за ними, поил лучшими винами, угощал изысканными обедами… А потом неожиданно бросал, стараясь сделать расставание как можно менее болезненным для обеих сторон. После того как мимолетная страсть короля к очередной красотке улетучивалась и оставалась без последствий, девушку, снабдив при этом приданным, выдавали замуж, и ей оставалось лишь хранить воспоминания о бурном, хотя и краткосрочном романе с высокопоставленным вельможей, обратившим на нее внимание. Если же дело кончалось появлением ребенка, то после его рождения младенец вместе с матерью получал весьма значительную ренту.

Рождение детей, кстати сказать, в те времена весьма приветствовалось. Когда, например, супруга дофина успешно родила сына, король за счет государственной казны выдал замуж шестьсот девушек. Этому примеру последовала и маркиза Помпадур: она обвенчала всех взрослых девушек в своих имениях, и было заключено более семисот браков. При виде этого Пари де Монмартель устроил еще триста браков. Столько же девушек выдали замуж и другие богатые особы, желавшие доставить удовольствие королю и маркизе де Помпадур. Таким образом, две тысячи браков стали плодом счастливых родов супруги дофина, причем каждая чета новобрачных получила в приданое около шестисот ливров. Было подсчитано, что эти две тысячи браков через четырнадцать лет могут дать государству прибавку народонаселения в пятнадцать тысяч человек.

От семей, желавших пристроить своих дочерей в столь перспективное «учебное заведение», как «Олений парк» (после его окончания иногда выдавалось до 100 000 ливров), не было отбоя, так что предварительный отбор многочисленных претенденток вскоре пришлось вверить заботам дотошного начальника полиции Беррье.

Король был очень доволен, теперь он мог менять партнерш, когда ему вздумается, и были они на любой вкус: маленькие и высокие, пухленькие и худющие, молчаливые и болтливые, блондинки и брюнетки… А мудрая учредительница «Оленьего парка» осталась самым влиятельным и добрым его другом. Так маркиза де Помпадур сумела сохранить место официальной фаворитки Его Величества.

За развитием этой интриги наблюдал весь Париж. Многие считали, что дни маркизы де Помпадур сочтены. Завистники шептались:

— По всей видимости, наша главная султанша скоро потеряет свое привилегированное положение.

Но они ошибались. Людовик XV оставил своей фаворитке все ее привилегии.

Итак, роль женщины и любовницы короля Жанна-Антуанетта играла почти шесть лет. Ее новая роль сохранится еще тринадцать лет — до самой ее смерти. И пока она оставалась жива, у Людовика XV не было постоянной возлюбленной, то есть женщины, которой бы удалось удержать его привязанность на более или менее продолжительное время. Король просто не хотел второй маркизы де Помпадур. Она у него уже была, он привык к ней, она его во всех отношениях устраивала. Короче говоря, он любил ее, но любовью достаточно специфической. Хотя, почему — специфической, ведь многие мужчины поступают со своими любимыми подобным же образом? Это, конечно, так, но очень немногие делают это так открыто, можно сказать, искренне, не испытывая ни малейших моральных неудобств и угрызений совести.

* * *

А маркиза де Помпадур очень любила свою семью — младшего брата Абеля и бедолагу-отца. Ее брат — очаровательный, добрый и очень порядочный молодой человек — был единственным, с кем она могла побыть самой собой, не играя никакой определенной дворцовым этикетом роли. От всего этого бесконечного притворства маркиза страшно уставала, и общение с братом стало для нее своеобразной отдушиной. Для него она выхлопотала у короля титул маркиза де Вандьера. Острый на язык граф де Морепа тут же назвал его по-своему — маркизом д’Авантьер (в переводе с французского — маркизом Позавчера). Новоявленному маркизу пришлось поменять имя, ставшее поводом для насмешек, и его назвали маркизом де Мариньи.

— Что ж, — стал говорить он, — французы назвали меня маркизом д’Авантьер, теперь они будут называть меня маркизом де Мариньи. Это естественно, потому что я родился Пуассоном[7].

А чтобы брат был действительно похож на настоящего маркиза, Жанна-Антуанетта сделала его секретарем ордена Святого Духа. Со временем он получит сопровождающую этот орден голубую ленту, которая снимет все вопросы и заменит все доказательства.

— Ваше Величество, — скажет он однажды королю, — я не могу понять, что со мною сделалось: стоит мне только уронить свой носовой платок, как двадцать голубых лент наклоняются, чтоб поднять его!

Королевская милость не осталась для Абеля бесполезной: маркиз занимался живописью, геометрией и архитектурой, и в девятнадцать лет он уже помогал месье де Туризму осуществлять надзор за королевскими постройками.

Маркиза де Помпадур прекрасно понимала, что ее стесняющемуся своего нового положения брату неуютно при дворе, и она выдвинула идею отправить его в Италию изучать тамошнее искусство. В результате в 1749 году он вместе с архитектором Суффло, художником-гравером Кошеном и аббатом Лебланом отправился в Рим, пробыл там два года и возвратился если не отличным живописцем, то, по крайней мере, отличным ценителем художественных произведений.

В Италии де Мариньи принимали повсюду, он встречался со всеми правящими принцами и принцессами и произвел на них прекрасное впечатление.

По возвращении в 1751 году из Италии он полностью посвятил себя художествам, выхлопотал академии архитектуры от короля грамоту, основал училище римской архитектуры. Впоследствии маркиз де Мариньи выдвинул идею размещения в Лувре библиотеки, собрания медалей и музея древностей. В особенности же он мечтал устроить в нем квартиры для художников, чтобы те имели свой, как он выражался, дворец, то есть богатое, роскошное помещение.

И что же? Можно не сомневаться, что была бы только жива его сестра, он все это осуществил бы!

В ожидании исполнения своих планов он учредил публичную выставку картин в большой Луврской галерее, составил большую коллекцию картин Рубенса, купил у Пико за пенсион в 10 000 ливров секрет, как переводить произведение живописи, не изменяя его, с одного полотна на другое. Таким образом, он спас от гибели одно из произведений Андреа дель Сарто и «Святого Михаила» Рафаэля.

В ноябре 1751 года умер благодетель семьи Пуассон господин Ле Норман де Турнэм. После его смерти Абель Пуассон возглавил его ведомство и стал сам осуществлять генеральный надзор за королевскими постройками. Своим заместителем он сделал ставшего ему другом Кошена, такого же, как и он, умницу и трудоголика.

С помощью влиятельной сестры он сделал свое ведомство плодотворно действующим министерством, бюджет которого увеличился с двух до шести миллионов ливров. В возрасте, в котором многие другие думали бы лишь о том, как бы понаслаждаться плодами оказанной им милости, Абель Пуассон и Кошен поняли, что надобно отработать и стать достойными ее. Работали они, как сумасшедшие, и понимали друг друга с полуслова. Архитектура при них вступила в эпоху процветания. Габриэль возвел дворец Малый Трианон в Версале и спроектировал нынешнюю площадь Согласия в Париже (сейчас его имя носит одна из улиц в районе Елисейского дворца), Суффло построил церковь Святой Женевьевы, которая находится в районе Пантеона (на улице, носящей сейчас его имя), и этот перечень можно было бы продолжать еще очень долго.

Личный доктор маркизы де Помпадур Франсуа Кенэ говорил о маркизе де Мариньи:

«Это был человек малоизвестный, и никто не говорил ни о его уме и знаниях, ни о том, что он сделал для развития искусств. При этом никто со времен Кольбера не сделал так много, находясь на своем месте. Он был очень честным человеком, но в нем все хотели видеть лишь брата фаворитки короля, а так как он был толстым, все думали, что он столь же неуклюж и в умственном плане».

В том же 1751 году маркиза де Помпадур решила, что настало время сделать что-нибудь и для своего официального отца. Нужды в деньгах тот давно не испытывал и жил в Париже вместе с господином де Туризмом. После смерти последнего Жанна-Антуанетта предложила Франсуа Пуассону переехать в поместье де Мариньи, но тот отказался, предпочтя остаться в столице.

* * *

Про «Олений парк» в Версале знали все. Про то же, что в том же самом месте маркиза де Помпадур устроила собственную небольшую типографию, не знал почти никто. А ведь именно там печатались произведения Вольтера, Корнеля и энциклопедистов, то есть авторов, которые навеки прославили Францию.

Вольтер был на особом счету у мадам де Помпадур. Как мы уже знаем, Жанна-Антуанетта познакомилась с ним еще в юности, она воспитывалась на его произведениях и даже считала себя его ученицей. Сейчас же при ее содействии Вольтер обрел подлинную славу, а также вожделенное место академика и главного королевского историографа, получив к тому же еще и звание офицера двора Его Величества с двадцатью тысячами ливров жалованья. Милости были так велики, что Вольтеру стало казаться возможным получить вскорости и министерский портфель. Теперь, благодаря маркизе, философ жил в Версале, сытый и почитаемый, и вполне мог считать свою жизнь удавшейся.

Он, в свою очередь, специально для ее дворцовых праздников написал «Наваррскую принцессу» и пятиактный «Храм Славы», прославив таким образом свою покровительницу и в стихах, и в прозе.

Короче говоря, Вольтер был любимым автором маркизы де Помпадур, и это именно она одарила его славой, деньгами и привилегиями. Про него она любила говорить:

— У нас есть тысяча разных авторов, но у нас есть лишь один поэт: Вольтер. Если он не верит в Бога, как говорят, очень жаль. Но это не мешает ему быть великим человеком.

Но, поднимаясь по ступеням карьеры, Вольтер постепенно начал обращаться к маркизе все более фамильярно, отвечая на ее вопросы полушутя-полуснисходительно. Поначалу маркиза списывала это на разницу в возрасте, составлявшую почти тридцать лет. Так язвительно, мол, вполне может разговаривать отец с дочерью. Настоящее же похолодание в их отношениях наступило после того, как Вольтер написал о ней несколько достаточно бестактных строк. Этим он, как говорится, подпилил сук, на котором сидел, и одновременно плюнул в известный колодец, совершенно забыв, почивая на лаврах, о насущной необходимости «воды напиться». В одном из стихотворений он написал, что король «летит в ее объятья, позабыв про победу», а потом добавил, что «награда за труды его лишь в ее сердце ждет». Как подобное следовало понимать? От этих строк король и его семья пришли в неописуемую ярость. Что себе позволяет этот бумагомаратель? Уж не думает ли он, что прилично ставить на одну доску победы короля во Фландрии и покорение его собственной особы фавориткой? Атмосфера в Версале накалилась до такой степени, что вольнодумцу пришлось убираться подобру-поздорову.

Вольтер уехал в Люневилль, где прожил весь 1748 год и половину 1749 года при дворе Станислава Лещинского, бывшего польского короля и отца королевы Франции, доживавшего свой век в Лотарингии почти без всякой власти.

Оказавшись отлученным от французского двора, Вольтер, как ни странно, обвинил во всем свою недавнюю благодетельницу. Не умея скрывать свои эмоции и всегда готовый сорваться в какую-нибудь крайность, он написал про маркизу, что она «создана для гарема, как для оперы», и что «любовь готовой ко всему рукой подложила ее под одеяло монарха». Это уже была последняя капля. После этого маркиза не разговаривала с ним несколько лет, но даже в эти годы Вольтер продолжал получать пенсию, что свидетельствует о ее великодушии по отношению к людям, которые когда-то были ей дороги.

После этого положение Вольтера во Франции стало совсем тяжелым: повсюду, при дворе и в театре, торжествовали его враги. А прусский король Фридрих II все настойчивее и настойчивее звал его к себе. И в июне 1750 года Вольтер покинул родину, не подозревая, что вернуться сможет лишь за три месяца до смерти. Свое решение поехать к Фридриху Вольтер объяснил следующим образом:

«Обыкновенно мы, писатели, хвалим королей, а этот сам расхваливал меня с головы до ног в то время, как разные негодяи позорили меня на весь Париж по меньшей мере раз в неделю. Как было устоять против победоносного короля, поэта, музыканта и философа, который делал вид, что любит меня? Мне показалось, что я тоже люблю его».

После отъезда Вольтера маркиза де Помпадур облегченно вздохнула. Ее бывшего фаворита при дворе не любили, и это ее покровительство лишь создавало ей дополнительные проблемы. А проблем у нее и так было предостаточно.

Их отношения наладятся лишь через десять лет, но никогда уже не будут такими, как прежде. В 1760 году Вольтер посвятит маркизе де Помпадур «Танкреда» — одно из самых знаменитых своих произведений — и признает, что многим был ей обязан.

Другим старым другом маркизы был драматург-неудачник Проспер-Жолио де Кребийон. Старик влачил весьма жалкое существование, и маркиза пришла к нему на помощь, выбив для него должность библиотекаря и приличную пенсию.

А еще она поручила ему заниматься воспитанием своей дочери Александрины, сопроводив это следующими словами:

— Я не хочу, чтобы она казалась слишком умной. Мольер говорит, что женщины созданы, чтобы шить и прясть. С этим я тоже не могу согласиться, но считаю, что умный вид и поведение всезнайки просто нелепы.

Кроме того, маркиза договорилась об издании собрания сочинений де Кребийона и добилась постановки его достаточно посредственной пьесы «Катилина» в «Комеди Франсэз», чем, кстати сказать, вызвала страшное недовольство ревнивого Вольтера, не без оснований считавшего себя более сильным сочинителем, чем его конкурент де Кребийон.

Помогла маркиза де Помпадур и знаменитому впоследствии философу Жану-Жаку Руссо, который по молодости перебивался сочинением пьес. Она вывела его ко двору, и если он не был представлен лично королю и не получал государственной пенсии, то за это он должен был корить лишь себя самого и свои свободолюбивые взгляды.

Впрочем, Руссо маркиза не любила. В одном из писем она писала о нем:

«Руссо немного сумасшедший, несмотря на все свои заслуги. Он пишет так странно и так вызывающе, что у меня возникает не очень хорошее мнение о его голове. Он старается быть экстравагантным, угрюмым и грубым, как другие стараются показаться приятными, веселыми и любезными. Этот автор не для меня: он слишком зажат, злобен, кусач и полемичен. Словом, он мне не нравится».

Не оставила в беде маркиза и знаменитого ученого-естествоиспытателя Жоржа Леклерка де Бюффона, который утверждал, что «человек один уничтожает живых существ больше, нежели пожирают их все плотоядные животные, вместе взятые», а также, что у животных тоже есть душа, из-за чего у него возникли серьезные проблемы с иезуитами. Писателя Жана-Франсуа Мармонтеля она высвободила из Бастилии, куда он попал за сатиру в адрес герцога д’Омона, и сделала академиком. Многим обязан ей был и философ Шарль-Луи де Монтескье, очень чувствительно переживавший критические публикации о себе и своих работах.

Перечень подобных примеров можно было бы продолжить и дальше, но все же наиболее ярко подвижническая деятельность маркизы де Помпадур выразилась в ее отношениях с так называемыми энциклопедистами Дени Дидро, Жаном д'Аламбером и другими.

* * *

Знакомство маркизы с Дени Дидро, главным создателем знаменитой французской «Энциклопедии», произошло при следующих обстоятельствах. Дидро смело можно было отнести к первым представителям типичной литературной богемы. Чем он жил в течение многих лет никому не известно. Когда получалось, он давал какие-то частные уроки, но доход от них был нестабильным и весьма скудным. Время от времени он делал переводы для различных издательств и даже писал проповеди и пастырские послания. Потребности Дидро были невелики: одевался он плохо и небрежно, годами носил один и тот же серый сюртук и черные шерстяные чулки, обедал за пять су, жил, где придется, а когда собственной крыши над головой не находилось, ночевал у друзей, которых у него было великое множество. В конце 1743 года он женился, но его брак явно не вошел в число счастливых…

Короче говоря, как и у любого нормального представителя литературной богемы, работы у Дидро было много, а денег — мало. Зато он чувствовал себя совершенно свободным: делал, что вздумается, часами играл в шахматы, гулял по паркам, подолгу беседовал на улице с какими-нибудь незнакомыми людьми, у которых, как он сам утверждал, всегда чему-нибудь да научишься.

В 1745 году в Париж приехали англичанин Мильс и немец Селлиус, чтобы предложить французскому издателю Ле Бретону перевести и издать во Франции «Энциклопедию» Чемберса, имевшую в Англии блестящий успех и за пятнадцать лет выдержавшую несколько переизданий. Работа по переводу была предложена Дидро. Он хорошо знал язык, и к тому же Ле Бретон прекрасно понимал, что тот может довольствоваться малым, и сотня в месяц его вполне бы удовлетворила. Забегая вперед, отметим, что за всю работу Дидро в конце концов получит 60 000 ливров, а сам Ле Бретон и два его компаньона заработают на издании «Энциклопедии» Чемберса по миллиону каждый.

Работая над переводом Чемберса, Дидро — творческая натура — задумался об издании оригинальной французской «Энциклопедии». Эта идея так увлекла его, что он сразу же с головой ушел в работу. Делать просто перевод ему уже было неинтересно. Он решил воспользоваться собственными знаниями и знаниями других выдающихся людей своего времени, чтобы создать совершенно новую книгу, в которой концентрировались бы все достижения человеческого ума за все времена и по всем отраслям знаний. Словом, Дидро решил подвести своего рода итог развития всей цивилизации, начиная с самых отдаленных времен и кончая настоящим.

Дидро обладал титанической работоспособностью, образованностью и прекрасным литературным стилем. Его «Энциклопедия» была задумана, во-первых, как французская, во-вторых, как коллективная, и главное, как критическая, то есть содержащая свое собственное мнение обо всем. Богемный Дидро был своим человеком среди художников, музыкантов и литераторов, многих из которых он и привлек к задуманному им изданию в качестве авторов статей.

Среди близких друзей Дидро был Жан д’Аламбер, к тому времени уже известный в ученом мире математик, член Французской академии наук. Д’Аламбер был вхож в парижские салоны, где запросто общался с такими людьми, как Вольтер и Монтескье, которых он, заразившись идеями Дидро, также привлек к созданию «Энциклопедии». Можно сказать, что все великие интеллектуалы Франции того времени кто с восторгом, а кто просто за компанию подхватили эту идею. Всего «Энциклопедию» писали около двухсот авторов, а «дирижировал» этим великолепным оркестром Дени Дидро.

Почти три года он трудился над сбором материалов, привлечением новых сотрудников, как вдруг на него обрушился удар, поставивший все дело под угрозу крушения. 13 июля 1749 года полиция арестовала Дидро и препроводила его в Венсеннскую тюрьму. Причиной ареста послужила одна из публикаций, в которой он позволил себе слегка покритиковать католическое духовенство. В тюрьме Дидро просидел сорок дней, и этот факт только еще больше поднял его в своих глазах и глазах его богемных друзей. Как только Дидро оказался на свободе, он снова приняться за свою «Энциклопедию».

Как выяснилось, посодействовала освобождению Дидро из тюрьмы маркиза де Помпадур, прознавшая от своих осведомителей о его работе. Фаворитка короля выразила желание познакомиться с ним, а познакомившись, стала помогать ему с изданием его произведения. При этом она всячески старалась уберечь его от возможных неприятностей, постоянно призывая свободолюбца быть поосторожнее. Впрочем, ее усилия в этом направлении были абсолютно безрезультатными, Дидро был неисправим: думал, что хотел, и говорил, что думал.

В 1750 году появился проспект издания, которое получило название «Энциклопедия, или Толковый словарь наук, искусств и ремесел». Для того времени это был целый переворот во взглядах и понятиях. Так, например, чтобы описать различные ремесла, Дидро и его помощникам пришлось самим посещать разные мастерские, знакомиться с орудиями производства и условиями труда. Чтобы нагляднее познакомить читателей с малознакомыми понятиями, Дидро приложил к «Энциклопедии» множество отлично выполненных рисунков. Лично он написал для «Энциклопедии» свыше тысячи статей, большинство из которых было посвящено вопросам грамматики, затем следовали статьи исторические, этические, философские, мифологические, литературные, богословские, политические, географические и т. д. Были у Дидро и статьи, касающиеся архитектуры, медицины, права, астрономии, ботаники, химии и физики, минералогии и металлургии, словом, создается впечатление, что не существовало такой отрасли человеческих знаний, для которой Дидро лично не поработал бы в «Энциклопедии». При этом, какого бы вопроса он ни касался, он всегда обнаруживал большую компетентность и точное знакомство с описываемым предметом.

Соредактором Дидро по всем математическим вопросам считался д’Аламбер, написавший предисловие к «Энциклопедии». Над изданием трудились представители всех сословий: какая-нибудь великосветская дама рассказывала о модах или правилах приличия, государственный деятель — о политике, простой мастеровой — о своем ремесле и т. д.

Первый том французской «Энциклопедии» увидел свет в 1751 году. Остальные тридцать четыре тома издавались аж до 1780 года.

Следует отметить, что издать подобную энциклопедию было очень трудно, прежде всего, по политическим мотивам. В частности, в 1745 году во Франции вышел указ, по которому за издание, хранение и распространение литературы, подрывающей основы религии, издателям грозила смертная казнь. Поэтому неудивительно, что неприятности у издателей «Энциклопедии» начались уже с издания проспекта будущей книги (раньше издавался проспект, собирались деньги за подписку и уже на эти деньги выпускалось само издание). После выхода первого тома издателей пытались обвинить в плагиате, «Энциклопедию» осуждали, пытались прекратить финансирование, конфисковывали уже изданные тома.

Не все выдержали эту борьбу. Со временем из издателей ушел д'Аламбер. В письме к Вольтеру он заявил, что не верит в возможность издания «Энциклопедии». Отметим, что маркиза де Помпадур не оставила д’Аламбера, она продолжила помогать ему материально, а незадолго до своей кончины успела выхлопотать ему пожизненную пенсию.

Пессимизм д’Аламбера отчасти разделил и Вольтер. Не сомневался и выражал оптимизм один только Дидро. Он утешал себя тем, что то, что он не выскажет в «Энциклопедии», он выскажет в других трудах. И действительно, ящики его письменного стола были переполнены разными рукописями, которые, отчаявшись увидеть их напечатанными, он раздавал друзьям и случайным знакомым.

Вполне вероятно, что Дидро никогда бы не удалось осуществить издание «Энциклопедии», но в лице маркизы де Помпадур его идея нашла опору на самых высокопоставленных покровителей. Известно, например, что церковь добилась запрещения богопротивной «Энциклопедии» тотчас после появления ее первого тома. Произошло это потому, что Дидро пригласил в авторский коллектив нескольких ученых аббатов. В их числе был некий аббат Депрад. Этот аббат защищал в Сорбонне диссертацию, в которой рассматривал предание о всемирном потопе, но высказывал некоторое сомнение относительно верности заключающейся в Библии хронологии. Этого было достаточно, чтобы богословский факультет восстал против диссертации. Парижский парламент, исполнявший в то время роль высшего судебного органа, приговорил ее к сожжению, и вслед за этим последовал указ о приостановке выхода «Энциклопедии» как книги, содействующей распространению безнравственности и духа возмущения.

В подобных условиях осуществить издание «Энциклопедии» было практически невозможно. Но маркиза де Помпадур все же сумела добился отмены этого решения парламента.

Как ей это удалось? Очень просто. Просто, как, впрочем, и все гениальное. Однажды король и его приближенные ужинали после удачной охоты в Трианонском дворце. Шла оживленная беседа, и герцог де Нивернуа вдруг сказал:

— Это забавно, господа, мы чуть ли ни каждый день забавляемся тем, что убиваем животных, нас самих убивают на войне, а мы даже не знаем, при помощи чего и как это делается.

— А я, — подхватила эту мысль маркиза де Помпадур, — каждый день кладу на щеки румяна и даже не знаю, из чего они состоят.

Маркиза быстро сообразила, что король расслаблен, у него отличное настроение, и можно попытаться чуть-чуть «надавить» на него.

— Действительно, — удивился, как того и ожидала хитрая маркиза, король. — И ведь нам даже негде узнать об этом. Из чего, например, сделан порох, без которого и представить невозможно наше с вами любимое занятие?

— Почему же негде? — возразила его фаворитка. — Очень даже есть где, и я вам сейчас это продемонстрирую.

Послали за первыми семью томами «Энциклопедии». Вскоре три слуги притащили тяжеленные книги, и маркиза зачитала собравшимся статью про порох, затем — про губную помаду, а также про то, чем старинные испанские румяна отличаются от современных французских. Для короля оказалось большим сюрпризом, что существует такая замечательная книга, и ее нет в свободном доступе.

— Так ведь это же вы, Ваше Величество, приказали конфисковать ее! — воскликнула маркиза. — А в ней — вы сами в этом только что убедились — столько полезных и познавательных вещей…

— К тому же, — поддержал маркизу герцог де ля Валльер, — мы все лишились подписной суммы в сто пистолей[8]…

Король не смог толком припомнить причины, по которой он отдал такой приказ, вроде бы ему говорили, что это очень опасная книга. А что в ней такого опасного?

— Ну что вы, Ваше Величество, это такая прекрасная книга! — воскликнула маркиза де Помпадур.

Король окончательно смутился и продолжал повторять, что об «Энциклопедии» ему говорили очень много дурного. Но все присутствовавшие вступились за маркизу. Один изрядно подвыпивший придворный даже высказал мысль о том, что вообще все хорошее всегда имеет врагов, что женщины, например, всегда нападают на самую хорошенькую. Королю эта мысль очень понравилась, и он с умилением посмотрел на свою фаворитку.

Тем временем другой придворный, перелистывая «Энциклопедию», воскликнул:

— Вы должны быть счастливы, Ваше Величество, что в стране нашлись люди, способные ознакомиться со всеми родами искусства и знания и передать их потомству! Посмотрите, в этой книге есть все: как изготовить булавку и пушку… Все — от бесконечно малого до бесконечно великого. Отнимите у меня все мое состояние, но дайте мне «Энциклопедию».

Ход этого разговора показывает, как малосамостоятелен был король в данном вопросе, и какое влияние имели на него приближенные и, прежде всего, маркиза де Помпадур.

В любом случае задача была решена: запрещение «Энциклопедии» было отменено, и все подписчики, внесшие за нее деньги, получили свои экземпляры. Впрочем, в свободную продажу «Энциклопедия» так и не поступила.

* * *

Очень помогала мадам де Помпадур и художникам. Практически все они находились под пристальным вниманием маркизы и ее брата Абеля.

Любимым художником фаворитки короля был парижанин Франсуа Буше, и если бы не она, мы, возможно, никогда и не узнали бы имени этого человека, ставшего законодателем всех видов искусств во Франции начала XVIII века. Будучи учеником блистательного Франсуа Лемуана, чтобы заработать на жизнь он в свое время поступил в мастерскую Карса, где рисовал виньетки и участвовал в создании иллюстраций к «Истории Франции». Иллюстрированием печатных изданий Буше будет заниматься на протяжении всей своей жизни: он создаст иллюстрации к произведениям Мольера, Боккаччо, Овидия и других известных авторов.

В 1727 году Буше получил Гран-При Французской академии и на четыре года уехал учиться в Италию. Вернувшись в Париж, он женился на некоей Мари-Жанн Бюзо, которая в дальнейшем часто служила ему моделью. Первые годы после итальянской стажировки у Буше были почти полностью посвящены рисунку, копированию и гравюре. В это время он также получил свои первые крупные заказы для ткацкой мануфактуры в Бове. В 1734 году за картину «Ринальдо и Армида» Буше был избран в Королевскую академию живописи и скульптуры, а еще через три года стал ее профессором.

Маркиза де Помпадур, обладавшая, по признанию современников, острым умом, тонким вкусом и отлично разбиравшаяся в искусстве, приметила Франсуа Буше, и он стал одним из любимых и почитаемых ею художников, которому она покровительствовала и многократно делала заказы. Дошло до того, что она сделала его своим официальным художником, и это свое положение Буше очень ценил, считая его более интересным, чем положение Луи-Мишеля Ван Лоо, придворного художника короля.

За годы жизни «при маркизе» Буше создал большое количество декораций для театра. Шесть лет он занимал должность главного декоратора парижской Оперы.

Творчество Буше-живописца многогранно: художник обращался к мифологическим сюжетам, излюбленной героиней которых была Венера, изображал деревенские ярмарки и фешенебельную парижскую жизнь, писал жанровые сцены и идиллические пейзажи. Особенно ему удавалась обнаженная натура. Работая в стиле рококо, он отличался декоративной изысканностью и утонченностью, а герои его произведений полны игривого притворства и откровенно-чувственного наслаждения жизнью, их отличает цветущая красота и пикантный шарм.

Буше активно привлекался к украшению резиденций короля и мадам де Помпадур. В частности, он делал росписи плафона в апартаментах королевы в Версальском дворце, писал картины для галереи малых апартаментов в Версале и для апартаментов дофина. Художник работал также для королевской библиотеки в Париже. Благодаря протекции маркизы де Помпадур Буше было поручено украшение столовой в Фонтенбло, отделка плафона в кабинете государственного совета и многие другие работы.

Строго говоря, Буше не был портретистом, но он часто писал свою покровительницу. Первый ее портрет был им создан в 1756 году. На этой картине маркиза изображена в зеленом шелковом платье с книгой в руках на фоне изысканного и по последней моде обставленного будуара в замке в Белльвю. Еще два портрета — в розовом платье в парке на скамейке с книгой в руках и за туалетным столиком — были созданы в 1758 году. Четвертый портрет — в розовом расшитом цветами платье — был написан Буше в 1759 году.

По портретам Франсуа Буше можно судить о том, какой была маркиза де Помпадур в возрасте, как говорится, «когда тридцать пять уже было». В портретах работы Буше явно имеет место определенное сходство с оригиналом, но все же в целом — и это заметно — художник следует, как и в других своих «женских головках», воспроизведению модного в те времена идеала красоты с кукольным личиком, атласной кожей, миндалевидными глазами, маленьким шаловливым носиком и алым ротиком-сердечком.

С картин Буше кукольно-воздушная маркиза, полная мимолетных капризов и кокетства, взирает на мир, словно созданный для одних лишь удовольствий. Как же далеко все это было от реальной действительности…

Более полно облик маркизы де Помпадур можно себе представить, лишь сопоставляя изображения Буше с портретами маркизы, которые писали художники Ван Лоо, Кентен де ля Тур, Наттье и Демарто, а также со скульптурными портретами Пигалля и Фальконе.

* * *

В целом можно с уверенностью сказать, что мадам де Помпадур вошла в историю не просто как фаворитка короля, а как фаворитка искусств в самом широком смысле этого слова. Она сделалась своего рода богиней Века Просвещения, навеки оставшись его самым разноплановым и величественным представителем, и именно этим она навсегда затмила всех своих предшественниц и последовательниц подле королевского ложа.

Но, как это обычно бывает, весть о том, что маркиза охотно оказывает помощь ученым и артистам быстро распространилась по Франции, и к ней потянулись толпы всевозможных чудаков и авантюристов, рассчитывавших на успех за счет ее денег и протекции. Одним из таких охотников за удачей был некий Жан-Анри де Латюд, история которого настолько интересна и драматична, что на ней, пожалуй, следует остановиться поподробнее.

Молодому человеку без сильного покровителя трудно добиться расположения судьбы. Утверждение это вневременное. Так было, так есть и так будет всегда. Хоть де Латюд и происходил из дворян, он был так беден, что для того, чтобы достойно устроиться в жизни, ему приходилось рассчитывать лишь на чудо. Его отец не оставил ему никакого состояния, и Жан-Анри оказался предоставлен самому себе. Окончив Техническую школу в Париже, он некоторое время служил в саперных войсках, но после окончания войны с Голландией оказался не у дел. В двадцать три года, чтобы не умереть от голода, ему пришлось наняться к аптекарю — помогать смешивать лекарства.

Но юноша отличался слишком деятельной натурой, чтобы довольствоваться столь скучным и малоперспективным занятием. При этом он прекрасно понимал, что для того, чтобы найти более приличное место одного хорошего образования мало. Гораздо важнее было найти серьезного покровителя.

И вот однажды ему в голову пришла идея, показавшаяся поистине счастливой. Он случайно услышал, как двое незнакомцев откровенно ругали маркизу де Помпадур — женщину, которая имела над королем слишком большую власть, от которой Франции одни лишь неприятности.

И тут де Латюда осенило — он придумал, как ему легко и просто вознестись на самую вершину успеха. Знал бы бедняга, чем ему обернется эта его идея…

Вернувшись домой, он насыпал в изящную коробочку безвредный белый порошок и отправил его по почте на имя маркизы. В сопроводительном письме было сказано, что это подарок от химика, который много лет трудился над приготовлением особого состава, способного исцелять от разных болезней. К тому же этот порошок можно использовать и как пудру, делающую кожу нежной и гладкой. Сам химик якобы истратил все свои сбережения на это изобретение и теперь вынужден был обращаться за помощью к столь знатной особе. В конце письма де Латюд, хихикая и потирая руки, добавил, что просит разрешения назвать чудодейственное снадобье именем великой маркизы де Помпадур, что наверняка сделает его открытие поистине знаменитым.

После этого начинающий авантюрист поспешил в Версаль, чтобы добиться аудиенцию у фаворитки короля. Получив разрешение на встречу, он в изысканных выражениях выразил ей свое восхищение и предупредил о готовящемся покушении: якобы он случайно подслушал разговор двух людей, планировавших убить маркизу с помощью посланного ей по почте яда. Маркиза де Помпадур, только что получившая коробочку с каким-то порошком, поверила молодому человеку и в знак признательности предложила ему крупную сумму денег. Но де Латюд гордо отказался, ведь он рассчитывал на большее.

— Я поступил, как человек чести, — заявил он, — и готов служить вам совершенно бескорыстно!

Маркиза де Помпадур была очень тронута такими словами и попросила своего «спасителя» оставить ей свой адрес, чтобы при случае можно было его найти.

Жан-Анри возвращался домой счастливым, ни на секунду не сомневаясь, что маркиза не забудет о нем и в знак признательности поможет добиться высокого положения. Теперь жизнь его круто изменится, и ради этого он готов был немного подождать…

Через два дня к нему действительно пришли, но когда молодой человек, представляя, какими милостями осыплет его благодарная маркиза, открыл дверь, на пороге стояли жандармы. Они схватили де Латюда, грубо затолкали в полицейскую карету и через полчаса все завершилось за тяжелыми воротами Бастилии.

Жан-Анри не мог понять, что случилось. Может быть, произошла какая-то ошибка? Ведь все было так гениально продумано…

Лишь на следующий день тюремный чиновник объяснил ему причину ареста. Маркиза де Помпадур действительно получила по почте какую-то таинственную коробочку. Узнав от де Латюда о готовящемся покушении, она дала попробовать содержавшийся в коробочке порошок собакам. С ними ничего не случилось. Тогда она догадалась сличить почерки на письме незнакомца и на записке с адресом, оставленной де Латюдом. Он об этом просто не подумал…

Маркиза де Помпадур страшно разозлилась. Да что же это такое! Ее, самую влиятельную женщину Франции, захотел так глупо провести какой-то мальчишка! Она тут же приказала «позаботиться» о наглеце. Для этого ей даже не пришлось обращаться за помощью к королю. Дело в том, что Людовик XV имел обыкновение раздавать своим любимцам уже готовые документы с королевской подписью и печатью, в которые можно было вписать любую фамилию. Эти так называемые «Lettres des cachet» (приказы об аресте) имели безусловную силу. Особенностью этих бумаг было то, что люди, попавшие в тюрьму якобы по тайному приказу короля, практически не имели шансов на обычное судебное разбирательство и были обречены на полное бесправие. Несчастные узники оставались в тюрьмах до тех пор, пока это было угодно тому, кто их туда отправил. На практике это означало следующее: люди просто исчезали, и никто не мог им помочь.

Жан-Анри де Латюд во всем чистосердечно признался, уверяя, что это была всего лишь ошибка молодости, глупость, не имевшая под собой намерения посмеяться над влиятельной маркизой. Он клял свое ребячество и умолял простить его. Его рассказ настолько тронул тюремного чиновника, что тот даже пообещал ему помочь. Жан-Анри немного успокоился и стал ждать помилования.

Но, как оказалось, надеялся он зря. Маркиза де Помпадур и не думала его прощать. Единственное, на что она согласилась — это перевести юного наглеца из казематов Бастилии в относительно более приличную по условиям содержания тюрьму в Венсеннском замке. Там гораздо лучше кормили, и заключенным разрешалась ежедневная прогулка в тюремном дворике.

Там де Латюд очень скоро обратил внимание на то, что один из заключенных — аббат Сенсовер — пользовался гораздо большей, чем другие, свободой, и его часто навещал отец, бывший комендант этой же тюрьмы. И тогда его деятельный ум подсказал ему дерзкий план…

Каждый день один охранник, вызывая его на прогулку, отпирал и запирал камеру, а другой охранник ждал его у выхода во двор. И вот однажды де Латюд быстро спустился вниз и начал с озабоченным видом кричать:

— Где Сенсовер? К нему пришел отец и просит срочно найти его сына! Я что-то нигде не могу его найти.

Второй охранник, ничего не подозревая, спокойно пропустил его во двор, где молодой человек подбежал к караульному и снова спросил про Сенсовера. Тот никакого Сенсовера не видел. Тогда де Латюд поспешно пересек двор и оказался у ворот тюрьмы. На время посещений подъемный мост был опущен, а часовой у ворот и не подумал остановить человека, якобы возвращающегося после свидания с кем-то из близких…

Невероятно, но факт: 25 июня 1750 года после тринадцати месяцев заключения Жан-Анри де Латюд оказался на свободе.

Казалось бы, теперь ему следовало затаиться, но он поступил иначе, простодушно решив, что раскаяние избавит его от унизительной необходимости прятаться. Решив так, он написал письмо Людовику XV, в котором умолял его о помиловании, подчеркивая, что тринадцать месяцев заключения и так уже достаточное наказание за его глупую выходку. Будучи уверенным в положительном решении своего вопроса, он указал в письме адрес, по которому скрывался и через два дня… снова оказался в Бастилии.

Теперь к нему уже не было никакого снисхождения. Вместо обычной камеры его заточили в полутемное подземелье, где он провел целых полтора года. Единственной вольностью, которую ему позволяли, были книги, бумага и чернила. На полях одной из книг возмущенный свершившейся с ним несправедливостью узник написал:

Все изменилось в нашей Франции прекрасной!

Теперь здесь можно дурой быть из дур

И ничего, и можно даже править государством.

Пример? Пожалуйста — маркиза Помпадур!

К сожалению, молодой человек не знал, что все книги тщательно проверялись и просматривались надзирателями. Текст его «пуассонады» был передан коменданту Бастилии, а тот, желая выслужиться, переправил его самой маркизе.

Реакция фаворитки короля последовала незамедлительно: де Латюду запретили пользоваться книгами и письменными принадлежностями и продлили еще на год пребывание в подземелье.

В принципе, на этом историю взаимоотношений маркизы де Помпадур и Жана-Анри де Латюда можно было бы и закончить. Дальнейшая судьба заключенного достойна отдельной книги. Из Бастилии он вновь бежал в феврале 1755 года и, опасаясь мести маркизы, перебрался в Амстердам. Но голландское правительство выдало его Франции, и он в третий раз оказался в Бастилии. После смерти маркизы никто и не подумал освободить его, и он вновь ухитрился бежать. Желая добиться справедливости, он явился на прием к герцогу де Шуазелю… и вновь оказался за решеткой.

В результате юношеская шалость де Латюда обошлась ему в тридцать пять лет тюремного заключения. На свободу он вышел лишь в марте 1784 года, то есть почти через двадцать лет после смерти до глубины души оскорбленной им маркизы де Помпадур. Вот так жестоко она отомстила своему обидчику. Все-таки правильно говорят, что женщины постояннее мужчин как в любви, так и в ненависти.

* * *

17 октября 1752 года маркиза де Помпадур получила титул герцогини со всеми вытекающими отсюда привилегиями.

Чтобы было понятно, что это значило в жизни маркизы, поясним, что герцоги в системе дворянской иерархии занимали место сразу после короля. По первоначальному смыслу, герцог — это был полновластный суверен (военный командующий) некоей крупной территории, обязанный вассальной присягой лишь королю или императору. Герцогам непосредственно подчинялись графы — правители отдельных областей и провинций. У графов тоже было свое окружение, то есть собственные вассалы — бароны и виконты, причем виконты (в переводе с французского — вице-графы) считались заместителями или первыми помощниками графов. Маркизами же изначально назывались владельцы так называемых марок, то есть пограничных графств.

Как видим, дворянская иерархия сверху вниз выглядела так: король — герцог — маркиз — граф — виконт — барон. Были во Франции еще дворяне без титулов и земельных владений. Их называли шевалье, что в переводе с французского значит «рыцарь». Таким шевалье, кстати сказать, был такой знаменитый персонаж, как д’Артаньян.

Получение титула герцогини для Жанны-Антуанетты было очень большим повышением, но она тактично продолжила называть себя маркизой. В ее жизни новый титул изменил немногое: лишь ее герб украсила герцогская диадема, а лакеев одели в красные ливреи.

Сама Жанна-Антуанетта, которой уже пошел четвертый десяток, не утратила ни своей горделивой осанки, ни изящества движений, и на нее было так же приятно смотреть, как и десять лет назад, когда она вышла замуж за Шарля д’Этиоля. Болезни продолжали донимать ее, но она хорошо научилась скрывать следы недомогания, умело используя косметику. Главное, в ее глазах читался все тот же блеск, что и раньше, поэтому использование румян и белил не выглядело чрезмерным и не портило ее внешности. Что же касается ее ума, то он стал еще более утонченным. Теперь она достаточно уверенно употребляла модные при дворе словечки, произнося их уверенно и к месту, и окружающим ее манера разговаривать стала казаться простой и естественной, как будто она родилась и всю жизнь прожила в королевском дворце.

Король продолжал быть без ума от нее, и хотя его окружали обожающие его красотки, всегда готовые разделить с ним постель, ни одной из них так и не удалось надолго привлечь его внимание. Ненавязчиво, но решительно маркиза контролировала все. С ее молчаливого согласия король мог менять любовниц хоть каждую неделю, но при этом он неизменно возвращался к своей Помпадур, ибо никто не мог так хорошо понимать короля, искренне любить его и бескорыстно отстаивать его интересы. В ней не было ничего напускного, она не была ни чопорной, ни надменной, как подавляющее большинство придворных дам. Она всегда смело высказывала свое мнение, которое король очень ценил, но никогда не позволяла себе нравоучений, скандалов, истерик и всего прочего, что так часто отталкивает женщин даже от очень любящих их мужчин.

Утром, едва встав с постели и одевшись, король спешил к своей фаворитке, чтобы пообщаться с ней и обсудить последние новости. Это общение с ней было для него ценнее любого самого изощренного секса, ибо для короля она всегда пребывала в отличном настроении, была веселой и излучала только положительную энергию. Это общение для короля было равносильно живительному нектару, позволявшему ему отвлечься от всех его проблем и подзаряжавшему его позитивными эмоциями.

Этот блестящий фасад заслонял от Людовика XV другую сторону натуры маркизы де Помпадур. Он никогда не замечал, насколько она на самом деле легко уязвима, ранима и чувствительна. Он даже и не догадывался о том, что на самом деле она всю жизнь ведет непримиримую борьбу со своими недугами, с неуверенностью и тревогой за свое будущее. Да королю это и не было нужно, а сама маркиза никогда не докучала ему своими проблемами.

В благодарность за это король осыпал ее подарками. Например, в том же 1752 году маркиза приобрела землю Сен-Реми, смежную с землей Креси. По мнению короля, это была сущая безделица, приносившая всего 12 000 ливров дохода, и поэтому он, стыдясь столь скромного подарка, прибавил к нему еще 300 000 ливров для постройки дворца в Компьене. Дворец этот был построен по проекту выдающегося архитектора Анжа-Жака Габриэля и в настоящее время бесследно исчез, снесенный неизвестно кем и неизвестно когда.

* * *

Совершенно естественно, что вокруг маркизы де Помпадур постоянно вертелись какие-то сомнительные личности, стремившиеся использовать ее влияние на короля в своих целях. Одним из таких типов был великий авантюрист и непревзойденный сердцеед Джакомо Казанова. В Париже он объявился в 1753 году двадцати восьми лет от роду.

Он был на редкость дерзким повесой и считался покорителем самых недоступных женских сердец. Чтобы сделать во французской столице карьеру, он решил напрячь все физические и моральные силы, познакомиться с влиятельными людьми, обладающими деньгами и властью, и принять ту окраску, которая им больше понравится. Он с самого начала принялся избегать «плохих компаний», отказался от всех старых привычек и претензий, которые наделали ему врагов в Италии или могли характеризовать его, как несолидного человека. Сделать это в городе, где его никто хорошо не знал, было несложно.

У Казановы была месячная рента в сто талеров, а в Париже и с меньшими деньгами можно было пускать пыль в глаза: надо было лишь следовать моде и иметь красивое жилище.

Вскоре ему удалось познакомиться с государственным советником и хранителем казны Жозефом Пари-Дювернэ. Казанова, недолго думая, заявил тому, что в голове у него есть идея, которая может принести королевству податей на сто миллионов.

Знаменитый банкир заинтересовался этими словами и на следующий день пригласил Казанову на обед. Очень хорошо, очаровательный наглец своего добился, но вот незадача, он пообещал сотворить сто миллионов, но не имел ни малейшего понятия, как это сделать.

К сожалению, выдавать себя за финансиста было трудно, ведь Казанова совсем не знал профессионального жаргона, и на обеде, где, помимо самого Пари-Дювернэ, присутствовали еще семь-восемь господ, он весь вечер многозначительно молчал и кивал головой. Речь зашла о лотерее из девяноста чисел с выигрышем в ежемесячных тиражах, который мог бы упасть лишь на пять чисел.

Услышав об этом, Казанова с величайшим спокойствием сказал:

— Да это же и есть мой проект.

Далее он повел дискуссию с уверенностью шарлатана, обладающего основательным опытом профессионального игрока и неплохими математическими способностями. В результате Пари-Дювернэ предложил ему представлять план лотереи на совете министров. Казанова тотчас заявил, что готов это сделать.

А пока суть да дело, Казанова познакомился с венецианским посланником Морозини, и тот пригласил его в оперу. Там он оказался прямо напротив ложи маркизы де Помпадур, но в тот момент он не знал, кто она такая.

В первом акте на сцену вышел низенький тенор и начал с такой сильной трели, что Казанова невольно засмеялся. Солидный мужчина с голубой орденской лентой, сидевший рядом с маркизой де Помпадур (это был герцог де Ришелье), сухо спросил, из какой страны он приехал.

Итальянец непринужденно ответил:

— Из Венеции.

— Я был там, — сказал герцог, — и тоже очень смеялся над речитативом ваших опер.

— Я думаю, месье, — быстро среагировал Казанова, — и даже уверен, что там не нашлось людей, которые препятствовали бы вашему смеху.

Этот дерзкий ответ заставил маркизу де Помпадур, не любившую герцога де Ришелье, рассмеяться. Она спросила, в самом ли деле он приехал из Италии?

— Совершенно верно, мадам.

Герцог де Ришелье заявил, что бывал в Италии и видел там много красивых женщин.

— А какая из наших актрис нравится вам больше других? — спросила маркиза де Помпадур.

Казанова показал на одну из девушек.

— Но у нее же некрасивые ноги! — удивился герцог де Ришелье.

— Это ничего не значит, месье, — возразил ему Казанова. — Кроме того, когда я пытаюсь проверить красоту женщины, то ноги — это первое, что я отбрасываю в стороны.

Тут, давясь от смеха, маркиза де Помпадур спросила посланника Морозини, кто этот остроумный молодой человек в его свите, и тот представил ей Казанову. Маркиза выразила надежду, что он поселится в Париже надолго.

— Это было моим величайшим желанием, мадам, — сказал Казанова. — Но я нуждаюсь в протекции, хотя отдаю себе отчет, что таковая может быть представлена лишь таланту.

— Я думаю, — сказала, прощаясь, маркиза, — что вы можете надеяться на все, потому что у вас есть хорошие друзья. Например, я с удовольствием воспользуюсь случаем быть вам полезной.

Молодой итальянец ей очень понравился…

Придя домой, окрыленный своим успехом у фаворитки короля Казанова нашел письмо от господина Пари-Дювернэ, в котором говорилось, что он может прийти на следующий день в одиннадцать часов.

Обсуждение задуманной лотереи продолжалось три часа. Полчаса из них говорил Казанова. Восемь дней спустя появился соответствующий декрет. Был назначен день первого тиража и объявлено, что выигрыш будет выплачен через восемь дней.

Казанова провернул все дело так, что его первая выручка составила 40 000 ливров. Общая же выручка от лотереи составила два миллиона. После этого слава Казановы в Париже начала множиться.

Он был неизменно остр на язык, и благодаря этому своему дару быстро стал вхож во многие популярные салоны. А еще он регулярно посещал Оперу, «Комеди Франсэз» и многие другие модные заведения. Настал день, и в Фонтенбло он был представлен августейшему семейству.

Вращаясь среди очаровательных придворных дам, Казанова не забывал и о красавицах-горожанках. Так, например, дочь его квартирной хозяйки оказалась влюблена в него, и вскоре обнаружилось, что у нее будет ребенок. Мать девицы обратилась в суд, однако судья, выслушав хитроумные ответы обвиняемого, отпустил его с миром, приговорив лишь к оплате судебных издержек. Впрочем, растроганный слезами девицы, Казанова дал ей денег на роды.

* * *

Однажды один из многочисленных друзей Казановы пригласил его на ярмарку в Сен-Лоране, посмотреть на некую комедиантку со странным для Франции именем О’Мерфи. Поздно вечером подвыпившему итальянцу не захотелось тащиться домой через весь город, и он решил провести ночь на месте. Сестра О'Мерфи, маленькая неряха примерно пятнадцати лет, предложила ему свою постель, если так можно было назвать грязный мешок с соломой, брошенный на четыре доски.

— И это ты называешь постелью, дитя мое? — удивился Казанова.

— У меня другой нет, месье.

— Но такую я не хочу, поэтому ты не получишь денег.

— А вы что, хотели раздеться? — удивилась в свою очередь девчонка.

— Конечно, а как же иначе.

— Что за причуда! У нас даже нет простыней.

— А ты что же, — спросил Казанова, — спишь в одежде?

— Вот уж нет!

Тогда, решив поразвлечься, Казанова пообещал ей денег, если она раздетой ляжет в свою «постель» и позволит ему на себя посмотреть. Просто посмотреть, он, конечно же, ничего не станет с ней делать…

То, что он увидел, поразило его. Это была законченная красота. За один экю[9] она, хохоча, принимала различные позы, и так как кроме грязи он не нашел в ней ни одного изъяна, то еще за один экю он собственными руками вымыл ее с ног до головы. Малышка была уступчива во всем, кроме одного, отговариваясь тем, что ее старшая сестра говорила, что «это» стоит 25 луидоров.[10] Казанова рассмеялся, сказав, что они поговорят о цене ее «сокровища» в другой раз…

Утром он попросил одного немецкого художника написать портрет понравившейся ему малышки. На быстро изготовленной картине она лежала на животе, опираясь рукой и грудью на подушку, и показывала лицо, бедро и великолепный задик. Последняя часть тела была написана художником с таким искусством и правдоподобностью, что лучшего нельзя было и пожелать. Казанова был восхищен работой и написал под картиной «О’Мерфи» греческими буквами, что, по его мнению, выглядело очень стильно. А через какое-то время художник, которого вызвали в Версаль, выставил там кроме всего прочего и копию этого портрета.

Маркизе де Помпадур девушка с картины очень понравилась, и она пожелала увидеть оригинал. Маркиза знала, что как раз в это время король в очередной раз очень скучал, и чтобы исправить положение, она, по-прежнему заботясь о его удовольствиях, кое-что придумала. Она попросила своего художника Франсуа Буше изобразить на панно одной из комнат «Святое семейство». Для образа Девы Марии должна была позировать «открытая» Казановой очаровательная девочка.

Ничего не подозревавший об уготовленной ему роли, Буше точно передал черты модели, закончил панно и стал с нетерпением ожидать оценки короля. Увидев картину, Людовик XV восхищенно воскликнул:

— Как же она хороша!

Наивный художник, решив, что похвала относится к его «Святому семейству», аж прослезился от удовольствия. Но король, указывая на Деву Марию, осведомился:

— Ведь это портрет, не так ли?

— Да, Ваше Величестово.

— Я хотел бы обязательно познакомиться с оригиналом.

Маркиза де Помпадур осторожно отодвинула опешившего художника в сторону и зашептала королю на ухо:

— Когда вы пожелаете, Ваше Величество. Эта девушка — Луиза О’Мерфи, дочь одного ирландца, укрывшегося во Франции на время революции в его стране.

— Пусть мне ее немедленно приведут! — распорядился Людовик XV.

На следующий день слуга короля Лебелль явился к матери девушки и рассказал ей следующую историю:

— Ваша дочь, мадам, имела счастье понравиться одной фрейлине королевы. Она хочет воспитать ее при дворе и дать ей богатое приданое.

Как же обрадовалась за свою дочь простушка-мать! На коленях благодарила она провидение, «так благосклонно отнесшееся к ее дитяти». Взяв девочку за руку, она без промедления последовала за Лебеллем к «Оленьему парку». Слуга короля отсутствовал недолго, он быстро вернулся и с сокрушенным видом произнес:

— Фрейлина у королевы, мадам. Нас просили начинать ужинать без нее.

Сели за стол. После сытного ужина мать пригласили немного прогуляться. Она согласилась и вышла в сад. Лебелль тотчас же закутал девушку в огромный плащ, зажал ей рукой рот и проводил в апартаменты короля. Когда мать вернулась и никого не застала, она была сильно удивлена и подумала, что ее дочь похитили. Возмущенная, она начала кричать, стучать во все двери и звать полицию. На крики пришел благообразный слуга и сообщил, что ее дочь находится теперь в столь привилегированном месте, что сама полиция не имеет права туда входить. Потом он, улыбаясь, объяснил, что «фрейлина», о которой ей говорили, ни кто иная, как сам король. Несчастная мать в отчаянии простонала:

— О Боже! Это король! Но он же на тридцать лет ее старше…

Когда первое потрясение прошло, она задумалась, а хорошенько подумав, тихо ушла, снова благодаря провидение. Ведь она любила свою дочь, и ей было за что благодарить: Людовик XV осчастливит и озолотит ее ребенка.

И мать оказалась права: почти каждый вечер король приходил к малышке Луизон, осыпал ее драгоценностями и подарками. Дождавшись, когда она налюбуется своим отражением во всех зеркалах, он ее раздевал, укладывал на огромную кровать и обучал восхитительным играм, правила и изысканность которых она постигала с удивительной прилежностью.

Информированная своей личной полицией, маркиза де Помпадур знала все об этих галантных вечерах, и ее все это вполне устраивало. Пока король развлекался с девушкой, достаточно юной, чтобы оказаться под чьим-либо влиянием, сама она могла свободно заниматься тем, что ей нравилось гораздо больше, чем плотские утехи.

Связь Людовика XV с Луизой О’Мерфи длилась два года, но однажды, решив, что теперь она может все, глупышка неосторожно спросила Его Величество:

— В каких отношениях вы теперь со старой дамой?

Король посмотрел на молодую женщину ледяным взором. Он терпеть не мог неуважения к маркизе.

— Кто надоумил вас задать подобный вопрос? — лишь спросил он.

А через три дня Луизон вместе с дочерью Агатой, рожденной от короля в 1754 году, навсегда покинула знаменитый «Олений парк». Чуть позже ее выдали замуж за одного графа (ему заплатили за это 50 000 ливров, а ей — 200 000 ливров), который погибнет в сражении при Росбахе, а их сын, известный как генерал Бофранше, будет присутствовать при казни Людовика XVI и даст барабанщикам приказ заглушить голос короля, который перед казнью захочет обратиться к народу. Позднее этот человек станет депутатом и генерал-инспектором наполеоновских конных заводов.

* * *

Луизу О’Мерфи в «Оленьем парке» очень скоро заменила ее двадцатилетняя сестра Брижитт. Король вообще любил иметь в любовницах родных сестер, любил менять одну сестру на другую, особенно если они были похожи друг на друга внешне. Позже в его постели побывали мадемуазель Робер, мадемуазель Фуке и еще несколько сотен подобных девчонок, имен которых история для нас и не сохранила. Дайк чему нам эти имена? Все они были похожи одна на другую, как две капли воды: красивенькие (чтобы нравились королю) и глупенькие (чтобы не задавали лишних вопросов и не претендовали на многое).

Обычно Людовик XV не удовлетворялся содержанием одной любовницы. Боясь заразиться некоторыми, как он считал, смертельными болезнями, типа золотухи, он забирал у родителей совсем еще юных девочек и формировал из них некий «резерв наложниц». В основном это были девочки в возрасте от девяти до двенадцати лет. Сначала их красота должна была привлечь внимание специальных агентов начальника полиции Беррье, которые выкупали девочек у родителей и переселяли их в Версаль. Там Людовик XV проводил с ними долгие часы. Ему нравилось раздевать их, мыть в ванной, наряжать. Он сам заботился о преподавании им основ религии, обучал их чтению, письму и молитвам. Увлекая их затем в пучину плотских удовольствий, он сам молился, встав рядом с ними на колени.

Девочки-подростки находились в разных местах. Для их размещения король купил в районе «Оленьего парка» еще несколько домов, остававшихся незанятыми. Известно, например, что именно для этих целей им были приобретены дома на месте нынешних дома № 78 по улице д’Анжу и № 14 по улице Сен-Луи, а также третий — по авеню Сен-Клу. Адреса других домов королевских утех восстановить не удалось.

Один из этих маленьких домиков, названный Эрмитажем, принадлежал мадам де Помпадур, ставшей, как уже было сказано, наперсницей короля. Чего только не сделаешь, если любишь, и уж тем более, если хочешь сохранить свое высокое положение и политическое влияние…

В одном из таких домиков произошли роды, о которых сообщает нам в своих «Мемуарах» мадам дю Оссэ.

Однажды маркиза де Помпадур позвала ее в свой кабинет.

— Надо, — заговорщическим тоном сказала она, — чтобы вы провели несколько дней в доме на авеню Сен-Клу. Вас туда проводят. Там вы увидите некую юную особу, вот-вот готовую родить. Это должно произойти дней через пять-шесть. Будьте хозяйкой в доме и позаботьтесь о том, чтобы роды прошли хорошо. Потом организуйте крещение и позаботьтесь об именах отца и матери. И вот, что важно: все должно быть в полной секретности. Это пожелание самого короля, ведь отец будущего ребенка — очень важная персона.

Мадам дю Оссэ сразу поняла, о чем идет речь, и пообещала позаботиться о забеременевшей от короля молодой женщине. Мадам де Помпадур утвердительно кивнула головой и добавила:

— Мне нужно лишь сердце короля. Все эти многочисленные полуграмотные девочки в этом отношении для меня не опасны. Однако я не была бы так спокойна, если бы какая-нибудь придворная дама вздумала отвоевать его у меня.

— А знает ли эта юная особа, — спросила мадам дю Оссэ, — кто отец ребенка?

— Не думаю, — подумав, ответила маркиза, — но он, кажется, слишком к ней привязался, и я боюсь, что ей об этом кто-нибудь расскажет. Обычно ей подобным говорят, что их возлюбленный — богатый польский господин, родственник королевы, у которого есть комнаты во дворце. Так специально придумали из-за голубой орденской ленты, которую король не всегда успевает снять.

Мадам дю Оссэ справилась с деликатным заданием маркизы: роды прошли успешно, молодой мамаше выделили 40 000 экю денег и отправили куда подальше, в провинцию, где ей уже подобран был понятливый, неболтливый и также очень хорошо простимулированный материально жених.

Таков был знаменитый «Олений парк» — несколько домиков, разбросанных в Версальском квартале, и в каждом из них обитала одна или две юные красотки.

Существует одно стойкое заблуждение, в котором повинны некоторые историки. Оно заключается во взгляде на «Олений парк» как на одну из основных причин развала финансов французского королевства. Утверждается, например, что счета на содержание «Оленьего парка» всегда оплачивались наличными, что счета эти исчислялись миллионами, а в некоторых источниках речь идет даже о миллиарде. В действительности же, и это сейчас подтверждено документально, траты на содержание маленьких домиков составили за шестнадцать лет лишь несколько сот тысяч ливров. Это пустяк по сравнению с тридцатью шестью миллионами ливров (примерно четыре миллиарда старых франков), в которые маркиза де Помпадур обошлась Франции за девятнадцать лет своего пребывания при Людовике XV.

Воистину, целая россыпь молоденьких девушек для утех порой обходится намного дешевле одной высокопоставленной дамы, занявшей прочные позиции в сердце…

* * *

После объявления маркизы де Помпадур фрейлиной королевы весь двор содрогнулся… Что же такое происходит? Да будет ли предел этому падению нравов? Но это еще не все. Больше всего придворных поразило и стало раздражать то, что маркиза вдруг стала изображать из себя святошу и соблюдать пост, чего раньше никогда не делала.

Пока маркиза де Помпадур занималась делами духовными, король с не меньшим воодушевлением развлекался с юными созданиями, которых для него собирали в «Оленьем парке».

— У нашего правителя тяга ко всему прекрасному…, — судачили о нем, посмеиваясь, придворные. И тут же добавляли:

— …и ко всему новому.

Очевидно, что страсть короля к девственницам стала известна во всем королевстве. И многие тщеславные родители начали особенно заботиться о добродетели своих наследниц, чтобы услужить потом Его Величеству. Те, кто желал своим дочкам дорогих подарков и денег, готовы были идти на любые низости, лишь бы Людовик XV стал их тайным зятем. Установилась даже жестокая конкуренция за кратковременное пребывание в его постели. Некоторые даже делали королю вполне деловые предложения. Вот, к примеру, письмо одного отца семейства:

«Ведомый горячей любовью к священной королевской персоне, я имею счастье быть отцом очаровательной девушки, настоящего чуда свежести, красоты, молодости и здоровья. Я был бы счастлив, если бы Его Величество соблаговолил нарушить ее девственность. Подобная милость была бы для меня ценнейшим вознаграждением за мою долгую и верную службу в армии короля».

К этому необычному своей циничностью письму было приложено медицинское свидетельство, подтверждающее девственность юной особы. Как следствие, через несколько дней «чудо свежести» уже жило в «Оленьем парке».

Подобная предупредительность подданных была по душе Людовику XV, у которого таким образом появилась возможность буквально каждый вечер наслаждаться новой прелестницей. И что удивительно, подобное не только никого не шокировало, но и даже считалось чем-то само собой разумеющимся. Впрочем, светская жизнь при дворе Людовика XV и не подразумевала ничего иного, кроме праздности и удовольствий. Среди дворцовой суеты и блеска царила поразительная сердечная пустота, и если и случались скандалы, то для того, чтобы ими всерьез заинтересовались, они должны были быть особо пикантными.

Так, например, одно галантное приключение развеселило в свое время весь Версаль. Однажды вечером аббат де Бомон, академик и проповедник короля, лежал в постели с одной очаровательной герцогиней. Оба, используя всем известные приемы, уже готовы были улететь на небеса, как дверь спальни медленно отворилась и в комнату вошел супруг герцогини. Сильно смущенный, но не растерявшийся аббат прошептал на ухо своей любовнице:

— Притворитесь спящей, я что-нибудь придумаю…

Старый герцог, увидев свое место занятым, несказанно изумился. Он уже собрался было выразить возмущение, как аббат приложил палец к губам и прошептал:

— Тсс! Пожалуйста, тише! Как хорошо, что вы пришли! Теперь вы свидетель — я победил.

— Что такое? — не понял герцог.

— Мое пари! А разве вы не в курсе?

— Нет!

— Тогда, ради Бога, не шумите… Вчера герцогиня заявила: «Я сплю так чутко, что проснусь, даже если пролетит муха». Тогда я поспорил на пятьдесят луидоров, что сумею улечься с ней рядом и при этом не разбудить ее. Мадам надо мной смеялась, но пари заключила. Вот сегодня я и пришел… Теперь вы видите, я выиграл… Тсс!

— Какое-то, право, странное пари… — заметил герцог.

— Я тоже так считаю, — перебил его аббат. — Однако, дабы мадам потом не могла оспорить мой выигрыш, я с нетерпением дожидался вас, чтобы вы могли засвидетельствовать мой успех.

Понявшая идею своего любовника герцогиня продолжала притворяться спящей, а ее супруг, поверив в эту невероятную историю, спокойно уселся в кресло. Аббат тем временем оделся, попрощался со стариком и на цыпочках вышел из спальни.

На следующий день, желая довести фарс до конца, аббат пришел в гости к герцогине и ее мужу. Она притворилась, что ничего не знает о ночном происшествии, так как сам герцог не обмолвился об этом ни словом. Аббат ловко перевел разговор на мнимое пари. Герцогиня — великолепная актриса! — подтвердила, что спит очень чутко, и что плану аббата никогда не суждено сбыться. Она даже выразила готовность вернуть назад его слово. Тогда любовник заявил, что условия пари уже были выполнены. Поскольку она, разумеется, это отрицала, он обратился, как к свидетелю, к ее супругу. Герцог, естественно, не стал отрицать увиденного, и герцогиня, разыгрывая удивление и неудовольствие, попросила у него пятьдесят луидоров, чтобы вручить их аббату. Так хитроумный священник, изысканно поклонившись, получил из рук обманутого им супруга выигрыш за несуществующее пари.

Вот такая история. А ведь аббат де Бомон был не просто служителем церкви, а проповедником самого короля. По всей видимости, даже понятия о греховности того или иного поступка в те времена были совершенно особенными, да и весь образ мыслей был таков, что любовь сделалась столь нескромной и доступной, что отношения между мужчиной и женщиной завязывались часто даже без всякой нежности друг к другу, а просто из удобства и физиологической потребности. При этом возмущало всех лишь поведение маркизы де Помпадур. Это и понятно, ведь она была во дворце инородным телом в прямом и переносном смысле этого слова, а, как известно, «что позволено Юпитеру, то не позволено…» Каждый мог продолжить эту фразу в зависимости от своего местоположения по отношению к этому самому Юпитеру.

* * *

Маркиза же не обращала внимания на пересуды и продолжала следовать избранной линии поведения. В 1753 году ей понравился превосходный дворец графа д'Эвре, ныне всем известный Елисейский дворец в Париже, официальная резиденция президента Французской республики. Она сказала об этом Людовику XV, и он в ту же минуту дал ей на его покупку 730 000 ливров. Такой вот королевский подарок к наступающему Новому году…

Однако, войдя в купленный дворец, маркиза нашла его не совсем достойным себя и взяла еще 500 000 ливров для того, чтобы сделать его более, как ей казалось, красивым и удобным. Деятельная женщина переделала весь первый этаж, украсив его новыми коврами и гобеленами. На окнах она приказала повесить экстравагантные шторы по 5000–6000 ливров каждая.

Внутренние работы были доверены архитектору Пино, а сама маркиза занялась мебелью, а главное — садом, для чего она «отхватила» у города приличный кусок земли. В довершение ко всему, она приказала срубить все деревья, заслонявшие ей вид на величественный Дом Инвалидов.

На этот раз парижане не могли удержаться: они осыпали маркизу ругательствами, облепили стены замка возмущенными пасквилями и, собравшись большой толпой, забросали исполнителей воли маркизы камнями. Впрочем, маркизе было на это наплевать: в этом дворце она никогда не жила.

Примерно в это же время маркиза де Помпадур вела переговоры о покупке Невшательского княжества. В случае (не дай Бог!) разрыва с королем, своим благодетелем, или в случае его смерти она хотела иметь убежище за границей, где могла бы жить спокойно не только за счет короля, но и за счет капиталов, о которых никто не знал и которые заблаговременно были размещены по генуэзским, венецианским, лондонским и амстердамским банкам. Однако эти переговоры закончились для нее ничем.

* * *

15 июня 1754 года умерла дочь маркизы де Помпадур Александрина Ле Норман д’Этиоль.

Девочке вот-вот должно было исполниться десять лет. Прелестное создание, маленькая «Фан-Фан», все близкие были без ума от нее и с нетерпением ждали ее совершеннолетия, чтобы выдать замуж за внебрачного сына короля графа де Люка. Эта идея пришла в голову ее матери, таким образом маркиза надеялась навеки смешать свою кровь с королевской кровью.

Но как отреагирует на это Людовик XV? Совершенно очевидно, что в своих далекоидущих планах маркиза не могла не учитывать его позицию. Вот, что писала об этом мадам дю Оссэ:

«Король имел внебрачного сына от мадам де Вентимилль, который очень походил на него лицом, жестами и манерами. Его звали граф де Люк. Мадам привезла его в Белльвю, и Ноллену, ее старшему дворецкому, было поручено найти возможность привезти туда и его гувернера.

Потом мадам сделала вид, что случайно встретила их там; она спросила, как зовут ребенка и выразила восхищение его красотой. Ее дочь Александрина приехала одновременно с матерью. Мадам отвела их всех в фиговую рощу, где, как она знала, должен был вскоре появиться король. Он приехал и тоже поинтересовался именем ребенка.

Ему его назвали, и король несколько смутился, а мадам сказала, показывая на свою дочь:

— Они могли бы составить отличную пару.

Король стал развлекаться с мадемуазель, совершенно не обращая внимания на мальчика, поедавшего фиги и пирожные, делая при этом жесты, настолько похожие на жесты самого короля, что мадам не могла скрыть удивления.

— Ах! — воскликнула она. — Государь, посмотрите…

— Что такое! — переспросил король.

— Ничего особенного, если не видеть рядом его отца, — ответила мадам.

— А я и не знал, — усмехулся король, — что вы так хорошо осведомлены о происхождении графа де Люка.

— Вам следовало бы поцеловать его, ведь он так красив.

— Лучше я начну с мадемуазель, — ответил король и поцеловал их всех, но вид у него при этом был холодный и отсутствующий.

Я присутствовала при этом и вечером сказала мадам, что монарх не показался мне особенно заинтересованным во всех этих поцелуях.

— К сожалению, он таков, — ответила мне она, — а ведь наши дети буквально созданы друг для друга. Была бы моя воля, я сделала бы его сына герцогом Мэнским. Ведь мне немного надо: всего лишь герцогский титул для его же сына. Разве это много? И лишь потому, что он его сын, я предпочла бы его всем остальным маленьким герцогам. Мои внуки должны быть похожи одновременно на дедушку и на бабушку, и эта смесь и будет составлять счастье моей жизни.

При этих словах слезы потекли у нее из глаз».

Не видя никакой заинтересованности Людовика XV, маркиза де Помпадур вынуждена была оставить идею обвенчать дочь с графом де Люком.

После этого поражения она переключила свое внимание на герцога де Фронзака, сына герцога де Ришелье. Таким образом она решила окончательно обезоружить этого своего опасного противника. Но герцог, желая сохранить независимость, ответил вежливым отказом, обосновывая его тем, что его сын по линии матери принадлежит Лотарингскому роду, и ему нужно учитывать уже имеющиеся обязательства этой семьи.

Тогда маркиза направила свой взор в сторону другого герцогского рода — де Шольн. Герцог де Шольн дал согласие на союз Александрины со своим сыном, герцогом де Пикиньи. Теперь оставалось лишь дождаться, когда Александрине исполнится тринадцать лет. За свою лояльность по отношению к маркизе отец жениха должен был получить место гувернера при сыне дофина, юном герцоге Бургундском, а мать — место гувернантки у королевских инфантов.

Все было подготовлено как надо, и маркиза де Помпадур была счастлива. Она уже видела свою дочь вошедшей в одну из самых старинных дворянских семей Франции. Александрина будет герцогиней, что еще нужно для полного счастья…

Увы, судьба распорядилась иначе.

После развода с господином д’Этиолем мать определила дочь в один парижский монастырь, часовня которого существует и поныне на пересечении улиц Сент-Онорэ и Камбон. В этом монастыре, считавшемся в то время чуть ли не лучшим женским учебным заведением Франции, девочку содержали как настоящую принцессу. Во всяком случае, отношение к ней ничем не отличалось от отношения к другой маленькой девочке, дочери князя де Субиза, жившей по соседству.

Маркиза де Помпадур хотела, чтобы ее дочь выросла настоящей светской дамой: красивой, образованной, уверенной в себе. В ней она мечтала воплотить все то, чего она сама была лишена в детстве, и чего ей приходилось добиваться с таким трудом. Училась Александрина прекрасно, мать и воспитатели не могли нарадоваться ее успехам. Одного ей не хватало — крепкого здоровья. Впрочем, этим же недостатком отличалась и ее мать.

Как и мать, Александрина постоянно болела. Кончилось все тем, что 14 июня у нее внезапно начались рези в животе (похоже, это был приступ аппендицита, отягощенный перитонитом), и она скончалась прежде, чем мать успела приехать к ней. Королевские врачи ничего не смогли сделать.

Похоронили Александрину в том же склепе церкви Капуцинов на Вандомской площади в Париже, где покоилась ее бабушка Луиза-Мадлен Пуассон.

Маркиза де Помпадур почернела от горя. Смерть дочери потрясла ее до такой степени, что она надолго слегла. Обеспокоенный король часами сидел рядом с ней, не отходя от ее постели ни на минуту. Смерь Александрины стала для маркизы ударом, от которого она никак не могла оправиться.

Мадам дю Оссэ в своих «Мемуарах» писала:

«Увы! Увы! Ее дорогая дочь, ее счастье и надежда, скоропостижно скончалась.

Мадам была неутешна, и нужно отдать должное господину де Мариньи, он тоже испытывал самое настоящее горе. Мадемуазель была прекрасна, как ангел, и предназначена для самой высокой судьбы. Герцогский титул дал бы ей положение, а это, соединившись с богатствами ее матери, сделало бы свое дело. Лишь малый возраст был препятствием к этому.

Не преминули сказать, что девочка была отравлена, подобные версии всегда рождаются на фоне слухов и неосторожных высказываний. Король показал себя очень чувствительным, но больше это относилось к горю мадам, чем к самой смерти ребенка, которого он столько раз ласкал и, казалось, любил».

Английский посол лорд Албемарль, большой друг короля и маркизы де Помпадур, по этому поводу писал:

«Горе, в которое повергло это несчастье бедную мать, почти невыразимо».

Неожиданная смерть единственной дочери привела маркизу, обладавшую в обычных обстоятельствах редкой выдержкой, на грань безумия. Подозревая козни врагов, маркиза потребовала вскрытия, но никаких результатов оно не дало.

Тяжело переживая свое горе, маркиза как никогда раньше остро чувствовала свое одиночество. Ничто вокруг ее не интересовало. Она полностью погрузилась в себя, замкнулась, стала регулярно ходить в церковь на мессы и там подолгу стояла на коленях, погруженная в свои тяжелые мысли. А надо было продолжать оставаться веселой. Этого требовали ее же интересы. Нужно было продолжать дурачиться и носить маску непринужденности, как того требовали негласные правила поведения при дворе. Проблемы там никого не интересовали. Но никаких сил на это у маркизы не было. Тяжелейший душевный кризис даже заставил ее задуматься о возможном удалении от двора.

Она понимала, что теперь у нее нет будущего. Ради чего все усилия? Кому все оставить? Брату? Но тот непременно хотел жениться по любви, и поэтому пока был холостым (он женится лишь после смерти маркизы на Жюли Фийоль, сестре графини де Серан).

В довершение ко всему, дедушка Александрины Франсуа Пуассон, также очень сильно переживавший смерть внучки, умер через десять дней после нее. Официальной причиной смерти была констатирована водянка.

За свою жизнь Жанна-Антуанетта много раз задавала себе один и тот же вопрос — любил ли ее отец. Однозначного ответа на это у нее не было. Сказать «да» она не могла, ибо сразу же вспоминались все неприятности, связанные с его именем; сказать же «нет» тоже что-то не позволяло. Да она, по сути, и не знала толком этого человека. Хоть старику и было уже семьдесят лет, что по тем временам было весьма преклонным возрастом, его смерть окончательно добила маркизу: теперь у нее не было ни отца, ни матери, ни любимой дочери. Если бы не младший брат Абель, она осталась бы совершенно одна на этом свете…

* * *

Прошел почти год, и маркиза де Помпадур, так и не решившаяся оставить двор и продолжавшая играть роль фаворитки короля, начала постепенно приходить в себя. Внешне все выглядело просто великолепно, но где-то примерно в середине 1755 года она вдруг почувствовала внезапную тревогу. Вот уже несколько лет она толком не исполняла непосредственных «обязанностей своего положения», то есть была кем угодно, только не любовницей. Тревога эта была настолько сильной, что она даже слегла, страдая от сильной мигрени. Каково же оно, «ее положение» подле короля? Что-то оно какое-то слишком уж двусмысленное и даже противоестественное, чтобы сохраняться бесконечно. И правда, роль королевской наперсницы была явно недостаточной для того, чтобы и дальше удерживаться при дворе, к тому же король мог однажды влюбиться в какую-нибудь очередную красавицу из «Оленьего парка» и сделать ее своей официальной любовницей.

Маркиза де Помпадур очень серьезно поразмышляла, и вскоре ей показалось, что выход найден. Зная, что Людовик XV не испытывает большой склонности к работе, она задумала стать ему незаменимой, освободив его от любых забот, связанных с управлением страной. Хитрая и тщеславная маркиза надеялась таким образом укрепить и свою власть, может быть, увеличить свое влияние и за пределами королевства, а также (а почему бы и нет?) править от имени короля единолично. До сих пор она была своего рода королевским министром культуры и развлечений, теперь же решила стать политическим и экономическим советником, исполняющим обязанности первого министра…

Но это легко сказать, стать незаменимым советником. Гораздо труднее им действительно быть. Маркиза прекрасно понимала, что она ко всему этому не готова: нет ни специальных знаний, ни опыта, ни серьезной поддержки в «определенных кругах». А раз так, следовало приобщить к своим замыслам нескольких близких друзей, например, государственного секретаря по иностранным делам Антуана Руйе и аббата де Берни, бывшего посла в Венеции. Решив так, она со свойственной неординарным женщинам обезоруживающей наивностью попросила их ввести ее в курс дела.

Обрадованные возможности угодить королевской фаворитке, привлеченные государственные мужи открыли перед ней все карты, объяснили суть основных соглашений с иностранными державами, показали доходы и расходы государственной казны, прокомментировали кое-какие военные планы…

В течение нескольких недель маркиза де Помпадур, прилежная и сообразительная ученица, вела записи, запоминала имена, просматривала доклады, а когда посчитала себя достаточно подготовленной, созвала в своем маленьком кабинете, отделанном красным деревом, нескольких генералов, советников, представителей финансовых кругов и городских магистров. Собрала… и поразила их своими познаниями.

Вскоре подобные встречи стали регулярными, и после каждой из них маркиза посылала Людовику XV, который терпеть не мог разговоров о государственных делах и политике, длинное письмо, полное оригинальных комментариев. Ее уверенный тон и меткость суждений не могли не произвести впечатления на робкого от природы короля.

По этому поводу аббат де Берни в своих «Мемуарах» писал:

«Если бы не письма маркизы королю, я бы никогда не поверил, что она может так энергично и красноречиво говорить правду. Я полюбил ее и стал еще больше уважать за это. Я заклинал ее не отступать и продолжать говорить правду с таким же бесстрашием».

Маркиза де Помпадур не заставила себя долго ждать, вскоре она доказала всем свою власть.

* * *

Прежде всего, все были поражены, увидев, как быстро маркизе удалось покончить с конфликтом между иезуитами и парламентом, а заодно справиться с архиепископом Парижа Кристофом де Бомоном.

Ни для кого не секрет, что духовенство всегда было одной из самых богатых прослоек населения. Так вот, правительство решило обложить всех французов своеобразным пятипроцентным подоходным налогом. Всех, в том числе и служителей церкви, которые привыкли иногда делать государству подношения в размерах, ими самими и определяемых. Когда же необходимость платить «как все» стала неизбежной, духовенство спровоцировало в стране волнения, направленные против всех: против министра финансов, против парламента, против янсенистов…

Чтобы была понятна суть этой интриги, поясним, что иезуиты — это был католический монашеский орден, основанный в Париже в середине XVI века. Орден этот отличала жесткая дисциплина, беспрекословное подчинение орденскому начальству и повиновние Папе Римскому, и влияние его выходило за религиозно-идеологические рамки, распространяясь также и на политико-экономическую сферу. Янсенисты же (приверженцы Корнелия Янсения) составляли во Франции не только церковную, но и политическую оппозицию иезуитам. В 1719 году они были отлучены от церкви и стали подвергаться сильным гонениям, многие из них бежали в Нидерланды, где была создана отдельная от Рима церковная община.

Много лет иезуиты и янсенисты враждовали из-за некоей папской грамоты, провозглашенной равносильной государственному закону. Парламент, находящийся под влиянием янсенистов, отвергал ее. В начале 1752 года архиепископ Парижа Кристоф де Бомон запретил своим священникам причащать тех, кто не имеет документа, подтверждающего полное подчинение папской грамоте. В результате одному государственному советнику было отказано в последнем причастии и его не смогли похоронить на кладбище. Реакция парламента была незамедлительной и решительной — он приказал сжечь распоряжения епископов и именем закона в обязательном порядке причащать всех больных. Более того, любой священник, отказавший в отправлении религиозных обрядов, должен был подвергнуться аресту и наказанию. Кристоф де Бомон отправился к королю, чтобы выразить протест против подобного вмешательства государства в дела церкви, и Людовик XV, проявив неожиданную для него энергию, выслал парламент в Понтуаз, а затем в Суассон.

В то время, когда маркиза де Помпадур начинала свою политическую карьеру, члены парламента, затаившие злобу против духовенства, лишь искали удобного случая для реванша. Фаворитка им поможет! Ведь она атеистка, подруга Вольтера и прочих философов-энциклопедистов…

До поры до времени маркиза не собиралась вмешиваться в эту ссору и, разумеется, никогда не вмешалась бы, если бы не случай исключительно личного свойства. Купив дворец Эвре, она попросила у архиепископа Парижа разрешения отслужить в нем службу. Кристоф де Бомон, выступавший против скандального присутствия фаворитки при дворе и даже открыто призывавший сжечь ее на костре, воспротивился этому. Тогда возмущенная маркиза де Помпадур решила принять сторону парламента и янсенистов.

Как раз в это время какой-то кюре в Сент-Этьене отказал в соборовании одной старой деве. Немедленно отреагировавший парламент попросил Людовика XV вмешаться. Решив воспользоваться этим, маркиза де Помпадур решительно направилась к королю.

— Вы собираетесь вызвать сюда архиепископа Парижа? Но прежде я хотела бы сказать вам пару слов…

«Пара слов» затянулась на несколько часов. Улыбающаяся, завораживающая, очаровательная, она говорила и говорила, и действие ее речи было таково, что как только она закончила, король находился в полной уверенности, что архиепископ — исчадие ада и самое гнусное существо, которое когда-либо рождала земля. Считая именно так, король вызвал Кристофа де Бомона в Версальский дворец. Архиепископ, уверенный в покровительстве Его Величества, прибыл с улыбкой на устах, а вышел совершенно подавленный и с низко опущенной головой. Король по совету маркизы приказал ему незамедлительно покинуть Париж и уехать в Конфлан. Это была ссылка.

Через некоторое время было покончено и со всем иезуитским орденом. Король инстинктивно чувствовал, что уничтожение ордена иезуитов, враждовавшего с парламентом и его фавориткой, но поддерживаемого дофином, означало бы нанесение страшного удара по религии в целом. Как все слабохарактерные люди, он избрал середину и написал в Рим, чтобы спросить главного начальника ордена, не согласится ли он на некоторые изменения устава ордена, на что последний ответил:

«Пусть их совсем не будет».

Глава ордена предпочитал, чтобы здание совершенно разрушилось, нежели вынуть из него хотя бы один камень. И здание разрушилось: в 1762 году парламент утвердил свой приговор, согласно которому общество иезуитов во Франции уничтожалось, иезуитам запрещалось носить орденское платье, жить в повиновении как главе ордена, так и другим своим начальникам, иметь какую бы то ни было с ними переписку, им повелевалось выехать из домов, принадлежавших ордену, им запрещалось жить вместе и занимать какие-либо должности.

* * *

Одержав эту победу и продолжая постигать секретные пружины государственного управления, маркиза де Помпадур стремилась еще более упрочить свое положение. И это ей удалось — в конце концов, она добилась высокого официального положения не только при короле, но и при дворе. Начала она, как мы знаем, с того, что получила титул герцогини, что тем более поразительно, если учитывать ее весьма сомнительное происхождение.

Прусский посол писал по этому поводу своему королю:

«В Королевском совете не принимают ни одного сколько-нибудь значительного решения ни в области внешней, ни внутренней политики, не уведомив ее или не поставив ее заранее в известность».

Действительно, она была в курсе практически всех дел, давала наставления министрам и умело пользовалась своим исключительным положением.

Разумеется, этого ей было мало, и она вернулась к идее стать фрейлиной королевы. Но безбожие ее уже один раз послужило тому препятствием, ведь Мария Лещинская и все ее окружение были существами набожными и очень серьезными. Что ж, на этот раз маркиза де Помпадур решила исповедаться и причаститься по всем правилам.

В течение нескольких месяцев она усиленно штудировала богословские издания, ежедневно выслушивала службу и подолгу оставалась в храме — коленопреклоненная, со скрещенными руками и прикрытым вуалью лицом. Но этой комедии никто не поверил, а один из священников открытым текстом заявил:

— Я дам вам отпущение грехов лишь в случае, если вы добровольно оставите двор.

Ничего себе: оставить двор, чтобы получить должность при дворе! Что за бред! Разгневанная маркиза обратилась к другому священнику, который, впрочем, проявил ту же непреклонность, что и его предшественник. В конечном итоге, она обратилась к самому Папе Римскому в безумной надежде, что тот осудит служителей церкви. Она написала Папе, что «необходима для счастья Людовика XV и для благого завершения его дел», что лишь она единственная осмеливалась говорить столь нужную королю правду, и так далее в том же духе. Но Ватикан даже не счел нужным ответить ей.

Тогда с помощью своего друга генерал-лейтенанта полиции Беррье она разыскала среди парижского духовенства священника, который, вроде бы, согласился дать ей отпущение грехов. Этим священником был отец де Саси, но он в качестве обязательного условия потребовал от нее, чтобы она вернулась к мужу. Маркиза хотела было отказаться, но тут ей в голову пришла гениальная идея, и она написала Шарлю д’Этиолю письмо, в котором предложила ему восстановить семью, если он, конечно, не против. Вне зависимости от его решения, она также попросила его выразить свое отношение к тому, что она собирается занять место при дворе королевы.

Письмо было доставлено д’Этиолю, и можно себе представить, с каким удивлением тот его прочитал. Не успел он прийти в себя, как к нему явились двое посетителей. Одного звали Жан-Батист Машо д’Арнувилль, другого — Шарль де Роган, князь де Субиз. Оба, будучи близкими друзьями и посланниками маркизы де Помпадур, дали понять обманутому в свое время супругу, «что он вправе требовать возвращения жены, но это может вызвать сильное недовольство короля».

Шарль д’Этиоль, утешавший себя, как мог, и живший в это время с очаровательной танцовщицей мадемуазель Рем, не испытывал ни малейшего желания восстанавливать отношения с бывшей женой. В свободное от мадмуазель Рем время он ударился в занятия философией, заливая прошлые обиды вином и чтением трудов Горация. Успокоив обоих посланников, он написал маркизе замечательное, полное иронии письмо. Вот оно:

«Мадам, я получил письмо, в котором вы сообщаете мне о пересмотре своего поведения и намерении посвятить себя Богу. Подобное я могу лишь приветствовать. Ясно себе представляю, как трудно вам было бы предстать передо мной, а мне — вас принять. Я хотел бы забыть нанесенное вами оскорбление, но ваше присутствие будет постоянно напоминать мне о нем. Единственное решение, которое мы можем принять — это продолжать жить отдельно. Хочу надеяться, что вы не ревнуете меня к моему нынешнему счастью, а я посчитал бы его омраченным, если бы принял вас и жил с вами, как с женой. Вы понимаете, что время не властно над понятием чести.

Имею честь, мадам, быть вашим покорным слугой».

Письмо это принесло большое облегчение маркизе де Помпадур. Другого, в принципе, она и не ожидала, хотя все-таки немного побаивалась, что бывший муж возьмет и поймает ее на слове. Самое главное заключалось в том, что это письмо помогло ей продемонстрировать, что супружеские узы «не ею были расторгнуты». Ну, действительно, разве виновата она в том, что бывший муж не имеет ни малейшего желания принять ее обратно?

А раз так, королева принуждена была уступить, и 8 февраля 1756 года маркиза де Помпадур была представлена к должности ее сверхштатной фрейлины, а этого в то время удостаивались лишь самые знатные женщины Франции.

Представление в соответствии со всеми правилами провела герцогиня де Люинь. Сказать, что враги маркизы были разочарованы, это значит ничего не сказать. Граф д’Аржансон, ненавидевший фаворитку лютой ненавистью, по этому поводу писал:

«Аристократия приняла эту новость плохо. Многие придворные дамы из высшего света в открытую говорили, что не могут больше оставаться на своем месте рядом с мадемуазель Пуассон, дочерью лакея, в свое время приговоренного к повешению».

Тем не менее буквально со следующего дня маркиза приступила к выполнению своих новых обязанностей. Она стала сопровождать королеву к мессе и дежурить возле нее во время обедов. Несмотря на проблемы со здоровьем, делала она это достаточно регулярно. При этом она постоянно дарила королеве цветы, как бы замаливая перед ней свои грехи.

* * *

Одно из условий получения этой должности заключалось в получении примирительного поцелуя от дофина, и тот, будучи принужден к этому своим отцом, поцеловал фаворитку, но потом, отвернувшись, показал ей язык.

Одна добрая приятельница, увидя в зеркале эту гримасу дофина, донесла о том маркизе де Помпадур, которая тотчас же пожаловалась королю на эту обиду, уверяя его, что дофин, не оказав уважения его любовнице, тем самым не оказал почтения ему самому.

Возмущенный король приказал дофину отправиться в Медон и оставаться там до его нового приказания. Королева и министры пробовали примирить отца с сыном, но король был непреклонен.

Известие об этом изгнании и причине, побудившей к нему короля, дошло до парламента, а этот высший судебный орган, забывший об услуге, оказанной ему маркизой де Помпадур, только и ждал случая, чтобы продемонстрировать свое недовольство. Представители парламента явились к королю и заявили ему о необходимости немедленного возвращения дофина, который, как они сказали, принадлежал не столько отцу, сколько государству, королем которого он, возможно, сделается. Король согласился на возвращение сына, но с условием, чтобы тот извинился за показанный маркизе де Помпадур язык. Дофин извинился, возвратился ко двору, но зато сделался еще более злобным врагом фаворитки.

* * *

А тем временем деятельная мадам де Помпадур уже открывала в Париже Военную школу для сыновей ветеранов войны и обедневших дворян. Учреждение этой школы было целиком и полностью ее идеей. На эту мысль ее навел визит в знаменитый Институт благородных девиц, находящийся в Сен-Сире, совершенный еще в сентябре 1750 года. Тогда она написала одной из своих подруг:

«Позавчера мы были в Сен-Сире, и я не могу передать, как я расстрогана увиденным. Все говорили мне, что подобное же заведение нужно сделать и для мужчин».

Действительно, военным нужно было показать, что король заботится о них. Для старых солдат Людовиком XIV уже был создан Дом Инвалидов. Теперь нужно было подумать и о молодежи, то есть о сыновьях офицеров, имевших возможность доказать свое дворянское происхождение. Набирать в Военную школу предполагалось пять сотен мальчиков, и по достижению восемнадцати лет они должны были получить офицерские эполеты и распределиться в действующую армию. Вскоре на это было получено разрешение короля, не проявившего, впрочем, особого энтузиазма по поводу этой затеи. Зато активное участие в проекте принял финансист Пари-Дювернэ. Его маркиза посвятила в свои планы и попросила помочь подобрать подходящий участок земли.

Строительство началось в одном из самых престижных районов столицы — возле Марсова поля (сейчас рядом с этим местом стоит Эйфелева башня). Проект здания был заказан первоклассному зодчему Анжу-Жаку Габриэлю, создателю знаменитой площади Согласия. Но начавшееся в 1751 году строительство было прервано из-за недостаточного государственного субсидирования. Тогда маркиза вложила недостающую сумму из собственных сбережений, продав несколько карет, лошадей и бриллиантов.

В 1753 году помещение школы было частично отстроено. В дальнейшем строительству очень помог налог, которым Людовик XV обложил любителей карточной игры, целиком пошедший на завершение проекта.

С июля 1756 года в это учебное заведение стали принимать лучших учеников провинциальных военных училищ, в числе которых, кстати сказать, в октябре 1784 года на обучение в Париж прибудет пятнадцатилетний кадет-корсиканец Наполеоне Буонапарте, будущий император Франции.

* * *

Середина 50-х годов стала для маркизы де Помпадур и ее сторонников временем активной работы по переориентации французской внешней политики от традиционного союза с Пруссией, которая заключила соглашение с Англией, к союзу с Австрией.

Эта перемена была особенно сложна и важна тем, что полностью противоречила прочным традициям французской внешней политики, нацеленной на борьбу с Англией на море и с притязаниями династии Габсбургов на европейское главенство на суше. И хотя Австрийская империя давно уже перестала представлять прежнюю силу, новый курс политики Версаля у многих вызывал серьезные сомнения.

Неудивительно, что именно в эти годы появилось множество желающих свергнуть маркизу де Помпадур, причем сделать это пытались не только ее многочисленные завистницы и соперницы, но и опасавшиеся за свое положение министры, ярые противники австрийского союза, и, наконец, действовавшие заодно с ними агенты прусского короля Фридриха II.

Но маркиза де Помпадур не умела сидеть сложа руки. Энергия ее била через край, и уж если она что-то задумывала, то всегда доводила задуманное до логического завершения.

Резоны у нее были следующие. В конце июня 1755 года Франция готовилась возобновить уже существующий союз с королем Пруссии Фридрихом II. Переговоры шли достаточно успешно и, дабы еще больше смягчить Фридриха, маркиза де Помпадур обратилась к своему старому другу Вольтеру, с которым у нее уже несколько лет сохранялись натянутые отношения из-за его бестактных «пуассонад». Тот в это время уже пятый год жил в Пруссии во дворце Фридриха, сохраняя при этом свой титул придворного историографа короля Франции.

Вольтер часто встречался за ужином с прусским королем. Фридрих любил подобные мероприятия, и чтобы попасть на эти ужины требовалось быть либо вольнодумцем, либо просто умным человеком. Вольтер, характеризуя эти знаменитые ужины, писал:

«Никогда и нигде в мире не говорили с такой свободой обо всех человеческих суевериях и не третировали их с большими насмешками и презрением. Король сам проявлял ум и вызывал других на его проявление и, что всего удивительнее, я никогда не ужинал с меньшими стеснениями».

Фридрих II любил Вольтера и всячески склонял его к тому, чтобы остаться в Пруссии навсегда. Парижские друзья отговаривали Вольтера от этого шага, пугая его той рабской зависимостью от Фридриха, в которой он может очутиться, поступив на его службу. Вольтер письменно сообщил королю об этих опасениях. Фридрих также письменно ответил ему следующее:

«Мы оба философы. А что может быть естественнее, если два философа, связанные одинаковыми предметами изучения, общностью вкусов и образа мыслей, доставляют себе удовольствие совместной жизни? Я уважаю вас как моего учителя в красноречии и знании. Я люблю вас как добродетельного друга. Какого же рабства, какого несчастия можете вы опасаться в стране, где вас ценят, как в отечестве, живя у друга, имеющего благородное сердце?»

В результате Вольтер был сделан королевским камергером с 5000 талеров годового содержания, получил золотой камергерский ключ и орден на шею. После этого он написал в Париж:

«Моя должность заключается в том, чтобы ничего не делать. Час в день я посвящаю королю, чтобы несколько сглаживать слог его произведений в стихах и прозе. Все остальное время остается в моем полном распоряжении, а вечер заканчивается приятным ужином».

Несмотря на свою нелюбовь к Вольтеру, Людовик XV был очень недоволен его переходом на прусскую службу, а при дворе этот поступок прямо называли «дезертирством».

Вольтер охотно вызвался посодействовать ходу переговоров между Францией и Пруссией, однако его миссия с треском провалилась, в чем он признался, написав письмо своей племяннице и спутнице жизни Марии-Луизе Дени:

«Мадам де Помпадур поручила мне передать прусскому королю всю глубину ее уважения. Существует ли поручение более приятное? Маркиза обратилась к королю с исключительным почтением, но я, видимо, плохо справился с возложенной на меня миссией, полагая, как истинный придворный, что переданное будет оценено по достоинству. «Я не знаю эту даму», — сухо ответил мне король».

Автор этих строк, однако, не решился поведать о своем поражении самой маркизе де Помпадур. Но она все же через своих тайных агентов узнала, что король Пруссии не только «не знает ее», но и неоднократно посылал в ее адрес оскорбления, называя «королевой нижней юбки».

В Потсдаме все открыто насмехались над ней. А однажды вечером некий остряк заявил, что «эта женщина так ничтожна, что было бы лучше, если бы она вовсе не появлялась на свет». Подобные речи дошли до маркизы и привели ее в неописуемое бешенство.

Вскоре ей передали копию письма, написанного самим Фридрихом II, и это также не способствовало улучшению ее отношения к нему. В письме говорилось следующее:

«Я не считаю, что король Пруссии должен поддерживать контакты с мадемуазель Пуассон, учитывая к тому же ее наглость и отсутствие должного уважения к коронованным особам».

Последней каплей в чаше терпения маркизы стало известие о том, что прусский монарх до такой степени переусердствовал в насмешках, что назвал ее именем свою собачку. Прощать подобное было невозможно…

Возможность отмстить предоставил ей граф фон Кауниц, канцлер при венском дворе и советник королевы Марии-Терезии в Австрии. Этот хитрый дипломат, узнав о ненависти маркизы к Фридриху II, задумал проект отделения Франция от Пруссии. Он собрался сделать Францию союзницей Австрии и начал с того, что принялся посылать мадам де Помпадур поражающие своим великолепием подарки.

Затем через графа де Штаремберга, австрийского посла в Париже, он передал ей письмо следующего содержания:

«Мадам, я всегда желал напомнить вам о себе, и сейчас представляется удобный случай. Учитывая ваше ко мне отношение, я надеюсь, что вам это не будет неприятно. Граф де Штаремберг готов предложить королю крайне важные вещи! Но они такого свойства, что могут обсуждаться лишь через кого-то, кто пользуется полным доверием Его Величества, и кого он укажет графу де Штарембергу. Я думаю, что наши предложения не дадут вам повода пожалеть о том, что вы просили короля назначить кого-либо для переговоров с нами. Мне было бы очень лестно узнать, что вы почувствовали в этом предложении новые знаки моей признательности и уважения, с которыми я имею честь к вам обратиться».

Получив это письмо, маркиза испытала чувство глубочайшего удовлетворения: никогда Жанна-Антуанетта Пуассон не поверила бы, что однажды к ней будут обращаться канцлеры великих держав, чтобы заручиться у нее поддержкой перед королем Франции.

Через день, получив на это согласие Людовика XV, маркиза де Помпадур организовала встречу австрийского посланника с министром де Берни. Встреча прошла в одной из резиденций фаворитки, расположенной на Медонском холме.

Граф де Штаремберг поделился предложениями Марии-Терезии: если Франция окажет Австрии военную помощь против Фридриха II, она за это получит большие территории в районе Люксембурга, а представителю династии Бурбонов в Испании будут предоставлены для правления Нидерланды.

Аббат де Берни, тонкий и опытный политик, после встречи позволил себе заметить мадам де Помпадур, что Мария-Терезия видела в этом союзе лишь способ получить обратно от Пруссии Силезию. Франции же придется за эту войну расхлебывать кашу по всей Европе. Фаворитка пропустила эти замечания мимо ушей и поручила аббату продолжать переговоры. Письмо графа де Конитца навело ее на новые мысли — она задумала самым решительным образом перекроить всю карту Европы.

Встреча аббата де Берни и австрийского посла у мадам де Помпадур не осталось незамеченной в Пруссии. Сильно обеспокоенный, король Фридрих II поспешил заключить союз с Англией, которая незадолго до этого потопила два французских корабля. Это решение ускорило переговоры во Франции, и 1 мая 1756 года Версальский франко-австрийский договор был подписан.

По итогам переговоров граф де Штаремберг писал в Вену:

«Совершенно очевидно, что мы всем обязаны мадам де Помпадур. Мадам хочет, чтобы ее уважали, и она действительно этого заслуживает. Безмерно довольная завершением, как она считает, дела рук своих, она уверила меня, что сделает все возможное, чтобы не останавливаться на достигнутом».

Сразу же направил маркизе свою благодарность и граф де Конитц:

«Именно вашему усердию и мудрости, мадам, мы обязаны заключением союза. Я полностью отдаю себе в этом отчет. Не выразив вам всей своей благодарности, я лишил бы себя истинного удовольствия».

Так маркиза де Помпадур полностью перемешала фигуры на европейской шахматной доске. Вольтер по этому поводу написал:

«Это соглашение воссоединило французский и австрийский дома после двух столетий вечной, как считалось, вражды. То, что не удавалось совершить посредством многочисленных мирных и брачных договоров, удалось в мгновение ока из-за обиды на прусского короля и вражды нескольких всемогущих персон».

Иначе говоря, как это ни смешно сейчас выглядит, если бы Фридрих II не дал своей собачке кличку «Помпадур» Семилетней войны могло бы и не быть. Понятное дело, что женщины порой бывают излишне эмоциональны, но если обидчивость в простом человеке есть не более, чем странность характера, то в человеке общественном она становится пороком, способным повлечь за собой весьма тяжелые последствия. Хотя, с другой стороны, как говорила французская писательница мадам де Сальм, «редко бывает так, чтобы человек, спокойно переносящий оскорбление, не заслуживал его», что можно перефразировать так: кто молча переносит обиду, тот достоин того, чтобы его оскорбляли.

* * *

Сорокалетний аббат и дипломат Пьер де Берни, который в резиденции маркизы де Помпадур вел переговоры и заключил в мае 1756 года договор с Австрией, был в январе 1757 года назначен в Вену посланником для того, чтобы официально скрепить этот договор своей подписью.

Потом, когда все было благополучно завершено, он возвратился в Париж и был незамедлительно сделан министром иностранных дел и кардиналом, что должно было свидетельствовать об особом к нему благоволении. Двум таким мощным католическим державам, как Франция и Австрия, нетрудно было получить для де Берни в Ватикане кардинальское назначение. Кроме того, аббат де Берни, хотя и слыл врагом иезуитов, но принимал в свое время активное участие в продвижении наверх венецианца Беццонико, который сделался Римским папой под именем Климента XIII.

Помимо получения портфеля министра иностранных дел, де Берни был назначен еще и командором ордена Святого Духа, а также получил титул графа, который пожаловал ему лично король с целью обогатить новоявленного кардинала. С этой же целью король назначил бывшему аббату пенсион из собственной казны, выделил помещение в Лувре и ко всему этому прибавил еще несколько аббатств со всем их имуществом и доходами.

* * *

Французский народ, поначалу несказанно обрадовавшийся заключению франко-австрийского союза, уже через полгода начал в нем стремительно разочаровываться. Дело в том, что в мае 1756 года, когда мадам де Помпадур еще не успела закончить поздравлять саму себя с важной политической победой, Англия начала боевые действия против Франции, а в августе прусский король Фридрих II без объявления войны вторгся в Саксонию. Австрийцы сразу же устремились на помощь саксонцам, но их вмешательство было недолгим — пруссаки разбили их в Богемии. Россия и Швеция не замедлили вмешаться в разгорающийся конфликт, и вскоре практически вся Европа оказалась втянутой в кровавую бойню.

Франция, связанная с Австрией соглашением о взаимопомощи, тоже ввела в действие свои армии. Так началась Семилетняя война — одна из самых разрушительных в истории Франции.

На первых порах военные действия были для французов вполне успешными. Маршал де Ришелье ночью высадился на средиземноморском острове Менорка, являвшемся важной морской базой английского флота, и взял Порт-Маон. Эта операция позволило французам чуть позже оккупировать Корсику.

Язвительная маркиза де Помпадур отозвалась о подвигах де Ришелье следующим образом:

— Герцог берет города, как соблазняет женщин. Еще бы, техника ночных штурмов ему очень хорошо знакома.

Но, чтобы вести войну на суше и на море, нужно было очень много денег, и правительству пришлось в спешном порядке вводить новые налоги. Ощутив это на себе, французский народ взглянул на франко-австрийский союз с уже куда меньшим энтузиазмом, чем это было раньше. Теперь простые люди не упускали случая, чтобы высказать все, что они думают о маркизе де Помпадур, несшей, на их взгляд, всю полноту ответственности за навалившиеся на них беды. Они возмущенно кричали:

— Из-за какой-то шлюхи нам приходится платить!

Подобное заявление было достаточно резким, но вполне отражало правду жизни: благодеяние — это семя довольно редкой породы, плодом которого очень часто оказывается неблагодарность.

В конце 1756 года народное недовольство перекинулось и на Людовика XV. Все стали говорить, что он «потерял лицо и пошел на поводу у своей фаворитки». Появились язвительные памфлеты на эту тему. В одном из них прямо говорилось: «Уничтожить короля, повесить де Помпадур!» Когда это прочитали монарху, он воскликнул:

— Если так будет продолжаться, я дождусь своего Равайяка!

Поясним, что имел в виду король: Равайяк был фанатиком-католиком, убившим в 1610 году французского короля Генриха IV.

* * *

Поднявшись высоко, то есть сделавшись графом, министром, кардиналом и просто богатым человеком, Пьер де Берни вдруг тоже стал замечать, что союз с Австрией представляет собой дело достаточно сомнительное, и что Семилетняя война, ставшая его следствием, оказалась не только разорительной для Франции, но и вредной для его собственной популярности. Поняв это, он начал вести переговоры о мире, подразумевая в глубине души, что для его заключения можно пойти даже на нарушение союза с Австрией.

Узнав об этом, маркиза де Помпадур перестала считать кардинала своим союзником и стала рассматривать его как человека, которого неплохо было бы свергнуть с той высоты величия, на которую она сама же его и втянула.

Случилось так, что в это время французским посланником в Вене находился тридцатисемилетний граф Этьен-Франсуа де Стенвилль. Прежде он служил в армии, где имел чин генерал-лейтенанта инфантерии. Этот лотарингец имел некрасивое, но зато умное лицо, был вызывающе горд и по характеру чрезвычайно дерзок. Впрочем, дерзость не вредила ему, как многим, а, скорее, приносила пользу. Кроме того, он весьма нестрого соблюдал те правила, которые политика и дипломатия обычно относят к числу обыкновенных добродетелей, и, по-видимому, больше любил внушать к себе страх, нежели уважение.

Благородный кардинал де Берни, не ожидая никакого подвоха, не нашел ничего лучше, как обратиться к де Стенвиллю, посвятив его в свои миролюбивые планы, связанные с заменой прежней проавстрийской политики.

Быстро сообразив, что к чему, граф де Стенвилль и не подумал колебаться, чью принять сторону — кардинала де Берни или маркизы де Помпадур, с которой он находился в прямой переписке. Конечно же, имело прямой смысл взять сторону влиятельной маркизы! Но он пошел и дальше, показав депеши кардинала де Берни австрийской императрице Марии-Терезии и представив ей своего начальника человеком нерешительным и впавшим в уныние, а потому — опасным для общего дела. От таких людей всегда одни неприятности, а следовательно, надо использовать максимум влияния, чтобы согнать де Берни с его места.

Австрийская императрица, найдя в графе де Стенвилле такого доброго соратника, не колеблясь пообещала ему министерство кардинала де Берни, увольнение которого было уже решено в Вене задолго до того, как сам Людовик XV догадался, что доверие к его министру подорвано.

Маркизу де Помпадур кандидатура графа де Стенвилля тоже вполне устраивала. Она его знала еще со времен замужества за Шарлем д’Этиолем. К тому же, де Стенвилль был родственником герцога де Гонто, старого друга Жанны-Антуанетты. Когда тот их познакомил, они не понравились друг другу, но потом постепенно сблизились и даже стали относиться друг к другу с некоторой симпатией.

Кардинал де Берни скоро заметил, что против него что-то затевается. Будучи человеком дальновидным, он понял, что у него нет никакой возможности бороться против влиятельных маркизы де Помпадур и Марии-Терезии, вследствие чего он подал прошение об увольнении по собственному желанию. Он написал маркизе утрированно-жалобное ПИСЬМО:

«Объявляю вам, мадам, и прошу предупредить короля, что я не могу больше отвечать за свою работу. У меня беспрерывно болит и кружится голова. Вот уже год, как я мучаюсь. Я совсем перестал спать».

Прошение об отставке было принято. Граф де Стенвилль был вызван из Вены и сделан герцогом де Шуазелем (в некоторых источниках его называют Шуазель-Стенвилль), как в свое время аббат де Берни был произведен в кардиналы. Это заставило прусского короля Фридриха с усмешкой сказать:

— Аббата де Берни сделали кардиналом за то, что он совершил ошибку, и отняли у него министерство за то, что он захотел ее исправить.

* * *

Пока происходили все эти важные для Франции события король Людовик XV продолжал неравную борьбу со скукой, окружая себя приятными во всех отношениях людьми. Эти «приятные» люди в основном были женского пола.

Летом 1756 года в любовницы короля прорвалась некая светская красавица маркиза Мария-Анна де Куален, кстати сказать, кузина сестер де Майи, которую активно поддерживали все враги мадам де Помпадур и противники франко-австрийского союза.

Ее родственник князь де Монбарре описывает Анну-Марию так:

«Внушительный рост сочетался в ней с приятнейшим лицом, живым умом, жадным ко всяким познаниям, но не способным трудолюбиво приобретать новые. Искусство кокетства и остроумный разговор обеспечивали ей настойчивые ухаживания всех мужчин, которые ее желали, и вражду всех женщин, которых она затмевала».

Надо сказать, эта дама доставила маркизе де Помпадур массу беспокойств. Однажды они даже прилюдно обменялись колкостями, что развеселило всех присутствовавших при этой сцене. Фаворитка короля вернулась в свои апартаменты не в себе, выбитая из колеи, почти в отчаянии. Едва переодевшись, она призвала к себе верную мадам дю Оссэ, чтобы излить той свое горе:

— Не знаю, можно ли быть наглее этой мадам де Куален. Сегодня вечером я оказалась с ней за одним столом во время игры в карты. Вы не можете себе представить, что мне пришлось перенести! Дамы и кавалеры сменяли друг друга, забавляясь этой сценой. Мадам де Куален, уставившись на меня в упор, два или три раза сказала наглым тоном: «Я беру все». Мне просто дурно стало, когда она торжествующе произнесла: «У меня — одни короли». Видели бы вы, как она поклонилась мне на прощание…

— А что король, — спросила мадам дю Оссэ, — он был к ней благосклонен?

— Вы не знаете его, моя дорогая. Если бы он захотел уже сегодня вечером поместить ее в мои апартаменты, он бы холодно обращался с ней на людях, а со мной — преувеличенно любезно. Так уж его воспитали.

Маркиза де Помпадур не ошиблась: король стал любовником мадам де Куален и, кажется, даже находил в этом немалое удовольствие.

Встревоженная фаворитка обратилась к помощи надежного человека — королевского почтмейстера Жаннеля. Тот организовал нечто вроде тайного «первого отдела» — просматривал частную переписку и делал выписки, представляемые для ознакомления маркизе, а потом королю. Однажды маркиза вручила Жаннелю листок и повелела:

— Вставьте эти строки в отрывки из писем, которые вы подаете королю. Если он спросит, кто это написал, ответьте, что парламентский советник, и назовите какое-нибудь имя. Соблаговолите прочесть, что здесь написано.

А было там вот что:

«Это верно, что у нашего короля появилась подружка. Лучше бы он оставил прежнюю. Она тихая, никому не делает зла и уже скопила состояние. Та, о которой говорят, знатного происхождения и потребует привычного блеска. На нее придется тратить миллион в год. Расточительность ее известна. А еще нужно будет содержать приближенных к ней герцогов, воспитателей, маршалов, ее родных. Они заполонят королевский дворец и заставят дрожать министров».

Маркиза де Помпадур прекрасно знала, на чем можно сыграть, чтобы добиться своего, и эта шитая белыми нитками провокация удалась. Людовик XV, будучи человеком скупым, быстро бросил мадам де Куален, о которой стали говорить, что «она отдалась, как шлюха, и как шлюха была отставлена».

Через несколько дней маркиза де Помпадур говорила мадам дю Оссэ:

— Эта великолепная маркиза просчиталась, напугав короля своей привычкой к роскоши. Она постоянно просила у него денег. Представляете, чего ему стоит подписать вексель на миллион, ведь он с трудом расстается и с сотней луидоров!

* * *

Едва была устранена мадам де Куален, как группа враждебных маркизе де Помпадур министров попыталась попробовать на ту же роль очаровательную юную болтушку Шарлотту Романэ, дочь президента Государственного совета, бывшего в свое время дядькой при дофине. Эта Романэ только что породнилась с семейством де Шуазелей, и сделано это было при активном содействии маркизы де Помпадур.

Свадьбу Шарлотты Романэ и графа де Шуазель-Бопрэ справляли в Белльвю, там же в доме маркизы новобрачные провели медовый месяц. Фаворитка короля осыпала их подарками, была с ними добра, приблизила девушку ко двору. И вот благодарность. В который уже раз маркизе де Помпадур предстояло убедиться в том, что при дворе ее днем с огнем не сыщешь.

Однажды вечером главный и наиболее опасный враг маркизы военный министр граф д’Аржансон привел в кабинет Людовика XV это юное создание, закрыл за собой дверь и принялся ждать. Поскольку из соседней комнаты долгое время не доносилось ни звука, он позволил себе заглянуть в замочную скважину, и увиденное подействовало на него жизнеутверждающе: новоявленная мадам де Шуазель-Романэ на изящном диванчике доблестно выполняла поставленную перед ней задачу. Через несколько минут она вышла с гордо поднятой головой. Сбившаяся одежда и растрепанные волосы свидетельствовали о ее полном триумфе.

— Ну что? — лицемерно поинтересовался господин д’Аржансон. — Можно ли вас поздравить с успехом?

— О да, граф, — ответила мадам де Шуазель-Романэ. — Король счастлив! Он полюбил меня и дал слово отправить ее в ссылку.

Мадам д’Эстрад, вдова убитого на войне графа Жана д’Эстрад и нынешняя любовница графа д'Аржансона, тайно исходившая завистью к маркизе де Помпадур, хорошо проинструктировала девицу, и ссылка маркизы в этих инструкциях была одним из главных условий ее уступчивости.

Об этой мадам д’Эстрад стоит рассказать поподробнее. Ее покойный муж был сыном Шарлотты Ле Норман, сестры месье де Турнэма. Поэтому она приходилась маркизе де Помпадур родственницей, которые в те времена именовались двоюродными кузинами. Всем своим существованием эта болтунья и мастерица по части сплетен была обязана маркизе: та ввела ее в высший свет, добилась того, что мадам д’Эстрад всегда сопровождала ее, за ужином даже сидела рядом с королем и стала, как говорили, «обязательной фигурой» при дворе. Маркиза любила ее и доверяла ей, даже не подозревая о тех каверзах, которые мадам д’Эстрад ей готовила. Все-таки правильно говорят, что благодарность, это переваривание благодеяний, представляет собой процесс весьма тяжелый, с которым не все могут справиться, а благодеяние — это семя довольно редкой породы, плодом которого очень часто бывает неблагодарность.

Кстати сказать, Шарлотта де Шуазель-Романэ была племянницей мадам д’Эстрад и во всем ее слушалась.

Помимо графа д'Аржансона и мадам д’Эстрад при этом разговоре присутствовал также и придворный доктор Кенэ, который однако не выразил по поводу заявления мадам де Шуазель-Романэ особого восторга. Тогда д'Аржансон обратился к нему:

— Доктор, уж вы-то можете не волноваться. Для вас ровным счетом ничего не изменится, и вы совершенно точно останетесь при дворе.

— Монсеньор, — холодно ответил доктор, — я привязан к маркизе де Помпадур и останусь с ней даже в изгнании.

С этим словами он вышел. Граф д’Аржансон помрачнел, но мадам д’Эстрад поспешила его успокоить:

— Он нас не выдаст. Я слишком хорошо его знаю.

Доктор Кенэ действительно был порядочным человеком и никогда никого не предавал. Но планам заговорщиков все равно не суждено было сбыться. Некие «доброжелатели» передали маркизе де Помпадур неоспоримый компромат на мадам де Шуазель-Романэ — письмо короля, ардесованное своей новой любовнице.

Кто были эти «доброжелатели», догадаться несложно. У маркизы де Помпадур при дворе было не так уж и много союзников. Немаловажную роль в этой истории сыграл герцог де Шуазель. Бесстыдное поведение его юной родственницы вызвало у него чувство глубокого отвращения. Юная дурочка, желая похвастаться своей победой, показала ему злополучное письмо короля. Де Шуазель попросил у нее это письмо якобы для того, чтобы повнимательнее его прочитать и хорошенько все обдумать. Простушка, не подозревая подвоха, согласилась.

Дальнейшее поведение де Шуазеля можно трактовать двояко. С одной стороны, выдвижение родственницы было ему очень выгодно. Действительно, если бы мадам де Шуазель-Романэ стала официальной фавориткой короля, его возможности возросли бы многократно. Банальный царедворец поступил бы именно так. Но с другой стороны, де Шуазель дорожил честью своего рода и был очень обязан маркизе де Помпадур. В любом случае, он мгновенно понял, что в его жизни наступил момент истины. От того, как он сейчас поступит, зависело слишком многое.

Герцог положил королевское письмо в карман и отправился на поиски герцога де Гонто, старого друга маркизы, в свое время познакомившего их. Посовещавшись, они решили действовать вместе в интересах маркизы, пустив в ход «козырную карту». Де Гонто и стал тем самым «доброжелателем», показавшим маркизе письмо короля, а ее отношения с де Шаузелем после этого еще более упрочились. Они надолго стали близкими друзьями, союзниками и, говорят, даже… любовниками.

Получив в руки такой мощный козырь, маркиза де Помпадур устроила скандал, противостоять которому Людовик XV оказался не в состоянии.

Надо сказать, что далеко не все женщины умеют устраивать скандалы, а многие подобными акциями только все портят. Ведь что в скандале самое главное? Конечно, не сам скандал, а точное знание того, когда и как его нужно устраивать, то есть совсем не содержание, как многим кажется, а форма. Так вот, маркиза де Помпадур относилась к тому редкому типу женщин, которые этим искусством владели в совершенстве. Она выждала подходящий момент, когда король расслабился и не был готов к сопротивлению, и устроила ему форменную бурю. Решающим доводом, как и следовало ожидать, стало злополучное письмо. Когда король увидел его в руках маркизы, он рассвирепел и бросился искать мадам де Шуазель-Романэ…

Бедняге пришлось покинуть королевский дворец в тот же вечер. Граф д’Аржансон по этому поводу написал:

«Мадам Помпадур изгнала Шуазель-Романэ, как маленькую шлюху, которая плохо себя повела, позарившись на короля».

Через полгода она умерла при родах. Несчастной в это время не было и девятнадцати лет. Поговаривали, что ее отравил герцог де Шуазель, но подобное обвинение вряд ли даже заслуживает внимания. А вот ее муж, виновный разве что в не самом удачном выборе жены, был арестован и посажен в Бастилию.

* * *

Столь достойно проявивший себя в этой истории доктор Франсуа Кенэ был личным врачом маркизы де Помпадур и одним из придворных медиков короля. Постоянно живя в Версале, этот сутулый, скромно одетый, всегда спокойный и слегка насмешливый человек знал много государственных и интимных тайн. Но доктор Кенэ умел молчать, и это его качество ценилось не меньше, чем его профессиональные способности.

Король любил «бордо», но по требованию Кенэ, который считал это красное вино слишком тяжелым для монаршего желудка, был вынужден отказаться от него. Однако за ужином он выпивал столько шампанского, что порой едва держался на ногах, отправляясь в покои маркизы. Несколько раз ему делалось дурно, и на этот случай всегда под рукой был доктор Кенэ. Одному ему известными средствами он облегчал состояние высокопоставленного пациента, одновременно успокаивая маркизу, которая дрожала от страха: а что будет, если король вдруг умрет в ее постели? Ее завтра же обвинят в убийстве! Кенэ деловито говорил:

— Не вижу никакой опасности. Королю только сорок лет. Вот если бы ему было лет шестьдесят, то я не поручился бы за его жизнь.

Многоопытный доктор, полечивший на своем веку и крестьянок, и дворянок, и лавочниц, и принцесс, понимал маркизу де Помпадур с полуслова.

В лечении доктор Кенэ предпочитал простые и естественные средства, во многом полагаясь на то, что давала природа. Его общественные и экономические идеи также вполне соответствовали этой черте характера. Ведь сам придуманный им термин «физиократия» означает власть природы (от греческих слов «физис» — природа, «кратос» — власть).

Людовик XV благоволил к Кенэ и ласково называл его «мой мыслитель». Он произвел доктора в дворянское звание и сам выбрал для него герб. В 1758 году король собственноручно сделал на ручном печатном станке, который доктор установил у него для физических упражнений (чем не прообраз современного тренажера), первые оттиски «Экономической таблицы» — сочинения, впоследствии прославившего имя Кенэ.

Но Кенэ не любил короля и в глубине души считал его ничтожеством. Ведь это был совсем не тот государь, о котором мечтали физиократы: мудрый и просвещенный блюститель законов государства. Пользуясь своим постоянным пребыванием и влиянием при дворе, он пытался сформировать такого государя из дофина — сына Людовика XV и наследника престола, а после его смерти — из нового дофина, внука короля и будущего Людовика XVI.

В историю вошел следующий диалог между доктором Кенэ и сыном короля. Дофин жаловался доктору на трудность монарших обязанностей. Доктор как всегда спокойно отвечал:

— Монсеньер, я этого не нахожу.

— А что бы вы делали, если бы были королем? — спросил дофин.

— Я бы ничего не делал.

— Как же так? А кто же тогда управлял бы государством?

— Законы!

В этом был весь Франсуа Кенэ, и о нем имеется много подобных рассказов. За достоверность их трудно ручаться, но в своей совокупности они неплохо передают характер этого своеобразнейшего человека.

Франсуа Кенэ родился в 1694 году в одной деревушке, расположенной в окрестностях Версаля, и был восьмым из тринадцати детей мелкого торговца Николя Кенэ. До одиннадцати лет мальчик не знал грамоты. Потом какой-то добрый человек научил его читать и писать. Дальше последовало учение у сельского кюре и в начальной школе в соседнем городке. Все это время Франсуа приходилось тяжело работать в поле и дома, тем более, что его отец в это время уже умер. При этом его страсть к чтению была такова, что он мог иной раз выйти на заре из дому, дойти до Парижа, выбрать нужную книгу и к ночи вернуться домой, отмахав пешком десятки километров. Подобный факт говорит не только о любознательности Кенэ, но и о его истинно крестьянской выносливости, благодаря которой он до конца дней сохранил крепкое здоровье, если не считать подагры, которая сравнительно рано начала его мучить.

В семнадцать лет Кенэ надумал стать хирургом и поступил подручным к местному доктору. Главное, что он должен был уметь делать, это пускать кровь, ибо кровопускание было в те времена универсальным способом лечения от всех болезней. Как бы плохо ни учили в то время, Кенэ учился усердно и серьезно. С 1711-го по 1717 год он жил в Париже, одновременно работая в мастерской гравера и практикуя в госпитале. К двадцати трем годам он уже настолько хорошо стоял на собственных ногах, что мог позволить себе женится на дочери парижского бакалейщика с хорошим приданым. Кроме того, он получил диплом хирурга и начал практику в городке Мант, недалеко от Парижа.

В Манте Кенэ прожил семнадцать лет, и благодаря своему трудолюбию, искусству и особой способности внушать доверие людям стал популярнейшим врачом во всей округе. Он принимал роды (этим Кенэ особенно славился), пускал кровь, рвал больные зубы и делал довольно сложные по тем временам операции. В числе его пациентов постепенно стали замечаться местные дворяне, он сблизился с некоторыми парижскими светилами, выпустил в свет несколько медицинских сочинений.

В 1734 году, овдовев и с двумя детьми на руках, доктор Кенэ оставил Мант и по приглашению герцога де Виллеруа занял место его домашнего врача.

В 30-х и 40-х годах он отдал много сил борьбе с официальной ученой медициной. Дело в том, что согласно старинному постановлению хирурги были объединены в один ремесленный цех с цирюльниками, и им было запрещено заниматься терапией. Кенэ стал во главе «хирургической партии» и в конце концов добился победы. В эти же годы Кенэ выпустил свое главное естественнонаучное сочинение, своего рода медико-философский трактат, где трактовались основные вопросы медицины: о соотношении теории и врачебной практики, о медицинской этике и т. п.

Важным событием в жизни Кенэ стал переход в 1749 году к маркизе де Помпадур. Кенэ обосновался в Версальском дворце. К этому времени он был уже, разумеется, очень состоятельным человеком. Достаточно сказать, что поместье, которое он купил после получения дворянства и где поселился его сын с семьей, стоило более 100 000 ливров.

Доктор стал доверенным лицом маркизы, в беседах с которым она провела немало вечеров. Он хорошо знал о ее проблемах, о ее частых выкидышах, еще больше подрывавших ее и без того слабое здоровье, и, похоже, это именно он запретил ей жить активной половой жизнью. Вообще известно, что личный доктор для женщины — это персона очень важная. С таким человеком можно говорить на такие темы, на которые не всегда отважишься даже с самыми близкими родственниками. Вот и доктор Кенэ был для маркизы, наверное, единственным человеком, с которым она могла обсуждать то, чего не следовало знать даже любимому брату Абелю. Маркиза очень уважала доктора Кенэ, постоянно повторяя, что самый искусный лекарь тот, кто не использует лекарств, а умеет хорошо слушать и держать язык за зубами. В свою очередь, доктор Кенэ очень уважал маркизу де Помпадур. Кто, как не он, мог в полной мере понимать, как тяжело ей давалось ее положение при дворе Людовика XV. Тайно он, возможно, даже любил ее, но никогда не решился бы признаться в этом ни ей, ни даже самому себе.

Но Кенэ был не только медиком. Через занятия философией его интересы постепенно переместились в область политической экономии. Как соотносятся человеческий организм и общество? Есть ли какие-то общие черты между кровообращением или обменом веществ в человеческом теле и обращением продукта в обществе? Есть ли у общественных процессов биологическая аналогия? Эти вопросы не давали доктору покоя.

В своей квартире на антресолях Версальского дворца он прожил двадцать пять лет и был вынужден съехать оттуда лишь за полгода до своей смерти, когда умер Людовик XV и новая власть начала выметать из дворца остатки прошлого правления. Квартира доктора Кенэ состояла всего из одной большой комнаты и двух полутемных чуланов. Тем не менее она скоро стала одним из излюбленных мест собраний «литературной республики» — ученых, философов, писателей, сплотившихся вокруг знаменитой «Энциклопедии». Здесь часто бывали Дидро, д’Аламбер, Бюффон и Гельвеций. Несколько вечеров здесь провел английский политэкономист Адам Смит. Собрания эти были скромны, но очень интересны и продуктивны в плане новых идей. Позже вокруг доктора Кенэ сплотилась его собственная группа, состоявшая из его учеников и последователей.

Франсуа Кенэ был не только врачом и естествоиспытателем, он был еще крупнейшим французским политэкономистом XVIII века. Оставаясь в душе крестьянином, он был романтиком земледелия, писал сочинения с анализом бедственного состояния французского сельского хозяйства, ратовал за развитие фермерского хозяйства. В «Энициклопедии» Дидро, кстати сказать, именно он написал статью «Фермеры».

* * *

После провала интриги с мадам де Шуазель-Романэ граф д’Аржансон бросил в бой свой последний резерв, можно сказать, свою гвардию. Теперь он поручил своей любовнице мадам д’Зстрад самой попытаться занять место маркизы де Помпадур.

Молодая женщина, ставшая в результате союза с д’Аржансоном, пожалуй, второй по влиятельности после маркизы дамой Франции, сразу же приступила к делу. В это время маркиза де Помпадур была очень сильно больна. Подобное стало случаться с ней все чаще и чаще, и мадам д’Эстрад прекрасно знала это. Вот такая это была «замечательная» подруга, а ведь это маркиза привезла ее в Версаль и даровала ей массу привилегий. Недаром говорят, что у женщин нет более жестоких врагов, чем сами женщины. И нет ничего опасней завистливой и ненавидящей женщины.

Однажды вечером, когда немного уставший после сытного ужина и оставшийся без присмотра фаворитки Людовик XV прилег на диван в малой гостиной, мадам д’Эстрад пробралась туда на цыпочках, сбросила одежды и устроилась рядом с ним. Король так славно задремал после изрядной дозы выпитого токайского, что даже не повернул головы. Мадам д’Эстрад пришлось проявить настойчивость. И не зря — Людовик XV проснулся и оживился…

Но, увы! Этот ее двухчасовой подвиг оказался совершенно бесполезным. На следующий день протрезвевший Людовик XV ни о чем не помнил и прошел мимо, не обратив на свою вчерашнюю «возлюбленную» никакого внимания. Столь тщательно подготовленная и удачно проведенная операция с треском провалилась.

Как это ни покажется странным, после этого маркиза де Помпадур продолжала доверять своей подруге и долгое время не верила тем, кто говорил ей об опасности, от нее исходящей. Так продолжалось еще достаточно долго, но все тайное, как известно, рано или поздно становится явным, и ничего не бывает потайного, что рано или поздно не вышло бы наружу. Маркиза во всем убедилась сама, и, в конечном итоге, мадам д’Эстрад была выслана в Пасси, а ее комната в королевском дворце была отдана другой придворной даме.

Мадам де Помпадур разделалась со своей бывшей подругой крайне цинично, и она, надо признать, имела на это право.

В тот день графиня д'Эстрад должна была ехать по делам в Париж. Садясь в карету, она спросила мадам де Помпадур:

— К какому часу мне следует вернуться к ужину?

— Как обычно, — спокойно ответила маркиза и нежно улыбнулась.

Она была талантливой актрисой, и ни словом, ни жестом не выдала того, что уже давно знала — графине подготовлена записка, в которой ей предписывалось «не возвращаться более ко двору».

Вот так маркиза де Помпадур вынуждена была поступать с бывшими подругами-предательницами. А ведь в душе она была такой доброй, такой доверчивой. Видимо, это жизнь при дворе закалила ее, сделала злой и мстительной. Как говорится, с кем поведешься, от того и наберешься.

Графу д’Аржансону, могущество которого с потерей мадам дЭстрад существенно пошатнулось, удавалось иной раз благодаря своим маневрам сунуть какую-нибудь даму в постель короля, но это не могло пошатнуть могущества маркизы. Людовик XV безумно любил мадам де Помпадур, осыпал ее подарками, одаривал землями, замками, драгоценностями, потакал всем ее капризам… Он уже не мог обойтись без ее общества. Когда короля донимала меланхолия, лишь она одна могла ее развеять. После обеда она пробиралась к нему по потайной лестнице, связывающей их апартаменты, и садилась за клавесин, чтобы спеть для него что-нибудь из опер или просто модную песенку. По вечерам она сидела с ним во главе стола в знаменитых «маленьких кабинетах» во время ужинов с множеством гостей. Участвовала она и в решении государственных вопросов. Короче говоря, по выражению одного из писателей того времени, «именно она была настоящей королевой Франции».

Мария Лещинская приняла подобное положение вещей с истинно христианским смирением. Известен такой анекдот[11]. Однажды вечером маркиза де Помпадур играла с ней в брелан, стараясь собрать серию из трех одинаковых карт. Когда часы пробили десять вечера, несколько смущенная фаворитка попросила разрешения прервать игру.

— Конечно, дорогая, идите, — добродушно ответила королева. — Ведь у вас же дела…

И маркиза де Помпадур, присев в глубоком реверансе, поспешила к королю.

* * *

Но и после своей отставки кардинал де Берни продолжал настаивать на заключении мира. По его мнению, это было единственное средство, способное вытащить Францию из того положения, в котором она оказалась. Императрица Мария-Терезия вновь начала жаловаться на него. Герцог де Шуазель и мадам де Помпадур совместно приготовили приказ о его изгнании, положили его пред королем и тот подписал его.

Освободившись от де Берни, герцог де Шуазель, будучи уже министром, стал богатеть, уплатил все свои долги и вызвался помочь маркизе де Помпадур в приобретении княжества Невшательского, в котором она видела для себя верное убежище против вражды дофина в случае смерти короля.

Бедная женщина! Она и подумать не могла, что прежде него сойдет в могилу! В XVIII веке любовницам королей суждено было умирать в молодости…

Когда кардинал де Берни был удален, де Шуазель стал «австрийцем» при французском дворе. Достигнув вершин власти, он понимал, что ему надобно было принять сторону иезуитов или сторону парламента, как прежде он должен был принять сторону маркизы де Помпадур или сторону дофина.

Что касается фаворитки и дофина, то де Шуазель принял сторону фаворитки. Чтобы быть последовательным, ему надобно было принять сторону парламента против иезуитов.

Объяснение этого его поступка, а также того, как маркиза де Помпадур была доведена до состояния войны с орденом иезуитов, служит нам новым доказательством простой истины: иногда великие события бывают следствием маловажных причин.

Что касается благорасположения дофина к иезуитам, то в этом не было никакого сомнения.

Король знал, что дофин с большой точностью исполнял всегда обязанности христианина, и, будучи сам в душе человеком религиозным, он был очень доволен тем, что сын его поступает таким образом.

Однажды королю донесли, что дофин часть ночи проводит перед Святым Распятием в одежде иезуита.

Король никак не хотел этому верить, но однажды, когда он возвращался к себе около трех часов пополуночи, один из приближенных маркизы де Помпадур предложил ему убедиться, если ему угодно, в этом ночном занятии дофина.

Король согласился, потому что все еще сомневался. Его провели в отделение дофина, дверь которого была отворена для прохода короля, и, войдя в залу, он заметил в комнате своего сына человека, стоявшего на коленях пред распятием в одежде иезуита.

Этот человек был обращен к королю спиной, и потому он не мог видеть его лица. Но кто же другой, кроме дофина, мог быть в три часа ночи в комнате дофина?

Итак, король не мог уже не верить, что его сын виновен. И действительно, в глазах короля, который обычно возвращался в три часа ночи с какой-нибудь оргии, язык которого ощущал еще вкус вина, ноги которого чувствовали еще слабость, должно было быть преступлением то, что сын его, молодой принц двадцати пяти лет, молился и приносил покаяние… Но покаяние за что? Ведь не за свои же грехи, потому что его могли упрекать только в том, что он жил слишком свято, а за грехи своего отца!

Кроме того, мы сказали, что дофин был против союза с Австрией, что также было побудительной причиной для де Шуазеля объявить себя против него.

Однако герцог де Шуазель понимал, что в его борьбе с первым принцем королевского дома, с наследником короны ему недостаточно было иметь на своей стороне короля, императрицу Марию-Терезию, маркизу де Помпадур и парламент. Ему еще необходимо было, чтобы вся его семья занимала высокие посты, чтобы все его родственники были в силе для того, чтобы предупреждать его о малейшей опасности, угрожающей его власти, подобно тому, как паука предупреждает малейшее дуновение ветра, заставляющее дрожать его паутину.

Начал он с того, что сообщил о своих сокровеннейших планах своей сестре, большой интриганке, женщине чрезвычайно умой, хитрой и решительной.

Графиня Беатриса де Шуазель любила своего брата любовью более, чем братской. Впрочем, подобные обвинения часто встречаются в эпоху, которую мы описываем, и им следует верить не более, чем злословию придворных.

Графиня де Шуазель была вызвана в Париж из монастыря, в котором она находилась, и ее брат сначала постарался, правда, без успеха, выдать ее замуж за принца де Бофремона, который сумел, однако, уклониться от этого брачного варианта. Через некоторое время она все же вышла замуж за глупого и порочного герцога де Граммона, согласившегося на этот союз вследствие обещания, данного ему де Шуазелем, снять арест с его имений. Впрочем, их брак оказался недолговечным, и новоявленная герцогиня поселилась у брата. С этого времени она заимела у себя многочисленный двор, что заставляло маркизу де Помпадур не раз морщиться и недовольно надувать губы.

* * *

Эдмон Барбье в своем «Журнале царствования Людовика XV» характеризует де Шуазеля так:

«Он зол, высокомерен, горд, что не слишком пристало министру».

А вот мнение о нем барона фон Глейхена, датского посла в Париже:

«Герцог де Шуазель был довольно малого роста, более коренастый, нежели стройный, и довольно приятной некрасивости. Его маленькие глазки блестели умом, задранный нос придавал ему занятный вид, а толстые смеющиеся губы предвещали веселость его речей. Добрый, благородный, открытый, великодушный, галантный, радушный, щедрый, гордый, отважный, горячий и даже вспыльчивый, он напоминал старинных французских рыцарей. Но при этом он прибавлял к этим достоинствам и некоторые недостатки своего племени: он был легкомысленен, надменен, распутен, расточителен, дерзок и самоуверен. Никогда не знал я человека, который смог бы как он распространять в своем окружении радость и довольство. Когда он входил в какую-нибудь гостиную, то рылся в карманах и словно извлекал из них неистощимое обилие шуток и веселости».

* * *

Когда герцог де Шуазель сделался министром, а графиня де Шуазель — герцогиней де Граммон, все Шуазели, какие только были на свете, начали стекаться к ним «под крыло». Сложилась такая ситуация, что для того, чтобы получить приличное место при дворе, достаточно было называться де Шуазелем и принадлежать к какой-нибудь мужской ветви их рода. В результате один де Шуазель в декабре 1758 года стал послом в Вене, другой де Шуазель в следующем году был сделан архиепископом, третий — послом при Сардинском дворе и т. д.

Некоторое время спустя герцог де Шуазель сосредоточил в своих руках неслыханное количество должностей и званий: он сам себе дал главное управление почтами, соединил под своим началом министерство иностранных дел и военное министерство, стал губернатором Турени, генерал-полковником Швейцарской гвардии и так далее и тому подобное.

После подчинения ему военного ведомства несколько де Шуазелей незамедлительно стали генералами и полковниками.

Все де Шуазели мужского и женского пола: послы, министры, кардиналы, губернаторы провинций, генералы составляли, что называется, династию де Шуазелей, династию, повинующуюся герцогу де Шуазелю, своему главе, по одному его мановению руки, по одному его слову.

Герцог де Шуазель, который не имел и четырех тысяч ливров годового дохода, когда был назначен министром женился в 1750 году на девице Кроза, внучке известного банкира, отец которого купил титул маркизов дю Шателя и Карамана.

* * *

Зима 1756–1757 годов выдалась настолько морозной, что королевский двор вынужден был перебираться из Версаля с его продуваемыми всеми ветрами огромными залами в Трианон.

5 января, когда Людовик XV садился в карету и собирался покинуть Версаль, из толпы выскочил неизвестный мужчина, оттолкнул парализованных холодом стражников, выстроившихся на лестнице двумя ровными рядами, и бросился к королю. Было где-то около шести часов вечера. Уже стемнело, и лестница освещалась лишь факелами, которые держали в окоченевших руках стражники. Никто сначала даже ничего не понял. Маркиз де Монмирай, капитан швейцарских гвардейцев, шел впереди и вообще ничего не видел. Дофин и герцог д’Айен шли рядом с Людовиком XV, но они подумали, что неизвестный просто так выражает радость, охватившую его при виде короля. Так уже бывало не раз: восторженные подданные часто бросались к королю, чтобы поцеловать его руку или прикоснуться к его одежде.

На какой-то миг и королю показалось, что его просто толкнули в спину, но, потрогав ушибленное, как ему казалось, место, он почувствовал на пальцах горячую кровь.

— Меня, кажется, ранили, — тихо сказал он герцогу д’Айену. — Но за что, ведь я никому не причинил зла?

Тот ничего не успел ответить, а герцог де Ришелье, шедший чуть сзади, вдруг истошно закричал:

— Это вот тот человек в шляпе! Держите его!

Король, кривясь от боли, приказал:

— Схватите этого человека, но не убивайте его!

Пока пришедшие в себя стражники ловили неизвестного, двое придворных подхватили короля под руки и перенесли в дворцовые апартаменты. Когда они проходили через комнаты королевы Марии, король трагическим голосом прошептал:

— Мадам, меня, похоже, убили…

Увидев пятна крови на одежде мужа, королева лишилась чувств.

Решив, что ему не выжить, Людовик XV сразу же решил исповедаться. Как только эта процедура была окончена срочно вызванный королевский врач Сенак промыл и осмотрел рану.

— Жизненно важные органы не затронуты. Ваша жизнь, Ваше Величество, вне опасности, — отважно заявил он.

Плотная одежда, которую в это время года носил король, спасла его, убийца потерпел неудачу — удар оставил на спине короля лишь глубокую царапину.

Это известие успокоило короля, но ненадолго. Он снова впал в уныние, заявив, что орудие покушения наверняка было отравлено и ему все равно не выжить. Следует отметить, что король с детства обожал разговоры о смерти, и любой современный психолог легко нашел бы этому объяснение, ведь в свое время двухлетний малыш в течение недели потерял отца, мать и брата. Такое не проходит бесследно, а теперь для подобных мыслей у него были все основания.

Естественно, королю захотелось узнать, кто же был тот человек, что осмелился покушался на его жизнь.

Оказалось, нападавшего зовут Робер Дамьен, что он из Арраса и ему тридцать два года.

— Какое при нем было оружие?

— Нож с двумя лезвиями, одно из них — в форме клинка величиной с ладонь.

— У него должны были быть сообщники?

— Нет, Ваше Величество, он утверждает, что действовал один.

— А что он еще говорит?

— Что о нем скоро заговорит вся Франция, что он — орудие возмездия и что он готов умереть в муках, как Иисус Христос.

— Несчастный…

В то время Робер Дамьен даже и предположить не мог, до какой степени ужасный конец его ждет.

* * *

Новость о покушении на короля, обрастая самыми невероятными подробностями, быстро достигла Парижа. Говорили, что Людовик XV при смерти, что дни его сочтены.

В это самое время мадам де Помпадур, также узнавшая о покушении на короля, заламывая руки, рыдала в своих апартаментах. Когда ее известили об исповеди короля, о том, что он покаянно признавался в содеянных грехах, она стала всерьез опасаться и за свою дальнейшую судьбу. Она послала брата выяснить подробности, но герцог де Ришелье, не пускавший к королю никого, кроме врачей, грубо велел ему убираться.

Маркиза понимала, что ее противники, возглавляемые военным министром графом д’Аржансоном и поддерживаемые детьми короля, ни перед чем не остановятся, лишь бы избавиться от нее. Теперь это было сделать легче, чем еще пару дней назад.

Страдания маркизы вскоре сделались зрелищем, которое никто из придворных не хотел пропустить. Ее апартаменты стали подобны общественному месту, куда каждый считал себя вправе войти. Безразличные к ее судьбе люди смотрели на нее с любопытством, друзья — с сочувствием, а враги — со злорадством.

В течение нескольких дней мадам де Помпадур с тревогой ожидала новостей от короля. От этих новостей зависело решение ее судьбы. Если король выживет — она «на коне», если умрет — она пропала, причем не в переносном, а самом прямом смысле этого слова. Дрожа от страха, она чуть ли не падала в обморок при каждом стуке в дверь…

Ее страх еще более усилился, когда она узнала, что народ называл ее виновницей покушения. Робер Дамьен во время допросов действительно объявил, что «хотел напугать короля и принудить его прогнать предателей-министров и эту проклятую фаворитку, виновницу всех бед». Хорошо осведомленные люди говорили, что за несколько дней до покушения неизвестный перебросил через стену иезуитского колледжа записку следующего содержания:

«Вы, мои высокочтимые отцы, которые смогли устранить королей Генриха III и Генриха IV, нет ли среди вас кого-нибудь вроде Жака Клемана или Франсуа Равайяка, чтобы навсегда избавить нас от Людовика XV и его шлюхи?»

Народ сразу же обвинил иезуитов в том, что это они вооружили Дамьена, а маркизу — что она явилась причиной драмы. О маркизе де Помпадур распевали неприличные куплеты и носили ее изображение на конце метлы…

Что касается графа д’Аржансона, то он свои намерения не скрывал. Разговаривая с мадам де Помпадур, он стал вести себя просто вызывающе.

— Месье, вы заходите слишком далеко, — преодолевая страх сказала ему маркиза. — Я ясно вижу, что вы надеетесь, что теперь мне придется покинуть двор, и поэтому вы считаете себя в праве говорить мне все, что придет вам в голову. Возможно, я не увижу больше короля, но если наша встреча все же состоится, можете быть уверены, что одному из нас уж точно придется убраться.

Граф д’Аржансон лишь презрительно фыркнул ей в ответ.

Шли дни, а от короля не было ни слуху, ни духу.

Однажды к ней явился хранитель печати Машо д'Арнувилль. Его маркиза де Помпадур всегда считала своим другом и решила посоветоваться с ним, что ей делать. Он посоветовал ей покинуть столицу. Говорил он при этом так, будто передавал пожелание самого короля.

После беседы с Машо д'Арнувиллем маркиза, дрожа от страха, приказала собирать вещи и закладывать карету.

Сборы шли полным ходом, когда появилась подруга маркизы мадам де Мирепуа, вдова маршала, умершего в 1751 году.

— Что здесь происходит? — удивленно спросила она. — Что это за сундуки?

— Ах, дорогая, — грустно ответила маркиза де Помпадур, — приезжал господин Машо д'Арнувилль и просил меня уехать. Он сказал, что так хочет король.

— Что-то он слишком много на себя берет, этот ваш хранитель печати. Мне кажется, что он вас предал. Лично я посоветовала бы вам оставаться на месте и ждать приказа лично от короля. Разве вы не знаете, кто первым выходит из-за стола, тот проигрывает игру.

Верные друзья, возглавляемые князем де Субизом, также советовали маркизе не трогаться с места и ждать распоряжений короля.

Но от того не было никаких известий, и это становилось невыносимым. Прошло уже одиннадцать дней, а мадам де Помпадур все ждала, что король соблаговолит ее успокоить по поводу ее дальнейшей судьбы. Но Людовик XV продолжал оставаться в постели, окруженный врачами и исповедниками. Наконец, в один прекрасный день любовь победила: когда все придворные обедали, король позвал герцогиню де Бранка, попросил ее принести ему теплый халат и, опираясь на трость, отправился к маркизе в гости. Короля не было несколько часов, а когда он вернулся, его настроение уже не было столь подавленным.

Представляющий послов Дюфор де Шеверни по этому поводу написал:

«Одного разговора с подругой, заинтересованной в его выздоровлении больше, чем кто-либо в его королевстве, оказалось достаточно, чтобы вылечить его дух, более нуждавшийся в лечении, чем все остальное».

Этой «заинтересованной подругой» была маркиза де Помпадур, и она смогла найти верные слова: она сказала, что Дамьен — маньяк-одиночка, что народ Франции обожает своего короля, а еще больше его обожает она сама. Поговорили они и еще кое о чем, во всяком случае, через некоторое время граф д’Аржансон и Машо д’Арнувилль были отстранены от дел и удалены от двора.

Как это было и с другими противниками маркизы, д’Аржансон получил записку от короля, в которой было написано:

«Ваши услуги мне больше не нужны. Приказываю вам отправить мне прошение об отставке с поста военного министра и уехать в себе в Орм».

Д’Аржансон сможет вернуться в Париж только после смерти маркизы, да и то лишь для того, чтобы умереть. Относительно роли маркизы он вынужден был признать:

«Она руководит всем. Она заставляет короля видеть достоинства в людях, у которых нет ни репутации, ни даже ее видимости. Эта проворная и требовательная подружка лучше истинно влюбленной влияет на весь ход правления… Она все решает, и за ней последнее слово».

* * *

Избавившись от волнений за собственную судьбу, мадам де Помпадур теперь могла проявить интерес к процессу над преступником Дамьеном. Она вызвала к себе судей и попросила их отнестись к нему со всей строгостью. Уж она теперь отомстит за проведенные ею ужасные одиннадцать дней…

Робер Дамьен находился в это время в страшной камере, стражники обращались с ним бесчеловечно. Смирительная рубашка, которую на него надели, не позволяла ему сделать ни единого движения. Он лежал на жестком матрасе, брошенном прямо на пол, головой в сторону двери. Измученный этой пыткой, которая длилась уже много дней, несчастный умолял стражников сменить его положение. Конструкция, которая держала его на этой своеобразной постели, достойна отдельного описания. Это было нечто вроде переплетения крепких ремней из венгерской кожи, которые кольцами прикреплялись к полу. По пять таких колец находилось с каждой стороны, а одно крепко сжимало ноги узника.

Процесс начался лишь 17 марта. На десятый день суд вынес приговор Дамьену. Виновного приговорили к мученической смерти на Гревской площади. Согласно приговору, «ему щипцами вырвут мускулы на ногах, руках, груди, ягодицах; правая рука его, поднявшая нож, будет сожжена на медленном огне, а места, где пройдутся щипцы, зальют расплавленным свинцом, кипящим маслом, раскаленной смолой, расплавленными вместе воском и серой. Далее его тело разорвут на куски четыре лошади, эти части тела затем сожгут, а пепел развеют по ветру». Выслушав эти подробности, Дамьен, покачав головой, прошептал:

— Ну и трудный же предстоит денек…

Пока судьи оглашали приговор, плотники возводили вокруг Гревской площади заграждение, чтобы жадная до такого рода представлений публика не помешала палачу.

27 марта генеральный прокурор принимал заинтересованных в этом деле посетителей. Это были изобретатели, любезно согласившиеся предложить собственные способы пыток. Один советовал вогнать под ногти приговоренного коноплю, пропитанную серой, и поджечь. Другой — снимать с Дамьена кожу по частям и на оголенные мышцы лить расплавленное железо. Третий принес небольшое приспособление, изготовленное им в трудные минуты жизни: при использовании его глаза покушавшегося выскочили бы из орбит, «как лягушки». Все эти добрые малые соответственно своему вкусу и средствам хотели помочь палачам. Но ни одна из их интереснейших идей не нашла применения…

На рассвете 28 марта Дамьена привели на Гревскую площадь. Внушительная толпа, собравшаяся за заграждениями, ждала казни с вечера. Крыши всех близлежащих домов и даже дымоходы были облеплены людьми. Какой-то бедолага, а за ним еще и женщина даже упали на площадь, поранив других. Зато освободилась пара мест, которые тут же были заняты. Женщин вообще было очень много, почти все — во вполне изысканных туалетах. Они не отошли от окон и легко перенесли мученическую смерть осужденного, что не делает им чести.

Казнь началась в пять часов. Сначала палач сжег руку, державшую нож, потом начал орудовать щипцами. Жуткие крики Дамьена вызывали восхищенные возгласы толпы. Затем его четвертовали, что оказалось делом весьма непростым из-за крепкого телосложения смертника. Пришлось даже добавить двух лошадей. Поскольку никак не удавалось разорвать его на четыре части, обратились в городскую ратушу с просьбой разрешить надсечь связки. Сперва в этом было отказано, чтобы не уменьшать мук осужденного, но, в конце концов, пришлось это позволить. Дамьен закричал, но не произнес ни единого проклятия. Сначала были оторваны ноги, затем плечо, и когда Дамьен в шесть часов пятнадцать минут испустил дух, четыре его конечности и тело были сожжены на костре.

Маркиза де Помпадур была отомщена.

Король же, едва оправившись от пережитого, снова начал скучать. Возобновившиеся посещения «Оленьего парка» не помогали. Более того, там с королем произошла совсем неприятная история. В первый же день своего появления он нашел там прекрасное юное создание в слезах. На вопрос, что же ее так опечалило, бедняжка отчаянно заголосила:

— Пусть вы король этой страны, для меня это ничто, ведь вы — властитель моего сердца! Я думала, что сойду с ума, когда услышала о попытке вас убить!

Людовик XV, страшно раздосадованный тем, что его узнали, поцеловал девушку и выбежал из комнаты. В этот же вечер «слишком догадливая» юная особа была отправлена в сумасшедший дом…

* * *

А тем временем недавно начавшаяся война «набирала обороты». Прусский король Фридрих II занял Саксонию, оккупировал почти всю Чехию и начал осаду Праги. У мадам де Помпадур вновь появилось много работы: она принялась снимать и назначать генералов, руководить армиями, двигать полки и дивизии. Так уж сложилось, что при Людовике XV все совершалось при ее непосредственном участии. К тому же единственный великий полководец Франции — маршал Мориц Саксонский — к тому времени уже умер (его не стало 30 ноября 1750 года) и был захоронен в Страсбурге.

Этой работе маркиза отдавалась полностью. Она почти не покидала свои апартаменты, много общалась с различными министрами и почти отказалась от увеселительных светских мероприятий.

В конце весны 1757 года маркиза де Помпадур, успешно решившая свои проблемы с мадам д'Эстрад и мадам де Шуазель-Романэ и недовольная слишком медленным ходом военных действий, позволила себе вмешаться в стратегические планы французского командования. Как водится, сделала она это со свойственной многим женщинам непосредственностью. Она взяла и послала маршалу д'Этре, назначенному командовать королевской армией в Германии, письмо со своими соображениями по поводу военных действий. В приложении к этому письму она представила ему некое подобие карты, губной помадой и «мушками», предназначенными для имитации родинок на лице, отметив на ней различные пункты, которые, по ее мнению, следовало атаковать или защищать.

В качестве объекта для немедленной атаки маркиза де Помпадур выбрала Ганновер. Рассуждала она так: Англия выступила на стороне Пруссии — это понятно, ведь Фридрих II был сыном Софии-Доротеи Английской, родной сестры английского короля Георга II. В январе 1756 года Англия и Пруссия заключили Вестминстерскую конвенцию, один из пунктов которой гласил:

«Если любая иностранная держава предпримет вторжение в Германию, две договаривающиеся стороны объединят свои усилия для наказания этих нарушителей и сохранения спокойствия в Германии».

Для наказания нарушителей? Да это Англию, первой начавшую войну, нужно было в первую очередь наказать. Но французский флот всегда уступал английскому. Для того, чтобы понять это, не нужно было быть особым специалистом. Но на континенте у англичан было одно уязвимое место — Ганновер. Почему Ганновер? Да потому, что английский король Георг II являлся одновременно и курфюрстом Ганноверским.

Все это было очевидно и без вмешательства маркизы де Помпадур. Можно себе представить недоумение маршала д'Этре, внука знаменитого при Людовике XIV министра маркиза де Лувуа и одного из лучших, по мнению многих современников и историков, французских полководцев, когда он получил нарисованные «мушками» и губной помадой «планы» королевской фаворитки. Недоумение — это еще мягко сказано. Старый маршал был разъярен, он даже заявил, что его главные враги сидят в Версале, но противиться «советам» влиятельной куртизанки он не мог. Себе дороже встанет…

* * *

Плюясь и осыпая маркизу ругательствами, маршал д'Этре атаковал в указанном ему направлении и, несмотря на отсутствие должной подготовки, сумел одержать победу при Хастенбеке.

Собственно говоря, обсервационная армия герцога Кемберлендского, состоявшая из жителей Ганновера, гессенцев, брауншвейгцев и нескольких сот пруссаков (всего около 40 000 человек), и не могла противостоять стотысячному французскому войску. Да и герцог этот отнюдь не отличался военными дарованиями, ведь главной заслугой его жизни было то, что он приходился сыном английскому королю Георгу II.

Маршалу д’Этре повезло. Герцога Кемберлендского при появлении французов оставило мужество, и он поспешно покинул поле битвы, потеряв около трехсот человек убитыми, тысячу человек ранеными и более двухсот человек пленными.

Узнав об этой победе, маркиза де Помпадур возгордилась и объявила, что заслуживает признания в качестве военного стратега. Все, конечно же, с ней согласились, иначе и быть не могло. Победитель при Хастенбеке маршал д’Этре получил от маркизы полное снисхождения поздравительное письмо, но попользовался он ее благосклонностью недолго.

Дело в том, что маршал уже давно конфликтовал с князем де Субизом, красавцем и любимцем маркизы де Помпадур. Князь командовал отдельным от главной армии корпусом, но находился в формальном подчинении маршала, так как именно тот был главнокомандующим. Это гордого князя никак не устраивало. Начались разногласия, и маршал д'Этре стал их жертвой. Ко всему прочему, он был солдатом и позволил себе достаточно грубо разговаривать с главным поставщиком армии «мучным генералом» Жозефом Пари-Дювернэ, перед которым тот же Мориц Саксонский, зная о его высоких связях, всегда заискивал. Пари-Дювернэ, беспокоясь о дальнейшем процветании своего бизнеса, обратился к мадам де Помпадур с просьбой посодействовать отстранению несговорчивого маршала от командования.

В то время один лишь страх восстановить против себя всех остальных маршалов удержал маркизу от назначения главнокомандующим своего друга де Субиза. Немного поразмышляв, она передала командование герцогу де Ришелье. Да, они давно не любили друг друга, но он пообещал, что будет делиться с ней доходами от военных поставок. К тому же, за него ходатайствовал и Пари-Дювернэ, а маркиза своих старых друзей никогда не забывала. Сделка была заключена, и де Ришелье получил армию, а вместе с ней и уже подготовленные его талантливым предшественником победы, и ему ничего не оставалось, как спокойно собрать посаженные на полях славы и уже вполне созревшие плоды.

По этому поводу кардинал де Берни написал:

«Вся Европа была удивлена этой отставкой, последовавшей после столь значительного успеха; но Европа и не подозревала о версальских интригах».

Маршал де Ришелье (он получил маршальский жезл 11 октября 1748 года) завершил окружение деморализованной ганноверской армии герцога Кемберлендского, но вместо того, чтобы одним ударом уничтожить противника, он вдруг вступил с ним в переговоры и согласился на его капитуляцию. Конечно же, это только так говорится — «вдруг». На самом деле, все обстояло гораздо сложнее и отвратительнее. Ходили слухи, что де Ришелье вступил с Фридрихом II в переписку и получил от него взятку. Но, как говорится, не пойман — не вор. Доказать измену де Ришелье было невозможно, и позорная конвенция была подписана 10 сентября 1757 года в Клостер-Цевене. Впрочем, ее так никто и не признал ни в Лондоне, ни в Париже.

Возмущенная таким поворотом событий, маркиза де Помпадур пожаловалась королю и сумела добиться отзыва своего врага из армии, заменив его на этот раз одним из своих самых верных друзей — князем де Субизом.

Этот человек был ее фаворитом: галантный и красивый, обходительный и неизменно веселый. Ему было чуть за сорок, но при всех своих достоинствах в армии он умел быть лишь адъютантом при короле. А это значило, что командовать огромными массами войск он просто не умел.

Положение Фридриха II было в это время очень тяжелым. Более или менее опытный полководец за несколько недель мог бы одержать окончательную победу. Но, увы! Князь де Субиз в качестве главнокомандующего был полной бездарностью… Когда 60 000 его солдат встретились 5 ноября 1757 года у деревни Росбах в Саксонии с 25 000 пруссаков, случилась катастрофа.

Прусский король, вошедший в историю, как Фридрих Великий, отступательным маневром сумел выманить французов из выгодной позиции, которую те занимали. Полагая, что пруссаки хотят ускользнуть от решающего столкновения, де Субиз усмехнулся и приказал преследовать их. Во время марша у французов победно играла военная музыка. Пруссаки с удовольствием слушали ее и желали только одного — поскорее вступить в бой. Фридрих II спокойно наблюдал за движениями противника. Наступило обеденное время, пруссаки стали лагерем и занялись приготовлением еды. Французы, увидевшие это издали, едва могли поверить своим глазам. Князь де Субиз, поглядев в подзорную трубу, счел это за признак полного отчаяния, когда враг уже не способен думать ни о чем, даже о самосохранении, и тоже приказал подавать обед. Однако в два часа пополудни пруссаки неожиданно перешли в контратаку. Не ожидавшая этого французская армия в панике бежала. Потери французов в этом сражении были огромны: убитых и раненых у них было около 10 000 человек, а еще 7 000 человек попали в плен вместе со всеми знаменами и артиллерией. Потери прусских войск составили всего полторы сотни человек убитыми и около четырех сотен человек ранеными.

Князь де Субиз был плохой генерал, зато он лично повел себя как храбрый солдат. Оставшись последним на поле сражения, он еще три раза бросался вперед со шпагой в руке. Наконец, не видя вокруг себя больше никого, кроме двух швейцарских полков, построившихся в каре, он старался сохранить порядок отступления…

Ехидные французы тут же сочинили на эту тему песенку, в которой был такой куплет:

Князь де Субиз, удивившись, сказал:

«И куда подевались мои солдаты?

Эй, армия, этим утром здесь была ты!

Ее украли, или сам ее я потерял?»

Об этом поражении французской армии эмоциональный Вольтер, продолжавший оставаться королевским историографом, написал:

«Это был самый полный разгром, когда-либо отмеченный историей. Даже поражения Столетней войны при Азинкуре, Креси и Пуатье не были столь унизительны».

Вечером после сражения несчастный князь де Субиз послал Людовику XV совершенно беспомощную депешу:

«Я пишу Вашему Величеству в приступе отчаяния: поражение вашей армии — полное. Я не могу даже сказать, сколько Ваших офицеров убито, взято в плен или пропало без вести».

Кардинал де Берни после Росбаха пришел к убеждению, что надо срочно заключать мир. В своих «Мемуарах» он потом написал:

«Я воспользовался ослаблением веры в военный успех, которое начинала испытывать мадам де Помпадур, чтобы дать ей понять, что невозможно надеяться на более удачное завершение грядущей кампании, нежели предыдущей. Я объяснил ей, что у нас нет военачальников, а финансы не выдержат тягот расходов, что продолжать разорительную войну будет безумием, что нам нужно серьезно заняться миром вместе с нашими союзниками. Эти соображения не убедили мадам де Помпадур, по-детски смотревшую на дела государства».

Что же касается самой мадам де Помпадур, то, получив скорбное известие о поражении, она ужасно расстроилась. Всю ночь она проплакала. Шарль де Субиз не оправдал ее доверия. Он страшно подвел ее, дав ее врагам дополнительный козырь в борьбе против нее. Король не скрывал своего недовольства, а дофин просто кричал, что де Субиз — ничтожество, а ей следовало бы лучше продолжать заниматься «Оленьим парком» и не лезть в мужские дела…

На следующий день маркиза написала мадам де Лютцельбург:

«Вы знаете, как я его обожаю, и можете себе представить, как мне не нравятся те вещи, которые о нем болтают в Париже. Из-за всего этого я просто в отчаянии».

Поражение французов при Росбахе полностью изменило ситуацию, и Фридрих II, перейдя в наступление, уничтожил союзников Франции австрийцев в сражении при Лейтене.

Сражение у деревни Лейтен произошло 4 декабря 1757 года. У Фридриха II было 30 000 пруссаков, у Карла Лотарингского — почти 80 000 австрийцев, которые полностью уповали на свое численное преимущество. Пруссаки же больше полагались на свою тактику и на своего великого полководца. Аргументы пруссаков оказались весомее, и австрийцы были разбиты.

Получая трагические сообщения с фронтов, маркиза де Помпадур никак не могла понять, куда именно она и ее любимчики привели Францию.

— Ну и что? — упрямилась она. — Мы будем продолжать войну до победного конца!

Решив так, она написала письмо австрийскому канцлеру графу фон Каунитцу. Это он летом 1755 года решился на прямые переговоры с Версалем. Маркиза де Помпадур тогда поддержала его, а он сумел преодолеть глубокую неприязнь высоконравственной австрийской императрицы Марии-Терезии к любовнице французского короля и убедил ее обратиться к ней с письмом с тем, чтобы она похлопотала о заключении Францией договора с Австрией.

Сейчас уже маркиза де Помпадур обращалась к фон Кауницу за помощью. Она писала:

«Я ненавижу Фридриха больше, чем когда-либо. Приложим же совместные усилия, чтобы уничтожить нашего общего врага. Когда мы достигнем этого, вы увидите меня настолько счастливой, насколько сегодня я подавлена».

Совершенно раздавленного ужасным поражением князя де Субиза маркизе пришлось заменить. Впрочем, в Версале она его встретила со всеми почестями, как настоящего героя, а когда он попытался заговорить о поражении, она нежно, но решительно прервала его, запретив тратить драгоценное свободное время на малоприятные дела.

К сожалению, замена оказалась еще более неудачной — командующим был назначен Луи де Бурбон-Конде, граф де Клермон, бывший аббат из Сен-Жермен-де-Пре. Новый главнокомандующий принадлежал к духовному сану и никогда близко не видел солдат и пушек, даже на параде. Но маркиза де Помпадур была в восторге от его придворных талантов, из почтения к которым она и выхлопотала для него главное начальство над французскими войсками в Германии. А ведь этому человеку предстояло поддерживать честь Франции в противостоянии с таким выдающимся полководцем, как Фридрих Великий.

Выбор маркизы поверг весь мир в изумление, а сам Фридрих, узнав о нем, воскликнул:

— Очень надеюсь, что его вскоре заменят каким-нибудь парижским архиепископом!

Во Франции тут же появилась песенка, лучше любого учебника истории характеризующая тогдашнее положение во французской армии и настроения французского народа:

Вам предстоит командовать,

Есть все: есть храбрость, голубая кровь.

Но надо еще ей нравиться!

Да здравствует любовь!

Неважно, победите вы

Или враги побьют нас вновь.

Надо просто ей нравиться!

Да здравствует любовь!

Что тут сказать? Народ — груб, но он хорошо видит, что сильные мира сего могут ошибаться. Редко он видит от них только признание своих ошибок.

Право слово, уж лучше бы маркиза де Помпадур не занималась военными делами. Не женское это дело. Да и графа де Клермона, внука самого «Великого Конде», жалко, ведь он, в принципе, был неплохим человеком. Он застал во вверенных ему войсках полный беспорядок: никаких толковых распоряжений, никаких приготовленных запасов на будущее. Одним словом, повсюду царил хаос и недостаток во всем. За годы, прошедшие после смерти великого маршала Морица Саксонского, лучшая когда-то армия из-за бездарного руководства докатилась до самого жалкого состояния.

Увидев все это, новый главнокомандующий сделал королю такой доклад, каких еще не видала ни одна армия. Когда де Клермон предстал перед королем, Людовик XV спросил его:

— Как там моя армия?

— О какой части армии Ваше Величество меня спрашивает? — учтиво поклонился бывший аббат. — Мне известны три различные части вашей славной армии.

— Какая же первая? — озадаченно спросил король.

— Первая — это сплошь мародеры и грабители.

— Ну, ладно. Оставим первую… Где же вторая?

— Увы, она уже давно сгнила в земле!

— Мир их праху… Что же с третьей частью?

— Она пока еще на земле, но ей уже недолго осталось лежать в лазаретах, ибо из наших лазаретов есть один прямой путь — в землю, следуя успешно за второй частью армии.

— Чего же вы ждете от меня, Клермон? — раздраженно спросил король.

— Могу ждать только ваших повелений: что мне делать с первой частью армии? Вернуть ее во Францию или оставить бесчинствовать в Германии?

Людовик XV надолго задумался и ничего не ответил…

Выглядит подобный диалог весьма художественно, но ведь аббат не был военным и не был знаком с обычным языком военных реляций.

Никакого приказа возвращаться во Францию так и не поступило. Вместо этого де Клермону посоветовали «держаться и не терять мужества». В результате первая же его встреча с противником закончилась для французов 23 июня 1758 года тяжелым поражением на равнинах Крефельда.

Пруссаки потеряли в этом сражении 1500 человек убитыми и ранеными, французы — более 7000 человек, в числе которых оказался единственный сын маршала де Белль-Иля. Этот доблестный офицер незадолго до этого писал своему отцу о графе де Клермоне:

«Он ни о чем не думает и мало заботится об имеющихся опасностях, развлекается всякими пустяками и теряет время на бесполезные прогулки. Таков наш командующий».

Во второй половине 1758 года пришедший в себя князь де Субиз сумел взять реванш за Расбахское поражение в боях при Сандерхаузене и Лютцельберге, но это, по сути, ничего не изменило.

Кампанию 1759 года Фридрих II начал, имея 220 000 солдат против 350 000 солдату коалиции. И Пруссия, и ее король продемонстрировали удивительную способность «держать удар». Поражение следовало за поражением, но Фридрих II упорно продолжал сражаться. После Гохкирхской битвы с австрийцами, стоившей королю почти 10 000 человек убитыми и ранеными, он был даже весел. Затем последовало поражение при Кунерсдорфе, еще более страшное. Находясь в самой гуще сражения, видя беспорядочное бегство своих солдат под огнем русской артиллерии, прусский король воскликнул:

— Неужели для меня не найдется ни одного ядра!

В 1760 году Фридрих II смог выставить всего 90 000 солдат. Начало сказываться истощение Пруссии, и она вынуждена была перейти к обороне. 28 сентября русско-австрийская армия после пятидневной бомбардировки заставила капитулировать Берлин. Но Фридрих II и после этого сумел добиться победы: в двухдневном сражении при Торгау австрийская армия потерпела серьезное поражение и отступила.

* * *

Если дела на фронтах шли с переменным успехом, но в целом неважно, то в Париже и окрестностях очевидное превосходство маркизы де Помпадур над прошлыми фаворитками короля и дамами высшего света окончательно укрепило ее положение как при дворе, так и при Людовике XV. И она пользовалась этим, не боясь прослыть нескромной. Впрочем, это качество никогда не было характерной чертой ее натуры. И в общественной, и в скрытой от чужих глаз жизни мадам де Помпадур правила свой бал.

Она стала очень щепетильна в вопросах этикета и церемониала. Важные визитеры — придворные и послы — принимались ею в роскошном парадном зале Версаля, где располагалось только одно кресло. Из этого следовало, что всем остальным присутствующим полагалось стоять.

На месте, где были похоронены ее мать и дочь, а это было в самом центре Парижа, она, выкупив землю, соорудила роскошный мавзолей. Родственники маркизы, а также все те, кому она благоволила, дожидались своего часа: кто-то из них выдавался замуж за родовитого жениха, кому-то сваталась богатая невеста, дарились должности, пожизненные ренты, титулы, награды.

А что в итоге? Никакой благодарности и лишь одно нескрываемое, а порой и публичное осуждение ее расточительности. Было подсчитано, что на свои увеселительные затеи она израсходовала четыре миллиона ливров, а ее «хвастливое меценатство» обошлось казне в восемь миллионов ливров.

Строительство было второй после театра страстью маркизы. Она владела таким количеством недвижимости, которое вряд ли даже снилось любой другой королевской фаворитке. Каждое ее новое приобретение подразумевало основательную перестройку, если не снос, и обязательно в соответствии со вкусами хозяйки. Зачастую маркиза сама набрасывала на бумаге контуры будущего здания. Причем в этих проектах тяготение к архитектурным формам рококо неизменно сочеталось со здравым смыслом и практичностью.

Если маркизе не хватало денег на очередную строительную затею, она продавала уже возведенное здание и с увлечением принималась воплощать в жизнь новую идею. Последним ее приобретением стал Менарский замок на Луаре, которым, впрочем, ей так и не удалось толком попользоваться. Она купила его в июне 1760 года за 800 000 ливров. В замке она побывала всего пару раз, а потом отписала его брату, и тот стал жить там после ее смерти.

Принцип изящной простоты и максимальной приближенности к живому миру природы был положен маркизой и в планировку парков. Она не любила больших четко размеченных пространств и излишней помпезности. Заросли жасмина, целые опушки нарциссов, фиалок, гвоздик, островки с беседками посреди неглубоких озер, кусты роз излюбленного маркизой «оттенка утренней зари» — вот ее предпочтения в ландшафтном творчестве.

Королевские дворцы и загородные резиденции Людовика XV также подвергались изменениям в соответствии с ее вкусами. Не избежал этого даже Версаль.

За годы пребывания в королевском дворце маркиза де Помпадур стала женщиной практичной и весьма циничной; во всех сборниках афоризмов содержится ее знаменитое высказывание: «После нас хоть потоп…».

Но не только этим ограничивается ее вклад в культурное наследие человечества. Перечисление можно начать с бриллиантов, огранка которых до сих пор называется «маркиза» и своей формой напоминает рот фаворитки. Маленькая сумочка «ридикюль» из мягкой кожи — тоже ее изобретение. Она ввела моду на восточные росписи тканей, тонкие каблуки и высокие прически. Она придумывала образцы нижнего белья и отделочной тесьмы. А шампанское? До маркизы де Помпадур его разливали в узкие бокалы, по форме напоминающие тюльпаны, с ее же появлением стали использовать широкие чашеобразные бокалы, изобретенные, по преданию, лично Людовиком XV. Именно такой формы была грудь маркизы де Помпадур, что соответствует объему в двести миллилитров согласно метрической системе. О магической силе волшебных пузырьков хорошо известно прекрасной половине человечества, запомнившей секрет великой соблазнительницы маркизы де Помпадур:

«Шампанское — единственное вино, после которого женщины остаются красивыми».

Все эти покупки, все это царское богатство, с которыми маркиза порой не знала, что и делать, были очень полезны для художников: надобно было украшать все эти дворцы, надобно было писать в различных видах то портреты, то прихотливые заказы фаворитки. Все эти Пино, Габриэли, Ля Туры и Пигалли постепенно стали обыкновенными застольными собеседниками маркизы де Помпадур. И ведь это именно им досталась большая доля того богатства, которым обладала фаворитка короля. И именно с маркизы де Помпадур искусство вошло в материальную жизнь и преобразовалось, чтобы сделаться не только приятным для глаз, как это было раньше, но и полезным. Все эти тысячи безделушек, которыми эта удивительная женщина окружила себя, все эти сотни ее выдумок сделались настоящими художественными произведениями, и до сих пор модные и богатые женщины удостаивают покровительством своего вкуса те дорогие вещи, которым маркиза де Помпадур дала свое имя.

А ведь еще были политика и экономика. Биограф маркизы Пьер де Нольяк писал:

«Если бы она не вошла в жизнь Людовика XV, события развивались бы совсем в другом направлении: была бы совсем другая политика в вопросах финансовых, религиозных, а быть может, и в дипломатических отношениях. Но эта женщина, умная и к тому же умеющая пользоваться своим умом, подчинила себе монарха, властителя королевства, относившегося к власти ревностнее, чем сам Людовик XIV».

А вот мнение историка Анри Мартена:

«Это была первая подающая надежды премьер-министр женщина, появившаяся в Версале. Маркизе де Помпадур суждено оказалось править почти столько же, сколько самому де Флери».

И правда, власть маркизы с каждым годом становилась все сильнее. И вот она уже негласная правительница Франции, расположения которой ищут все ведущие иностранные державы. Так что же, маркиза де Помпадур достигла вершины славы и счастья? Да ничего подобного! Ее ни на день не оставляла самая тяжелая борьба в ее жизни, борьба, в которой не бывает победителей, ибо сражаться маркизе приходилось с самой природой, которая щедро одарила ее всевозможными талантами, но дала слишком хрупкое тело.

После смерти дочери маркиза сильно сдала и подурнела. Ее постоянно беспокоили боли в сердце, она редко бывала полностью здорова. Единственной наградой за ее страдания оставалась неизменная дружба короля, который посвящал ей каждую свободную минуту. Свободную от государственных дел и… «Оленьего парка». Когда они находились вместе, они были похожи на супружескую пару, прожившую в браке не один десяток лет.

* * *

Купленное маркизой де Помпадур в начале 1760 года очередное имение носило название Севр и находилось недалеко от Белльвю. Не питавшая симпатии ни к чему немецкому и возмущавшаяся засильем саксонского фарфора, она решила создать там собственное фарфоровое производство.

Приняв такое решение, она показала королю, что ежегодно из казны тратится по 400 000–500 000 ливров на закупку фарфоровых изделий в Саксонии или Китае. Но ведь его легко производить и во Франции. И это будет так патриотично!

Сказано — сделано! Активная маркиза собрала со всей страны химиков. Те начали ставить опыты. В 1741 году в Венсенне уже была создана фарфоровая фабрика, но она практически не работала. Маркиза перебросила ее оборудование в Севр. Так в кратчайший срок была создана новая королевская мануфактура по образцу мануфактур по производству мыла и гобеленов.

В Севре были построены два великолепных здания: одно — для размещения работников, другое — для самого предприятия. Маркиза, часто наезжавшая туда, поддерживала и ободряла рабочих, находила опытных мастеров, художников, скульпторов. Эксперименты шли днем и ночью. Маркиза была нетерпелива и не любила проволочек. Она сама участвовала в решении всех проблем, помогала в выборе форм и красок для будущих изделий. Редкий розовый цвет фарфора, полученный в результате, назвали в ее честь — «Розовая Помпадур».

Так возникла знаменитая Севрская фарфоровая мануфактура. Говорили, что маркиза де Помпадур вложила в производство немалые деньги, причем почти все — из своего собственного кармана.

Маркиза самолично расписывала готовые изделия, а раз в год на пару с королем торговала ими во дворе Версальского дворца. Зрелище это, конечно, было не для слабонервного XVIII века — французский король, продающий посуду. Но зато продажи пошли «на ура». Каждый считал за честь купить хоть что-нибудь, хотя цены, особенно поначалу, были астрономическими (25 луидоров — цветочная ваза, 28 луидоров — сахарница и т. д.). А если кто так и не считал, то все равно покупал, ведь маркиза во всеуслышание заявляла:

— Если тот, у кого есть деньги, не покупает наш фарфор, он плохой гражданин своей страны.

В те времена, как, собственно, и во все остальные, считаться «плохим гражданином» было опасно.

* * *

В 1761 году, по словам самого Фридриха Великого, Пруссия «агонизировала и ждала соборования». Русские и австрийские войска продолжили наступление по всем фронтам, и у прусского короля оставалось все меньше сил и возможностей для продолжения борьбы. К тому же, после смерти английского короля Георга II британское правительство практически утратило интерес к союзу с Пруссией.

Казалось, спасения не было. Но тут произошло «чудо»: в январе 1762 года скончалась императрица Елизавета Петровна, и новым русским императором стал Петр III, а он повернул все по-своему.

— Надо заключить мир, — сказал Петр III. — Что касается меня, то я хочу этого.

Озадаченный французский посол в Санкт-Петербурге барон Луи-Огюст Ле Тоннелье де Бретей попытался возразить:

— Вашему Величеству следовало бы остаться верным принципам союза…

Петр III пришел в ярость и грубым голосом прокричал:

— Я желаю мира.

— И мы тоже, — сказал де Бретей. — Но мы хотим, как и Ваше Величество, чтобы этот мир был почетным и согласованным с интересами наших союзников.

— Как знаете. Что до меня, то я желаю мира во что бы то ни стало. А потом поступайте, как хотите. Я солдат и не люблю шутить.

С этими словами он повернулся к барону спиной.

— Ваше Величество, — сказал тогда важным тоном французский посол, — я передам отчет своему королю о том, что вам было угодно объявить мне.

Это был полный разрыв. Канцлер Воронцов принес барону де Бретейю свои извинения, но ни в Санкт-Петербурге, ни в Версале никто не сомневался в истинном смысле слов, произнесенных русским императором.

Герцог де Шуазель написал де Бретейю:

«Вы можете представить себе мое негодование, когда я узнал о том, что произошло. Признаюсь, я не ожидал, что все это будет сказано в таком тоне. Франция не привыкла получать приказания из России. Не думаю, чтобы Воронцов мог дать нам какие-нибудь объяснения по этому поводу. Их бесполезно и спрашивать. Мы знаем теперь итак все, что могли бы узнать, и следующее объяснение, которое мы получим, будет сообщение о союзе, заключенном между Россией и нашими врагами».

И действительно, через два месяца это соглашение было уже свершившимся фактом. Петр III подписал мирный договор с Пруссией, включив в него параграф, возвещавший о скором заключении оборонительного и наступательного союза между обеими державами. Он открыто оповестил всех о своем намерении стать вместе с частью русской армии под начальство Фридриха. Это была его мечта, которую он давно лелеял.

Практически в это же время французский флот был почти полностью уничтожен англичанами, а это означало, что Франция потерпела поражение в колониальной войне.

В этих условиях маркизу де Помпадур стали уговаривать начать переговоры о мире, ведь у Его Величества больше не было ни денег, ни генералов, ни кораблей.

Но маркиза никак не могла остановиться. Своей некомпетентностью и своим упрямством она была похожа на ребенка. Невзирая на все советы, она продолжала «свою войну» с помощью прославлявших ее бездарностей. В 1761 году она назначила бывшего начальника полиции Беррье командующим флотом, а все милого ее сердцу князя де Субиза — маршалом Франции.

Пораженный король Фридрих написал по этому поводу в своих «Мемуарах»:

«Самым удивительным является то, как французский двор отмечает заслуги своих генералов: господин д’Этре за свои победы был изгнан из армии, а господин де Субиз за свои поражения был провозглашен маршалом Франции».

Результат этих капризов маркизы был поистине печальным. Де Субиз проиграл несколько сражений и убрал из армии чуть ли ни последнего талантливого полководца герцога Виктора де Брольи, сына и внука маршалов Франции, не раз отличавшегося на полях сражений.

10 февраля 1763 года был заключен позорный Парижский договор, закрепивший поражение и унижение Франции.

Семилетняя война, затеянная маркизой де Помпадур с целью отомстить Фридриху II Великому, завершилась лишь ослаблением ее страны. Вольтер по этому поводу написал:

«Франция потеряла в этой страшной войне цвет нации, половину денег, флот и торговлю. Самолюбия двух или трех личностей оказалось достаточно, чтобы разорить Европу».

Писатель, конечно, имел в виду в первую очередь маркизу де Помпадур.

Из этой войны, обескровившей Францию, Австрию и Англию, выгоду извлек лишь прусский король. Он вышел из нее победителем, и его маленькое государство на какое-то время заняло место среди ведущих европейских держав.

Мадам де Помпадур, хотя она постоянно ошибалась в выборе генералов и все возлагали на нее вину за ослабление Франции, продолжала почитать себя великим политиком. Надо сказать, что последнее время она перестала бояться себя переоценить. Более того, ее самоуверенность простиралась до такой степени, что она решила отпраздновать Парижский договор как победу. По ее совету король, слабовольный, как и всегда, объявил трехдневные торжества и приказал установить на центральной площади Парижа (сейчас это площадь Согласия) свою конную статую. Эта статуя работы скульптора Бушардона была настолько тяжела, что потребовалось семь кранов, чтобы водрузить ее на пьедестал.

* * *

Весной 1761 года у короля появилась новая пассия, хорошенькая молодая женщина с длинными-предлинными черными волосами. Звали ее Анна Купье де Роман, и была она дочерью адвоката из Гренобля.

Впервые король увидел ее гуляющей в саду Марли вместе со своей сестрой мадам де Варнье. Поселиться в «Оленьем парке» она категорически отказалась, и тогда король велел купить ей маленький домик в Пасси. Там и проходили их романтические встречи. Об этих встречах говорил весь Париж, а один из современников событий даже писал:

«Иногда по вечерам их игры становились такими шумными, что напуганные соседские собаки начинали лаять».

Там, в Пасси, Анна в январе 1762 года и родила королю сына, которого назвали Луи-Эме.

Анна де Роман очень гордилась своим сыном, повсюду носила его в корзинке, украшенной кружевами, показывала налево и направо и открыто именовала сыном короля.

Все это, понятное дело, не очень радовало маркизу де Помпадур.

Однажды, чуть не потеряв рассудок от ревности и тревоги, маркиза решила посмотреть на ребенка, который вполне мог стать причиной ее опалы. Вместе с верной камеристкой мадам дю Оссэ она отправилась в Булонский лес и, хорошо осведомленная, благодаря своему другу Беррье, начальнику полиции, остановила карету недалеко от тропинки, где обычно прогуливалась ее юная конкурентка. Спрятав лицо под вуалью и накинув платок, маркиза вышла из кареты. Посмотрим теперь, что об этой сцене рассказывает в своих «Мемуарах» мадам дю Оссэ:

«Мы гуляли по тропинке и увидели молодую даму, которая кормила ребенка. Ее иссиня-черные волосы были заколоты гребенкой, украшенной бриллиантами. Она пристально на нас посмотрела. Мадам любезно ее приветствовала и, тихонько касаясь моего локтя, прошептала:

— Поговорите с ней…

Я приблизилась и взглянула на малыша.

— Какой прелестный ребенок!

— Благодарю вас, мадам, как мать я могу это только подтвердить.

Маркиза держала меня под руку, она вся дрожала. Я была в замешательстве. Анна де Роман спросила меня:

— Вы живете неподалеку?

— Да, мадам, вместе с этой дамой, страдающей сейчас от страшной зубной боли.

— Мне так ее жаль, я сама часто страдала от этого.

Оглядываясь по сторонам — я все боялась, что нас узнают — я осмелилась спросить, хорош ли собой отец ребенка.

— О да, он очень красив. Если бы я назвала вам его, вы сказали бы то же самое.

— Так я имею честь его знать, мадам?

— Думаю, что да.

Мадам, так же, как и я не желавшая кого-нибудь здесь встретить, пробормотала извинения за то, что помешала, и мы откланялись. Никем не замеченные, мы вернулись в карету».

Маркиза, не открывая лица, медленно удалилась, а затем, вернувшись в Версаль, грустно сказала мадам де Мирепуа:

— Следует признать, что мать и дитя — прелестные создания.

Мадам де Мирепуа, желая утешить маркизу, ответила:

— Не стоит волноваться, короля дети не интересуют. У него их слишком много. Девчонка ему скоро надоест, а ради ее ребенка он, как всегда, и палец о палец не ударит.

Она оказалась права, но лишь наполовину. Наскучившую любовницу действительно вскоре отправили куда подальше, но Луи-Эме оказался единственным внебрачным ребенком, которого король почему-то официально признал и даже дал ему свою фамилию. Усыновленный принцессами, он вошел в историю как «аббат де Бурбон», но в двадцать пять лет умер в Неаполе от оспы.

* * *

В конце 1763 года Людовик XV, прогуливаясь однажды по саду Тюильри, обратил внимание на некую мадемуазель Тьерслен, очаровательное юное создание, почти ребенка. Полицейские агенты быстро определили адрес девушки и столь же оперативно сломили первоначальное сопротивление ее родителей. Словом, молодая Луиза Тьерслен под новым именем мадам де Бонваль была помещена во внутренних покоях Версальского дворца, а ее отец стал активным участником обычно сопутствовавших этому придворных интриг.

Эта юная особа была моложе короля на тридцать шесть лет и обладала вулканическим темпераментом, толкавшим ее на самые соблазнительные экстравагантности. Короче говоря, Людовик XV был обязан ей многими прекрасными ночами… Однако стать признанной фавориткой эта девчонка не могла, она была слишком молода.

Через некоторое время влияния папаши Тьерслена начал опасаться даже влиятельный министр герцог де Шуазель. Новичок в придворных лабиринтах, Тьерслен вскоре стал деятельным сторонником пропрусской партии. Однако маркизу де Помпадур с ее хорошо поставленной разведкой и на этот раз провести не удалось. Маркиза быстро разобралась в хитросплетениях замыслов врагов и сумела представить свою юную соперницу в виде коварного орудия прусского короля, одного имени которого Людовик XV совершенно не переносил.

В результате господин Тьерслен был заключен в Бастилию, а его дочь — в монастырь. Там так называемую мадам де Бонваль, у которой вскоре родился сын, содержали в добровольно-принудительном заключении все годы, пока продолжалось царствование галантного отца ее ребенка.

* * *

После исчезновения малышки Тьерслен придворные дамы вновь начали лезть из кожи вон, стараясь привлечь внимание короля всеми дарованными им природой средствами. Одной из них, мадам д'Зпарбэс, повезло, и она заняла освободившееся место в монаршей постели.

Число ее любовников было столь впечатляющим, что она получила прозвище «Мадам Версаль», поскольку чуть ли ни весь «весь город перебывал в ее постели». Интерес ее к мужскому полу не ослабевал ни на минуту. Однажды скульптор Бушардон пригласил ее в свою мастерскую. Она отправилась к нему с подругами, радуясь предстоящей возможности полюбоваться некоторыми частями человеческого тела. Дабы пощадить стыдливость посетительниц, художник прикрыл виноградным листом наготу изготовленных им античных богов. Все дамы высказали свое восхищение при виде статуй, лишь мадам д’Эпарбэс хранила молчание.

— А вы, мадам? Как вы находите мое искусство?

— О! Я смогу оценить их истинную красоту, — ответила графиня, — лишь осенью, когда опадут листья…

В 1763 году эта страстная особа была любовницей юного графа де Лозена. Однажды вечером она соблазнилась чистотой шестнадцатилетнего юноши и принялась обучать его играм, которые не преподают в школе. Она встретила его в постели в дезабилье, открывающем самую прелестную грудь в мире.

— Не почитаете ли вы мне немного?

Совершенно обалдевший от такого поворота событий де Лозен не смог прочесть ни строчки.

В своих «Тайных мемуарах» он потом признавался:

«Я пожирал ее глазами, книга выпала из моих рук. Я осмелился снять платок, прикрывающий ее грудь, и не встретил сопротивления. Она принялась было говорить, но я закрыл ей рот поцелуем. Я был весь в огне и положил ее руку на пылающую часть моего тела. Она вся задрожала, почувствовав меня, и запреты, которые дотоле меня сдерживали, перестали существовать… Я сорвал с нее остатки одежды, скрывающие одно из самых прекрасных тел, которые я когда-либо видел. Она была послушна, но чрезмерная моя пылкость уменьшила ее удовольствие. Зато я повторял это часто, да самого рассвета».

Приключения эти, разумеется, были известны Людовику XV. Однажды рано утром, в то время, когда даже у самых неутомимых любовников наступает желание перевести дух, король начал подтрунивать над легкомыслием и любвеобильностью мадам д'Эпарбэс.

По свидетельству Себастьена де Шамфора, между ними состоялся примерно такой диалог:

— Ты переспала со всеми моими подданными…

— О! Ваше Величество!

— С герцогом де Шуазелем…

— Он такой неутомимый!

— И маршалом де Ришелье!

— Он такой выдумщик!

— А де Монвилль?

— У него такая красивая нога!

— Особенно в утреннем свете… но герцог д'Омон, ведь он ничем этим не обладает?

— Да, но он так привязан к Вашему Величеству.

Людовика XV все это ужасно веселило. Он повелел подать клубнику со сливками и стал развлекаться тем, что слизывал ее с груди своей любовницы…

Мадам д'Эпарбэс, возможно, и добилась бы объявления официальной любовницей, но в дело вмешался министр герцог де Шуазель, почувствовавший в ней опасность: уж слишком эта дама была взбалмошной и неуправляемой, чтобы позволить ей подняться так высоко.

Чтобы удалить ее от двора, он изобрел отвратительный план: обратился к подруге мадам д'Эпарбэс с предложением за немалую сумму денег выведать у королевской возлюбленной и сообщить ему подробности действий и поступков короля во время последней «ночи любви». Подруга приняла предложение и, довольно ловко выудив у мадам д’Эпарбэс точное описание тех ласк, которыми любовники обменялись накануне, сразу же рассказала все де Шуазелю. Тот составил «отчет» и поспешил к королю. Будучи неплохим актером, он притворился расстроенным.

— Что случилось? — осведомился монарх.

— Ваше Величество… — министр как-то странно запинался, — мне тяжело передавать вам, что рассказывают сейчас в городе.

— Я хочу все знать! Говорите!

— Раз Его Величество приказывает, вот краткое изложение того, что я только что слышал собственными ушами…

Озадаченный король взял его «отчет» и прочел подробный рассказ о своих последних любовных подвигах. Дочитав написанное до конца, он порвал лист, бросил его в огонь и сухо объявил, что не желает больше видеть эту болтливую женщину. Никогда. Вечером он подписал письмо, означающее ссылку для мадам д’Эпарбэс.

* * *

Шевалье Шарль Эон де Бомон — очень умный и образованный юноша, тонкий и изысканный поэт — был таким красивым, что даже слегка походил на девушку.

Однажды на балу у герцога де Нивернэ он решил в шутку переодеться женщиной, а увлеченная этой идеей графиня де Рошфор предложила ему один из своих бальных туалетов.

Завершилась эта не самая удачная шутка тем, что на молодого человека… обратил внимание король и потребовал немедленно организовать ему встречу с «очаровательной мадемуазель».

Вот как Эон де Бомон сам рассказывал о своем необычном приключении:

«Дверь открылась. Мелкими шагами ко мне стал приближаться по-королевски одетый мужчина. Это был Людовик XV, я сразу же узнал его и, охваченный ужасом, попятился.

— Не пугайтесь, моя красавица, — сказал он мне, — не бойтесь меня.

После этого галантный король стал гладить мои щеки своей нежной надушенной рукой. Я вытаращил глаза. Неужели он действительно считает меня женщиной? Положение мое было более, чем затруднительное.

Его Величество был до неприличия прыток и действовал как мужчина, не привыкший встречать сопротивление. Что делать? Я призвал все свое мужество и, глядя прямо на короля, произнес:

— Государь, я вот что хотел вам сообщить…

Людовик XV, не дав мне времени закончить, толкнул меня на подушки. Это случилось так неожиданно, что я вскрикнул и попытался встать, чтобы все объяснить, но было слишком поздно. Мое объяснение не понадобилось — Людовик XV сам нашел его, и, поскольку это было совсем не то, что он искал, его августейшие руки от изумления опустились, а рот приоткрылся…

— Никак не могу поверить, — сказал он с восхищением, — так вы мужчина?

Поразмыслив минуту, он добавил:

— Друг мой, а так ли вы умны и немногословны, как прекрасны?

— Пусть Ваше Величество подвергнет мою преданность и мое рвение любому испытанию, — ответил я ему, — и я обещаю его выдержать.

— Хорошо, я согласен. Сохраним в тайне все, что здесь произошло. Будьте готовы выполнить приказ. Вскоре вы мне понадобитесь».

Через три недели шевалье Эона де Бомона вызвал к себе принц де Конти. Принял он юношу с исключительным почтением.

— Не знаю, что вы сделали для короля, но Его Величество последнее время только и говорит, что о вас. Завтра вас вызывают в Версаль. Там вам вручат тайное предписание исключительной важности.

На следующий день де Конти проводил молодого человека к королю. Тот был с маркизой де Помпадур, и оба они встретили его очень любезно.

— Месье, я решил доверить вам исключительно важное дело. Вы знаете, что вот уже много лет у нас натянутые отношения с русской императрицей Елизаветой. Они могут стать еще хуже, если государыня по совету своего любовника Алексея Бестужева, а он ненавидит Францию, заключит союз с Англией. Надо помешать этому союзу и склонить Россию на нашу сторону.

Шевалье Эон де Бомон с изумлением выслушал короля. Почему выбор пал именно на него, ведь он не дипломат? Ему не пришлось задавать этот вопрос. По всей видимости, недоумение было так явно написано у него на лице, что король соблаговолил пояснить свои намерения:

— Уже давно я ищу способ тайком передать письмо императрице Елизавете. Все послы, отправленные мною, были задержаны Бестужевым и брошены в тюрьму. Потому мадам де Помпадур и пришла в голову мысль: лишь женщина может обмануть его бдительность и пробраться к императрице. Вот уже несколько месяцев мы безрезультатно ищем отважную и не болтливую даму для этого поручения. Случайно я встретил вас. Вы были так похожи на девушку, что я тотчас же решил послать вас, переодетого в женское платье, в Санкт-Петербург.

Эон де Бомон не мог прийти в себя и осознать услышанное.

— Цель вашей миссии, — мягко уточнила видевшая его растерянность маркиза де Помпадур, — проникнуть во дворец, встретиться с русской императрицей с глазу на глаз, передать ей письмо от короля, завоевать ее доверие и стать посредником тайной переписки, благодаря которой Его Величество надеется восстановить добрые отношения между двумя нациями.

Юный Эон де Бомон пообещал выполнить задание, но на следующий день узнал, что его роль куда сложнее, чем он думал. Став тайным агентом короля, он попадал в необычную организацию, созданную Людовиком XV с целью обманывать министров, послов и довольно часто — саму маркизу де Помпадур. Организация эта — прообраз контрразведки, названая «Тайным отделом», — возглавлялась принцем де Конти.

Некоторое время ушло у Эона де Бомона на подготовку: он заказывал гардероб, примерял парики, изучал карты. Работать ему предстояло под именем мадемуазель Лиа де Бомон.

Ясным июньским утром 1755 года шевалье Эон де Бомон, одетый в женское платье, сел в почтовую карету. В обложке книги, которую вез он в своем багаже, было запрятано письмо Людовика XV императрице Елизавете.

Граф Михаил Воронцов, вице-канцлер и франкофил, хорошо известный в Версале, добился для «мадемуазель» аудиенции у императрицы. Так письмо Людовика XV было передано адресату.

Русскую императрицу немало позабавил этот посланник, и она посмеялась от души. С целью облегчить необходимые для переговоров встречи она тут же решила поселить «мадемуазель» де Бомон в своем дворце и сделала «ее» своей лектрисой.

Вечером Эону де Бомону сообщили, что императрица ожидает его в своей спальне. Он направился туда и очень удивился, застав Елизавету в постели. Это была западня. Юношу охватила паника, но Елизавета никогда не выпускала добычу из своих рук…

После этого почти каждый вечер Эон де Бомон проводил в постели императрицы. Эта его самоотверженность помешала англо-русскому союзу и доставила немало сладостных минут Елизавете.

Можно себе представить, с какой радостью встретили его в Версале. Король, довольно потирая руки, сказал:

— Месье, я в долгу перед вами за оказанную мне огромную услугу. Вы блестяще выполнили сложное и столь необычное поручение. Чтобы выразить вам мою благодарность, я назначаю вас поверенным в делах и прошу вернуться в Россию. Вы сами дадите императрице на подпись наш договор. На этот раз ваша миссия будет официальной, и вы оденетесь в подобающее вам мужское платье. Вы сообщите в Санкт-Петербурге ваше истинное имя и представитесь братом мадемуазель Лиа де Бомон.

В Санкт-Петербурге русская императрица расторгла англо-русский договор и приказала своей восьмидесятитысячной армии, что находилась в Литве и в Курляндии для помощи Англии и Пруссии, выступить против них и присоединиться к армиям Людовика XV и Марии-Терезии.

В апреле 1757 года шевалье Эон де Бомон выехал из Санкт-Петербурга в Версаль, везя с собой подписанный Елизаветой договор и план военных действий русских армий.

В Версале его приняли еще ласковее, чем в первый раз.

— Вы перевыполнили данное вам поручение, месье, — с важностью изрекла маркиза де Помпадур, — мы вас поздравляем.

Эон де Бомон поклонился и рассыпался в комплиментах маркизе.

В конце сентября он вновь отправился в Россию. Елизавета была так счастлива его видеть, что сделала все, что от нее требовалось. По просьбе посланника Людовика XV канцлера Бестужева арестовали, а его место занял граф Воронцов.

В 1760 году Эон де Бомон покинул Санкт-Петербург и вернулся в Версаль. Людовик XV назначил ему месячную пенсию в 2000 ливров из королевской казны и дал звание капитана драгун.

К сожалению, его последняя миссия оказалась совершенно бесполезной, так как через несколько месяцев после его отъезда императрица Елизавета умерла, оставив трон Петру III, который поспешил выйти из франко-австрийского союза. Семилетняя война, как известно, закончилась для Франции очень неудачно, и вот тогда-то Людовик XV вспомнил, что именно маркиза де Помпадур способствовала развязыванию этой войны. Уединившись в своем кабинете, он задумался над тем, как исправить положение, как это сделать без ведома предателей-министров и особенно — без ставшей ему надоедать своим участием во всем фаворитки.

В голову не шло ничего, кроме мыслей о реванше, о высадке десанта на южных берегах Англии, о реставрации династии Стюартов и возрождении Ирландии. Чтобы воплотить этот полубредовый проект в жизнь, королю опять потребовался Эон де Бомон, и шевалье вновь был вызван к Его Величеству.

— Вы, я надеюсь, знаете новую королеву Англии Софию-Шарлотту?

— Знаю, Ваше Величество! — ответил молодой человек.

— Вы были ее любовником, когда она еще была Мекленбург-Стрелицкой принцессой?

— Да, Ваше Величество!

— Где вы с ней встретились?

— В Германии, во время моего первого путешествия в Россию.

— Как вы думаете, сохранила ли она к вам свое расположение?

— Думаю, что да, Ваше Величество.

— Так-так… превосходно…

После этого Людовик XV дал шевалье официальное поручение в Англии, которое позволяло ему свободно перемещаться и собирать все полезные для высадки французских войск сведения. Король уточнил, что никто, кроме графа де Брольи, возглавившего Тайный отдел, и Жана-Пьера Терсье, его личного секретаря, не должен был знать об этом деле.

— Даже маркиза де Помпадур? — уточнил молодой человек.

— Даже маркиза…

Эон де Бомон отправился в Лондон, где молодая королева встретила его исключительно любезно и предоставила комнату во дворце (некоторые историки даже утверждают, что король Георг IV, родившийся через девять месяцев после этой встречи, был сыном красавчика-француза).

Все раздобытые сведения Эон де Бомон регулярно направлял Людовику XV, а покровительство Софии-Шарлотты лишь облегчало ему выполнение задания.

Через несколько месяцев маркиза де Помпадур, у которой повсюду были шпионы, проведала о тайной переписке короля и Эона де Бомона. Это страшно разгневало фаворитку, и она начала предпринимать усилия, чтобы узнать содержание получаемых Людовиком XV писем. Обыскав понапрасну все шкафы и секретеры, она задумала нечто другое. Вот как рассказывает об этом сам Эон де Бомон:

«Мадам де Помпадур заметила, что Людовик XV всегда носил при себе золотой ключик от элегантного секретера, что стоял в его личных апартаментах. Фаворитка никогда, даже во времена наибольшего своего влияния, не могла добиться, чтобы король открыл его. Это было что-то вроде святилища, где обитала воля монарха. Людовик XV управлял лишь этим секретером, он оставался королем лишь этой мебели. Это была единственная часть его владений, не захваченная и не оскверненная куртизанкой.

«В нем государственные бумаги», — так отвечал он на все ее расспросы. Эти бумаги были не что иное, как наша переписка с графом де Брольи. Маркиза стала об этом догадываться. Однажды вечером, во время ужина с королем, она вдруг сделалась предупредительной, любезной, обворожительной как никогда… Продажная, давно уже утратившая женскую честь, эта бывшая супруга Ле Нормана д'Этиоля призвала на помощь все свои ловушки и чары, между нами говоря, порядком уже поблекшие, чтобы подчинить себе монарха. Для пущего эффекта она принялась его подпаивать, что должно было разгорячить не только глаза, но и голову Его Величества.

После всех этих излишеств, этой оргии, когда потерявшая всякий стыд куртизанка хладнокровно выполняла все королевские желания, ею же разожженные, обессиленный монарх забылся глубоким сном. Этого только и ждала коварная вакханка. Пока король, разомлевший от действия вина и бурных ласк, был погружен в сон уставшего животного, она вытащила у него заветный ключ, открыла шкафчик и нашла там полное подтверждение своих домыслов. С этого дня мое падение было предрешено».

Эту историю подтверждает депеша шевалье Эону де Бомону от 10 июня 1763 года, написанная Жаном-Пьером Терсье:

«Король сегодня утром вызвал меня к себе. Бледный и возбужденный, с тревогой в голосе он поделился со мной своими опасениями, что тайна нашей переписки раскрыта. Он рассказал, что, поужинав несколько дней назад наедине с мадам де Помпадур, он не без ее помощи заснул. Маркиза скорее всего воспользовалась этим, чтобы завладеть ключом от заветного секретера, который Его Величество держит от всех закрытым, и узнала о ваших отношениях с графом де Брольи. Его Величеству дал повод для этих подозрений тот небольшой беспорядок, в котором оказались бумаги. Вследствие этого король поручает мне посоветовать вам соблюдать величайшую осторожность и сдержанность по отношению к его послу, отправляющемуся в Лондон. Он считает его преданным герцогу де Пралену и мадам де Помпадур».

Людовик XV не зря опасался активности своей фаворитки.

В течение нескольких дней маркиза с хмурым видим прогуливалась по Версальскому дворцу, что заставляло дрожать и прятаться всех — от министров до слуг. Глаза ее были налиты кровью, рот дрожал, подбородок перекашивался от нервного тика. Короче, как сказал один мемуарист того времени, «она казалась жертвой зверски скверного настроения, которое поднималось откуда-то снизу к лицу и страшно его изменило».

У нее и так была масса проблем с королем и его молоденькими любовницами, а тут еще это «английское дело». Обнаруженная тайная переписка, доказывающая недоверие к ней короля, очень сильно обеспокоила маркизу. Она почувствовала себя на краю пропасти и, желая вернуть свое прежнее положение, а также доказать свою власть тем, кто уже стал откровенно над ней насмехаться, решила взять реванш.

Уже через несколько дней один из ее хороших друзей отправился в Лондон. Сразу после приезда он нашел Эона де Бомона и заявил:

— Вам здесь больше незачем находиться. Передайте мне доверенные вам королем бумаги и возвращайтесь во Францию.

Это было сделано столь неловко, что молодой человек наотрез отказался уезжать из Англии:

— Я уеду, лишь если увижу на это приказ короля.

Тогда Сезар де Прален, кузен герцога де Шуазеля, министр иностранных дел и преданный друг маркизы де Помпадур, прислал ему подписанное Людовиком XV письмо, которым его отзывали во Францию. Шевалье не послушался и оказался прав: вечером того же дня он получил тайное послание:

«Должен предупредить вас, что король скрепил сегодня приказ о вашем возвращении во Францию грифом, а не собственноручно. На самом деле, вам предписывается оставаться в Англии со всеми документами вплоть до последующих распоряжений. Вы в опасности».

Итак, Эон де Бомон остался в Лондоне. Сильно разгневанная маркиза де Помпадур догадалась о личном вмешательстве короля и решила с этим покончить. Ей порекомендовали прозябавшего в Англии француза по имени Трейссак де Вержи, и она поручила ему во чтобы то ни стало завладеть тайными бумагами короля. Де Вержи сразу же приступил к «работе», подсыпав Эону де Бомону снотворное, когда тот ужинал в компании их общих знакомых. Вот свидетельство по этому поводу самого Эона де Бомона:

«Сразу после ужина графиня с дочерью отправились в город с визитами. Некоторое время спустя я почувствовал недомогание и усталость. Когда я вышел из гостиницы, передо мною оказалось кресло с носильщиками, но я предпочел идти домой пешком. Устроившись в кресле у огня, я, будучи не в силах с собою справиться, так прямо и уснул, а когда проснулся, почувствовал себя еще хуже — внутренности мои словно горели. Пришлось улечься в постель. Проспал я до полудня следующего дня, когда де ла Розьер разбудил меня стуком в дверь. Это было тем более странно, что обычно я просыпался в шесть-семь утра. Впоследствии я узнал, что мне в вино подсыпали опиум, думали, что после ужина я крепко усну, и носильщики доставят меня не домой, а к Темзе, где, скорее всего, меня поджидал бы корабль, который увез бы меня в неизвестном направлении».

После этой неудавшейся попытки заполучить бумаги де Вержи взломал дверь квартиры Эона де Бомона, но так ничего и не нашел. Последний после этого возмущенно писал одному из своих преданных версальских друзей:

«Маркиза де Помпадур воображает, что Людовик XV не в состоянии мыслить без ее позволения. Все эти напыщенные версальские министры, считающие, что король без них ничего сделать не может, были бы сильно удивлены, если бы узнали, что на самом деле король нисколько им не доверяет и считает их бандой воров и шпионов. Он позволяет им преследовать мелкую сошку вроде меня, а сам пытается тайно все исправить».

Маркиза де Помпадур, естественно, была оповещена своими тайными агентами в почтовом ведомстве об этом письме.

В припадке ярости она приказала де Вержи заманить Эона де Бомона в ловушку и убить его. Но молодой авантюрист отказался: ему претили подобные методы работы. В конце концов, он поведал обо всем Эону де Бомону, и тот скрылся у надежных друзей.

Маркиза де Помпадур, разумеется, не испытала удовольствия, узнав о предательстве де Вержи, но на то, чтобы найти нового исполнителя своей воли у нее уже не оставалось времени…

* * *

Когда королю доложили, что мадам де Помпадур тяжело заболела, он поначалу не поверил в это. Какое там заболела? Ведь он только накануне виделся с нею, и она была, как всегда, весела и разговорчива.

Причиной подобного неведения короля было то, что маркиза, для которой нравиться королю было первой обязанностью, заботилась только об одном — скрывать от короля свои неприятности и страдания. А страдала она сильно: голова ее раскалывалась от боли, было тяжело дышать, кашель не давал сомкнуть глаз.

Чем же так страдала фаворитка короля? Шла ли речь об одной из тех возрастных женских болезней, которые нередко бывают весьма тяжки и даже неизлечимы? Или это был яд, который, как в свое время думала ее предшественница мадам де Шатору, как думала, наконец, она сама, представлял собой идеальное средство устранения противников, столь же верное, сколь быстро ведущее к цели?

Анри Бертен, одно из творений маркизы де Помпадур, был министром финансов, а герцог де Шуазель, желавший сконцентрировать в своих руках всю власть в стране, мечтал объединить министерство финансов с другими министерствами, которые уже были «под ним» или контролировались его родственниками.

В оправдание де Шуазеля можно сказать, что французские финансы вто время были в страшном беспорядке, и парламенту было сделано поручение заняться преобразованием отвечавшего за это министерства. В этот самый момент маркиза де Помпадур вдруг вспомнила о том, что говорил ей на эту тему кардинал де Берни. А ведь ее бывший любимец предлагал когда-то насчет этого очень даже интересные планы…

Но финансы — финансами, а маркиза также заметила, что герцогиня де Граммон, сестра де Шуазеля, стала часто являться ко двору, и что брат ее лез из кожи вон, чтобы она оказалась как можно ближе к королевской особе.

Все это становилось все более и более опасным как для Франции, так и лично для маркизы де Помпадур, не терпевшей конкурентов. Исходя из этого, она решила повидаться с кардиналом де Берни, который уже три раза встречался с королем. Маркиза повела себя с вернувшимся из ссылки кардиналом любезно и даже дружелюбно. Некоторое чувство неловкости быстро рассеялось, и они вновь стали союзниками.

Решение удалить отдел герцога де Шуазеля не заставило себя долго ждать. Но располагавший повсюду разветвленной сетью осведомителей герцог быстро узнал об этом готовившемся против него заговоре, и на другой день маркиза де Помпадур заболела…

Мы не можем подтвердить или отвергнуть обвинения против герцога де Шуазеля. Совершенно очевидно лишь одно: всякий раз, когда при дворе неожиданно и скоропостижно умирала какая-нибудь важная особа, тотчас же распространялись слухи об отравлении ядом.

Как бы то ни было, маркизу де Помпадур, находившуюся в Шуази, неожиданно сразила болезнь, причем не та, какой она мучилась всю жизнь, а какая-то необычная, с какими-то особенными симптомами. Болезнь эту сразу сочли опасной, а вскоре она оказалась и смертельной.

Маркизу срочно перевезли из Шуази в Версаль. Врачи суетились вокруг нее, но ничего конкретного поделать не могли. Так продолжалось три недели, а потом ей вдруг стало лучше, лихорадка отпустила ее и кашель почти прекратился. До этого она могла слегка дремать лишь сидя в кресле, теперь же ей удалось поспать в нормальной постели. Она даже стала вставать и совершила прогулку в карете по парку. Врачи заговорили о выздоровлении.

Людовик XV наблюдал за ходом болезни маркизы без особого беспокойства. Чувство, которое он питал к ней и которое из вожделения давно перешло в привычку, подсказывало ему, что маркиза никуда не денется и всегда будет находиться рядом с ним. Ну болеет, и что такого? Она, особенно в последнее время, часто себя неважно чувствовала. Это всегда проходило, пройдет и сейчас. Некогда сильная страсть короля подверглась, по-видимому, новому изменению и превратилась в выражение обычных норм приличия. Король был внимателен и заботлив к больной, как к своему старому и доброму другу. Но не более того. Каждый день герцог де Флери приносил королю бюллетень о состоянии ее здоровья.

Но сама маркиза де Помпадур почему-то чувствовала, что скоро умрет. До этого она не раз говорила, что жизнь ее, в сущности, кончилась тогда, когда умерла ее дочь Александрина. Сейчас же она вдруг стала видеть Александрину во сне, и та, протягивая к ней руки и нежно улыбаясь, словно звала ее за собой. Звала туда, где так хорошо и спокойно, где все залито чем-то похожим на лунный свет. Прижав ладони к губам, она посылала матери воздушные поцелуи…

В январе 1764 года ее посетила старая подруга мадам д’Эмбо, которая нашла маркизу в плачевном состоянии. Вот что она писала об этой встрече:

«Я нашла ее красивой и серьезной, со здоровым видом, хотя она жаловалась на бессонницу, несварение желудка и одышку при подъеме по лестнице. Для начала она сказала мне, что я, наверное, довольна ею. <…> Затем она принялась говорить мне с такою же горячностью и выразительностью, как актриса, хорошо играющая свою роль, до какой степени она опечалена плачевным состоянием королевства, мятежом парламента и тем, что происходит наверху. <…> Она уверяла, что выказывает королю большую привязанность, оставаясь подле него, что она была бы в тысячу раз счастливее, живя в одиночестве и спокойствии в Менаре, но король не будет знать, что и делать, если она его покинет; и, открывая мне таким образом свое сердце, которое, как она мне сказала, она не могла открыть никому, она принялась описывать мне свои мучения с таким красноречием и такой энергичностью, каких я никогда не наблюдала. <…> Короче, она показалась мне безумной и одержимой, я никогда не слыхала более красивой проповеди в доказательство несчастий, которые влечет за собой честолюбие, и в то же время я видела ее то столь несчастной, то столь дерзкой, то столь сильно взволнованной и столь смущенной своей высшей властью, что вышла от нее после часа беседы, пораженная мыслью о том, что ей не оставалось иного убежища, кроме смерти».

Это было очень недалеко от истины. Фаворитку короля мучили страшные головные боли, в легких скапливалась кровь, было тяжело дышать. А что могли сделать тогдашние врачи? Точный диагноз по сохранившимся описаниям не смогли бы поставить даже современные эскулапы. Похоже, с ранней юности маркизу пожирала изнутри ужасная болезнь — туберкулез легких. А сейчас наступило обострение, спровоцированное интригами, страшной ответственностью и нескончаемой борьбой за выживание при дврое. Это и понятно, ведь выжить здесь можно было лишь постоянно насилуя себя, напрягая сердце и ум. А силы организма, они, как известно, не беспредельны.

Перед лицом надвигающейся смерти маркиза показала себя мужественным человеком. Поутру в последний день ее жизни к ней пришел священник из церкви Святой Магдалины. Около полудня он уже собирался откланяться, но маркиза жестом остановила его.

— Подождите еще немного, святой отец, — прошептала она. — Мы с вами отправимся вместе.

* * *

15 апреля 1764 года герцог де Флери пришел к королю, как обычно, но без ставшего привычным бюллетеня. Маркизы де Помпадур уже не было в живых.

В тот же день королевский хронист сделал запись:

«Маркиза де Помпадур, придворная дама королевы, умерла около семи часов вечера в личных покоях короля в возрасте сорока трех лет».

Известно, что до самой последней минуты, уже практически лежа на смертном одре, она продолжала работать, выслушивая доклад почтового интенданта Жан-нелля. А на следующий день в кабинет покойницы проник под каким-то предлогом герцог де Шуазель. Была ранняя весна и на улице было тепло, но герцог явился в широком пальто из красного драпа, под которым, как говорят, ему удалось унести немало секретных бумаг скончавшейся фаворитки.

* * *

Кончина мадам де Помпадур была встречена по-разному. Например, вторая супруга дофина, Мария-Жозефа-Каролина фон Саксен, написала:

«Мы потеряли бедную маркизу. Милосердие Господне не имеет гранц, и надо надеяться, что она испытала его, ибо он удостоил ее милости причаститься, собороваться и, по крайней мере, использовать себе на благо свои последние часы. Говорят, что она чистосердечно признала и осудила то зло, которое совершила, и нам остается лишь молить за нее Господа, а еще более просить его о том, чтобы Господь, сочтя нужным забрать ее к себе, смягчил эту потерю для религии и государства. Король очень удручен, но сдерживает себя».

А вот мадам де Ля Тур де Франкевилль сообщила Жан-Жаку Руссо:

«Весь прошлый месяц стояла такая ужасная погода, что мадам де Помпадур, должно быть, с меньшим сожалением рассталась с жизнью. В свои последние минуты она доказала, что ее душа состояла из силы и слабости — сочетание, которое никогда не удивит меня в женщине. Не удивлена я и тем, что о ней столь же повсеместно сожалеют, как повсеместно ненавидели. Французы первые во всем; очевидно, что они первые и в непоследовательности».

* * *

В своем предсмертном завещании фаворитка написала:

«Я, Жанна-Антуанетта Пуассон, маркиза де Помпадур, супруга, отлученная от имущества Шарля Ле Нормана д’Этиоля, дворянина, составила и написала настоящее завещание и распоряжение своей последней волей, которую я хочу видеть исполненной в полной мере.

Поручаю душу свою Господу, моля его сжалиться над ней, простить мне мои прегрешения, ниспослать мне милость принести покаяние и умереть, уповая на его милосердие и на то, что правосудие его будет умилостивлено отданной за нас драгоценной кровью Иисуса Христа, Спасителя моего, и заступничеством Пресвятой Девы и всех святых рая…»

Также там было сказано, что она хочет быть похороненной «без церемоний». Своему старшему дворецкому Ноллену она завещала пенсию в 6000 ливров, доктору Кенэ — в 4000 ливров. Не забыла она и горничных, слуг, поваров, консьержек, садовников и прочий персонал. Все они получили примерно по 150 ливров. Мадам дю Оссэ — 150 ливров и 400 ливров ее сыну.

Не пропустила маркиза и своих друзей или людей, кого она таковыми считала. Так, например, мадам де Мирепуа получила ее новые часы, усыпанные бриллиантами, герцогиня де Граммон — шкатулку с бриллиантовой бабочкой, герцог де Гонто — красивое кольцо, герцог де Шуазель — огромный бриллиант, а князь де Субиз — перстень, свой портрет и ее портрет.

Все свое движимое и недвижимое имущество она завещала брату Абелю, а заняться выполнением пунктов завещания поручила своему старому другу князю де Субизу.

Завещание это было составлено в Версале 15 ноября 1757 года, то есть за шесть с лишним лет до смерти маркизы.

По собственным оценкам маркизы де Помпадур, сделанным совместно с Колленом, ее имущество и кое-какие расходы состояли на тот момент из следующих пунктов:

Серебряная посуда — 337 600 ливров;

Золотая посуда и безделушки — 150 000 ливров;

Потратила на всевозможные удовольствия — 1 338 867 ливров;

Потратила на питание за девятнадцать лет — 3 504 800 ливров;

Потратила на путешествия, спектакли и праздники — 4 005 900 ливров;

Жалованье слугам за девятнадцать лет — 1 168 886 ливров;

Получено в виде пенсий — 229 236 ливров;

Шкатулка из золотых коробочек, вставленных друг в друга — 294 000 ливров;

Шкатулка с бриллиантами — 1 783 000 ливров;

Коллекция гравированных драгоценных камней -400 000 ливров;

ИТОГО: 13 212 289 ливров.

В марте 1761 года к завещанию были добавлены фарфоровые изделия, драгоценные камни, платья, книги, мебель, конные упряжки и дома на сумму еще в почти девять миллионов ливров, и общая сумма составила 22 433 918 ливров. Потом к этой сумме были добавлены еще кое-какие расходы и имущество, и получилось 23 213 918 ливров.

Одних только книг в библиотеке мадам де Помпадур насчитывалось более 3500 томов, в том числе более 800 томов французской поэзии, 700 романов, 215 книг по философии, 52 сказки и т. д. Все книги были переплетены в телячью кожу или сафьян красного цвета с позолотой.

Вообще складывается впечатление, что маркиза своих вещей никогда не продавала. Книги, картины, мебель, драгоценности, белье и тому подобное тоннами заполняли принадлежавшие ей замки и дворцы. Ее сундуки ломились от блестящих нарядов, а подвалы — от дорогих вин. Полная опись ее личного имущества в конечном итоге составила порядка тридцати тысяч пунктов, и двум чиновникам на ее составление потребовалось более года.

В своих «Исторических достопримечательностях» Жозеф Ле Руа, бывший служащий версальской библиотеки, произвел подробнейшие подсчеты и сделал заключение, что всего «царствование» маркизы де Помпадур стоило Франции почти тридцать семь миллионов ливров. Точнее — 36 924 140 ливров. Если исходить из того, что один луидор (монета, содержавшая 7,65 г золота) равнялся двадцати четырем ливрам, то эта сумма эквивалентна примерно одиннадцати с половиной тоннам золота.

Тридцать семь миллионов ливров… Чтобы понять, насколько это много, достаточно сказать, что в те времена в крупных городах Франции ремесленник, получавший один ливр в день, считался вполне обеспеченным человеком. На крупной мануфактуре в Сен-Гобене оплата квалифицированного рабочего колебалась от 310 до 620 ливров в год, а жалованье генерального директора доходило до 2400 ливров. Твердая цена фунта хлеба (примерно 450 г) составляла 3 су (0,15 ливра), примерно столько же стоила пинта вина (0,93 л), цена цыпленка не превышала 15 су (0,75 ливра), дюжины деревянных башмаков сабо — 25 су (1,25 ливра). При снабжении армии ружье стоило 18 ливров, пистолет — 10 ливров, сабля с рукоятью — 8 ливров, кожаное седло с поводьями — 33 ливра, а хороший нормандский конь — 250 ливров.

В.П. Попов в своей статье о любовницах Людовика XV делает о мадам де Помпадур следующий вывод:

«Сердце ее <…> высохло от честолюбия. Чего только не позволяла себе эта женщина в течение своего двадцатилетнего владычества? Ей было не довольно управлять королем — она хотела управлять государством».

И она им, по сути, управляла. Как пишет в своей «Истории восемнадцатого столетия» Фридрих Шлоссер, «она управляла государством с неограниченной властью, возводила и низвергала министров, раздавала духовные и светские места, ордена, пенсии и произвела союз с Австрией, противный каждому французу, любившему свое отечество».

* * *

Вопреки свидетельствам иных историков — ведь многие из них преследуют какие-то свои цели и мало заботятся о достоверном описании событий — смерть мадам де Помпадур глубоко потрясла Людовика XV. Перед тем, как уединиться у себя в апартаментах, он поведал своему доктору:

— Лишь я один могу понять, что только что потерял…

Эта удивительная женщина вот уже с десяток лет как не была его любовницей, но ей удалось стать ему советчицей, премьер-министром и лучшим другом. Она оказалась необходима Людовику XV, и он не представлял себе жизни без нее…

Во исполнение закона, запрещающего оставлять труп в королевском дворце, тело фаворитки перенесли в Эрмитаж. Двумя днями позже, когда гроб мадам де Помпадур вывозили из Версаля в Париж, шел проливной дождь…

Страшная буря свирепствовала в то печальное утро. Сады яростно благоухали, деревья гнули кроны, будто кланяясь этой прекрасной даме, провожаемой в вечный путь. Малышка Пуассон прощалась с обожаемым ею Версалем.

Людовик XV не нашел в себе сил последовать за кортежем. Он грустно смотрел на процессию из окна дворца и, как утверждают очевидцы, прошептал:

— Какую отвратительную погоду вы выбрали для последней прогулки, мадам…

За этой, казалось бы, совсем неуместной шуткой скрывалась истинная печаль, переполнявшая сердце вновь оставшегося в полном одиночестве короля.

События того дня Дюфор де Шеверни описывает следующим образом:

«Разыгрался страшный ураган. Король взял слугу Шампло под руку. Подойдя к двери своего кабинета, ведущей на балкон, он приказал ему закрыть входную дверь и вышел вместе с ним на балкон. В гробовом молчании он провожал взглядом похоронный кортеж, пока тот не скрылся из виду. Ненастья и завывания ветра он, казалось, не замечал. Потом вернулся в свои апартаменты.

Две крупных слезы скатились по его щекам, и он произнес лишь одну фразу:

— Это единственные почести, которые я смог ей оказать».

Эти слова красноречивее любых громких заявлений. Через день в монастыре капуцинов на Вандомской площади состоялись похороны, и можно себе представить замешательство священника, который должен был восхвалять заслуги этой женщины, общеизвестной сожительницы короля Франции в течение девятнадцати лет. Однако святой отец весьма ловко выкрутился из этой ситуации:

— Почившая высокородная и почтенная дама, маркиза де Помпадур, придворная дама королевы, прошла лучшую школу добродетели: всем известно, что королева наша — пример скромности и доброты, служения Богу и милосердия…

И так в течение четверти часа он воздавал хвалу несравненной… Марии Лещинской. После этого тело фаворитки поместили в склеп, купленный ею у семьи де Ля Тремуй, что дало повод княгине де Талмон заявить:

— Кости великой де Ля Тремуй сильно удивятся, оказавшись рядом с рыбьими костями.

Намек на «рыбью» фамилию умершей тут очевиден. Но простой народ, разумеется, оказался еще более жестоким: на улицах распевали куплеты, которые мало кто из авторов осмелится опубликовать…

Когда мадам де Помпадур обрела свой склеп, король снова отдался мимолетным связям и никогда больше не произносил ее имени. Это, кстати, никого не шокировало, кроме добрейшей Марии Лещинской, написавшей президенту парламента Шарлю Эно:

«О ней говорят так мало, как если бы она вообще не существовала. Таков наш мир. Достоин ли он любви?»

Говорили о ней действительно мало, во всяком случае, мало хорошего. Когда мадам де Помпадур умерла, одним из немногих, кто нашел теплые слова в ее адрес, оказался Вольтер. Он писал:

«Я глубоко потрясен кончиной мадам де Помпадур. Я многим обязан ей, я оплакиваю ее. Какая ирония судьбы заключается в том, что старик, который только и может, что марать бумагу и едва в состоянии передвигаться, еще жив, а прелестная женщина умирает в сорок лет в расцвете самой чудесной в мире славы…»

А сторонний наблюдатель граф Хертфорд из английского посольства написал в своем отчете:

«В воскресенье, примерно в семь часов, после изнурительной болезни скончалась мадам де Помпадур. Она встретила приближение смерти с большим мужеством, нежно простилась со своими друзьями, и, как мне кажется, о ней здесь все сожалеют. Она умирала тяжело, и это очистило ее от обвинений в ненасытности, приписываемой ей народной молвой».

* * *

Мадам де Помпадур была погребена 17 апреля 1764 года в часовне монастыря Капуцинок рядом с могилой матери и дочери. Место это находится в самом центре Парижа, там, где сегодняшняя Авеню де ля Пэ выходит на Вандомскую площадь.

Ни от часовни, ни от могил нынче не осталось и следа.

Несмотря на то, что маркиза де Помпадур вошла в историю, как некоронованная королева, игравшая видную роль не только во Франции, но и во всей Европе, направляя внешнюю и внутреннюю политику, вникая во все мелочи государственной жизни, покровительствуя наукам и искусству, вся ее жизнь уместились в короткой эпитафии:

«Здесь покоится та, которая двадцать лет была девственницей, десять лет — шлюхой, а тринадцать лет — сводницей».

Герцог Анри де Кастри о мадам де Помпадур

«Политическая деятельность мадам де Помпадур в конечном счете оказалась пагубной для Франции.

Если мадам де Помпадур и может претендовать на определенную признательность ей, то лишь благодаря своей любви к искусствам, покровительству писателям, строительству замков и созданию садов.

Что осталось от ее деяний в этой области? Расцвет искусств, конечно, совершенно необычайный, ореолом обрамляющий XVIII век.

Из ее творений сохранились Елисейский дворец, что уже немало, тем более, что к нему следует присовокупить Высшее военное училище и Севрскую мануфактуру.

От ее замков, если не считать Менара, осталась, как сказал Дидро, лишь «горстка праха».

Осуждают непомерные траты мадам де Помпадур; они ничтожны по сравнению с тем, во что обошлась Семилетняя война, за развязывание которой она несет тяжелую ответственность.

Однако можно проявить лишь некоторую снисходительность к этой женщине, доброй, услужливой, мужественной и прямодушной.

В ней жил дух величия Франции; если ее политика и провалилась, то в том была виновата не она одна, тогда как ее влияние на искусство, ее жизнь, столь блестящая внешне, но на самом деле столь трудная, выглядят извинением всем ее промахам.

Хотя ее жизнь вызывала много споров, хотя ее обращение к религии показалось современникам фарсом, можно только склониться перед ее мужеством перед лицом смерти и ее предсмертным раскаянием. <…>

Мадам де Помпадур, в конце концов, заслужила снисхождение, положенное раскаявшемуся грешнику, хотя жизнь ее и казалась достойной порицания».

Историк С.В. Ешевский о мадам де Помпадур

«Маркиза де Помпадур овладела Людовиком и получила огромное влияние на дела государственные. Это был удар для знатных дам, добивавшихся той же чести. Несколько времени поднят был вопрос: ездить ли к мадам д’Этиоль, но ловкая parvenue[12] сумела удержать свою власть над королем, и не только французская аристократия, но и коронованные особы искали дружбы могущественной куртизанки. Мы упомянули об этих скандалезных интригах потому, что они имели огромное влияние на судьбу не только Франции. Уже со времени мадам де Майи подле официальной политики кардинала Флери находилась тайная политика королевской любовницы. Со времени Шатору и в особенности Помпадур, эта непризнанная политика занимала все более видное место. Смена министров и генералов, заключение союзов, война и мир, одним словом — важнейшие дела государственные решались не в Совете министров, а в уборной и спальне королевской наложницы. При почти каждом европейском дворе подле посланника или резидента, назначенного министром иностранных дел, находился тайный агент Шатору или Помпадур. Придворной интригой, будуарной сценой объясняются или условливаются многие события, имевшие важное значение для всей Европы».

Историк Д.И. Иловайский о мадам де Помпадур

«Король Людовик XV по своей изнеженности не любил обременять себя правительственными заботами. Во вторую половину его царствования во Франции наступило господство королевских любимиц. Из них самой замечательной явилась маркиза Помпадур. Она умела подчинить себе ленивого короля и приобрела почти неограниченное влияние на государственные дела. Помпадур возвысила на степень первого министра умного герцога Шуазеля. Он, между прочим, ознаменовал свою деятельность изгнанием из Франции иезуитов. Но по смерти Помпадур Шуазель был удален от двора. Состояние Франции в конце этого царствования было печальное.

Самую беспорядочную часть управления представляли финансы; расходы далеко превышали доходы; а между тем не было точных отчетов ни о тех, ни о других, и сами министры не знали, сколько правительство получает и проживает. Духовенство и дворянство были почти свободны от податей и повинностей, и вся тяжесть их падала на среднее или городское сословие и на крестьян. Крестьяне были до такой степени разорены, что в некоторых местах питались овсом или хлебом, смешанным с посторонними растениями. Городское сословие, занимавшееся промышленностью, было опутано множеством стеснительных правил; например, фабриканты не смели делать материй, которых плотность или ширина не подходила под правила, иначе товар отбирали и предавали огню. С низшим или недворянским классом аристократы обращались высокомерно и выше всего ставили знатность рода. Таким обращением они возбуждали против себя ненависть в среднем сословии, тогда как из этого среднего сословия выходили люди ученые, юристы, литераторы, художники и т. п.»

Историк Ги Шоссинан-Ногаре о мадам де Помпадур

«Чтобы нравиться королю, недостаточно было одних альковных радостей, хотя подобные вещи всегда ценились очень высоко. Мадам де Помпадур, обладавшая фригидным темпераментом, горевала по поводу своей бездарности в этой сфере, из-за чего всегда рисковала утратить любовь Людовика XV. Не решаясь открыть свой секрет даже самым близким людям, она без колебаний доверилась неким шарлатанам, которые снабдили ее какой-то дрянью, что нисколько не поправило дел. Затем она обратилась к своему врачу Кенэ, он посоветовал соблюдать здоровый режим и совершать моцион. Наступило некоторое улучшение, но бурных вспышек она по-прежнему не испытывала, и король продолжал называть ее «уткой», без сомнения с намеком на северные перелеты этих птиц. Чтобы компенсировать свою холодность, мадам де Помпадур придумывала разные увеселения.

Впрочем, они не мешали королю искать в другом месте эротические удовольствия, которые он так жаждал, и которые она не могла ему доставить, однако принесли ей долгую сердечную привязанность и верность. Другие, которые лучше нее умели утешать чувства своего возлюбленного, также старались окружать короля нежной заботой и устраивать ему жизнь, полную наслаждений и празднеств. <…> Но Помпадур в большей степени, чем кто-либо, старалась превратить жизнь короля в бесконечное театральное действо, чтобы отвлечь его от тоски и скуки. Она считала своей обязанностью беспрерывно развлекать его, а так как была она разносторонне одарена, эта трудная задача оказалась ей по плечу: она играла на клавесине, пела в опере, выступала в комедии — делала все, чтобы нравиться королю, забавлять его, а главное — отвлекать от похождений на стороне. <…> Пренебрегая усталостью, она металась по бесконечным репетициям и спектаклям. Не оставляя королю времени вздохнуть, она сумела полностью завладеть его воображением и энергией посредством всяких праздников, игр, путешествий и строительной деятельности. Будучи чем-то большим, чем просто инструмент королевских удовольствий, мадам де Помпадур превратилась в главного распорядителя и режиссера всей жизни при дворе, которая со временем приобретала все более изысканные и игровые формы».

Александр Дюма о мадам де Помпадур

«22 марта 1761 года умер его высочество дофин, <…> ему было только десять лет. Со смертью его герцог Беррийский сделался наследником престола. Это был прекрасный ребенок, с добрым сердцем, с хорошими направлениями. Однажды один из его товарищей, с которым он играл, толкнул его. Он упал и сильно ушиб себе ногу. Не желая ничего сказать из опасения, чтоб не побранили того, кто был виновником его ушиба, он умер от нарыва, образовавшегося вскоре от этого ушиба у него на ноге. Эта потеря была тяжелым испытанием для Людовика XV; король любил его, как только дед может любить своего внука.

После кончины герцога Беррийского король думал, что смертные случаи между близкими его сердцу уже кончились, как вдруг к нему приходят с извещением, что маркиза де Помпадур умирает.

Такое известие тем более поразило короля, что он еще накануне виделся с нею.

Причиной этой неожиданности для него было то, что маркиза де Помпадур, для которой нравиться королю было первой обязанностью (скажу даже — самым высшим долгом), заботилась только об одном: скрывать от короля свои страдания.

Но чем же страдала маркиза де Помпадур?

Была ли это одна из тех женских болезней, которые иногда бывают так тяжки и неизлечимы? Или это был, как думала мадам де Вентимилль, как думала мадам де Шатору, как думала, наконец, она сама, яд — средство против жизни столь же верное и еще скорее ведущее к цели?

Вот что рассказывали или, лучше, рассказывала она сама:

Бертен, творение маркизы де Помпадур, был министром финансов, и Шуазель, желавший соединить в себе всю власть, хотел соединить министерство финансов с теми министерствами, которые были уже в руках его или его родственников.

Впрочем, в то время финансы были в страшном беспорядке; 1 декабря парламенту сделано было поручение заняться преобразованием министерства финансов. Тогда маркиза де Помпадур вспомнила о том, что говорил ей по этому предмету кардинал де Берни; ей пришло на память, что бывший ее любимец предлагал когда-то насчет этого превосходные планы; в особенности же она заметила, что герцогиня де Граммон очень часто являлась ко двору и что брат ее старался, чтоб она была как можно ближе к особе короля. Таким образом, она считала опасным для Франции и лично для себя оставлять долее во главе правительства Шуазеля; почему решилась повидаться с кардиналом де Берни, который, со своей стороны, имел и сам три раза свидание с королем; при третьем свидании было решено удалить от дел герцога де Шуазеля.

Герцог де Шуазель узнал об этом составившемся против него заговоре, и на другой день маркиза де Помпадур заболела.

Мы не будем подтверждать обвинения маркизы де Помпадур против герцога де Шуазеля. <…> Всякий раз, когда при дворе умирала какая-нибудь важная особа, неожиданно и скоропостижно, можно, наверное, сказать, что тотчас распространялись слухи об отравлении ядом.

Как бы то ни было, только маркиза де Помпадур, находясь в Шуази, во время прогулки вдруг была постигнута болезнью, которую сперва считала только опасной, но которая вскоре оказалась смертельной.

Ее перевезли из Шуази в Версаль.

Людовик XV наблюдал быстрый ход болезни без малейшего беспокойства: чувство, которое он питал к ней и которое из вожделения перешло в привычку, это чувство подверглось, по-видимому, новому изменению и обратилось в чувство чистого приличия. Король был внимателен и заботлив к больной, как к своему другу. Каждый день герцог де Флери приносил королю бюллетень о ее здоровье. 15 апреля 1764 года он пришел к королю как обыкновенно, но без бюллетеня, потому что маркизы Помпадур уже не было в живых.

Маркиза знала, что она умрет, и пред лицом смерти показала себя мужественнее, нежели можно было ожидать».

Мысли, афоризмы и шутки мадам де Помпадур

• Политика не хороша для женщин, ибо умные мысли приходят лишь с возрастом.

• У того, кто попал в немилость, больше нет друзей.

• Я все время думаю оставить двор, чтобы утешиться со своими друзьями, но моя слабость меня удерживает: я ненавижу этот мир, но не могу его покинуть.

• Хороший дипломат более полезен, чем хороший генерал.

• Надо иметь ум для того, чтобы делать добро, дураки на это не способны.

• Я чувствую религию, но мне трудно уважать ее служителей, особенно тех, кого я знаю. Я думаю, что в большинстве своем они тщеславные, амбициозные, плохие подданные короля и очень плохие служители Бога.

• Легче сделать вид, чем изменить свою суть.

• Любовь — это удовольствие на один сезон, дружба — это на всю жизнь.

• Нужно быть очень способной, чтобы суметь влюбить в себя.

• Красивая женщина боится окончания молодости больше, чем смерти.

• Грусть утомляет и способствует старению.

• Амбиции большинства женщин состоят в том, чтобы нравиться.

• Нужно самому иметь достоинства, чтобы разглядеть их в других.

• Вся тайна политики состоит в том, чтобы знать время, когда солгать, а когда — промолчать.

• Для желающих начать войну нужно позаботиться лишь о том, чтобы найти хороший предлог.

• Счастливы те, кто не любят.

• Труднее сохранить мир, чем его заключить.

• Я одна среди этой толпы дворянчиков, которые меня ненавидят и которых я презираю.

• Я люблю талантливых людей и философию, и для меня всегда будет величайшим удовольствием способствовать благополучию тех, кто трудится на этом поприще.

• Я не очень люблю политику, но благодаря своей своеобразной судьбе я была вынуждена ею заняться.

• Если невозможно избежать урагана, нужно попытаться избежать его последствий.

• Сердце мужчины имеет большие ресурсы.

• Смерть одного человека часто меняет судьбу других.

• Пушки не почитают никого.

• Дорогу выбирает кучер, а не экипаж.

• Попадающие в нищету страдают вдвойне от воспоминаний о том, как они в свое время были счастливы.

• Великие не должны совершать маленьких ошибок.

• Еж отказался бы от своих колючек, если бы у волка не стало зубов.

• Если вы хотите иметь безукоризненных друзей, ищите их среди ангелов.

• Если счастье на земле и существует, то его надо искать не при дворе.

Литература

БРЕТОН, Ги. Истории любви в истории Франции (перевод с французского). Книга 3. Т. 5–6. -Москва, 1993.

КАСТРИ, Анри де. Маркиза де Помпадур (перевод с французского). — Москва, 2006.

МИТФОРД, Нэнси. Франция. Придворная жизнь в эпоху абсолютизма (перевод с английского). — Смоленск, 2003.

ПОПОВ В.П. Любовницы регента и Людовика XV // Русское слово. — Литературно-политический журнал. — № 8. -1860. — С. 95–112.

ШЛОССЕР, Фридрих. История восемнадцатого столетия и девятнадцатого до падения французской империи (перевод с немецкого). Том 2. -Санкт-Петербург, 1858.

ШОССИАН-НОГАРЕ, Ги. Повседневная жизнь жен и возлюбленных французских королей (перевод с французского). — Москва, 2003.

ARGENSON, Rene-Louis de Voyer de Paulmy d’. Journal et memoires du marquis d’Argenson. — Paris, 1867. — 9 vol.

BARRY, Joseph. Versailles. Passions et politique. — Paris, 1987.

CAMPARDON, Emile. Madame de Pompadour et la cour de Louis XV au milieu du dix-huitieme siecle. — Paris, 1867.

DECAUX, Alain. La belle histoire de Versailles. — Paris, 1962.

GALLET, Danielle. Madame de Pompadour ou le pouvoir feminine. — Paris, 2002.

GONCOURT, Edmond et Jules de. Madame de Pompadour. — Paris, 1878.

HAUSSET, Madame du (femme de chambre de madame de Pompadour). Memoires. — Paris, 1824.

LE ROI, Joseph-Adrien. Curieusites historiques sur Louis XIII, Louis XIV, Louis XV, madame de Maintenon, madame de Pompadour, madame du Barry etc. — Paris, 1864.

LEVER, Evelyne. Madame de Pompadour. — Paris, 2006.

NOLHAC, Pierre de. Louis XV et madame de Pompadour. — Paris, 1903.

PERRAULT, Gilles. Le secret du roi. — Paris, 1992.

SALMON, Xavier. Madame de Pompadour et les arts. — Paris, 2002.

SOULAVIE, Jean-Louis. Memoires historiques et anecdotiques de la cour de la marquise de Pompadour. -Paris, 1802.

Примечания

1

В королевской Франции в середине XVIII века не было бумажных денег. Денежное обращение обеспечивалось металлической монетой. В употреблении были в основном серебряные и золотые монеты различных наименований и достоинства: луидор, экю, ливр и другие. Основной денежной единицей являлся ливр (после введения в 1795 году метрической системы мер его заменил франк). Один ливр делился на 20 су, а одно су — на 12 денье.

2

Пуассон (poisson) по-французски — это «рыба».

3

Она была родом из литовских крестьян, работала прачкой, вышла замуж за шведского солдата, при взятии Мариенбурга была захвачена фельдмаршалом Шереметевым, потом «попала» к любимцу императора Меншикову и лишь после этого «перешла» к Петру.

4

Через семь лет король подарит Шуази Жанне-Антуанетте, ставшей к тому времени маркизой де Помпадур.

5

Первый камер-лакей короля.

6

Граф де Морепа умрет в 1791 году, став первым министром, и о нем известный финансист Жак Неккер потом скажет, что он «выпрашивал у него, как милость, минутку на занятие делами», и что граф был человеком, «ненароком заброшенным ко двору» и «чуждым всякой идеи порядка и бережливости».

7

Игра слов: Мариньи созвучно со словом «маринье» (marinier), переводимым как «морской», а Пуассон (poisson) по-французски — это «рыба».

8

На территории Франции, Германии, Италии находилась в обращении испанская монета пистоль, равная десяти ливрам.

9

6 ливров.

10

24 ливра.

11

Анекдотами в старину назывались занимательные истории, как правило об известных людях, часто без какого-либо комического эффекта.

12

Выскочка (фр.)

Content

Сергей Нечаев
Маркиза де Помпадур. Три жизни великой куртизанки

Часть первая 1721–1741: мадемуазель Пуассон

Часть вторая 1741–1745: мадам Д’этиоль

Часть третья 1745–1764: маркиза де Помпадур

Герцог Анри де Кастри о мадам де Помпадур

Историк С.В. Ешевский о мадам де Помпадур

Историк Д.И. Иловайский о мадам де Помпадур

Историк Ги Шоссинан-Ногаре о мадам де Помпадур

Александр Дюма о мадам де Помпадур

Мысли, афоризмы и шутки мадам де Помпадур

Литература

Примечания