Виктор Точинов

Резервная столица. Малой кровью

Пролог. Последний день високосного года

(31 декабря 1940 года)

Эпизод 1. Утро. Волк-одиночка

Вечером и в начале ночи прошел снег, причем такой, что лучше и не придумаешь, — до полуночи выпало немного, пальца на полтора, а потом снегопад прекратился. Все старые отметины, испещрявшие белое покрывало, исчезли, остались лишь следы этой ночи, и можно было по ним прочитать, словно в книге, что происходило недавно в степи, и на курганах, и в уреме безымянного ручья, сбегавшего к Волге: зимняя заснеженная степь только днем кажется безжизненной, сколько в нее ни всматривайся, не увидишь никакого движения, — а ночью здесь жизнь кипит.

Разумеется, надо уметь читать эту снежную книгу. Выросшему в городе человеку не понять письмена, раскинувшиеся на бескрайней белой странице. Но Бикхан вырос в степи и мог, не затруднившись, рассказать обо всём, что происходило здесь под покровом темноты.

Вот тут, например, лиса (не степной корсак, судя по размеру отпечатков лап, а самая настоящая огневка) охотилась на мышь-полевку. Бикхан чуть ли не зримо видел, как лисица застывала, чутко улавливая доносящиеся из-под снежного покрова еле слышные звуки, — а потом стремглав бросалась раскапывать снег передними лапами, и лишь четвертая попытка стала удачной: в том месте крохотное, едва различимое пятнышко крови свидетельствовало о незавидной судьбе полевки.

Лисьи следы порадовали Бикхана. Огневка не корсак, у нее куда более ценный мех, и платят за шкурку... он попытался вспомнить цифру из прейскуранта, вывешенного в приемном пункте потребкооперации, затем резко оборвал мысли: так думать о шкуре не пойманного зверя — примета самая дурная, живо спугнешь удачу. Вот когда будет рыжая лисья шубка сушиться, натянутая на распялку, тогда и вспоминай расценки.

И он вернулся к разглядыванию следов: вот эти, сгруппированные по четыре, оставил уже под утро заяц, — скакал неторопливо, возвращаясь с жировки, наевшись в уреме коры и молодых побегов; а сейчас тот заяц залег на дневку где-то невдалеке, под прикрытием кустика или снежного увала, — и можно без особого труда разыскать лежку по следу, да только без ружья нет никакого резона зря тревожить косого.

Об охотничьем ружье Бикхан мечтал уже два с лишним года, с тех пор, как ему исполнилось четырнадцать. Не просто и не только мечтал, — делал всё, чтобы мечта превратилась в новенькое оружие. А заодно стал завсегдатаем осовиахимовского стрельбища в райцентре, научившись изрядно стрелять и пулями, и дробью.

Дед охоту не жаловал, да и не смог бы ей толком заниматься из-за хромоты. И ружья не имел. Говорил, что в империалистическую да в гражданскую на всю жизнь настрелялся, с лихвой, с избытком. Даже когда случались проблемы с волками (а случались они нередко), дед либо использовал отравленные приманки, либо приглашал охотников из райцентра, заранее выложив приваду в удобных для стрельбы местах. Бикхан в конце минувшего лета завел с ним разговор о том, что считанные месяцы спустя ему исполнится шестнадцать, а это дата, подразумевающая подарок солидный и в тоже время полезный. Охотничье ружьё, например.

Дед на высказанное внуком желание отреагировал долгим молчанием. Затем куда-то отлучился, так ни слова и не сказав, вскоре вернулся, выложил перед Бикханом парусиновый мешок, звякнувший металлом.

Парень даже успел подумать: вдруг внутри разобранное отцовское ружьё? Наверное, поржавело, хранившись столько лет без ухода, придется повозиться, восстанавливая... Он ошибся, в мешке лежали всего лишь капканы, самые разные, большие, средние, маленькие и совсем уж маленькие. А вот насчет того, что мешок остался после отца, Бикхан угадал. Насчет ржавчины угадал тоже: пришлось-таки изрядно повозиться, приводя всё это железо в рабочий вид.

— Хочешь ружьё, Бориска, ну так и заработай на него. — Дед по матери был русским и всегда звал внука исключительно Борисом, тот привык и отзывался. — Поймешь заодно и разберешься, блажь у тебя однодневная или же впрямь склонность к этому делу питаешь.

Если дед подспудно надеялся, что скучная возня с обдиранием шкурок и их обработкой отвратит внука от нового увлечения, то он просчитался. Вслух же старик Бикхана-Бориса не отговаривал, — напротив, скупо хвалил за первые успехи, с аппетитом кушал мясо добытых зайцев, вытапливал жир из сурков.

Впрочем, Бикхан в первую свою промысловую осень особыми достижениями похвалиться не мог: несколько зайцев и сусликов, да пара сурков, — больше постигал охотничью науку, чем добывал. Изучал капканный промысел отчасти самоучкой, по «Настольной книге охотника» (этот роскошно изданный двухтомник презентовал дед на шестнадцатилетие), — было там собрано об охоте всё, что только можно, вдумчиво читать, так и за год не управишься, но Бикхан для начала проштудировал те разделы, что касались капканов и ловушек. А за практическими советами ездил за пятнадцать километров в МТС, к старому кузнецу Ферапонтову, тот когда-то много ловил капканами, а теперь почти забросил по старости и слабости здоровья, — но знал о здешнем зверье и о его повадках всё, что стоило знать.

В итоге и в теории, и в практике начинающий охотник за осень подковался изрядно. Однако пушниной заработать на ружьё пока не удалось.

К тому же шкурки поначалу, прежде чем парень навострился их правильно мездрить и сушить, принимали как третью категорию, самую дешевую, а то и вообще как некондицию, за сущие копейки. Такими темпами на хорошее ружье пришлось бы копить годами, а покупать в комиссионке плохонькую «фроловку» или «берданку» Бикхан не хотел. Но за несколько месяцев он неплохо освоил науку, шкурки теперь получались на загляденье, и юный охотник сильно надеялся на зимний сезон.

...Этим утром он выехал с кочевья проверять силки и капканы ранним утром, едва лишь рассвело. (Вообще-то официально именовалось то место, где жил сейчас Бикхан, длинно и заковыристо: лагерь второй выездной бригады скотоводческого совхоза им. тов. Маджафарова, — но «кочевьем» что в мыслях, что вслух называть проще.) Затягивать проверку нельзя, в степи всегда найдутся зверьки и птицы, готовые поживиться чужой добычей, испортить шкурку.

Ехал верхом на годовалом жеребчике мышастой масти, на безымянном. Имени конек не получил оттого, что еще в начале лета совхозный зоотехник постановил: этот пойдет на мясо, ни к седлу, ни в запряжку не годен, не говоря уж о том, чтобы оставлять на племя. Бикхан тогда удивился, мышастый жеребенок ни слабым, ни заморенным не выглядел, такой же бойкий, как и остальные, разве что шерсть выглядит немного более густой, так разве это беда? Зоотехник показал на темную полосу, как раз начавшую проявляться вдоль спины конька, объяснил: примета верная, вырастет мелким, таких отбраковывать полагается. Появляются иногда на свет капризом природы жеребята — точные копии диких степных лошадок, от которых в незапамятные времена все конские породы произошли. Вырастают те жеребята живучими и выносливыми, и болеют реже, но мелкими, к работе мало пригодными.

Так и вышло, к осени стало заметно, что мышастый отстает в росте от сверстников, однако на ноябрьские, как планировалось, на махан молодой конек не пошел, — спасло его то, что совхоз досрочно рассчитался с государством по мясу, даже с небольшим перевыполнением. А чересчур перевыполнять планы — дело чреватое (это растолковал Бикхану уже дед). Почет, конечно, будет, и уважение, и директору орден могут повесить, а бригадирам грамоты вручат в клубе под аплодисменты, всё так. Да только на будущий год сверстают новый план по мясу, исходя из достигнутого. Если же выдастся неудачный год, не уродится трава в степи, плохо наберет вес скотина, — как тогда выкручиваться? Нет уж, объяснял дед, лучше впереди паровоза не бегать, а план выполнять от силы на сто два процента.

В общем, мышастый пока остался жить, и Бикхан приспособил его под седло, хотя зоотехник оказался прав: ростом молодой конек не удался, и сильно не удался, но и наездник у него был невысоким, худощавым и жилистым. Однако имени Бикхан мышастому не дал, чтобы слишком не привязываться, — понимал, что незавидная судьба жеребчика не отменилась, лишь отложена на год.

...Для начала проехал вдоль края уремы — там, наверху, вытянулись длинной неширокой полосой плотные заросли лозняка, но имелись в густом кустарнике кое-где узкие проходы, в них-то Бикхан и выставлял капканы и натягивал силки. Добыча сегодня не особо порадовала: два зайца попались в капканы. Дед, конечно, порадуется свежатинке, но за шкурки заячьи много не получить.

Он прибрал добычу в торока, заново взвел капканы, установил, аккуратно припорошил сверху снежком, для такого дела имелась у Бикхана специальная деревянная лопаточка с длинной ручкой. Этой же лопаточкой — уже с седла, изогнувшись — замаскировал, забросал снегом следы своих ног. Зверей настораживает человеческий след, что пеший, что лыжный, в отличие от следов конских копыт, оттого объезжать капканы лучше верхом, хотя по глубокому снегу на лыжах сподручнее.

Один силок оказался оборван, уцелел от него лишь обрывок медной проволоки, прикрученный к стволу лозняка. Кто был в том повинен, по следам не понять, все произошло в начале ночи, до того, как снегопад прекратился. Бикхан задумался. Неужели лисица выходила на мышкование отсюда, из уремы? Зайцев медная проволока удерживала надежно, но лисица гораздо крупнее, ее такой снастью не взять. И он постановил сегодня же отправиться в МТС (давно собирался, да всё откладывал) и выменять на одну заячью тушку моток мягкой стальной проволоки. Давно надо было сладить силки понадежнее, — глядишь, и повисла бы сейчас у седла рядом с зайцами красавица-огневка, и мечта о ружье стала бы куда реальнее.

Выбрав пологий склон, Бикхан спустился вниз, в урему, ведя конька в поводу, затем снова сел в седло.

Снег здесь лежал куда более глубокий в сравнении со степью, звери натаптывали в нем свои тропы — на них в удобных местах стояли капканы, и один без добычи не остался. Попалась степная куница, она же каменная. Ухваченная стальными челюстями за лапу, была она еще жива, скалилась, хрипло рычала, напоминая издаваемыми звуками разъяренную, но при этом сильно простуженную кошку. Пыталась даже атаковать, да натянувшаяся цепочка капкана не пускала. И видно было, что хоть невелика, но злобы и ярости в ней безмерно, — проберется такой мелкий кровожадный хищник в курятник, передавит всех кур до единой, в двадцать раз больше, чем сумеет съесть.

Бикхан соскочил с седла и быстро закончил дело, как раз на такой случай рукоять его плети-камчи заканчивалась увесистым свинцовым шаром — и шкуру не портит, и куда более крупного, чем куница, хищника можно прикончить одним ударом.

Ну вот, уже кое-что. Шкурка каменной куницы дешевле, чем снятая с двоюродной сестрички, с куницы лесной. Но с зайцами всё же не сравнить, довольно удачным выдался последний день високосного года.

Однако недаром говорят: не хвали день до вечера, и очень скоро Бикхан убедился в истинности этой поговорки.

Следующий капкан стоял внизу, где вдоль русла ручья протянулась еще одна полоса кустов. В ней тоже имелись лазы, ходили через них звери и зверьки, перебиравшиеся по льду через ручей по каким-то своим звериным делам и делишкам. Но сегодня переправился не зверек. Даже не зверь. Огромная матерая зверюга.

Бикхан издалека увидел: что-то там произошло, ветви кустов изломаны, снег истоптан, разрыт так, что показалась жухлая прошлогодняя трава. При этом самой добычи не видать.

«Лиса?» — неуверенно подумал Бикхан. Неужели та самая, что мышковала наверху? Влетела в капкан, билась, билась, — и оборвала цепочку, или даже оставила лапу в капкане, порой случается такое, что добычей охотника становится лишь лисья конечность, а хищница уходит на трех ногах.

Он обманывал сам себя, и в глубине души понимал это. Даже самому крупному лису не устроить подобный раздрай. Разве что матерый барсук смог бы натворить такое, да только все барсуки мирно спят сейчас в норах, до весны не покажутся.

В следующий миг самообман потерял всякий смысл — Бикхан увидел входящий след, тянувшийся к изрытому снегу и изломанным кустам. Спрыгнул с седла, пригляделся... Здесь прошел волк. Не стая, хотя ходят серые разбойники зимой осторожно, цепочкой, и каждый ступает точно на следы идущего впереди. Но тут, в уреме, побывал волк-одиночка, на следе остались видны отпечатки каждого когтя. Громадный зверь, всем волкам волк...

Зимой обычно волки в одиночку не охотятся, ищут поживу стаями в несколько голов. Но если уж встретится одинец, то как раз самый матерый, — именно им зачастую удается уцелеть при истреблении стаи охотниками, когда полягут молодые, малоопытные переярки. Такой волчина — битый жизнью и всякого повидавший — и через флажки махнет бестрепетно при облаве, и отравленную приманку не тронет.

Добыча завидная, конечно, да только капкан подвернулся под волчью лапу никак не по размеру — третий номер, на лису да зайца пригодный, даже у крупного барсука хватает силы из него освободиться, не говоря уж о громадном волке.

Хотя, может, и к лучшему, что не удержал серого капкан, поди возьми такого без ружья или хотя бы без пары крупных злобных собак, притравленных по волку. И все же обидно... Шкуры крупных трофейных зверей покупают по отдельной цене, для изготовления чучел, плюс немаленькая премия полагается от государства за уничтожение хищника, — с тем, что успел заработать на шкурках, уже две трети от цены ружья, даже больше. Славный мог бы случиться новогодний подарок от судьбы... но не случился.

Мышастый конек забился, заржал, попытался отпрянуть в сторону. Видать, сильный волчий дух витал над истоптанной полянкой. Бикхан кое-как усмирил животину, крепко привязал поводья к ольхе. Как ни жаль ускользнувшую добычу, но капкан надо отыскать и насторожить заново.

Он сделал несколько шагов к лазу и вдруг услышал из кустов рычание. Низкое, вроде и не особо громкое, а холодок пробежал по спине. Волк был здесь. Ветви кустов дернулись, Бикхан пригнулся, вгляделся, — и увидел хищника. Следы не обманули: зверь громадный, но все же каким-то чудом не смог избавиться от несчастной «троечки».

Возможно, совсем недавно попался и попросту не успел еще выдернуть лапу, нужно время, чтобы протащить ее сквозь стальные дуги, теряя шерсть и раня кожу. Или же сработал «якорь» (толстое увесистое полено, отпиленное от валежины — к вколоченному в него пробою крепилась цепь капкана), — «якорь» зацепился за упругий лозняк, и тот пружинил, амортизировал рывки зверя... Бикхан не стал ломать голову, он лихорадочно решал, что предпринять, как не упустить завидную добычу... Завидную, но очень опасную.

Скакать на кочевье, выпросить там у гуртовщика Жанлыса его старенькую «тулку»? Он иногда, под настроение, даёт, особенно если пообещать часть добытого.

По уму так и надо поступить, свинцовый оголовок рукояти камчи — детская игрушка против матерого зверя. Нож? Даже не смешно, отхватит вместе с рукой. Без ружья нечего и соваться.

Но...

Туда и обратно, как ни гони, получится больше часа. Почти нет шансов, что волчина не вырвется за такой срок из капкана. А если даже не вырвется... Жанлыс наверняка начнет по своему обыкновению выспрашивать, зачем да для чего парню ружье, и про стаю куропаток нынче не соврать, патроны придется просить совсем другие, не те, что предназначены для птиц, а с пулями или с крупной картечью. Закончится всё тем, что гуртовщик решит сам сюда отправиться вместе с Бикханом, и тогда можно будет попрощаться с половиной премии, и с половиной стоимости шкуры тоже.

Он решился. Сбросил ватник, намотал на левую руку. Защита показалось тонковатой — Бикхан снял свитер, намотал сначала его, затем ватник, а поверху обвил ремешком, затянул. Теперь рука ниже локтя стала толстой, как древесный ствол, и даже самые длинные клыки до тела не доберутся. По крайней мере Бикхан на это надеялся.

Мышастый конек дергал привязь, ржал, словно пытаясь отговорить хозяина от безумной авантюры, но тот не обращал внимания, — стиснул камчу за верхний конец рукояти, словно палицу, и медленно приближался к лазу. Прежде чем сунуться в кусты, Бикхан немного помедлил. И премия, и стоимость волчьей шкуры начали казаться не такими уж большими. Еще не поздно все отменить. Ведь шанс на удачный удар будет всего один. Потом клыки серого разбойника располосуют импровизированную защиту, потом... что случится потом, даже задумываться не хотелось.

И он почти шагнул назад, даже сделал первое незаконченное движение. Но тут волк снова зарычал, как показалось, ехидно и торжествующе. От рыка Бикхан неожиданно разозлился сам на себя: если сейчас спасует перед зверем, заноза на всю жизнь останется, будет ранить душу стыдом. Он шагнул вперед, и еще, и еще... ну, чего ждешь, серый? Прыгай!

Волк словно ждал этой мысленной команды, — и атаковал.

Капкан на левой задней лапе почти не отразился на стремительности движений зверя. Оскаленная пасть не дотянулась совсем чуть, парня спасла выдержавшая цепочка, да «якорь», запутавшийся в кустах.

Бикхан отскочил и запоздало понял, каким наивным был его план: сунуть в пасть обмотанную руку, когда зверюга потянется к горлу. Хищник туда вообще не тянулся, он только что примеривался вскрыть клыками брюхо — так же, как сотни раз в своей волчьей жизни выпускал кишки копытным животным, и домашним, и диким.

А двигался волк так стремительно, что ничего и никуда подставить Бикхан не успел. Правда, сумел-таки ударить в мохнатую башку свинцовым оголовком камчи, но получилось плохо, вскользь, серый словно и не заметил.

Конек уже даже не ржал — истошно кричал и не человеческим, и не лошадиным голосом. Сотрясая ольшину, рвался с привязи, но оборвать ее не мог, поводья были прочные, а ольха достаточно толстой.

Сейчас всё кончится, мысленно пообещал жеребчику Бикхан. Он и вправду сообразил, что сможет теперь прикончить серого без лишнего риска, не приближаясь вплотную, — покинув кусты, волк лишился очень удобной позиции, его больше не прикрывали со всех сторон густые ветви.

Бикхан быстро обмотал тонкий конец плети вокруг ладони, раскрутил камчу над головой. Рукоять вместе со свинцовым шаром рассекала воздух со свистом, импровизированное оружие напоминало теперь не странную хвостатую палицу, но кистень достаточно причудливого вида.

Серый наблюдал за этими приготовлениями, прижавшись к земле и рыча, однако отступить в заросли не пытался.

Получай! Удар свинцового шара пришелся не по голове, как метился Бикхан, — чуть дальше, по загривку. Хрусткий удар, плотный. В волчьем рычании впервые прозвучала визгливая жалобная нотка.

Не нравится? Сейчас будет добавка!

Кажется, Бикхан прокричал это вслух, внеся свой ноту в дикую какофонию из волчьего рычания и криков, издаваемых жеребчиком.

Камча снова раскручивалась над головой, но волк не стал дожидаться второго удара — бросился, и не в кусты, а на охотника.

Новый рывок был такой силы, что цепочка лопнула с резким металлическим звуком. Теперь зверя ничто не удерживало.

Бикхан инстинктивно отскочил назад. И упал, зацепившись ногой за валежину, укрытую снегом. Не успел даже испугаться — волк был уже над ним и немедленно пустил в дело пасть. Каким-то чудом парень успел подставить обмотанную руку, выиграв считанные секунды. Камча помочь сейчас не могла, он неловко потянулся за ножом, сам понимая, что не успеет...

И всё закончилось.

Не для Бикхана, как стоило ожидать, — для волка.

Парень очумело поднялся, не понимая, что произошло. Располосованный клыками ватник топорщился клочьями ткани и ваты. Пульс грохотал в ушах, кровь кипела азартом схватки. Нож был в руке, но надобность в нем отпала.

Волк лежал неподалеку, вокруг мохнатой башки снег намокал красным. Задняя лапа дернулась, затем еще раз, послабее. И серый разбойник затих навсегда.

«Конек!» — понял вдруг Бикхан. Сумел ли понять мышастый лошадиным разумом, что после хозяина придет его очередь, или же действовал по инстинкту, — не так уж важно. Главное, что он лягнул задними ногами оказавшегося рядом хищника, и очень удачно попал.

...Что несколько последних капканов остались без проверки, Бикхан вспомнил, когда поднялся из уремы наверх, ведя жеребчика в поводу (волк тащился сзади на волокуше из двух торопливо срезанных ольховых жердин, в одиночку взгромоздить тушу зверя на лошадиную спину не хватило сил). Вспомнил — и махнул рукой, возвращаться не стал. Даже если попался еще один зайчишка, после ТАКОЙ добычи совсем не жаль, если расклюют ушастого сороки...

Жеребчик вел себя неспокойно, не нравился ему волочащийся сзади серый пассажир. Бикхан обнял спасителя за шею, успокаивал, прошептал в ухо:

— Никому тебя не отдам. А зваться отныне будешь Батыр.

Эпизод 2. День. Еще один волк-одиночка

Каморка была в длину метра полтора, в ширину вдвое меньше, при этом значительную часть скудного объема занимали швабры, ведра, бумажные мешки с хлоркой, картонные коробки с чем-то еще, необходимым для выполнения уборщицами своих обязанностей (Мальцев не стал интересоваться содержимым). Теперь к инвентарю тружениц ведра и тряпки добавились еще и стремянка, и объёмистый ящик с инструментами. Короче говоря, для воздуха оставалось совсем мало места. И какая-либо вентиляция отсутствовала — зачем, раз никто сюда надолго не заходит. А Мальцев зашел и задержался, уже не первый час находился здесь, — и дышать ему было все труднее и труднее.

Он тихонько отжал дверь — так, что между косяком и дверным полотном получился зазор в несколько миллиметров — и буквально-таки пил сочившуюся снаружи струйку свежего воздуха. Это был риск. Технический коридор освещен скудно, лампы висят редко. Но все же кто-то глазастый и внимательный, проходя мимо (а ходили здесь часто, дергать дверь туда-сюда смысла не имело), мог заметить: приоткрыта дверь, которой положено быть не только затворенной, но и запертой. Разумеется, и на такой случай у Мальцева имелся план действий, он никогда не оставлял без внимания и проработки любое развитие событий. Но лишних проблем не хотелось — и, продышавшись и хоть чуть-чуть освежив воздух в кладовой, Мальцев вернул дверь в прежнее состояние. Оставалось подождать всего полчаса, выдержит.

Как всегда бывает, последние минуты тянулись особенно медленно. Наконец, послышался долгожданный звук: колокол громкого боя выдал трель на манер школьного звонка, только короче. Вскоре коридор заполнился быстро шагавшими, переговаривающимися между собой людьми. Сектор в полном составе отправился на обед.

В другом, более мирном учреждении, наверняка остались бы на рабочих местах сотрудники, желающие сэкономить и подкрепиться принесенными из дома бутербродами. Но только не здесь. НИИ п/я 117 работал исключительно на оборону, занимался всякими секретными вещами, и, отправляясь обедать, старшие по помещениям проверяли, чтобы никто там не остался, затем запирали двери и опечатывали их. Предусмотрительно, что ни говори, — ну как какой-нибудь собравшийся перекусить прямо на рабочем месте совслужащий окажется шпионом — вытащит из свертка с бутербродами фотоаппарат, да начнет фотографировать секретные документы? Однако сейчас строгое выполнение инструкций работало на Мальцева: никто не помешает выполнить задуманное.

Дождавшись, когда стихнут голоса уходивших, он торопливо покинул убежище. Обед длился семьдесят минут (начальство щедро накинуло десятиминутку на путь к неблизкой столовой и обратно), нельзя терять зря ни одной.

Ушли все, да не совсем. Двое вохровцев, дежуривших в пультовой, там и остались. Они покидали ее только по одному и только в случаях, предусмотренных инструкцией, а обед к таким не относился. У них там и отдельный ватерклозет имелся, примыкавший к пультовой, и узенькая кушетка, и электрочайник — единственный легальный электрочайник во всем секторе.

Дверь кладовки распахнулась без малейшего скрипа, петли Мальцев заранее смазал самым тщательным образом. Выскользнув наружу, он торопливо, но все же не бегом двинулся к электрощиту, было до того шагов сорок. На нем был надет длиннополый темно-синий халат, обычный для здешнего техперсонала, лишь застегнут — обыкновениям персонала вопреки — высоко, под самое горло, чтобы никто не увидел, что под халатом: добротный шевиотовый костюм, да еще и с галстуком, — на технике или электрике такой наряд смотрелся бы неуместно. Скинув халат, Мальцев мгновенно преображался из серой технической мышки в сотрудника с куда более высоким статусом, облеченного властью (трюк такой возможен лишь в организации большой, где несколько сотен сотрудников и все они друг друга в лицо не знают). Разумеется, для двух ипостасей была проработана своя манера держаться, и свой строй речи, и даже походки весьма различались.

Щит, прикрытый двумя металлическими створками, находился высоко, — стоя на полу, до рубильников и предохранителей не добраться. Но Мальцев побывал здесь заранее со стремянкой и всё подготовил. Сейчас он лишь приподнялся на цыпочки, пошарил над головой, нащупал практически невидимый кончик рыболовной жилки, — и тут же пошагал обратно, на прежнюю свою позицию. Жилка была уложена внутри щитка особым образом — чтобы разматывалась легко, не перехлестнулась и не запуталась.

Сейчас ВОХРа не та, что была в 1931 году, когда Мальцев планировал свою первую самостоятельную, без участия Графа, операцию. Для тех давних вохровцев выдумывать хитрые трюки не требовалось. Склады, пакгаузы, составы на сортировочных станциях охраняли сторожа с берданками, набранные с бору по сосенке — кто соглашался на небольшой оклад, тех и брали. В учреждениях сидели предпенсионных лет вахтеры с наганами на боку — те револьверы не только по нескольку лет не стреляли, но и не чистились, и не смазывались.

Однако в тридцать третьем случился лютый голод в черноземных областях России, и на Украине, и в Казахстане. Оголодавшие, доведенные до отчаяния люди сбивались в толпы, громили склады и вагоны на товарных станциях, — и с продовольствием, и не только с ним. Дедушки с берданками не могли справиться с многочисленными голодными людьми, — те инстинкт самосохранения утеряли напрочь, осталось лишь желание любой ценой наесться досыта. Справились другие — привлеченные к делу внутренние войска. Позже голодные бунты объявили «кулацкими восстаниями», а службу ВОХР кардинально реорганизовали, передав под крыло НКВД.

В НИИ п/я 117 службу нынче несли не пенсионеры — крепкие натасканные в охранном деле бойцы, и в основном не молоденькие парни, — мужики лет по тридцать-тридцать пять плюс-минус. И к дисциплине приученные. Но все же она, дисциплина, неизбежно падает, когда служба превращается в рутину: день за днем одно и то же, ничего нового. На этом и построил свой расчет Мальцев.

Он выбрал слабину жилки и резко дернул. Жилка не подвела, да и не могла подвести, каждый ее метр был тщательно опробован на разрыв. Со стороны электрощита раздался громкий щелчок, слышимый даже здесь. Свет в коридоре погас. И во всем секторе погас. И в пультовой тоже. К сожалению, сигнализацию спецхранилища таким способом не обесточить, там свой, отдельный кабель, причем не обозначенный на общей схеме энергоснабжения здания — и черта с два его вслепую отыщешь, не раздолбив все стены. Однако любую проблему можно решить, и ключ к решению нынешней лежал в пультовой.

Он намотал несколько витков жилки на рукав и дернул еще раз, теперь гораздо сильнее. Натяжение ослабло, Мальцев начал быстро сматывать свою «рыболовную снасть». Но попалась рыба или нет, пока не ясно.

Это был его четвертый визит в НИИ. То, что сейчас происходило, он повторял уже в третий раз (но до сих пор на том и останавливался). Исходя из графика чередования смен, сейчас в пультовой находятся те самые вохровцы, в последнее время уже дважды сталкивавшиеся с этой проблемой: с началом обеденного перерыва отчего-то гаснет свет. Но мог случиться сбой — кто-то из охраны заболел, или по иной причине поменялся сменами. Женится, например. Вохровцы тоже люди и порой вступают в брак. Тогда операция отложится. Мальцеву нужна была именно эта парочка, приученная к отключениям света.

Удача не подвела. Охранники дежурили те самые, нужные. Не стали, как в первый раз, звонить в АХЧ, а потом дожидаться электрика, сидя при тусклом свете слабенькой аварийной лампочки. Решили сами быстренько все исправить и наладить.

Заскрежетал замок. Вышли оба. Это было нарушением инструкции, причем грубым. Но кто о том узнает, минутное же дело...

Впрочем, натасканы вертухаи были хорошо, и до конца в грех разгильдяйства не впали. Первым делом луч мощного фонаря метнулся в одну сторону, в другую (оружие, в этот момент было в руках, готовое к стрельбе).

Разумеется, ничего подозрительного дежурные не увидели. Под щитом никого, и во всем длинном коридоре тоже никого. А чтобы заметить быстро уползавшую в кладовую жилку, надо было не просто обладать орлиным зрением, но и специально всматриваться, шарить взглядом по полу.

Снова скрежетнул замок, охранники заперли свою берлогу. И торопливо пошагали к электрощиту, один нес фонарь, второй табурет.

— Точно тебе говорю, Степаныч, какая-то гнида здесь остается, — услышал Мальцев совсем рядом молодой фальцет, наполненный эмоциями. — И кипятильник, гад, врубает. Они, знаешь, повадились такие хитрые кипятильники делать, что ни при каком шмоне не найдешь. Из бритвенного лезвия, представляешь? Мощная штука, кипятит быстро, вот только предохранители на раз вышибает. Надо что-то делать, вычислять гадину!

Ответил глубокий баритон, явно принадлежавший человеку куда старше и звучащий спокойно и равнодушно:

— Повторится еще раз, напишем рапорт Осипенке. Пусть начальство думает и вычисляет, на то оно и начальство.

Дальше Мальцев не вслушивался. Решив, что источники голосов удалились достаточно, он выскользнул в коридор и двинулся следом.

Первоначальный, черновой план предусматривал, что дежурные своими силами исправить повреждение не сумеют, что Мальцев подойдет к ним и к щиту открыто — под видом электрика, со стремянкой, с инструментами, — но от этой идеи пришлось отказаться. Электрик, даже самый усердный и исполнительный, не сможет оказаться в обесточенном секторе почти мгновенно, необходима пауза хотя бы в несколько минут. Эти лишние минуты никак не получалось втиснуть в жестко лимитированное время операции.

Пришлось рисковать. Вохровцы могли что-то услышать, либо почувствовать движение за спиной, обернуться, осветить коридор фонарем...

Риск был оправдан, шагал Мальцев практически бесшумно. Подкованные ботинки вертухаев производили в разы больше шума. А на нем была обувь особая, на заказ сделанная одним из последних кустарей-сапожников. Взглянуть со стороны — мужские кожаные туфли, модные и вполне подобающие владельцу недешевого шевиотового костюма. Однако снизу не кожаные подметки, обычные для такой обуви, а толстые каучуковые, гасящие любой звук.

И все же риск был. Иногда у людей срабатывает подсознательное чутье на опасность. Пресловутое шестое чувство. И тогда они оборачиваются без видимой причины.

Эти не обернулись. Продолжая разговор, дошагали до щита, там один взгромоздился на табурет, второй подсвечивал снизу.

Возможность ознакомиться со списком дежурных у Мальцева была, и эту пару он выбрал неспроста. Привлекли их даты рождения — один самый младший в небольшом коллективе, второй самый старший. Понятное дело, готовящийся к пенсии вертухай натаскивает достойную смену.

Луч фонаря был направлен на щит, Мальцев не мог разглядеть в темноте, как распределились роли у дежурных, однако не сомневался: к щитку полез молодой, а Степаныч подсвечивает снизу.

Не ошибся. Сверху прозвучал знакомый фальцет, бормотавший:

— Ну точно, так и есть...

Одновременно с началом фразы тряпка, густо пропитанная хлороформом, впечаталась в лицо Степаныча. Тот дернулся, уронил фонарь, потянулся к кобуре — но Мальцев был готов к этой попытке и легко ее пресек.

— Степаныч?! — прозвучало сверху.

Фонарь не разбился при падении, но откатился в сторону и светил в дальний конец коридора. И Фальцет не мог разглядеть, что здесь происходит. И того, что их стало уже не двое, а трое, понять не смог.

— Сер... сердце... — произнес Мальцев из темноты хриплым шепотом.

— Сейчас, Степаныч, сей... — забормотал молодой, слезая с табурета, и не закончил, тряпка с хлороформом прервала его на полуслове.

* * *

Подвальный коридор перегораживала решетка, рядом был оборудован пост: стул, небольшой столик, телефон на стене. Сейчас стул пустовал, недавно проведенная сигнализация заменила живого охранника, и это стало ошибкой.

Замок на решетке Мальцев отомкнул ключом, позаимствованным в пультовой. Оба вохровца спали там сейчас здоровым и крепким сном, энергоснабжение сектора было восстановлено, а с сигнализацией произошло обратное, — и она, разумеется, промолчала. Мальцев взглянул на часы — в срок уложился идеально, даже остались в запасе четыре лишние минуты.

Два сейфа в хранилище стояли, оставшиеся еще с царских времен — громоздкие, основательные, с бронзовыми завитушками, и даже двуглавые орлы так до сих пор красуются на дверцах, не сбиты, не срезаны, не закрашены. Фирма «Сан-Гали», модель девятьсот третьего года. Надежная модель... была в те времена. Мальцев мог вскрыть каждый из сейфов, потратив минут десять, не дольше. Собственно, к дерзкой идее провернуть все днем, в обеденный перерыв, он пришел после того, как узнал, какие именно сейфы здесь установлены.

Он доставал стетоскоп из ящика с инструментами, когда послышались шаги, громко звучавшие в тишине коридора. Мальцев обернулся.

В хранилище вошел человек. Высокий, плотно сбитый, его гладко выбритый череп сверкал, отражая свет ламп. Форма и петлицы майора госбезопасности.

Мальцев, стоявший со стетоскопом в руке, указал взглядом на сейф: продолжать, дескать?

— Достаточно, — махнул рукой майор госбезопасности Павлюков. — Что ты эту «саню-галю» вскроешь, даже толком не вспотев, я и так знаю. Запирай решетку и пойдем на разбор полетов.

Шагая вслед за майором по лестнице, Мальцев вспомнил, что нынче в полночь наступит новый, 1941 год. Хоть сегодня рабочий день, и завтра тоже, а все-таки праздник. Надо бы отметить, да нечем. Не полагается заключенным шампанское, салаты с разносолами тоже. Ладно, переживёт. Зато уж через год... 1942 год будет встречен на высшем уровне. И на свободе.

До конца срока оставалось еще семь с лишним лет, но Мальцев хорошо понимал, что вычеркивать дни в календаре ему смысла нет. Закончится этот срок, намотают новый. Никто не выпустит на волю специалиста по проникновениям в банки и прочие хранилища ценностей — узнавшего все то, что успел узнать Мальцев, отбывая срок при минском ЦКБ, проектировавшем охранные системы.

Трудиться консультантом при «шарашке» — работа не пыльная, не лесосека и не золотой прииск. Но порой Мальцев думал, что лучше бы уж он вкалывал вальщиком или сучкорезом где-нибудь в Карелии или Коми. Потому что рано или поздно у ЦКБ пропадет нужда в услугах консультанта-уголовника. У него уже случались пару раз осечки, не удавалось найти бреши в продуманных системах охраны и разработать реальный план проникновения.

А если неудачи начнут случаться все чаще и чаще, что тогда? Мальцев подозревал, что его тогда не отставят с нынешней должности и не этапируют на лесосеку. Товарищи чекисты подберут расстрельную статью, причем, как любит выражаться Павлюков, «толком не вспотев».

Альтернатива оставалась одна — побег. Стерегли «шарашку» на совесть, но все же Мальцев был профессионалом в таких делах, а извне или изнутри проникать сквозь защитные периметры, не столь уж важно.

План побега, отшлифованный в мельчайших деталях, был наготове уже почти год. Однако Мальцев не спешил. Он понимал, насколько выросла его квалификация, и растет с каждым очередным тестированием каждой новой охранной системы. Наверняка он уже сейчас лучший специалист в стране... Проблема в том, что это могут сообразить и другие, — сообразить и принять меры. Даже выдумывать ничего не придется, когда его взяли в 1938 году с поличным рядом со вскрытым сейфом — в том сейфе, на беду, лежали не только деньги, но и какие-то секретные документы, ничуть Мальцева не интересовавшие. В общем, рисовали ему статью 58, контрреволюция в форме шпионажа, — но тут как раз случилась смена руководства НКВД, и новый курс предписывал не плодить шпионов, высасывая дела из пальца. В итоге Мальцев получил свой «червонец» по уголовной статье и оказался в ЦКБ. Но при нужде долго ли достать из архива папку и сдуть пыль с протокола, в котором фигурант признается в сотрудничестве с польской разведкой? И всё, можно смазывать лоб зеленкой, даром что Польша уже исчезла с карты...

И все же он постановил отложить побег до лета 41-го. В ЦКБ поступил новый заказ, причем секретный настолько, что специалисты, работавшие над отдельными узлами, не имели теперь права общаться друг с другом. И все же шило в мешке не утаишь — по «шарашке» циркулировал слух, что работа идет над глубоким подземным хранилищем для чего-то крайне ценного. Для Алмазного фонда, например.

Это было интересно... Это, черт возьми, было крайне интересно. Провести одну операцию, которая войдет во все учебники криминалистики, — последнюю, обеспечить себя на всю жизнь и навсегда покончить с опасной работой, в которой любая ошибка может стать фатальной.

Мальцев решил рискнуть и дождаться завершения проекта. Вот только план проникновения в спроектированное хранилище (если удастся его придумать) он выкладывать начальству не будет, дескать, надежность абсолютная. Использует позже. Для себя.

Эпизод 3. Вечер. Ангел с опаленными крыльями

Рождественский ангел напоминал елочную игрушку, хотя предназначался не для елки, — сам из тончайшего стекла, лишь крылья из другого материала, из толстых и жестких волокон, — вискозных, кажется, но сделаны те крылья были очень искусно, и казались настоящими, из перьев. Когда-то с нарядным ангелочком произошла беда — нижние концы крыльев почерневшие, обугленные. Словно пролетал когда-то бедолага над пожаром и не уберегся.

— Это я провинилась. Давно, еще в школе, — пояснила Ксюша, заметив, что Яков внимательно разглядывает повреждения. — Гоша был моей самой любимой игрушкой... Наверное, оттого, что доставать его позволялось всего лишь раз в год. В последний вечер года. Тогда еще мама была жива...

Она замолчала, смотрела отсутствующим взглядом, явно вспомнив что-то не самое веселое. Находилась мыслями где-то не здесь и не сейчас — наверное, в тех днях, когда на белоснежных крыльях ангела не было ни пятнышка копоти.

— Гоша?! — Яков постарался своим изумленным вопросом изменить ход мыслей девушки, не стоит в такой особенный вечер погружаться в грустные воспоминания. — Странное имя для ангела.

— Ну... я всем своим игрушкам давала имена, а откуда знать в третьем классе, как должны зваться ангелы.

Стряхнув задумчивость, Ксюша продолжила доставать детали из коробке — судя по надписям на ней, сделали игрушку в Германии еще в конце прошлого века. Девушка соединяла детали привычно, не задумываясь, — ангел был лишь составной частью довольно замысловатой конструкции. Яков даже не знал, как ее назвать. Подсвечник? Не совсем, хотя внизу укреплены в гнездах две небольшие свечи. Закончив сборку, Ксюша чиркнула спичкой, подожгла одну свечу, другую. Затем шагнула в сторону, щелкнула выключателем на стене, люстра погасла.

— Смотри! Маленькое новогоднее чудо!

Горячий воздух от свечей стремился вверх, к колесику с наклонными лопастями, венчавшему конструкцию, — оно начало раскручиваться, подвешенные под ним два стеклянных шарика задевали при вращении небольшие бронзовые полусферы, и те позвякивали на манер колокольчиков, негромко, но мелодично. Свет от свечек проходил сквозь прорези колесика, и на темном потолке закружился желтый узор. Яков подумал, что Германия, когда в ней сделали это «новогоднее чудо», была обычной нормальной страной, и бронзовая шестиконечная звезда, над которой «парит» опаленный ангел, символизировала тогда лишь Вифлеемскую звезду и ничего более... Сейчас, наверное, если не прекратили выпуск, то заменили звезду свастикой.

— Я тогда понятия не имела о физике и ее законах, и всё это, — Ксюша кивнула на игрушку, — казалось мне самым настоящим маленьким чудом: само крутится, само звенит... Смотришь и загадываешь желание — самое важное, самое главное в наступающем году, и оно непременно исполняется. Однажды я решила устроить это чудо для себя тайком, во внеурочный день, когда оказалась одна дома. Так было нужно, у меня было очень-очень важное желание, и ждать до Нового Года было никак нельзя. Но свечки тут нужны совсем маленькие, коротенькие, я таких не нашла, взяла большие, с кухни... Дальше продолжать?

— Да в общем-то понятно, что случилось дальше. — Яков осторожно прикоснулся к обугленному кончику крыла: даже сейчас, со штатными свечами, жар ощущался нешуточный, а большие кухонные свечи начали сразу же подпаливать беднягу ангела. — Родители сильно ругали?

— Нет... Никто ничего не узнал до следующей зимы. Мама... мама как раз в тот год умерла. Чуда не случилось, загаданное желание не сбылось. А отец никогда меня не ругал, вообще никогда. Он со мной, если провинюсь, разговаривал.

Последнее слово девушка произнесла так, что Якову не захотелось спрашивать, что это были за разговоры и как происходили.

Отец ее был личностью полумифической. В школе он не разу не появлялся с тех пор, как они с дочерью переехали в Куйбышев (тогда еще в Самару), и Ксюша Суворина стала ходить в тот самый восьмой класс, где учился Яков. На родительские собрания загадочный родитель не являлся, к директору или педагогам его не вызывали (да и не возникало для того причин, успеваемость и дисциплина у дочери не хромали).

За все время Яков видел отца раза три, да и то издалека, мельком, — потом и не узнаешь, если вдруг доведется столкнуться близко. Происходило это примерно так: «Вон, смотри, Ксюхин отец покатил!» — говорил кто-то из приятелей, показывая рукой, а поди разгляди через стекло 101-го ЗИСа, кто там катит... Когда учились в школе, знали лишь, что отец у одноклассницы «большой начальник», а вопросом, чем он конкретно руководит, как-то даже не озадачивались... чем партия прикажет, тем и руководит. Позже, уже в студенчестве, у некоторых такой вопрос возникал. Ответом чаще всего бывал мимический этюд, озвучить который можно было так: «Умные люди таких вопросов не задают, а если спросит дурак, то умный не ответит». Лишь крайне редко звучали смутные намеки, что из окон кабинета Ксюшиного папы открывается вид на места не столь отдаленные (которые на самом деле весьма даже отдаленные, где солнце светит, но почти не греет).

* * *

С Ксюшей они были знакомы уже семь с лишним лет, почти восемь, но по настоящему всё началось этой зимой.

Раньше, в школе, как-то мало обращали друг на друга внимание, хоть и учились в одном классе. А потом жизненные пути-дороги разошлись, Ксюша уехала в Москву, поступать в Институт иностранных языков, — поступила, разумеется. Яков тоже подал документы в вуз, и тоже поступил, — но здесь, в Куйбышеве, на энергетический факультет КИИ. На единственную за годы студенчества встречу школьных выпускников Ксюша из Москвы не приехала, а нечаянно столкнуться на улице, когда девушка приезжала на каникулы, как-то не случалось... До этой зимы не случалось.

Встретились они декабрьским воскресным вечером на динамовском катке — Яков был не один, в компании с Гошей Стукалиным, студентом их группы, и с двумя девушками с потока, причем к одной из них, Насте, испытывал серьезный интерес... так Якову тогда казалось. Увы, Настя в тот вечер осталась без пары. И подруга Ксюши, составившая компанию ей в том походе на каток (имя девушки через пять минут вылетело из памяти), — тоже вычерчивала узоры по льду одна, обиженно надув губы.

А они... увидели друг друга, сразу узнали, заговорили.Обменялись новостями, благо накопилось тех немало: и о своей учебе, и о тех одноклассниках, с кем доводилось встречаться в последнее время. И вроде бы всё, можно заканчивать разговор, и разъехаться в разные стороны, и снова несколько лет не встречаться. Но они не разъехались, говорили и говорили — когда смолкала гремевшая над катком музыка, а когда она гремела и заглушала слова, просто катались вместе. И как-то само собой получилось, что он пригласил Ксюшу на новогодний вечер энергофака, и там они снова танцевали и говорили, говорили и танцевали, но уже не на льду, а на гладком паркетном полу институтского актового зала, превратившегося на один вечер в бальный зал... Назавтра никаких мероприятий, куда можно было бы пригласить Ксюшу, Яков не припомнил, — и они попросту сходили в кино, затем гуляли по городу, и забрели на улицу Обороны, бывшую Казанскую, где двухэтажные особнячки с фасадами, увитыми стеблями винограда, помнили описанные Островским времена, когда Катерина бежала к обрыву, а пароход Паратова «Ласточка» рассекал волжские волны.

(Все, жившие в старой Самаре, твердо знают, что именно их город выведен в пьесах великого драматурга под разными вымышленными названиями, и даже уверенно называют фамилии семейств, в историях которых Островский почерпнул и сюжеты, и прообразы для персонажей; впрочем, то же самое столь же уверенно и доказательно смогут поведать старожилы еще полудюжины, если не более, поволжских городов.)

Там, на Казанской, они впервые поцеловались.

* * *

Ксюше всегда казалось, что любовь с первого взгляда — это нечто иное. Увидела человека — и неожиданно, словно удар молнии, настигает понимание, что вы должны быть навсегда вместе. Она верила, что так случается. Но отнюдь не со всеми: либо не всем везет, либо не все к такому способны. С ней, например, не случалось. Может, не везло, может, уродилась не способной.

А вот отец рассказывал, что у них с мамой все началось именно так. Встретились они в грозовом восемнадцатом году, посреди войны, огня, смерти, разрухи и наступления белых по всем фронтам. Он был лихим кавалеристом, командовал эскадроном. Она, комсомолка, приехала в кавбригаду по линии культпросветработы. Он взглянул на нее в первый раз, — и пропал навсегда, утонул в ее серых глазах. Через год с небольшим, в конце девятнадцатого, родилась Ксюша. Война еще продолжалась, но на юге белых гнали к Черному морю, а на востоке — к океану, и победа была близка, и ее, новорожденную Ксюшу, тогда чуть не назвали Побединой, да вовремя передумали.

Вот так всё случилось у родителей — с первого взгляда. А у них... Ну, какой же он первый, если за три совместных школьных года были, наверное, тысячи взглядов, сотни уж точно? Но первым не стал ни один из них... А теперь словно новыми глазами взглянула на парня, которого знала много лет, и поняла: да, это он.

Когда зашла речь о встрече Нового Года (а в том, что встречать будут вместе, сомнений у обоих уже не оставалось), Яша начал было предлагать общагу энергофака, — дескать, будет весело. Ксюше веселиться в большой компании не хотелось, она сказала, что для нее Новый Год праздник домашний,встречает его всегда в кругу семьи. И, несколько неожиданно даже для себя, пригласила Яшу провести новогоднюю ночь у нее дома.

Она лукавила. После смерти мамы праздник остался семейным, но домашним быть перестал, лишь один раз их сократившаяся семья встретила его дома. Вроде все было как всегда: поблескивала игрушками наряженная елка, и прозвучал из репродуктора бой курантов, и шампанское глухо выстрелило в потолок, и на столе стояли те же самые праздничные блюда... И все было иначе. Безумно не хватало мамы. Ее не хватало всегда, но в ту ночь особенно. Праздник не удался. Отец это понял, он всегда все понимал, — и через год отвел дочь к портнихе, и та сшила ей вечернее платье, самое настоящее, как у взрослых, — а на новогоднюю ночь отец заказал столик на двоих в ресторане, там было шумно, вместо обычной программы джазового оркестрика на эстраде разворачивалось праздничное представление, конферансье с шутками-прибаутками объявлял новые номера... Но их столик стоял в глубокой нише стены — вроде вместе со всеми, но все-таки вдвоем, а шумное веселье оставалось лишь фоном, — и Ксюше, в общем, понравилось. Черная тоска, одолевшая в прошлый раз, не появилась.

С тех пор они встречали Новый Год именно так: в ресторане, вдвоем с отцом.

Вернее, в последнее время не совсем вдвоем... Теперь они не уезжали из ресторана сразу по завершении концертной программы, начинались танцы, Ксюшу приглашали танцевать молодые люди — и все, как на подбор, оказывались сыновьями отцовских друзей, знакомых или сослуживцев (стоило ожидать, столик в том зале и в ту ночь человек с улицы заполучить не смог бы: спецобслуживание). Она никому не отказывала в танце, но развития эти мимолетные знакомства не получили, хотя попытки к тому со стороны сильного пола были... С одним настойчивым юношей, правда, сходила потом пару раз в кино, — но каникулы закончились, Ксюша уехала, пообещав написать. И не написала.

Яша, услышав приглашение, замялся, ответил не сразу, и она решила, что догадывается о причине. Сказала, что отца не будет, что позавчера его срочно вызвали в Москву, и вернуться к празднику он не успевает. Да, так уж совпало: отец позвонил из столицы, проинформировал о задержке, не извиняясь, — такая служба, понимать надо — и сказал, что традиционный столик на двоих уже забронирован и оплачен, и она, Ксюша, если есть желание, может воспользоваться на пару с кем-нибудь из друзей или подруг.

Они в новогодний вечер поужинали вдвоем в ресторане, но ушли задолго до полуночи. Ксюша чувствовала, что ее кавалеру не по себе среди «отцов города», да и те с легким недоумением поглядывали на новое лицо.

...И теперь Ксюша собрала старинную игрушку, запустила ее, и загадала, глядя на опаленные крылья ангела: пусть Яша признается мне в любви. Не в течение года, прямо сейчас. И пусть — загадывать так уж загадывать — пусть предложит руку и сердце.

Как давно доказано прогрессивными советскими учеными, ангелы антинаучны, равно как и любое волшебство.

Но, наверное, все же имелось в этом стеклянном ангеле доброе рождественское волшебство — немножко, совсем чуть-чуть. Потому что Яша положил ей руки на плечи и произнес под мелодичное позвякивание германской игрушки:

— Я люблю тебя и прошу стать моей женой.

* * *

До полуночи оставалось недолго. Новогодний стол накрыт не был, Ксюша не ожидала, что они уйдут из ресторана настолько рано, и ничего не приготовила, — вернее, не попросила приготовить Прасковью, их приходящую домработницу и кухарку, — сама Ксюша кулинарными талантами, мягко говоря, не блистала. В общем, стол пустовал. Не выставлять же на него баранье рагу с тушеной картошкой, оставшиеся от обеда? Даже шампанского не было, и от традиционного выстрела пробкой в потолок под бой курантов придется сегодня отказаться. Ну и ладно, не это главное.

И вдруг она вспомнила о бумажном пакете, что лежал на кухне, так и не распакованный, — его привез днем Гена Морквин, бессменный папин водитель. В пакете был праздничный продуктовый набор, и школьницей Ксюша обожала распаковывать такие наборы, что распределяли у отца на службе, — там зачастую оказывалось что-то необычное, ранее не виданное, не встречающееся в продуктовых магазинах и на обеденном столе. Например, однажды она целый вечер ломала голову над небольшой консервной банкой прямоугольной формы: что лежит внутри? Надписи были на непонятном языке, картинки на банке никакой ясности не давали — изображен был дяденька с окладистой бородой, одетый по-старинному: камзол с жабо, берет странного вида. А еще плывущий по волнам парусник, тоже давней постройки. Понятно, что внутри продукт заморский, издалека привезенный, но что именно? Оказалось, что скрывались в загадочной банке всего лишь уложенные рядами небольшие рыбешки, напоминающие шпроты, только цвет побелее и вкус совсем другой.

Сегодня она даже не удосужилась заглянуть в пакет, положила на кухне и вернулась к прерванному занятию — Ксюша придирчиво выбирала, что надеть для похода в ресторан. Нет, она ни в малейшей мере не была модницей, помешанной на нарядах. Проблема, и немалая, состояла в другом. Яша вырос в семье скромного достатка, а сейчас жил на студенческую стипендию да немного подрабатывал чертежником-надомником. Как такие доходы отражались на гардеробе студента, понятно без объяснений. Ксюшу это ничуть не смущало: всё впереди, всего сами добьются и всё заработают. Но одеваться она старалась попроще, отправляясь на свидания с Яшей, чтобы не смущать парня и не выглядеть в его глазах чванливой «начальничьей дочкой». Однако новогодний визит в ресторан дело особое, Ксюша чувствовала, что никак нельзя было появиться там Золушкой, вырвавшейся на бал прямиком с кухни и не пообщавшейся предварительно с феей-крестной.

Пришлось искать золотую середину, и о праздничном наборе Ксюша попросту позабыла. А сейчас вспомнила. Внутри на сей раз ничего таинственного и будоражащего воображение не оказалось. Коробка шоколадных конфет «Красный Октябрь» с изображением Спасской башни. Мандарины, килограмма полтора, а самое главное — бутылка «Советского шампанского». Ура! Традиция не прервется!

* * *

Комнату по-прежнему освещали лишь две свечи немецкой игрушки. Мандарины лежали в хрустальной вазе — ярко-оранжевое и пахучее напоминание о лете. Шампанское пузырилось в бокалах.

За минувший 1940-й год уже чокнулись, Яков разлил по второй, но пока не выпили, говорили о наступившем 1941-м, о своих планах, ставших теперь общими. Пожениться решили в конце лета, в августе. Раньше никак — оба заканчивали образование, причем в разных городах. И переводиться в другой вуз, чтобы оказаться поближе друг к другу, уже смысла нет: впереди лишь преддипломная практика, написание и защита дипломов. А у Якова вдобавок летом полуторамесячные сборы в войсках, завершающие обучение на военной кафедре института, — и по их завершении новоиспеченный инженер получит в придачу к диплому и вузовскому значку еще и петлицы лейтенанта запаса.

— Шампанское выдыхается, — вспомнила Ксюша, сообразив, что обсуждать планы на грядущий год можно бесконечно. — Давай просто выпьем за наступивший, за сорок первый!

— Мне кажется, что он станет лучшим годом в нашей жизни. Долго потом вспоминать будем. И если твой Гоша выполняет желания посторонних, то моё именно такое.

В мерцающих отблесках свечей Якову казалось, что германский ангел с опаленными крыльями улыбается, и улыбка его говорит: не сомневайся, парень, всё исполнится в точности, не позабудешь этот год никогда.

* * *

Кое-что о своем завершении учебы она не рассказала Яше. Не могла рассказать, не имела права, даже если бы захотела, — давала подписку. Дело в том, что последний перед дипломом год Ксюша училась в МГПИИЯ (в просторечии ИнЯз) уже не на дневном, а на вечернем отделении. А днем параллельно обучалась в другом заведении, в спецшколе, не размещавшей рекламные объявления о приеме абитуриентов. Курировал школу пятый (иностранный) отдел ГУГБ НКВД.

Глава первая

Сводка главного командования Красной Армии за 22.06.1941 года

С рассветом 22 июня 1941 года регулярные войска германской армии атаковали наши пограничные части на фронте от Балтийского до Чёрного моря и в течение первой половины дня сдерживались ими. Во второй половине дня германские войска встретились с передовыми частями полевых войск Красной Армии. После ожесточённых боёв противник был отбит с большими потерями. Только в Гродненском и Кристынопольском направлениях противнику удалось достичь незначительных тактических успехов и занять местечки Кальвария, Стоянув и Цехановец (первые два в 15 км и последнее в 10 км от границы).

Авиация противника атаковала ряд наших аэродромов и населённых пунктов, но всюду встретила решительный отпор наших истребителей и зенитной артиллерии, наносивших большие потери противнику. Нами сбито 65 самолётов противника.

Эпизод 1. Две мечты

Беда пришла, когда Бикхан занимался не самым обычным для себя делом: коротал жаркий послеобеденный час с книжкой в руках. Да не просто с книжкой, а с учебником русского языка. Неожиданное занятие для юного труженика-скотовода, уже получившего свидетельство об окончании школы, к тому же изрядно намахавшегося сегодня косой в прохладные утренние часы (вторая бригада совхоза им. тов. Маджафарова находилась сейчас вдали от пасущихся стад, занималась заготовкой кормов на зиму).

Но у Бикхана была мечта, объяснявшая странную и несвоевременную тягу к знаниям.

Вернее, были две мечты, но одну он уже исполнил: приобрел-таки весной ружьё, да какое! Больше года оно лежало в автолавке, что приезжала к ним совхоз, порой местные охотники присматривались к нему, вертели в руках, но откладывали, — дороговато, дескать. А Бикхан купил!

Исполнению мечты, конечно, помог добытый волк. Об этом успехе Бикхана толковали в совхозе долго, еще бы: такого матерого хищника одолел совсем пацан, да к тому же и без ружья, считай, голыми руками (вклад в свой триумф конька Бикхан не то чтобы скрывал, но не афишировал). Взвешенная волчья туша вытянула восемьдесят девять килограммов, и зверь оказался рекордным, четвертым по размеру из добытых в Куйбышевской области за все времена ее существования, включая те, когда была еще Самарской губернией. А в районе, включая бытность его уездом, вообще абсолютный рекорд, — об этом историческом факте среди прочего поведала заметка в районной газете, посвященная охотничьему подвигу.

Бикхану, кстати, публикация, вроде бы его прославлявшая, совершено не понравилась. Приехавший на полдня корреспондент большую часть времени общался не с героем заметки, а с начальством, и в результате переврал всё до невозможности: совхозный скот именно этот волк не воровал (разумеется, той зимой и в совхозе им. Маджафарова, а так-то за серым наверняка числилось преизрядное количество задранных и сожранных овец, коров и прочего скота). И задание истребить хищника от бригадира и совхозного парторга Бикхан не получал. Хуже того, фотограф, приехавший с корреспондентом, выбрал для съемки такой ракурс, что потом на снимке подвешенная на толстом суку волчья туша казалась куда больше, чем в жизни, а охотник, наоборот, получился совсем уж мелким и тщедушным. Ладно хоть парторга с бригадиром в тот же кадр не вставили, как организаторов и вдохновителей, а ведь могли...

Деду, напротив, заметка понравилась, фотография тоже, и приобрел старый аж четыре экземпляра газеты. Из одной газеты сразу вырезал статью и повесил на стену, вторую отправил почтой в Башкирию, бабушке Бикхана с отцовской стороны, а еще две надежно прибрал в сундучок, на память.

Разумеется, шкура такого примечательного зверя не пошла кому-нибудь на шубу или шапку. Волк теперь стал чучелом и украшал экспозицию районного краеведческого музея. Бикхан специально купил билет и сходил туда, — всякими давними прялками, самоварами и национальными костюмами он не заинтересовался, но провел немало времени, так и этак разглядывая свой трофей. Незнакомый чучельник поработал на славу, волк свирепо скалился, совсем как в тот исторический день в заснеженной уреме. Вот только отчего-то на вид зверь казался меньше, чем тогда. Понятно, что у страха глаза велики, но все же Бикхан поинтересовался у музейного работника: точно ли его волк? Или невзначай испортили шкуру и взяли на замену другую, поменьше?

Работник хотел отфутболить и не верил, что имеет дело с человеком, обеспечившим появление в экспозиции рекордного хищника. Однако Бикхан предъявил документы и ткнул в табличку рядом с экспонатом, где в самом низу значилось «Добыт охотником Тягнияровым Б. Р. 31 декабря 1940 года». В итоге парень узнал, что любое чучело всегда получается несколько меньше, чем зверь или птица были при жизни. Такая уж технология: шкура при обработке уседает, уменьшается.

Технология... понятно. После этого Бикхан начал относиться к снимку из газеты с меньшей нетерпимостью. Здесь зверь крупнее, чем был, в музее — мельче, и одно искажение компенсируется другим.

* * *

А вторая мечта у Бикхана была вот какая: он хотел поступить в зоотехникум.

Честолюбием природа парня не обидела, умом тоже. И он прекрасно понимал: с семью классами за плечами высоко не взлететь, хоть ты из кожи вывернись. Можно вкалывать от зари до зари, стать передовиком производства и ударником труда, регулярно побеждать в соцсоревновании, собрать целую коллекцию почетных грамот, — и все равно завершить карьеру всё тем же гуртоправом. В лучшем случае старшим гуртоправом или звеньевым, да и то, если будешь хорошо ладить с начальниками, а с этим у Бикхана, при его независимом нраве, порой случались проблемы.

Ему, конечно, нравилась привольная жизнь на кочевье. Но провести здесь оставшуюся жизнь до седых волос не хотелось, в мире слишком много всего интересного, на что хотелось бы взглянуть своими глазами, — в жизни, а не на картинках в книжках, и не в фильмах и киножурналах, что крутит кинопередвижка, приезжающая раз в две недели в бригаду.

Но чтобы отсюда выбраться, чтобы кем-то стать — надо на этого кого-то учиться. Значит, для начала получить диплом зоотехникума, решил Бикхан, а дальше уж как пойдет (даже сам себе он не признавался, что дальше неплохо бы замахнуться и на вуз, но где-то в глубине души такая мысль подспудно зрела — он был максималистом, хоть и не знал такого слова).

Но решить, как всем известно, гораздо проще, чем воплотить решение в жизнь. С воплощением наметились проблемы.

Для поступления зоотехникум надо было сдать два экзамена, но можно было обойтись без них, поступить по результатам лишь собеседования, — если имеешь на руках направление от профильного предприятия. В этом смысле совхоз им. Маджафарова — то, что надо, профильнее не придумаешь. Более того, направившее предприятие выплачивает учащемуся приличную стипендию вне зависимости от его успеваемости, еще один плюс. Взамен пришлось бы позабыть о распределении на общих основаниях и вернуться с дипломом в свой родной совхоз, отработать там несколько лет, окупить всё, что вложило предприятие в молодого специалиста, — но против этого Бикхан возражений не имел.

Разумеется, кому попало направления не раздают. И весной он выкладывался как мог и умел, буквально жилы рвал на работе. В мае начался сезон заготовки кормов, Бикхан косил вручную по разным неудобьям, где косилке не пройти, — намахался косой страсть как, руки после смены отваливались. Даже на охоту с новеньким ружьем вырвался всего два раза, хотя, будь его воля, ходил бы каждый день. Но вместо того парень в свободное время учился управлять конной косилкой — и научился, и мог теперь при нужде подменять Жанлыса.

Нельзя сказать, что его старания не заметили и не отметили. В приказе по итогам мая среди прочих передовиков была упомянута и его фамилия.

Однако не всех эти успехи впечатлили. Ферапонтов, назначенный весной их бригадиром (сын старого кузнеца, учившего Бикхана премудростям охоты), сказал так:

— В начальники выбиться захотел? На машине разъезжать, пока другие навоз выгребают? А вот хрен тебе в томате, а не моя рекомендация!

И еще кое-что добавил, слов особо не выбирая, — от него попахивало спиртным. Став бригадиром, Ферапонтов-сын завел привычку прикладываться жаркими днями к жбану с прохладным пивом. Когда ты на кочевье самый главный, кто попрекнет? Да и совхозное начальство, если нагрянет и унюхает, тоже не попрекнет, пока план даешь.

Бикхан неприязненно подумал, что сам-то Ферапонтов, небось, диплом зоотехникума получил, пусть и заочно. И уборкой навоза, кстати, не занимается.

Дед, узнав, чем завершился разговор с бригадиром, сказал, что надо было подойти к тому иначе: для начала выкатить магарыч, еще какой-нибудь презент придумать. Глядишь, и выгорело бы. Возможно, старый не ошибался, лучше зная совхозные нравы. Однако Бикхан считал, что дело в другом, и никакие презенты не помогли бы. Ферапонтов-младший тоже был охотником, пошел по стопам отца, и охотничьими своими успехами весьма гордился. А тут какой-то сопляк незаслуженно приобрел славу чуть ли не первого охотника в районе — с публикацией в газете, с чучелом рекордного волка в музее. Бригадир относился к славе Бикхана-охотника ревниво, а к нему самому с неприязнью, и не особо свое отношение скрывал. На этом-то и строился расчет: подмахнет бумажку, чтобы сплавить соперника с глаз подальше, чтобы все тут позабыли о Бикхане и о его зимнем триумфе. Не сложилось.

Бикхан отправился в центральную усадьбу, к замдиректора по кадрам, хотя шанс, что тот оформит направление без рекомендации бригадира, был невелик. Узнал, когда прием, записался, в назначенный день отсидел в очереди.

Замдиректора носил примечательную фамилию Русский (однако она плохо сочеталась и с его внешностью, и с отчеством Моисеевич), был он вежлив, один раз даже назвал по имени-отчеству, Борисом Ринатовичем, пожал руку, похвалил за успехи, и трудовые, и охотничьи, сказал, что совхозу, конечно же, нужны такие специалисты, — не приезжие, а свои, здесь выросшие, но...

Но сейчас все вакансии для сотрудников со средним зоотехническим образованием закрыты, а вот среди низовых работников, наоборот, рук не хватает. И замдиректора предложил вернуться к разговору через пару лет. Борис, дескать, за это время получше узнает производство с низов, а кое-кто из зоотехников-ветеранов начнет собираться на заслуженный отдых, и потребуется им смена... Тогда и будет направление, не раньше.

В общем, получился тот же самый ферапонтовский «хрен в томате», только в вежливые слова завернутый.

Но Бикхан был неимоверно упрям, когда речь шла о достижении поставленных целей, и зря терять два года не пожелал. Не вышло так — сдаст экзамены, но своего добьется, поступит. Но тогда уж придется уволиться из совхоза на время обучения, а то и насовсем, как пойдет. Год назад, правда, приняли указ, запретивший самовольные, без санкции начальства, увольнения, однако в нем есть пункт 4-б, словно бы как раз для Бикхана придуманный, — насчет поступивших в учебные заведения. Стипендия в техникуме крохотная, не прожить, но как-нибудь справится, чем-нибудь будет подрабатывать.

И он засел за учебники, за математику был спокоен, а вот русский язык... и в школе-то давался этот предмет с трудом, а сейчас все правила с исключениями и вовсе вылетели из головы. Он не сдавался, любую свободную минуту проводил с книгой. Дед лишь качал головой, глядя на юного упрямца.

* * *

— Беда-а-а! Сюда! Скорее!!!

Истошный вопль заставил Бикхана отбросить учебник, раскрытый на главе о слитном и раздельном написании частицы «не». Он выскочил из летника (щитового, разборного дома, легко перевозимого с места на место), уверенный, что первым делом увидит столб дыма, поднимающийся над одним из больших сенных балаганов, они, когда наполнены сеном, от одной случайной искры вспыхивают словно порох, тушить бесполезно, оттого-то и размещают балаганы поодаль друг от друга и от прочих построек.

Быстро глянув по сторонам, Бикхан понял, что ошибся. И балаганы, и летники, и единственная на кочевье юрта, и все прочие строения стояли целые и невредимые. Никаких признаков пожара.

Однако Жанлыс продолжал надрываться, стоя у бригадирского вагончика, рядом с распахнутой дверью радиорубки:

— Сюда! Все сюда!!!

Почти вся вторая бригада была сейчас на кочевье, отдыхала. Такой уж график у здешних летних работ: работали без выходных, вставали еще затемно, считай, ночью. Едва забрезжило — все до единого на покос, а как солнышко поднялось повыше — все, конец работы, в дневном пекле много не наработаешь, только себя загонишь. Вторая часть смены — под вечер, когда изнуряющая жара спадала, и тогда уже бригада разделялась, одни отправлялись сметать в копны высохшее сено, другие занимались починкой, подготовкой к зиме кошар и оград, третьи еще чем-нибудь.

Люди бежали со всех сторон к бригадирской — очумелые, ничего не понимающие, многие отсыпались после очередного подъема ни свет, и заря, — и вопли Жанлыса их разбудили.

Бикхан добежал первым — он и не спал, и их с дедом летник находился невдалеке от бригадирской. Добежал и ничего не понял. С Жанлысом все на вид в порядке. В рубке виден Феденька (отчего-то именно так все звали этого белобрысого двадцатипятилетнего парня), тоже живой и невредимый, сидит, приемник слушает... Приемником своим Феденька нешуточно гордился (модель СВД! на девяти американских лампах! самолично переделан на батарейное питание!), он был зарегистрированный радиолюбитель, и их бригада единственная имела прямую связь с правлением.

Жанлыс от попытки задать ему вопрос отмахнулся, ткнул рукой в сторону СВД: послушай, дескать.

Бикхан ужом проскользнул в тесную радиорубку и только там вник в слова, раздающиеся из круглой черной тарелки громкоговорителя (тот стоял здесь же, в рубке, прямо на деревянном корпусе приемника).

«...дан приказ нашим войскам отбить нападение и изгнать германские войска с территории нашей Родины», — услышал Бикхан и узнал голос Молотова, знакомый, разумеется, лишь по таким вот радиотрансляциям.

Смысл слов дошел с запозданием. Германские войска? С нашей территории? Откуда они там взялись? Война? Большая война — которую ждали, к которой готовились — и которой все-таки надеялись избежать?

В рубку втиснулся бригадир Ферапонтов — опухший со сна, с легким запахом спиртного, небось и сегодня принял пивка на жаре. Остальные в рубку уже не поместились, толпились снаружи, требовали, чтобы Феденька прибавил громкость. Он лишь поднес палец к губам: заткнитесь, мол, не галдите, тогда всё услышите.

«Правительство Советского Союза выражает непоколебимую уверенность в том, что наша доблестная армия, и флот, и смелые соколы советской авиации с честью выполнят долг перед Родиной, перед советским народом, и нанесут сокрушительный удар по врагу», — произнес в наступившей тишине Молотов, сделал недолгую паузу и закончил так:

«Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!»

* * *

Едва смолкли слова наркома, притихшая было бригада вновь заголосила, перебивая друг друга. Спрашивали у Феденьки, с чего началась речь, где на нас напали... в общем, хотели подробностей.

Но Феденька куда лучше владел паяльником, чем языком, и отдуваться пришлось Жанлысу, тот по какой-то надобности оказался у рубки и тоже слушал Молотова с самого начала.

— Так чего... бомбили, значит. И Киев бомбили, и Житомир, и еще кого-то, много городов называл, я все не запомнил. Ночью, перед рассветом, и из пушек тоже лупили... А потом полезли, значит, со всех сторон, и с германской, и с румынской, и с финской. А уж после посол ихний в Москве объявил, что воюем теперь, значит. Ну, а дальше вы сами слыхали: прогоним, значит, фашистов, наша победа будет...

Жанлыс замолчал, остальные тоже потрясенно молчали. Смотрели на громкоговоритель, словно ждали, что из него сейчас успокоят: враг уже отброшен, его бьют и гонят повсюду, и обещанная победа вот-вот состоится. Но из черной тарелки доносились только щелчки метронома, этот размеренный негромкий звук казался зловещим, тревожным.

А затем напряженную, натянутую как струна тишину прорезал вой. Все обернулись и увидели Стешу, бригадную кухарку (хоть лет той было немало, Степанидой ее никто не звал). Один ее сын не вернулся с Финской, другой служил сейчас срочную. Кухарка стояла на коленях у бригадирского вагончика, вся как-то скорчилась, склонилась набок, привалившись к колесу литой резины, обшарпанному и истертому. Обхватила голову руками — и выла, выла, выла, выла...

Эпизод 2. Остров без экзотики и романтики

Вчера они присягали, Яков стоял с карабином на груди и произносил слова, известные ему наизусть, но все же боялся сбиться, косил глазом в раскрытый текст торжественной клятвы.

«Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вступая в ряды Рабоче-Крестьянской Красной Армии, принимаю присягу и торжественно клянусь...»

Затем был праздничный обед. Хотя, что значит праздничный? Крахмальные скатерти на столах в солдатской столовой не лежали, никаких особо шикарных блюд не стояло, лишь картофель на гарнир был в тот день не отварной, как обычно, а жареный, да еще салат из свежих овощей вместо опостылевшей квашеной капусты. Наверное, «праздничность» обеда состояла в том, что проходил он под музыку, причем под живую, — небольшой гарнизонный оркестрик здесь же, в столовой, чередовал вальсы с бравурными военными маршами. Затем было личное время — аж на полдня (Яков написал длинное многостраничное письма Ксюше), вечером ужин уже без оркестра и сдвоенный киносеанс. Вот и весь праздник.

А сегодня, словно обухом по голове, — война.

На самом деле первый звоночек случился еще ночью — сыграли боевую тревогу. Весь личный состав разбежался по постам, и они, семнадцать «партизан» (так здесь называли курсантов, отбывавших сборы после военной кафедры вуза), побежали тоже, кто куда был приписан. Два с лишним часа провели в полной боевой готовности — отбой тревоги. Решили, что учебная.

С утра все шло по заведенному порядку, неполный взвод «партизан» занимался в тот день огневой подготовкой. Яков выбил нормативы по круглой, ростовой и грудной мишеням на «отлично» с первой попытки, чему удивляться не стоило, он четыре года отходил в осовиахимовский тир, получил «Ворошиловского стрелка». Однако некоторым вчерашним студентам пришлось по три-четыре подходить к огневому рубежу, стрелками они оказались отнюдь не ворошиловскими.

Отстрелялись, промаршировали строем в расположение. Чистили оружие, прежде чем сдать в оружейку, — рассевшись вокруг длинного стола, вооружившись шомполами, масленками и ветошью. И тут вошел Петренко.

— Встать! Смирно! — гаркнул Гонтарь.

Майор вместо уставного «Вольно!» усадил их обратно жестом, вторым таким же жестом пресек попытку Гонтаря доложить, чем занимается взвод. Затем произнес тяжелым сиплым голосом, опять-таки обратившись к ним совсем не по Уставу:

— Парни, война. Немцы напали.

* * *

Две недели назад они — тогда еще в штатском и числом в сто с гаком человек — прибыли в штаб бригады ПВО в местечке Кейла-Йоа под Таллином — и Яков подумал, что проходить сборы ему выпало в местах на редкость красивых. Штаб квартировал в бывшей баронской усадьбе, вокруг живописных желтых зданий высились мачтовые сосны, росла под ними земляника (увы, еще не поспевшая), а прямо через усадьбу протекала речка, неширокая и неглубокая, но с изумительно прозрачной водой и с красивым водопадом, — струя воды падала с уступа высотой метров десять.

Прямо какой-то курорт или санаторий, а не воинская часть. Умели в свое время бароны выбирать места для усадеб.

Однако здесь, в Кейле, никого из курсантов проходить сборы не оставили. Обмундировали в солдатскую форму, остригли «под машинку», разбили на взводы и развезли по дивизионам. Яков и шестнадцать его сотоварищей угодили, кажется, в самый дальний. Сначала ехали на грузовике, потом загрузились в какую-то лоханку весьма допотопного вида (Яков для себя назвал ее «паромом», не зная, как официально именуют это судно моряки), долго плыли по серым волнам Финского залива... И очутились на острове Гогланд.

При слове «остров» любому городскому мальчишке, выросшему на приключенческих романах, — а Яков рос именно таким книжным мальчиком —приходят на ум пальмы, кокосы, бананы, тропические животные и птицы, голубые лагуны, парусники, палящие из пушек, робинзонящие отшельники, флибустьеры, прячущие в пещерах или закапывающие в землю сундуки с пиастрами и дублонами... Короче говоря, всевозможная романтическая экзотика.

На Гогланде романтика отсутствовала напрочь. Экзотика тоже. Корсары с флибустьерами сюда не заплывали, спрятать сундуки с сокровищами было некому. Вместо пальм — сосны, но не те мачтовые красавицы, что в Кейле, а невысокие, с перекрученными узловатыми стволами, другим не вырасти на каменистом грунте, под постоянным напором дующих с залива ветров. Хотя палящие из пушек парусники порой в прибрежных водах случались — в восемнадцатом веке состоялось возле острова морское сражение между русским и шведским флотами, но вспоминают о нем редко, одной строчкой в учебнике: решительной победы никто не одержал, русские захватили один шведский линейный корабль, шведы — один русский, на том баталия и завершилась ничейным результатом.

Остров был не слишком велик, но и не мал, около сорока квадратных километров. Высились на нем четыре небольшие горы, именно они первыми показались над горизонтом, когда курсанты плыли сюда на пароме. В долинах между горами — сосновый лес, пара небольших озер, пригодных для купания (в заливе даже в конце июня вода была холоднющая), вот только времени искупаться у курсантов не находилось, с непривычки за день так уставали, что падали вечером в койки и тут же засыпали. А здешние солдатики бегали тайком после отбоя на озера.

Населенный пункт на острове имелся один — деревушка с непроизносимым названием, которое тут же вылетело у Якова из памяти. Выращивать что-либо на скудной почве Гогланда смысла не было, и занимались аборигены рыбной ловлей, охотой на балтийских тюленей и контрабандой между Финляндией и Прибалтикой. Теперь не занимаются. После недавнего присоединения Гогланда к Советскому Союзу местных жителей не то выселили, не то сами уплыли вместе с отступившими финскими войсками. Многие дома деревушки пустовали, в других жили семьи комсостава, да те немногие гражданские, кто обслуживал нужды гарнизона и железной дороги. Да, как ни удивительно, на острове имелась узкоколейка, одна из самых коротких в мире, наверное.

Гарнизон на Гогланде был невелик. Базировалась батарея дальнобойных морских орудий (для подвоза к ней снарядов со склада и построили узкоколейку), кроме нее квартировал учебный батальон морской пехоты и строительная часть, возводившая аэродром. За порядком присматривала комендантская рота, а с воздуха все хозяйство прикрывал дивизион ПВО двухбатарейного состава — в него-то и прибыли куйбышевские курсанты, встали на довольствие и заселились в солдатскую казарму.

* * *

Командир дивизиона подполковник Брагин словно бы задался целью привести свою жизнь в соответствие с фамилией: пил без просыпу. Трезвым его Яков после прибытия не видел ни разу. И ладно бы тот пьянствовал вдали от глаз подчиненных, на дому или запершись в штабе, так ведь нет, шлялся повсюду, распекал всех подвернувшихся по делу и без дела заплетающимся языком. И приказы отдавал странные, которые чаще всего никто не спешил исполнять, — к вечеру подполковник доходил до такой кондиции, что забывал все на свете, в том числе и собственные распоряжения.

Среди личного состава бродил упорный слух, что командовать дивизионом Брагину остались считанные дни, не сегодня, так завтра прибудут на остров люди в форме с краповыми петлицами и увезут подполковника, причем уедет он, вполне возможно, в наручниках. Не за пьянку арестуют, понятное дело. Наоборот, сорвался в штопор подполковник пару недель назад из-за того, что никаких сомнений в своей дальнейшей судьбе не испытывал. И как-то все неурядицы Брагина народная молва связывала с недавним перелетом через полстраны немецкого «Юнкерса», — того самого, что демонстративно приземлился в Москве возле динамовского стадиона.

Яков в этой версии несколько сомневался, все же «Юнкерс» летел не через Прибалтику, значительно южнее, и не могло быть ни малейшей вины Брагина в том, что самолет-нарушитель не сбили. А с другой стороны, многие головы в ВВС и ПВО полетели, и кто знает, какие знакомства и связи были у подполковника с уже арестованными офицерами.

Поначалу казалось, что дисциплина в части с таким командиром укатилась к чертям, и никаких новых знаний и умений курсанты здесь не получат, — но на деле все обернулось иначе. Командир и часть существовали сами по себе, в разных измерениях, и службу зенитчики несли исправно. Дивизион тащил на себе майор Петренко, замкомандира по боевой подготовке. Опытный офицер, две войны прошел (в Испании и в Монголии), и по части дисциплины строг, не забалуешь.

Обучение курсантов тоже курировал Петренко. Вообще-то их военно-учетная специальность навыков стрельбы по вражеским самолетам никак не предусматривала. Будущим лейтенантам надо было, если призовут из запаса, уметь командовать техническим взводом батареи, а если повысят — технической ротой дивизиона. Следить за исправностью прожекторов, транспорта, дизельной энергетической установки и т.д. А если что сломается, организовать по возможности ремонт на месте, в полевых условиях. Все-таки парней обучали на инженеров, а не на кадровых офицеров.

Однако у майора Петренко обнаружились свои понятия о том, как и чему надо обучать «партизан». И во время вводного инструктажа он сказал так:

— Офицер-зенитчик — если он хороший офицер — должен уметь всё. Чтобы суметь подменить в бою любого из коллег-командиров, кто вышел из строя. И даже в крайнем случае любого бойца подменить, хоть наводчика, хоть прожекториста. А если вражеская пехота прорвется к батарее — должен суметь организовать наземную оборону. Мы вас всему не научим. Не успеем, времени мало. Но самые азы дадим, что бы в случае чего не тыкались слепыми котятами, не зная, с какой стороны к орудию поступиться.

Как сказал, так и стало. Теперь Яков знал, с какой стороны подступиться к 37-миллиметровой автоматической зенитке (а впереди было знакомство с 76-миллиметровками второй батареи). Наверняка и близко не уложился бы в нормативы по времени, но подготовил бы орудие к бою. И мог открыть из него огонь. Попал бы или нет, вопрос отдельный, учебные стрельбы затевать на боевой позиции запрещено, для того на материке есть полигоны с планерами-мишенями.

Наверное, Петренко был прав в своем подходе к обучению курсантов. Беда в том, что дополнительные знания и умения «партизаны» получали не вместо изучения той матчасти, за которую им предстояло нести ответственность, — а в качестве дополнительной нагрузки. Личное время превратилось в понятие абстрактное. Чтобы, например, постираться, — приходилось отрывать время ото сна. На многое другое тоже. Желание вздремнуть стало постоянным и навязчивым. И дремали, — если негаданно выпадали редкие свободные минуты. Яков, когда ехал сюда, намеревался писать Ксюше каждые два-три дня. Угу, как же... Первое, оно же пока последнее письмо написал лишь в день присяги, — зато уж поведал обо всем, о чем можно рассказывать без разглашения военной тайны.

* * *

— Даже не знаю теперь, удастся ли вам здесь сборы завершить, — сказал Петренко. — Скоро на острове такие дела начнутся, что некогда станет и учить, и учиться. Пушки наших морячков (он кивнул в ту сторону, где над береговыми утесами торчали броневые башни с хищно вытянутыми хоботами орудий) как кость в горле что немцам, что финнам. Здесь два фарватера, севернее острова и южнее, оба батарея «чемоданами» накрывает, и ориентиры пристреляны. Значит, станут нас бомбить, а вы, недообученные, толком помочь не сможете, только под ногами путаться будете. Вас бы по уму на берег сейчас, в тыловую учебку. Но пока приказ из бригады не поступил, продолжаем обучение. Заканчивайте с оружием и... что у вас там дальше по плану, старшина?

— Обед, затем практическое занятие, товарищ майор, — доложил Гонтарь. — Тема: «Методы определения и устранения неисправностей полевой дизель-электростанции ЗИД-4», проводит занятие лейтенант Карпухин.

— Понятно... Как пообедаете, Карпухина не ждите, другим будет занят. Спросите в техвзводе сержанта Бабаяна, скажете, я приказал ему провести занятие. Он парень толковый и с дэской на «ты» знаком, не хуже лейтенанта все объяснит и покажет.

Майор ушел. Гонтарь задумчиво произнес:

— Примета какая-то дурная: как форму надену, тут и здрасьте-пожалуйста, война на дворе. На срочной едва с учебки вышел, двух недель в части не прослужил — ночью тревога, все по машинам и вперед... теперь вот снова.

— В первый раз с финнами? — спросил один из парней.

— С пшеками.

— Так в Польше же мирно... С цветами вроде встречали, нет?

Гонтарь посмотрел на спрашивавшего так, что тот смутился и понял: ляпнул не то.

— Это ты в газете прочёл? Про цветы? Кого-то, может, и с цветами. А я вот этими вот руками троих ребят со сгоревшего танка доставал. То, что осталось от них. Долгих боев не было, врать не буду. Но разок даже с немчурой схлестнулись, танк у них сожгли, а они у нас два. Так мы втроем ночью, когда нас уже развели и огонь прекратили, к ним в расположение пробрались. И танк угнали, целый, не подбитый. Чтобы, значит, счет сравнять.

— Ого... И завести сумели? И с управлением разобрались?

— Дело нехитрое, танк без ключей заводится.

— Тебе за это «Отвагу» дали?

— За это мне по шапке дали, и в приказе пропесочили. Скандал-то знатный получился... Наши от всего открещивались и на поляков кивали: дескать, их работа. Немчура не особо поверила, да поди найди тот танк, его уже в Москву везли, изучать по винтику.

Таких историй о своей срочной службе и совершенных на ней подвигах Гонтарь рассказывал множество. Иные из них своим правдоподобием напоминали приключения известного барона Мюнхгаузена. Но, с другой стороны, медаль «За отвагу» ему ведь не просто так дали? Опять же старшиной в запас уволился, а солдаты срочной службы крайне редко это звание получают... Значит, были настоящие подвиги, хотя и приврать о них Гонтарь любил крепко.

— А награды нам троим наш Батя, комбриг то бишь, потом от себя лично вручил: бимбера во-о-о-т такую банку выкатил, окорок копченый и гуся цельного зажаренного. Эх-х...

Гонтарь мечтательно вздохнул, затем резко изменил тон:

— А что вы уши-то развесили, товарищи курсанты, и про дело забыли? Винтовки сами себя не дочистят. Живо заканчивайте!

* * *

На последнем курсе Яков сдружился с Игнатом Гонтарем, до того не были знакомы, — Игнат восстановился год назад в КИИ после армейской службы.

Субботними вечерами часто устраивали посиделки у Игната в общежитии, Яков играл на гитаре, Игнат на гармошке, подтягивались соседи по этажу, девушки приходили... Если дело было после каникул, пили пиво из большого жбана, — домашней варки, привезенное Игнатом из дома (в другое время тот же жбан наполняли вскладчину разливным «жигулевским»). Затем кто-нибудь непременно приносил патефон, устраивали танцы... Весело проходили те вечера.

Были они, Яков и Игнат, непохожи во всем. Яков — городской мальчик из хорошей семьи, и папа, и мама с высшим образованием, а родители Игната могли похвалиться в лучшем случае законченной четырехлеткой, он приехал поступать из колхоза в Курской области и был потомственным крестьянином. Казалось бы, сама судьба предначертала Игнату шагать по наследственной стезе хлебороба. Но жил он в колхозе-миллионере, у колхоза была собственная электростанция, и колхозное начальство решило: хватит приглашать со стороны специалистов, норовящих при любом удобном случае улизнуть обратно в город, — обучим своего инженера-энергетика.

Учеба давалась деревенскому пареньку с большим трудом, вечно он копил «хвосты» и балансировал на грани отчисления. До поры спасался общественными нагрузками, был старостой этажа в общежитии, еще чем-то занимался... Но однажды не помогло даже заступничество профкома — Игната отчислили, и на той же неделе, даже не успев выписаться из общежития и уехать в родной колхоз, он получил повестку из военкомата.

Отслужил, восстановился (нужда колхоза в специалисте по энергоустановкам не пропала), и потихоньку сошелся с Яковом, хотя трудно было представить более разных людей. Но как-то сдружились, случается и такое.

Игнат уважал Якова за начитанность, за то, что тот «с пол-оборота» понимал теоретические «закавыки», ставившие в тупик деревенского парня, — и всегда был готов помочь, растолковать непонятное товарищу. Можно сказать, что Яков установил в учебе над приятелем негласное шефство. И с успеваемостью у того дело наладилось, теперь в «хвостистах» студент Гонтарь уже не числился.

Сам-то Игнат книг не читал, по крайней мере для удовольствия, только те, что требовались по учебе. Из всех искусств признавал лишь кино, а единственный раз сходив на балет, прокомментировал так: «В нашем колхозе этакие подтощалые на всю жизнь бы в девках застряли».

Зато руками он умел делать, казалось, всё. Надо врезать в дверь замок? Легко! Проблемы с электричеством или водопроводом? Монтёра или водопроводчика не вызывали, если рядом случался Гонтарь. Пришить пуговицу или заплатку? Игнат делал это быстрее и ловчее, чем иные девушки. Яков немного завидовал такой рукастости, но все же где-то в глубине души чувствовал свое превосходство — в конце концов, не умение быстро пришить пуговицу в жизни главное.

Разумеется, именно Гонтаря назначили командиром их курсантского взвода, — единственный отслуживший, к тому же имеет воинское звание старшины. Надо заметить, что на сборах их с Яковом отношения несколько изменились. В армии была совсем другая шкала ценностей, здесь никого не интересовало, сколько книг ты прочитал, здесь гораздо меньше ценились абстрактные знания, и гораздо больше — конкретные умения. На сборах в роли подшефного оказался уже Яков, перенимая множество мелких, но необходимых военному человеку умений.

* * *

Когда закончили возню с оружием, Гонтарь приказал:

— Перерыв. Перекурить, оправиться. Через двадцать минут построение у столовой, ответственный Мосийчук. Курсант Старинов, за мной!

...Надпись на двери поразила Якова своей лаконичностью: «НЕ ВХОДИТЬ». Ладно бы входить запрещалось посторонним, но какой смысл делать дверь, входить в которую нельзя никому?

Гонтарь потянул дверь на себя, надпись проигнорировав. Сказал, войдя:

— Физкультпривет, Михалыч. Вот, принес, что обещал.

— Привет, Игнаша. А кто с тобой?

— Наш парень, из курсантов. Знакомься, Яша: это Михалыч, земеля мой, из Курска. Он слышит всё: и как трава растёт, и как комар комариху ебёт.

При виде сидевшего у стола человека стал понятен смысл надписи, запрещавшей вход всем поголовно — тот, кому входить разрешалось, прочитать буквы на двери все равно не смог бы. Яков уже пару раз мельком видел Михалыча, и поразился, насколько дисгармонирует военная форма с черными очками на лице человека, с белой тростью в его руке. Инвалидам по зрению не место в войсках, единственное исключение — ПВО, здесь на вес золота ценились слепцы с изощренным до предела слухом. Уставившиеся в небо раструбы звукоуловителей были, по сути, продолжением чутких ушей Михалыча. Поговаривали, что хороший «слухач» не просто засекает цель за десятки километров, но и определяет высоту, скорость, тип самолета.

Гонтарь шагнул к столу, передал слепому что-то небольшое, как показалось Якову — коробочку с бритвенными лезвиями.

— Ну, спасибо, удружил. Будет какая нужда, обращайся, — чем смогу, помогу.

— Уже есть нуждишка... Поспорили мы тут с Яшей малёха. Он говорит, ночью учебную сыграли, а я так думаю, что немцы мимо летели, Таллин бомбить. Рассуди, Михалыч. Помоги плитку шоколада выиграть, половина — тебе.

Слепой уставился на них. Яков понимал, что смотреть тот не способен, и все же не оставляло ощущение, что темные линзы очков скрывают пристальный взгляд. Ответил Михалыч после паузы:

— Если я начну такие ваши споры судить, Игнаша, то скоро нас всех троих другие судить станут. В трибунале. И плиткой от них не отмажешься. Не имею я права тебе такие вещи рассказывать, кто мимо нас и куда летает. Да и ни к чему, ты сам обо всем догадался.

— Много их было?

— Ступай к Петренке о таком спрашивать, а мне перед дежурством отоспаться надо.

...Когда они шагали к столовой, Гонтарь мрачно произнес:

— Чует моя задница, застряли мы тут. Не пришлют за нами одними катер, придется оказии ждать. И как бы чего другого не дождаться...

— Налета? Бомбежки?

— Не только. Петренко нам правильно говорил, да не всё до конца сказал. Ты батарею-то морячков видал? Их десять лет бомби, не разбомбишь, так в скалы заглубились, одни тока башни торчат, а те из брони линкорной... Не, брат, ежели у немца хоть чутка соображенья есть, он нас, зенитчиков первым делом выбомбит. А затем жди десант.

— Воздушный? Или с моря?

Гонтарь не ответил — вновь, как ночью, взревели ревуны и ударили колокола громкого боя. Тревога.

Пообедать в тот день не удалось. А когда курсанты пришли на ужин, — оказалось их всего двенадцать человек. Двое получили ранения и находились в медчасти, фельдшер пообещал, что голодными парни не останутся.

Еще трое не успели добежать до позиции 76-миллиметровок, где должны были находиться при тревоге, — начался налет, и их троих накрыло одной фугаской. Всех наповал.

С одним из них, с Гошкой Стукалиным, Яков приятельствовал с первого курса, и с родителями его был знаком. И не представлял, что скажет Гошиной матери, когда доведется встретиться в Куйбышеве... Как, какими словами можно объяснить такое? А на глаза не показываться тоже нельзя.

— Никто нас в Куйбышев не повезет, забудь, — сказал Гонтарь, с которым он поделился своими сомнениями. — Здесь же, в Таллине, «кубари» вручат и по частям разверстают. Если, конечно, с острова выберемся.

— Ладно, переживем. Лишь бы к августу вернуться, у меня на август большие планы.

Яков был атеистом, но потом не раз вспоминал эти свои слова, сказанные в первый день войны, и думал, что наверное в тот момент кто-то рассмеялся наверху, над облаками.

Эпизод 3. Война и судьба

Дату побега Мальцев назначил на 29 июня, на воскресный день, в выходные режим, и без того весьма мягкий, соблюдался в ЦКБ вовсе уж спустя рукава.

Его больше ничто не удерживало в «шарашке». Работа над сверхсекретным проектом подземного хранилища завершилась еще в мае, вся документация была передана заказчикам. И на том участие ЦКБ в работах завершилось, хотя обычно бригада здешних специалистов выезжала на место, помогала в монтаже. Но не в этот раз. Слишком высок оказался уровень секретности. И такая новация разом обесценила все наработки Мальцева (свои, личные) по проекту. Что толку иметь план проникновения в хранилище, набитое ценностями, если понятия не имеешь, где то хранилище находится?

Расстраивался Мальцев недолго. Руки ничего не забыли, и голова на плечах есть, да еще прибавилось в ней знаний о самых свежих новинках в области безопасности. На жизнь всегда заработает. Хотя, возможно, даже зарабатывать не придется — если никто за три года не отыскал захоронку, а спрятан тайник надежно. «На жизнь», причем на вполне обеспеченную, хватило бы надолго того, что там лежало. До старости, да и потом не пришлось бы бедствовать, изображал бы отставного ударника-стахановца, получающего персональную пенсию. Но Мальцев метил выше. Он хотел заработать еще примерно столько же — и навсегда уехать из страны. Туда, где у богатых людей не спрашивают, откуда взялись их деньги. Где не нужно жить, словно хамелеон, постоянно кем-то прикидываясь, под кого-то маскируясь.

Мечта эта родилась давно, лет десять назад, когда Мальцев прочитал известный сатирический роман «Золотой теленок». Прочитал и призадумался: отчего так бесславно завершилась авантюра Остапа Бендера по раскулачиванию подпольного миллионера Корейко? Вроде бы полный успех, миллион в кармане, — но в результате крах мечты о Рио-де-Жанейро на заснеженном берегу Днестра.

Поразмыслив, он понял, что лишился всего Бендер исключительно авторским произволом, и авторов можно понять — никак не должен был завершиться триумфом жулика и авантюриста изданный в советской стране роман. И великий комбинатор по воле авторов резко поглупел, рванул через границу фактически без подготовки, нагруженный золотом, словно верблюд. Ничем хорошим такой рывок завершиться не мог, даже если бы удалось на берегу разминуться с пограничным патрулем, — тогда на миллион разбогатели бы полицейские ближайшего румынского городка, где объявился бы Остап. Не знающий языка иностранец в роскошнейших мехах никак не остался бы без внимания полиции. Но Мальцев не верил, что человек, знающий четыреста сравнительно честных способов отъема денег, не обдумал хоть один надежный способ уйти с деньгами за кордон.

И Мальцев начал прикидывать, как бы он сам действовал на месте сына турецкоподданного. Сначала это была своего рода игра, тренировка для мозгов, миллиона у Мальцева все равно не было. Тогда еще не было (хотя, может, и сейчас нет, если тайник оказался не таким надежным, как представлялось). Но десять лет — немалый срок, и со временем отвлеченная игра ума сменилась конкретными проработанными планами — разработал их Мальцев аж три — с выездом на места, с поиском нужных людей, и даже с двумя разведывательными ходками за кордон, налегке, разумеется.

За время его отсидки два плана из трех утратили актуальность. Граница с Финляндией сдвинулась на север после войны, и где искать теперь финских знакомцев, живших в погранзоне, не ясно. Французские пароходы больше не приходят в Одесский порт, Франция под Гитлером, на Средиземном море идет война, совсем недавно немцы лихим наскоком захватили остров Крит. Два окна в Европу, следовательно, заколочены. Осталась лишь форточка, ведущая в Азию — Мальцев надеялся, что вариант с Аджарией и турецкой границей еще может сработать, когда придет время покинуть страну.

Итак, он назначил день ухода на двадцать девятое июня. А двадцать второго началась война, и это спутало все карты и разрушило все планы.

* * *

Жили они вдвоем с Водянским в одном номере внутренней гостиницы. Или в одной камере внутренней тюрьмы, можно было назвать жилой блок и так, и этак. Посмотреть на обстановку — самая обычная гостиница для командированных. Спартанская обстановка, без лишней роскоши, однако все необходимое есть. Но в гостиницах не бывает решеток на окнах, а на дверях металлической обшивки и замков, запиравшихся лишь снаружи. Хотя, надо признать, те замки оставались в бездействии, свобода передвижения внутри блока не ограничивалась. Начальство понимало, что специалистов, занятых творческой работой, лучше без нужды не щемить. Напротив, выгоднее давать им поблажки, облегчать режим, — чтобы боялись угодить на пересылку и в лагерь. Тогда будут работать и за страх, и за совесть.

Водянский, волею судьбы и начальства ставший соседом Мальцева, был далеко не молод. Он еще при старом режиме служил приват-доцентом, но специализировался в дисциплинах не теоретических, — в прикладных, инженерных. А до недавнего времени руководил лабораторией точной механики и оптики при УОМЗе, плюс к тому читал лекции в Уральском политехе.

Погорел Водянский на родственных связях. Его родной брат был старым, с дореволюционных времен, большевиком, позже крупным руководителем-хозяйственником, а не так давно обернулся замаскированным троцкистом и организатором злостного вредительства. Брат носил другую фамилию, вписав в документы партийный псевдоним, что не помешало Водянскому проходить по тому же делу, сначала за недонесение, затем как соучастнику. На следствии он честно сознался: да, вредил, и точной механике вредил, и оптике, на суде чистосердечно раскаялся, — и получил «червонец» без права переписки. Считал, что повезло, брату и многим подельникам присудили высшую меру.

— И что вы думаете, Глеб Васильевич, обо всем этом? — спросил Водянский, улегшись на застеленную койку (за почти три года тесного общения с Мальцевым он так и не перешел с ним на «ты»).

Разумеется, этот расплывчатый и глобальный вопрос касался войны. Оба только что вернулись с послеобеденного построения, где замначальника объекта объявил о том, что началось сегодня утром, на рассвете.

— Может, амнистию объявят под это дело? И призовут всех, кто по возрасту военнообязанный? — равнодушно предположил Мальцев.

Ему было все равно. Объявят так объявят. Призовут так призовут. Он к тому времени будет далеко. Хотя, конечно, военное положение затронет многих, кто в розыске и вынужден скрываться. Патрули, облавы, повальные проверки документов и прочие строгости вполне вероятны. Но Мальцев надеялся, что легализуется без лишних хлопот, у него в тайнике, среди прочего, лежал полный комплект документов, чистых, с фамилией, не засвеченной ни в одном из былых дел.

— Мне мобилизация в силу возраста не грозит, — сказал Водянский. — А на амнистию я бы не советовал рассчитывать. Скорее нашу контору переориентируют для военных нужд. Поручат разрабатывать прицелы либо шифровальные машинки. А если посчитают, что специалисты, что здесь собраны, не годятся для таких работ, этапируют всех в лагеря. И это будет еще не худший вариант, должен вам заметить.

— Что же тогда вы считаете худшим, Федор Сергеевич? — удивился Мальцев.

Он не собирался дожидаться ни лучшего варианта, ни худшего. Но интересно было, что думает на этот счет Водянский. Тот был умен и отличался проницательностью. Нередко его предсказания сбывались. Например, нападение Германии на Польшу он предсказал еще в марте 1939-го, лишь немного ошибся в дате, назвал август вместо сентября.

— Худшим для нас вариантом, Глеб Васильевич, станет расстрел.

— С чего бы нас расстреливать? Все-таки не восемнадцатый год на дворе, и не тридцать седьмой. Или вы опасаетесь, что случится народный бунт, как некогда в Париже в годы их революции? Думаете, взбунтовавшаяся чернь тоже начнет захватывать тюрьмы и самочинно казнить «врагов народа»?

— Нет, народного бунта я не опасаюсь. И не надеюсь на него. Гайки затянуты слишком туго, чтобы недовольные смогли собраться в достаточном числе и хотя бы минимально организоваться. Проблема в другом — Минск слишком близок к западной границе. Польская и французская кампании вермахта хорошо показали, принципы какой войны исповедуют германские генералы. Стоит ждать таранных ударов с выходом в глубокий тыл противника. Если немецкие танки неожиданно выйдут к Минску, начнется паника, ни о какой плановой эвакуации не будет речи. И что бы вы сделали с заключенными, Глеб Васильевич, когда Hannibal ad portas? Стали бы занимать ими место в последнем уходящем на восток эшелоне в ущерб, например, ценному оборудованию или важным для страны людям? Или, может быть, оставили бы их в камерах дожидаться прихода немцев?

— Не оставил бы... Но в вашей логической конструкции есть существенный изъян — она полностью умозрительная. Ганнибал покамест не у ворот, а немцы не в предместьях Минска. И далеко не факт, что они здесь окажутся.

— Поживем, увидим, — не стал спорить Водянский. — Я, пожалуй, вздремну с вашего позволения.

В ЦКБ в воскресные дни работали лишь до обеда, но все же вздремнуть Водянскому не позволили. Не Мальцев, разумеется. Со стороны двери послышался металлический скрежещущий звук. Почти без паузы еще один. И третий, затем все стихло.

Мальцев очутился у двери, толкнул. Так и есть, заперли. На три оборота ключа.

— Без объявления войны... — произнес он растерянно.

Стукнул пару раз кулаком по листовому металлу, покрывавшему дверь изнутри, крикнул:

— Что случилось?

На ответ не особо надеялся, да он и сам догадывался, в чем дело. Война, и гайки начали закручивать. Можно было тешить себя надеждой, что именно сегодня прибыло в «шарашку» с инспекцией высокое и грозное начальство. Уедет — и все вернется на круги своя. Но Мальцев не верил в такие совпадения. Нет, дело в войне, будь она неладна.

Его стук и крик не остались без внимания. Дверь издала новый звук, иной природы, визгливо-скрипящий, а календарь на 1941 год, висящий на ней, натянулся, затем разорвался в нижней части. Порвала его дверца прорезанной в двери форточки, какую бывалые зеки называют «кормухой». Здешняя «кормуха» не использовалась на памяти Мальцева ни разу, и прикипевшие ее шарниры визжали на весь коридор.

Объяснять, в чем дело, находившийся за дверью вертухай не стал. Рявкнул:

— Встать! За лежание на койке до отбоя — сутки карцера! Бумагу с двери убрать немедленно!

«Кормуха» захлопнулась, выдав новую печальную трель и зажевав последние месяцы 1941 года.

Водянский тут же поднялся на ноги. В его возрасте и с его здоровьем карцер был категорически противопоказан.

Мальцев задумчиво смотрел на испорченный календарь. Можно выбрасывать, уцелела лишь та половина года, что близится к концу, а следующие шесть месяцев замяты и порваны. Символично...

Тщательно проработанный план ухода из ЦКБ тоже можно отправлять в утиль вслед за календарем. Был он пригоден для исполнения лишь в условиях того либерального режима, что только что приказал долго жить. Придется сочинять новый, но для начала предстоит понять расклады: какие строгости добавятся, какие прежние льготы канут.

Но до чего же не вовремя случилась проклятая война. Нет бы ей начаться дней на десять позже...

* * *

Войны и жизнь Мальцева сплелись в тугой узел, не развязать, не распутать... Он и на свет-то появился в самый разгар страшной и кровавой войны — как раз когда до России дошло известие о Цусимском разгроме. И рождение долгожданного второго сына (первенец Алеша был на десять лет старше) семья не стала праздновать широко и шумно, с приглашением родственников и вручением подарков, — вокруг царил глубокий траур.

Летом четырнадцатого он собирался в приготовительный класс гимназии. Немного волновался и очень гордился новенькой, с иголочки, гимназической формой: ремень с бляхой, фуражка с кокардой, сверкающие пуговицы... Совсем как военный мундир отца. Ну, почти совсем.

Занятия начинались четырнадцатого августа. И начались в срок. Но назначенный по сему поводу семейный праздник отменился — за две недели до того грянул императорский манифест о войне с германцами, и назавтра отец уехал. А вскоре проводили в армию и Алешу, недавнего выпускника Первого кадетского корпуса.

Та война прочертила в судьбе Мальцева глубокую борозду, четко разделила жизнь на «до» и «после».

«До» он помнил, но как-то странно. Не как реально происходившие с мальчиком Глебушкой события, а словно бы как яркий когда-то приснившийся сон. Ему до сих пор часто снилось детство. Сложно закрученных сюжетов те сны не имели — самые простые бытовые сценки. Он сидит в столовой — в их квартире на втором этаже дома Либиха на Моховой — и кушает только что испеченное кухаркой Дашей печенье с изюмом, еще горячее, безумно вкусное, и столовая залита ярким солнечным светом, вокруг родная, до боли знакомая обстановка, мир вокруг ощущается тихим, спокойным и добрым, — и кажется, что так будет всегда. Снилась их дача в Териоках — летний жаркий день, мачтовые сосны, пропитанный смолистым ароматом воздух, и он подкрадывается с марлевым сачком к завидному трофею, к присевшей на куст крупной бабочке-траурнице (а да того попадались лишь капустницы, белянки и крапивницы), подкрадывается и знает, что не оплошает, что трофей будет насажен на булавку и займет достойное место в коллекции... После таких снов Мальцев просыпался с тоскливым чувством невосполнимой утраты.

Война перечеркнула прежнюю жизнь. Нет, они с матерью жили на Моховой, как раньше, и даже на одно военное лето выехали в Териоки. Но жизнь стала иной. В ней поселилась тревога — постоянная, неизбывная. Она была в глазах матери, когда та утром открывала газету и первым делом смотрела военные сводки. Она была в голосе Вадика Скворцова — тот пришел в классы, произнес всего четыре слова: «Отца убили под Перемышлем», — и больше не говорил ничего. За весь день вообще ничего, оно и к лучшему, голос у Вадика стал страшный, мертвый, если вдруг научатся разговаривать покойники, то будут говорить именно так.

Господь хранил Алешу, он прошел германскую войну без единой царапины, хотя в тылу не отсиживался. И отца хранил тоже — тот был ранен, но легко, и вскоре вернулся на фронт.

Добила семью Мальцевых другая война, гражданская.

Отец приехал вскоре после октябрьского переворота и не был похож на себя: небритый (отец! небритый!), в солдатской шинели со споротыми погонами, в стоптанных сапогах. Поговорил с матерью и Глебом (сын впервые участвовал в разговоре как равный, как взрослый), сказал, что уезжает на Дон, к Каледину, а Алексей уже там. Добавил, что большевики долго не удержат власть над разваливающейся страной, месяца через три-четыре смуте придет конец. Глебу шел тринадцатый год, и он сказал, что тоже поедет на Дон — будет барабанщиком, горнистом, вестовым при штабе, кем угодно, найдется и ему дело по силам. А кто останется с матерью? — спросил отец, и вопрос был закрыт. Утром отец ушел, Глеб больше никогда его не видел, и брата тоже.

Мать умерла год спустя. От тифа, в Екатеринославле — они бежали из голодающего Петрограда, пытались пробраться на юг, разыскать отца и Алексея... Не сумели.

Сын генерал-майора Мальцева пополнил армию беспризорников. Скитался по стране, бедствовал, питался тем, что удавалось украсть или выклянчить. Дважды попадал в колонии для безнадзорных, но оба раза сбежал. Взрослел, из мальчишки превратился в юношу, — и казалось, что дальнейшая судьба предопределена. Незавидная судьба, уголовная: стать гоп-стопщиком, а то и мокрушником. В стране набирал обороты НЭП, вновь появились богатые люди, не скрывавшие своего богатства, — и их деньги манили детей улицы, волчат, превратившихся в молодых волков. Карьеры налетчиков, «бомбящих» нэпманов и тут же спускавших добычу в шальных кутежах, долгими не бывали, заканчивались одинаково: или пулей, полученной в облаве, или судом, приговором, — и опять-таки пулей. Это никого не смущало: хоть день, да наш. Ленька Пантелеев был кумиром и примером для подражания.

Мальцев был азартен, охотно рисковал, и имелись у него приятели, такие же лихие сорвиголовы, и дело шло к тому, что сложится новая дерзкая шайка, и громко заявит о себе, и жизнь у ее участников будет яркая, но недолгая.

Все изменила встреча с Графом.

Граф тоже был уголовником, но совсем другого пошиба — уголовником-аристократом старой варшавской школы, и расплодившуюся гопоту, считавшую, что наган решает любые проблемы, презирал. Он был «шнифером», специалистом по вскрытию сейфов высочайшего класса, — и, отправляясь на дело, принципиально не брал с собой оружие, любое, даже нож.

Их знакомство длилось прочти семь лет, до смерти Графа, — тот был уже стар, и, как позже понял Мальцев, не хотел умирать, не передав кому-нибудь секреты ремесла.

Учеником Мальцев оказался талантливым.

* * *

Вечером состоялся обыск. И совсем не такой формальный, какие случались порой в «шарашке». Самый дотошный «шмон», с личным досмотром, с изъятием всего запрещенного, набралось такого немало, до сих пор начальство сквозь пальцы взирало на вещи, делавшие жизнь заключенных чуть более уютной.

— Вы все еще считаете, Глеб Васильевич, что амнистия возможна? — спросил Водянский с долей ехидства, печально озирая их жилище, которое никто теперь не принял бы за номер провинциальной гостиницы.

Вопрос был риторический, Мальцев не стал отвечать. Он теперь гораздо серьезнее воспринимал слова Водянского о возможном расстреле. И о том, что Минск слишком близок к границе. Если все сложится по худшему сценарию, то нет времени разрабатывать и шлифовать планы побега. Надо уходить при любой подвернувшейся возможности, на авось... А там уж как судьба рассудит. В свою судьбу Мальцев верил.

Эпизод 4. Школа без вывески

Школа ГУГБ отдельного здания не имела. Квартировала в техникуме швейной промышленности, занимая там один из этажей, имевший отдельный вход с улицы. Никакой вывески над дверью, но любой посторонний, шагнувший в ту дверь, немедленно упирался в стол дежурного, и тот вежливо спрашивал: вы куда и к кому? — а затем столь же вежливо объяснял, что надо выйти на улицу, пройти налево — там вход в техникум. Для дезинформации среди учащихся, постигавших тонкости швейного дела, был распущен слух, что в их здании квартируют курсы Наркомфина, готовящие бухгалтеров-ревизоров.

О начале войны Ксюша узнала накануне, в субботу. Удивительно, но факт. Или не удивительно, учитывая, где она училась. Вернее, учеба уже закончилась. В субботу Эйдеман ознакомил ее с приказом наркома, лист был аккуратно прикрыт двумя полосками бумаги, так что Ксюша могла видеть лишь строчки о присвоении ей звания сержанта госбезопасности, а кто еще какие звания получил, осталось неизвестным. Ознакомил, поздравил, вручил удостоверение и петлицы с двумя «кубарями» каждая. Вообще-то и военнослужащие, и сотрудники госбезопасности при производстве в новое звание должны были сами покупать в военторге соответствующие знаки различия. Но здесь случай особый, визит Ксюши в военторг за такой покупкой исключался по определению.

Любуясь новенькими петлицами, она подумала, что скоро они с Яшй окажутся в одном звании — сержант госбезопасности приравнивается в советской системе званий к армейскому лейтенанту, и на петлицах те же два квадратика.

Впрочем, долго любоваться петлицами не пришлось. Эйдеман забрал обратно, равно как и удостоверение. Пускай, дескать, полежат до поры у него в сейфе. И форму курсанта госбезопасности тоже придется сдать (хранилась она здесь, в школе, без права выхода в форме в город).

— Причины, надеюсь, понятны? — спросил Эйдеман.

Вопрос прозвучал как риторический, но даже такие здесь без ответов оставлять не полагалось, и Ксюша ответила:

— Так точно, Василий Васильевич.

На двери кабинета Эйдемана висела табличка Карасёв В.В., и обращаться к нему надлежало именно так — без звания и без должности, по имени-отчеству. Хотя курсанты знали, что зовут их преподавателя Наум Эйдеман (не факт, что и это имя было настоящим). О заграничных подвигах Эйдемана ходили легенды, наверняка по большей части выдуманные, либо сильно преувеличенные. Но дыма без огня, как известно, не бывает.

— И что дальше? — спросила Ксюша. — Я должна предупредить об одном новом обстоятельстве. О семейном.

Она специализировалась на англосаксонских странах, но не сильно рассчитывала, что служба будет проходить за рубежом, в одном из посольств или консульств, туда попадают после МГИМО, а не ИнЯза. Но вдруг? Для Яши там тоже найдется работа, зарубежного энергетического оборудования закупают для СССР много.

— Дальше, по-хорошему, вам полагается десятидневный отпуск, — сказал Эйдеман. — Но должен огорчить, Дарья Олеговна: отпуска не будет.

Да, такой вот у нее был псевдоним на время обучения, и Эйдеман даже наедине называл только так. Ксюша за год обучения привыкла к режиму тотальной секретности. Хотя поначалу казалось смешным: сидят в аудитории шесть девушек (группы обучаемых в школе были малочисленными), а преподаватель выступает перед ними в бархатной черной маске, закрывающей почти все лицо, — ну оперетка же натуральная, «Принцесса цирка»! Хуже того, девушки в этой сцене выглядели еще более комично, на всех одинаковые шляпки с густыми-густыми вуалями, и снимать их запрещено под угрозой отчисления. В сочетании с формой курсанток госбезопасности выглядели шляпки архикомично. Однако по мере обучения Ксюша поняла, что эти на вид смешные и нелепые выдумки могут однажды спасти свободу, а то и жизнь. Надо отметить, что Эйдеман никогда и ничем лицо не маскировал. Из чего непреложно следовало, что на заграничную агентурную работу он уже никогда не вернется.

— Если завтра начнется война, — продолжал Эйдеман, — то все отпуска отменятся, так что в понедельник приступите...

Он осекся — слишком уж большое изумление увидел на лице у Ксюши. Дело в том, что слово «если» Эйдеман никогда не употреблял в гадательном смысле: то ли будет, то ли нет, — для него оно скорее было синонимом слова «когда». И едва ли он сейчас вольно процитировал известную стихотворную строчку Лебедева-Кумача.

— Есть разведданные, — объяснил Эйдеман, — позволяющие допустить, что все начнется именно завтра. Разумеется, информация эта не подлежит разглашению ни в каком виде.

Последние сомнения отпали. О своих догадках, предположениях и допущениях Эйдеман сообщал, лишь когда не сомневался в их истиности.

— Но как же немцы... не закончив с Англией... На два фронта? — растерянно произнесла Ксюша.

— Людям свойственно придумывать самые разные способы ухода из жизни. Гитлер избрал вот такой долгий и замысловатый путь, чтобы самоубиться и угробить свой рейх. Но в какую цену обойдется нам победа, не хочу даже гадать... Что у вас за обстоятельство?

Ксюша не сразу поняла вопрос, недоуменно посмотрела на Эйдемана, в голове стучала одна мысль: «Завтра война... завтра война... завтра война...»

Потом сообразила, о чем речь.

— Я выхожу замуж. Свадьба назначена на август.

— Вот как...

Эйдеман ненадолго задумался, достал носовой платок, поднес к лицу...

По слухам, Эйдеману было слегка за пятьдесят. Но выглядел он гораздо старше: глубокие морщины, слезящийся глаз, постоянно промокаемый платком, зубы белоснежные и слишком ровные — наверняка вставные.

— Вы понимаете, Дарья, что жених ваш попадет в разработку? Что его просветят до донышка, проверяя: не подход ли? Если хоть что-то в его биографии вызывает сомнения, лучше вам отношения не регистрировать. И не афишировать. Это не приказ куратора. Это неофициальный дружеский совет.

— Я уверена в своем женихе, мы знакомы с детства.

— Совет вам да любовь. Надеюсь, война не помешает свадьбе. Итак, в понедельник вы должны прибыть по адресу Трубниковский переулок, дом девятнадцать, в отдел кадров. Со всеми необходимыми документами, разумеется.

— Трубниковский? Значит, все-таки Амторг...

— Он самый. В кадрах предупреждены, оформят без проволочек. А во вторник, в восемь вечера, встречаемся здесь же. Познакомитесь со своим новым куратором, и все дальнейшие вопросы будете решать уже с ним.

Она что-то говорила, спрашивала и отвечала, но в голове звучал и звучал тревожный сигнал: завтра война, завтра война, завтра война... В результате многие вопросы, что могла и хотела бы задать Ксюша, не прозвучали. Скорее всего, хитрый старый лис Эйдеман рассчитывал именно на это, ошарашив выпускницу известием. Сработал в точности по собственной методичке, тема «Как отвлечь внимание от нежелательной темы, важной для собеседника».

* * *

Неожиданностью новость не стала (новость об Амторге, разумеется, не о войне). Ксюша проходила там преддипломную практику от ИнЯза, и практику от спецшколы прошла там же и тогда же, но негласно.

Амторг был организацией своеобразной. Можно сказать, единственной в своем роде. С одной стороны, он был в США торговым представительством Страны Советов. С другой — самой настоящей американской корпорацией Amtorg Trading Corporation, зарегистрированной в штате Нью-Йорк по нормам местного законодательства. Только вот учредителями корпорации выступали Центросоюз и Внешторгбанк СССР, и даже отдельно взятые советские граждане владели небольшими пакетами акций в полном соответствии с антимонопольным законом штата.

Несколько лет, до открытия в США советского посольства и консульств, Амторг де-факто выполнял их роль, был дипломатическим представительством Союза.

Еще одна роль Амторга — разведывательная. Почти треть сотрудников, помимо исполнения своих непосредственных обязанностей, сотрудничала с ОГПУ, затем с иноотделом ГУГБ НКВД. Американское ФБР об этом факте догадывалась (а иногда знало разведчиков под прикрытием точно и поименно — в Амторге бывали перебежчики, после чего персонал приходилось менять).

В войне разведок всякое случается. И вокруг Амторга случалось. Подходы к сотрудникам (проще говоря, попытки вербовки). Грубые провокации, исполняемые руками белоэмигрантов. Провокации более изощренные в исполнении американских спецслужб, завершавшиеся высылкой сотрудников. И прочая, и прочая...

Самый вопиющий случай произошел в середине двадцатых. Только-только назначенный главой Амторга Склянский и сдающий ему дела Хургин решили прокатиться на лодке по озеру Лонглейн, у них оставались несколько свободных часов до запланированной деловой встречи. И оба не вернулись с водной прогулки — среди бела дня и в тихую погоду. Позже тела были обнаружены, но официальной версии: дескать, лодка опрокинулась, пассажиры ее утонули, — поверили далеко не все. Одни считали, что произошло убийство, и стоят за ним штатовские спецслужбы. Другие придерживались версии, что нити тянутся в СССР — Склянский был ближайшим сотрудником Троцкого в деле организации Красной Армии, и в списке личных врагов Сталина занимал одну из верхних строчек.

Всего этого Ксюша, разумеется, не знала, когда весной проходила практику в московском представительстве Амторга (главная штаб-квартира находилась в Нью-Йорке). Она лишь изумлялась, и чем дальше, тем сильнее: что она здесь делает?

В вузе ее учили английскому языку, основному, и второму языку, французскому, а третьему, итальянскому, уже факультативно, — с позиций, так сказать, гуманитарных, с упором на классическое и современное искусство. Глубиной познаний в художественной сфере Ксюша могла потягаться с иными искусствоведами.

И Ксюше (наивная девочка!) будущая работа представлялась связанной именно с культурным обменом, с «Интуристом» и т.д., в идеале — в одной из англоязычных стран, в посольстве, переводчицей при атташе по культуре. А будущая служба казалась достаточно формальной — регулярно писать рапорты, например, о том, что никто из посетителей выставки «Искусство советских пятилеток», проходящей в Манчестере, попыток вербовки не совершал, ни в каких прочих антисоветских провокациях не замечен.

Вместо того на преддипломной практике пришлось участвовать в переговорах, к искусству и искусствоведению отношения не имеющих. С западными партнерами, приезжавшими в Москву, договаривались о поставках и условиях контрактов, о процентах по кредитам и нюансах таможенного оформления, — и Ксюша сама чувствовала, что ей не хватает ни опыта, ни словарного запаса для качественного перевода. Хорошо хоть практикантке не приходилось обслуживать переговоры в одиночку, было, кому подстраховать.

И еще один момент смущал не на шутку. Вот какой: она советская гражданка, работает в советской организации, и квартирует та организация не за границей, а здесь, в советской стране. Так почему же она, Ксюша, конспирируется даже от своих? Зачем изображает шпионку Мату Хари во вражеском логове? Понятно, что всем в Амторге совершенно ни к чему знать о втором учебном заведении, что заканчивает их практикантка. Но люди, занимавшиеся в Амторге безопасностью, тоже оставались в полном неведении, для них Ксюша была студенткой ИнЯза, и не более того.

Ближе к концу практики она набралась смелости и поговорила на эту тему с Эйдеманом. Отношения к тому времени сложились у педагога с ученицей достаточно доверительные, сделавшие возможным такой разговор.

— Та-а-к... — протянул Эйдеман, выслушав ее сомнения и вывод: в Амторге от нее, от Ксюши, пользы будет мало. — Налицо две проблемы. Но обе решаемые. Деловой английский мы подтянем, и оперативно, времени мало.

Он сделал пометку в блокноте. И не обманул, уже через два дня у Ксюши начались индивидуальные занятия по языку с преподавательницей, отлично владеющей терминами, употребляемыми коммерсантами. Маску эта дама не носила — как и ученица, приходила на занятия в шляпке с густой вуалью. Ксюшу к тому времени уже перестала забавлять такая особенность обучения. Не в туркестанских паранджах сидят, и на том спасибо.

А в качестве решения второй проблемы Эйдеман прочитал Ксюше небольшую лекцию о международном положении вообще и о роли Амторга в назревающих событиях в частности.

Суть лекции сводилась к следующему: как известно, в Европе уже второй год идет большая война. И силой обстоятельств нужда в специалистах по искусству со знанием языков сократилась, и весьма сильно. Зато выросла, и вырастет еще потребность в торговых представителях, которые в большинстве своем нуждаются в услугах переводчиков. А если даже не нуждаются, переводчики все равно на переговорах присутствуют, инструкции запрещают тет-а-тетное общение с акулами капитализма. Между прочим, совсем недавно, в марте, конгресс США принял закон о ленд-лизе. Это значит, что очень скоро, через считанные месяцы, в СССР пойдут из Америки широким потоком военные грузы. Причем не имеет значения, сумеют ли к тому времени империалисты втянуть Советский Союз в войну или нет. Грузы все равно пойдут по той причине, что Красная Армия сейчас единственная сила, способная противостоять Гитлеру на континенте. С американской помощью шансы на успех в этом противостоянии у нас вырастут, и в Америке это хорошо понимают.

Соответственно, вырастет роль Амторга и объем работы, выполняемый организацией. Потребуются новые сотрудники. При этом руководители германской разведки тоже не вчера родились. И знают, что иной амторговский документ может для них оказаться ценнее десяти лишних дивизий на фронте. Будут попытки внедрения и вербовки. Непременно будут. Хуже того, нельзя исключить вариант, что вражеские «кроты» и сейчас есть в Амторге. Ничем себя не проявляют, чтобы не спалиться раньше времени, мирно занимаются поставками текстиля, но едва начнется война...

Эйдеман не договорил, предоставляя собеседнице возможность самой домыслить, чем займутся «кроты» после начала военных действий.

Ксюша пыталась возражать: но ведь за столько лет служба внутренней безопасности отлажена там, в Амторге, не хуже швейцарских часов. Много ли помощи будет от нее, начинающей и неопытной? И, кстати, ей до сих пор непонятно, отчего надо скрываться от амторговских особистов?

— Запомни одно очень важное для разведчика правило, — сказал Эйдеман. — Верить до конца, безоговорочно, можно только себе. И никому больше. Замаскированный враг может занимать любой пост и иметь самую безукоризненную репутацию.

В качестве примера он рассказал об Ароне Шейдмане, не столь давно руководившем Амторгом. Уж тот имел репутацию так репутацию, был, как жена Цезаря, выше любых подозрений. Старый большевик, член партии с 1903 года, до назначения в Амторг одно время исполнял должность наркома торговли, несколько лет возглавлял Госбанк. А два года назад сбежал, стал невозвращенцем. И, разумеется, выложил вражеской разведке всё, что знал, а знал немало, имея допуск к гостайнам высшего уровня. Есть гарантия, что другие не выявленные шейдманы не трудятся до сих пор в Амторге на любой должности и даже в амторговском особом отделе? Нет такой гарантии. Так что придется работать в своей стране разведчицей под прикрытием. Иначе никак.

— Ну какая из меня разведчица-нелегалка? — жалобно спросила Ксюша, понимая уже, что переубедить Эйдемана не удастся. — Ничем я на нее не похожа...

— Так это же самое ценное! Плох тот разведчик, что на разведчика похож. Никто не примет за нашего сотрудника девочку, вчерашнюю студентку, биографию которой можно хоть с лупой проверить, ничего подозрительного не найдешь.

Ксюша могла бы возразить, что одно подозрительное для врагов обстоятельство в биографии все же есть: отец и его место службы. Но не стала упоминать этот момент. Всё равно всю жизнь она жила под фамилией матери, а об отце во всех анкетах писала коротко — совслужащий, никак место службы не конкретизируя.

В общем, разговор закончился ничем. Она не убедила Эйдемана, но и он не рассеял ее сомнений. Не верилось, что удастся разоблачить и вывести на чистую воду нового Шейдмана, если такой и впрямь сидит в руководстве Амторга.

Оставалась надежда, что Амторг сам откажется от ее услуг. Что там они написали в ее характеристике по итогам практики, Ксюша, разумеется, не знала. Подозревала, что ничего лестного. После пары допущенных и замеченных ошибок в синхронном переводе на переговоры ее больше не приглашали, сидела в представительстве и переводила приходящие по телетайпу документы.

Зачем Амторгу такая непутевая переводчица? Надежда на другое распределение теплилась до июньского субботнего вечера, когда Эйдеман ошарашил известием о начале войны — и тот факт, что местом ее работы станет все-таки Амторг, был принят без возражений.

* * *

Летний вечер был хорош.

Дневная жара спала, клонящиеся к закату солнце освещало верхние этажи домов, стекла в окнах сверкали яркими бликами. Во дворах шумно и весело играла детвора. Позвякивая, прокатил мимо трамвай. Впереди шла парочка, парень и девушка, взявшись под руку, тесно прижались плечами, — наверняка влюбленные.

Всё было как всегда.

И всё было иначе, поскольку Ксюша смотрела теперь вокруг сквозь призму тайного знания, доступного немногим избранным: завтра война.

Хотелось выбрать местечко повыше и закричать оттуда так, чтобы услышал весь квартал: «Люди-и-и!!! Завтра война-а-а-а!!!»

Или хотя бы догнать влюбленную парочку, что шагала впереди, шепнуть на ухо парню: «Если любишь, признайся сегодня, завтра война...»

Разумеется, ничего подобного она не сделала. Вместо того обнаружила вдруг, что позабыла сумочку в кабинете у Эйдемана. Замечательно. А если бы там лежали секретные документы? Лишь бы не подумал, что это она специально, чтобы показать: вот такая я растяпа, куда уж мне в разведчицы. Хотя нет... пусть лучше подумает так, чем разочаруется в выпускнице. С такими мыслями она повернула обратно, благо не успела далеко отшагать от здания швейного техникума.

Шла и думала: зачем Эйдеман сказал ей о начале войны? Уж мог бы придумать иной способ избежать любых возражений против нежеланного распределения. Ведь это гостайна высшего уровня, и за ее разглашение... Хотя... от кого тайна? От врагов, решивших напасть? Так они и без того всё знают. От своих? Не поверят свои, как бы их Ксюша не уверяла, — решат, что тронулась умом девица, слишком много газетных передовиц читала...

Эйдеман, по счастью, еще не ушел.

— Разрешите? — Она потянула дверь, не дожидаясь ответа на свой стук. — Я у вас, Василий Васильевич...

Ксюша осеклась, увидев, что Эйдеман не один. Возле стола сидел еще один человек в штатском, — сбоку, отчего и остался поначалу незамеченным. Достаточно молодой, лет тридцати с небольшим на вид, так что с некоторой натяжкой его можно было отнести и к курсантам, и к преподавателям. Вот только курсантов-парней Ксюша в их школе не видела ни разу. По непроверенным слухам, обучались те в другом месте, не то в Балашихе, не то в Пушкино, и учили там несколько иным вещам. Например, среди прочего, рукопашному бою и работе с ядами и взрывчаткой.

— Зайдите попозже, Дарья Олеговна, я занят, — сухо сказал Эйдеман.

— Да пусть заходит, мне уже пора, — сказал молодой. — Заходите, девушка, заходите.

— Знакомься, Павел, наша смена, — произнес Эйдеман так, словно за выращенную смену ему было слегка стыдно, или даже не слегка.

— Очень симпатичная смена, — расплылся в улыбке Павел. — Знал бы раньше, каких красавец ты обучаешь, напросился бы пару лекций прочитать в вашей «женской гимназии». Да теперь уже поздно...

«Тоже знает про войну, — сообразила Ксюша. — И ничего, улыбается, комплименты отпускает, чуть ли не заигрывать начал».

До ее прихода Павел с Эйдеманом занимались тем, что рассматривали какие-то фотоснимки, разложенные на столе на манер пасьянса. Едва она вошла, Эйдеман собрал снимки одним ловким движением, словно шулер карты. И положил на стол получившуюся стопочку изображениями вниз. Такая уж была у него привычка — никогда никому не показывал, чем интересуется: папки с документами всегда лежали у него на столе лицевой стороной вниз, а если читал книгу, то она непременно была упакована в обложку, не позволяющую увидеть имя автора и название.

Павел поднялся, шагнул к ней навстречу. Спросил, не прекращая улыбаться:

— Вы, наверное, Дарья Олеговна, вернулись за этим?

Протянул сумочку, Ксюша приняла свое имущество. Казалось, сейчас прозвучит сакраментальный вопрос: «А что вы делаете сегодня вечером?»

Эйдеман сидел с таким видом, словно во рту у него очутилось нечто неимоверно горькое или кислое, но хорошее воспитание не позволяет это кисло-горькое выплюнуть.

Вопрос прозвучал другой, и был адресован Эйдеману.

— И где же будет работать такая красавица? Какой стране можно уже завидовать?

— Павел Анатольевич! — буквально-таки проскрежетал Эйдеман.

— Конспирация, понимаю, понимаю... Но я ведь могу и в личное дело заглянуть, имею право. Давай сэкономим мое время?

Тон Павла Анатольевича изменился, стал резким, приказным, ни следа недавней игривости.

— Так какой стране завидовать?

— Америке, — сказал Эйдеман с явной неохотой.

— Так, так... Тогда имеет смысл выдать одно маленькое дополнительное задание.

Он взял со стола стопку фотоснимков, просмотрел, выбрал нужный. Протянул Ксюше.

— Нас интересуют любые сведения об этом человеке. В полном смысле любые, пусть даже непроверенные и попавшие к вам через десятые руки. Любую ставшую известной информацию тут же доводить до своего куратора.

Запоминать лицо человека со снимка у Ксюши нужды не было. Это лицо и без того знала вся страна: полярный летчик, Герой Советского Союза, активный участник спасения челюскинцев. Короче говоря, Сигизмунд Леваневский. Его самолет, совершавший трансконтинентальный перелет, пропал над ледяными просторами Арктики, — не приземлился в Америке, не возвратился в СССР, и все поиски не принесли результата.

«Да как же можно подозревать в измене такого заслуженного человека, наверняка героически погибшего?» — возмущенно подумала Ксюша. Потом она вспомнила историю предательства старого большевика Шейдмана, вступившего в партию еще за полтора десятилетия до ее, Ксюши, появления на свет. И решила не спешить с выводами.

Глава вторая

Совинформбюро, из вечернего сообщения от 05.07.1941

Днём 5 июля развернулись ожесточённые бои наших войск против крупных мотомехчастей противника на Островском, Борисовском, Бобруйском и Новоград-Волынском направлениях.

С утра 5 июля па Островском направлении наши войска перешли в наступление и отбросили противника на юг от гор. Остров, уничтожив 140 его танков и значительную часть моторизованной пехоты.

На Полоцком направлении противник пытался форсировать р. Зап. Двина. Наши войска перешли в решительную контратаку и отбросили противника на южный берег Зап. Двины.

В районе Лепель наши войска, упорно обороняя каждый рубеж, сдерживают наступление крупных мотомеханизированных частей противника.

На Борисовском направлении развернулись ожесточённые бон, в ходе которых наши войска переходили в контратаки. Противник несёт большие потери от нашего артиллерийского огня, ударов танков и авиации.

* * *

Героический подвиг совершил командир эскадрильи капитан Гастелло. Снаряд вражеской зенитки попал в бензиновый бак его самолёта. Бесстрашный командир направил охваченный пламенем самолёт па скопление автомашин и бензиновых цистерн противника. Десятки германских машин и цистерн взорвались вместе с самолётом героя.

* * *

В районе N. два местных жителя поймали немецкого парашютиста-диверсанта ефрейтора 33 пехотного моторизованного полка Вильгельма Пастельмана. По признанию Пастельмана, немецких солдат насильно гонят воевать с русскими. Захваченный в плен Энской стрелковой частью немецкий лейтенант лётчик Вильгельм Гундер, уроженец Средней Германии, заявил: «С такой многочисленной и совершенной авиацией, как советская, немцы ещё не встречались».

* * *

Вся мировая печать свидетельствует о невиданном героизме, упорстве и беспредельной преданности своей Родине бойцов Красной Армии. В этом свете грязной клеветой является сообщение германского радио о том, что якобы у Минска часть советских солдат перебежала на сторону немцев.

Эпизод 1. Тяжело в учении, еще тяжелее в бою

Позже Яков пытался восстановить в памяти всю последовательность событий своего первого боя, случившегося уже в первый день войны. Получалось плохо. В памяти всплывали отдельные яркие эпизоды, слабо связанные между собой. Причем гораздо лучше помнились не внешние события, а собственные мысли и эмоции в те моменты.

Помнил, как бежал на огневую позицию вместе с Гонтарем и еще двумя парнями из курсантского взвода. «Партизаны» неслись напрямик, через лесок, срезая путь по малозаметной тропке. По лицам норовили ударить сосновые ветви, ощетинившиеся длинными иглами, под подошвами хрустели шишки, изобильно рассыпанные на пути, но никто этот звук не слышал — ревуны за спиной не смолкали. Страха в тот момент не было, хотя после слов, сказанных майором Петренко, сомнений почти не осталось — тревога на этот раз не учебная.

Мысль о том, что с неба может обрушиться завывающая смерть, и всё навсегда закончится, — в голову не приходила. Напротив, крутилась шальная надежда: если позиция попадет под удар раньше, чем они добегут, и расчеты посечет осколками... Тогда к орудиям придется встать им, курсантам. А там кто знает... Отец, любитель утиной охоты, как-то рассказывал, что есть такая примета: в первый выезд новичкам зачастую баснословно везет, могут настрелять уток больше, чем опытные стрелки, а потом результаты закономерно падают. Бомбардировщик, понятно, с уткой схож только тем, что тоже имеет два крыла и летает, но вдруг примета сработает? И повезет свалить фашистский самолет? Совсем недолгое время спустя эти мысли казались неимоверно глупыми — мирные и довоенные мысли мальчишки, начитавшегося романов.

Добежали. Во время броска через лес ревуны смолкли, и тишина, как ни странно, казалась более настораживающей, чем недавние звуки тревоги. Зловещая тишина, опасная.

На позиции располагалась полубатарея, три орудия 61-К, в их расчетах по штату числилось по семь человек, а они, курсанты — восьмые номера. Скамейка запасных. Их дело — заменять заряжающих, если какой-то из номеров расчета в бою будет ранен или по иной причине выйдет из строя. Именно заряжающих, даже если будет убит или ранен наводчик или указатель. Тогда за штурвал или стереодальномер возьмется штатный заряжающий, а дело курсанта — бесперебойно снабжать орудия обоймами.

А пока бой не начался, они все четверо были на подхвате. Гонтарь и двое других вскрыли снарядные ящики, вставляли снаряды в обоймы — напоминали те винтовочные, только патроны громадные. А Яков помогал высоченному, но нескладному бойцу из старослужащих по имени Никифор сдвинуть в сторону маскировочную сеть. Тянул за веревку и пытался вспомнить, какая у Никифора фамилия, ведь простая какая-то, и коротенькая, из трех букв. Дуб? Нет... Чиж? Нет... вылетела из памяти.

Не о том задумался — и слишком сильно потянул за веревку, сеть застряла. Никифор, на все корки матеря Якова, притащил два пустых снарядных ящика, поставил один на другой, взгромоздился на них и что-то там поправил наверху; от помощи лишь отмахнулся, сам потянул за обе веревки — сеть поползла плавно и ровно. Всё то время, что Никифор исправлял неполадку, указатели крыли матом и его, и непосредственного виновника, сеть мешала им работать.

Вообще матерки летали над позицией в изрядном количестве, и громкие, и за этим ором Яков не сразу услышал гудение подлетающих самолетов. Потом услышал, и остальные тоже. Матерные крики сразу смолкли, слышно было, как указатели называют цифры высоты, азимута и скорости, как негромко поскрипывают штурвалы. Стволы орудий пришли в движение, и казались они непропорционально тонкими и длинными, словно три рапиры, готовые к смертоносным разящим уколам.

Цели Яков опознать не сумел, хоть и знал назубок пособие «Как определить вражеские самолеты» за авторством тов. Цыгулева. Даже количество не сосчитал, солнце било в глаза — и не случайно, конечно же, немцы именно для этого заложили вокруг острова широкую циркуляцию и заходили на атаку с юга, со стороны солнца.

Да и не оказалось времени толком присмотреться. Младший лейтенант, командовавший полубатареей, рявкнул на курсантов:

— Не стоять столбами! В щель! Быть готовыми подменить!

С этого момента в цепочке воспоминаний Якова начались провалы. Он не помнил, как очутился в щели — в узенькой и неглубокой траншее, непонятно каким способом прорезанной в граните для защиты тех, кто непосредственно не участвовал в обслуживании стрельбы. Не помнил, в какой момент орудия открыли огонь. Зато ярким пятном осталось воспоминание: он на дне щели, рядом Гонтарь, лицо у того бледное, губы шевелятся, но явно обращается не к соседям по укрытию... «Молится?» — подумал Яков, сам он ни единой молитвы не знал, комсомольцу не к лицу, да и не верил, что поможет. В рявкающих очередях зениток наступила коротенькая пауза, стали слышны негромкие слова Гонтаря и Яков удивился: не молитва, светловский стих про яблочко-песню... вот нашел же Игнат время декламировать поэзию.

Спустя какое-то время — секунды прошли? или минуты? или десятки минут? в последовательности событий вновь случился провал — новый звук прорвался сквозь какофонию из рева самолетных моторов и грохота орудий: истошный пронзительный вой, неприятный чисто физически. Словно раскаленный штопор вкручивали в темечко, буравили организм насквозь, до самой задницы, до самых пяток...

Яков прекрасно знал, что этот вой издают просверленные особым образом стабилизаторы бомб, а иногда для усиления эффекта с самолетов даже сбрасывают порожние бочки из-под бензина, в нескольких местах пробитые, те воют еще громче, усиливая звук как резонаторы. Своего рода психическая атака, придумали ее еще во время империалистической, успешно применяют до сих пор. Яков-то знал, в чем дело, а вот организм его — нет, и, куда бы ни летела бомба, пронзаемой страшным звуком тело было уверено: завывающая смерть падает ровнехонько сюда, и угодит точно в щель, и превратит всех, кто тут укрылся, в кровавый фарш.

Он попытался подумать о чем-то хорошем. О Ксюше, например, вспомнить подробности их новогодней ночи, ангела с опаленными крыльями и мечты о том, каким замечательным окажется для обоих сорок первый год. Не получилось, вместо того память подкинула непрошенное.

«Жук», — подумал вдруг Яков ни к селу, ни к городу. Точно, именно эту фамилию бойца Никифора пытался он вспомнить недавно. Несвоевременная мысль, но как-то стало от нее полегче, словно сделал что-то важное и нужное, способное помочь.

Разрывы бомб звучали далеко в стороне, и это тоже успокаивало. Мишенью для воздушной атаки стала явно не их полубатарея. Еще издалека доносились пулеметные очереди, и Яков вспомнил, что у соседей, у бронебашенной батареи, есть собственное средство ПВО — установка из счетверенных «максимок».

Звуки боя постепенно смолкали. Их орудия уже не стреляли, и вторая полубатарея замолчала, лишь с дальнего конца острова продолжали бабахать 76-миллиметровки.

— Вставай, погляди! — потряс его за плечо Гонтарь. — Подбили гада, дымит!

Яков поднялся на ноги, щель была неглубокая, по грудь (да и такую пока выдолбили в граните, небось намахались бойцы ломами до кровавых мозолей).

Самолеты улетали на север, казались маленькими и безобидными пятнышками в небе. За одним действительно протянулась дымная полоска, но ни падать, ни хотя бы снижаться самолет явно не собирался. Может дотянуть до Финляндии, до нее четверть часа лету самое большее.

— Хейнкели, мать их в задницу, сто одиннадцатые, — уверенно заявил Гонтарь (и когда только успел разглядеть?). — Две пары, и заметь, как нагло прилетели — среди бела дня, без прикрытия. А где наши истребители, интересует знать?

— Нашим не успеть, до финского берега ближе. Оттого и строят здесь, на острове, аэродром, думаю.

— Эй, вылазьте из щели, тараканы! — позвал их чей-то голос, причем без малейшего уважения к без пяти минут лейтенантам. — Переезжать будем, всем повкалывать придется.

Через час, когда убедились, что второй волны налета не будет, полубатарея и в самом деле сменила позицию. Дело нехитрое, пушка 61-К быстро приводится из боевого положения в походное и обратно. Но имелась одна тонкость: ввиду небольших расстояний на острове штатных «полуторок», служащих для перевозки расчета и буксировки орудия, в дивизионе не было. Три километра пришлось катить пушки вручную, или, как попросту, по-деревенски выразился Гонтарь: «на пердячей тяге». А 37-миллиметровка только со стороны выглядит изящной, словно рапира, а так-то в ней вместе с четырехколесным лафетом две тонны веса. По идеально ровному шоссе катить вручную не проблема, но тянувшаяся через лес дорога была от идеала далека, а в одном месте шла в гору, ладно хоть уклон был невелик.

В общем, намаялись, пока перебазировали орудия, боекомплект и все остальное хозяйство. Про канувший обед не вспоминали, не до того. А за ужином узнали, что их курсантский взвод потерял троих убитыми и двоих ранеными.

* * *

Начавшись с места в карьер — в первый же день бомбежка — затем война какое-то время обходила остров Гогланд стороной. День проходил за днем, тревоги случались, но исключительно учебные, — Петренко гонял дивизион в хвост и в гриву, майору не слишком понравилось, как отработали подчиненные во время налета немцев. И меткость стрельбы оставляла желать лучшего, и работа заряжающих — одно из 37-миллиметровых орудий на время прекратило стрельбу из-за того, что боец не той стороной вставил обойму, а на второй полубатарее такой казус произошел дважды.

Петренко командовал, оставаясь все в той же должности зама, а вот подполковник Брагин исчез непонятно куда, хотя вроде бы суда возле острова в последние дни не швартовались. Как в воздухе растворился. Никого пропажа командира дивизиона не расстроила — не бродит под мухой, разносы самодурские не устраивает, ну и славно.

Курсанты продолжали обучение, хотя настроение у всех было уже чемоданное. Однако в штабе бригады о них словно позабыли. Либо бригадное начальство посчитало, что война не помешает закончить подготовку будущих лейтенантов, пусть уж доучатся, где начали. Лишь раненых вывезли — причем ночью и на специально прибывшем скоростном торпедном катере. Дневные плавания по заливу стали небезопасными, тем более на тихоходных судах вроде достопамятного «парома».

Так, в относительной тишине и спокойствии, завершился июнь. А в ночь на второе июля война напомнила о себе. Яков проснулся от грохота, и многие соседи по казарме тоже. Бомбежка? А почему не играют тревогу? Где были их «слухачи»?

За окном серел полумрак «белой ночи», и не доносилось оттуда никаких звуков, свидетельствующих о том, что над островом кружат самолеты.

Снова грохнуло, да так, что звякнули оконные стекла. Почти без паузы — еще раз.

«Батарея!» — сообразил Яков. Видно, немецкие корабли показались в зоне досягаемости бронебашенной батареи, а она швыряет «чемоданы» почти на тридцать километров. 305 миллиметров — калибр внушительный, остров аж вздрагивает от выстрелов громадных орудий, у которых один лишь ствол полсотни тонн весит.

Через две ночи история повторилась. Крупнокалиберные пушки вновь вступили в бой, и на этот раз стреляли дольше, сделав около дюжины выстрелов. Никто, разумеется, курсантам не докладывал, по каким целям шла стрельба, удалось ли их поразить. Можно было лишь догадываться, что моряки-артиллеристы насолили-таки немцам, потому что через сутки состоялся авианалет. Такой, что стало ясно: лихой наскок четырех «Хейнкелей» в первый день войны был не более чем разведкой боем. Проверить, в каком состоянии и на что способна ПВО Гогланда, — других задач перед германскими летчиками не стояло, свои бомбы они сбросили абы куда.

А в ночь с пятого на шестое июля за остров взялись по серьезному. Налет был в две волны, и участвовали в нем несколько десятков самолетов.

Батареи зенитчиков оказались под ударом, и Якову теперь не пришлось весь бой провести в узкой гранитной щели. Вылез и подменил заряжающего, когда тот не разминулся с осколком. И, странное дело, — наверху куда опаснее, чем в щели, но тогда, в первый раз, когда всю вражескую атаку провел в укрытии, было гораздо страшнее. Если голова и руки чем-то заняты, пугаться и паниковать некогда.

Кажется, не опозорился, — не слишком мешкал и обойму не той стороной в орудие не вставлял. Один раз, правда, чуть не ошибся по запарке, метнулся к ящику со снарядами, но был вовремя остановлен: не тронь, дескать, в том лежат бронебойные.

Позже, когда все закончилось, когда смолкли зенитки и погасли шарившие по небу прожекторы, Яков вспомнил свою оплошность и спросил у Гонтаря:

— Как думаешь, зачем здесь бронебойные? Немцам танки на остров десантировать себе дороже выйдет.

Гонтарь ответил не сразу. Он задумчиво изучал штабель мешков с песком, прикрывавший с левого фланга позицию, заменяя полагавшийся бруствер, тот не позволяли возвести особенности местной почвы. Досталось штабелю немало, мешки были посечены осколками, у основания штабеля желтели кучки выпавшего песка. Яков посчитал, что понял, о чем призадумался приятель. Любой из остановленных этой хилой преградой осколков мог стать для Гонтаря последним, его место в сегодняшнем бою было как раз у крайнего левого орудия.

— Танки сюда высаживать дураков не сыщется, да и не нужны они тут, — согласился Гонтарь. — А вот ежели бронекатера пожалуют и морской десант будут прикрывать с воды? — Он кивнул на бухту, с их позиции она неплохо простреливалась. — А мы их — хлоп, здрасьте-пожалуйста, бронебойным! В самый раз снаряды эти сгодятся, жаль, маловато их, один ящик всего на три пушки.

Гонтарь помолчал, затем произнес тем же тоном, словно говорил о чем-то обыденном:

— Знаешь, Яш, а я сегодня «Юнкерса» завалил. Жаль, винтовок за нами не закрепили, не то зарубку на прикладе всенепременно вырезал бы.

— Да брешешь... — От изумления Яков употребил слово, недопустимое при обращении к старшему по званию, даже просто в общении приятелей лучше бы такие слова не вспоминать.

Расчет левого орудия пострадал сегодня больше других, и Яков в самом деле видел краем глаза, как Гонтарь подменил наводчика, как возится со штурвалом. Но сбить самолет, впервые встав к пушке не на тренировке — в бою?! Не бывает... Нет, он и сам мечтал о таком перед первым налетом, но не совсем же всерьез...

— Собаки брешут, — веско сказал Гонтарь и подозвал бойца, указывавшего азимут цели их орудию. — Скажи-ка, ты видал, как «лаптежник» задымил и в море на отлет потянул?

— Ну, вроде... — настороженно сказал боец.

— Чья пушка по нему стреляла?

— Ну, наша... Может, и другая тоже, моё дело не на пушки, а в небо глядеть.

— Не помнишь, сколько за сбитый самолет полагается? — спросил Гонтарь, когда указатель отошел.

— Тысяча, вроде... Но на весь расчет.

— Хватит, чтоб проставиться. От расчета четверо осталось, ежели со мной считать.

На вечернем построении выяснилось, что старшина Гонтарь не хвастал и не ошибался. Наблюдатели на севере острова действительно зафиксировали падение в залив подбитого «Юнкерса» — Петренко лично поздравил расчет, пожал каждому руку, пообещал выписать представление к медалям «За боевые заслуги». Еще два подбитых самолета остались неподтвержденными, могли дотянуть до своей базы.

Яков подумал, что Гонтарь мог и не врать о захвате немецкого танка в Польше. Встречаются на свете такие феноменально удачливые люди, объяснить везение которых с рациональной точки зрения не получается. Везёт, и точка.

Эпизод 2. Золотая клетка для очень важных птиц

Мальцев не понимал ничего.

Куда его везут и зачем — таким вопросом задаваться не стоило. Никто и никогда не докладывал эксперту-зеку, в каком городе и в какой организации потребовалась его экспертиза. Приедешь — узнаешь, вот и весь сказ.

Дикое недоумение вызывало то, как он едет.

Передвигался в своей жизни по железным дорогам Мальцев немало. Случалось ездить и в купе-люкс, и в самых затрапезных теплушках, а в беспризорной юности — на крышах вагонов. В последнее время привычным средством передвижения стал вагон-зак. Но о существовании таких вагонов, в каком довелось на третий день войны покинуть Минск, Мальцев даже не подозревал.

Купе предназначалось для одного человека, было обставлено со всеми удобствами, к нему примыкал персональный санузел. Стены обшиты деревянными панелями «под орех», вместо привычной полки — мягкий и удобный диван. При этом не оставалось сомнений, что попал Мальцев в камеру на колесах, пусть и весьма комфортную. На окнах и купе, и санузла решетки, а стекла мутные, непрозрачные, армированные внутри стальной сеткой — всё по тюремному образцу. Хуже того, купе не имеет выхода в коридор вагона, вместо него глухая стена. Выйти можно только через смежное купе — теоретически можно, дверь постоянно заперта. Там, за стенкой, дежурят два охранника, один спит или отдыхает, другой бодрствует.

Охранники, кстати, интересные. Не какие-нибудь заурядные вертухаи, в малых чинах пребывающие. Два офицера в форме госбезопасности, причем один лейтенант, а второй капитан. А эти звания чекистов приравнены к армейским майору и полковнику соответственно. Два офицера в таких чинах охраняют одного-единственного зека?! Чудеса... Однако факт налицо — охраняют.

Как устроены остальные купе в вагоне, Мальцев понятия не имел. У него сложилось впечатление, что вагон вообще пустует, что кроме их троицы других пассажиров здесь нет. Подозревал, что такое сдвоенное купе в вагоне единственное. Ясно ведь, что предназначено оно для заключенных с особым статусом, такие потоком не идут.

В голову приходило лишь одно: в этом купе перевозят узников высокого ранга, чья судьба до конца не решена. Снимут, например, с должности республиканского наркома или командующего военным округом, — и везут в столицу, представить пред светлые очи высшего начальства. Причем неизвестно, сумеет ли снятый оправдаться, займет ли равноценную должность, или же отправится тем путем, что завершается на расстрельном полигоне. Но в любом случае нельзя позволить спецпассажиру ни сбежать, ни самоубиться.

Но он-то, Мальцев, с чего бы угодил в такие важные птицы? Вроде не нарком, округом командовать тоже не доводилось.

Мутное стекло позволяло разглядеть лишь одно — с какой стороны светит солнце, и понять, что вагон движется на восток. В Москву, надо полагать.

Хотя, конечно, дорожная сеть в СССР устроена так, что почти все пути ведут через столицу — та притаилась, словно громадный паук, в самом центре паутины из автомобильных и железных дорог.

Но Мальцев почти не сомневался, что пункт назначения Москва. По его разумению, лишь там мог квартировать тот, к кому в гости доставляют таким способом.

Любопытно, кто бы это мог быть и отчего нуждается в услугах весьма своеобразного эксперта. Но любопытство, как известно, губит кошек. Людей тоже. Надо постараться сбежать при первой подвернувшейся в пути оказии, а загадка пусть останется загадкой.

Легко сказать... Система перевозки важных узников была продумана на совесть. Купе и санузел Мальцев изучил досконально — обладая нужными инструментами, проложить путь на волю труда бы составило. Но в его распоряжении имелась лишь половинка лезвия безопасной бритвы, прилепленная к телу лейкопластырем. Маловато для успешного побега.

Он хорошо знал, что когда с технической стороны продумано и предусмотрено всё или почти всё, слабым местом любой системы охраны может стать человеческий фактор. И за недолгое время общения постарался внимательно изучить своих конвоиров.

Результаты изучения не вдохновляли... Какие-то механизмы, а не живые люди, способные расслабиться, оказавшись вдали от начальственных глаз. Оба не курили, не пытались скрасить долгую поездку бутылочкой спиртного. Раз в четыре часа осматривали купе арестанта: а не прогрызает ли тут, часом, Мальцев зубами стену или крышу вагона? — и каждый раз действовали стандартно, без малейших отклонений от инструкции. Один заходил в купе, причем безоружный, а второй страховал снаружи с пистолетом в руке. Любые попытки вступить в разговор офицеры игнорировали.

Лейтенант был примерно одного возраста с Мальцевым, лет тридцать пять или около того. Капитан на несколько лет старше. Все попытки понять, кто в этой паре слабое звено, успеха не принесли. Не было слабых звеньев в этой короткой цепочке.

От мысли симулировать сердечный приступ или что-то в том же роде он отказался сразу. Слишком уж стандартный ход со стороны желающих сбежать, наверняка предусмотрен в инструкции.

Оставалась возможность, что удастся провернуть удачный экспромт на вокзале, когда доедут в пункт назначения. Но Мальцев не обольщался. Эту систему перевозки придумали люди грамотные, и, нет сомнений, разработали все необходимые предосторожности для момента прибытия и пересадки в другой транспорт.

И все же Мальцев надеялся, что судьба пошлет ему шанс, и кое-какие основания для надежды имелись.

* * *

Устройством и обстановкой купе странности поездки не исчерпывались.

По разумению Мальцева, такой вагон должен был катить без задержек, с максимально возможной скоростью. Облеченные большой властью люди не любят долго ждать тех, кого вызвали. Вагон прицепили бы к скорому поезду, все разъезды он проскакивал бы первым.

На деле же всё складывалось совсем иначе. Из Минска выехали около полуночи, и вроде покатили без задержек, но затем поезд встал и простоял несколько часов на непонятно какой станции. Причем откуда-то издали доносились приглушенные грохочущие звуки, и Мальцев сильно сомневался, что это летняя гроза.

Мелькнула мысль: а что, если старик Водянский оказался во всем прав? Вдруг немцы нанесли мощные удары, прорвались глубоко в тыл, — и путь впереди перерезан?

Если поезд застрял на узловой станции, то она непременно станет объектом атаки. Когда и если сюда ворвутся немецкие танки, удачный момент для побега наверняка подвернется. Какой бы гений тюремного дела ни сочинил инструкцию для вертухаев, такой поворот он предусмотреть не сумел бы. А те, кто привык досконально и тщательно исполнять прописанное в пунктах и параграфах, на неожиданности реагируют плохо, теряются. Главное, не растеряться самому и сполна использовать любую возможность.

Тщетные надежды... После долгой стоянки поезд снова двинулся на восток. Вероятно, о танках и окружении речь не шла — впереди немцы повредили бомбежкой мост или дорожное полотно, а теперь повреждения исправлены.

Потом случилась еще одна задержка, поменьше, длившаяся около часа (у Мальцева не было часов, он ориентировался лишь на внутреннее чувство времени и мог ошибаться). На этот раз, сколько он ни вслушивался, ничего похожего на взрывы не различил. И все же было ясно: с железной дорогой творится неладное, работает она далеко не в штатном режиме.

Завтрак ему доставили прямиком из вагона-ресторана и выдали опять-таки со всеми мыслимыми предосторожностями. Отличный завтрак, надо заметить. Булочки еще горячие. И кофе горячий — настоящий, ароматный, не та бурда, что наливали в «шарашке». Правда, ни ножа, ни вилки на подносе не оказалось, омлет пришлось кушать кофейной ложечкой. Но такие мелкие неудобства после зековской столовой не заслуживали внимания.

Позавтракав и вернув поднос с посудой, он улегся на диване, благо здесь за это не грозили сутки карцера. Стоило как можно лучше отдохнуть, набраться сил. Они понадобятся, если подвернется хотя бы призрак шанса.

Ночью от спал мало — прислушивался к далеким взрывам, ждал, что звуки боя приблизятся. И сейчас сам не заметил, как уснул.

* * *

Ему снова снилось детство, сон был из тех, когда некий уголок сознания понимает: все происходит не наяву, но снилось что-то доброе, из тех времен, когда все были живы, и просыпаться совершенно не хотелось.

Пробуждение оказалось резким, грубым, — напуганная цепочка видений торопливо ретировалась из памяти, секунду спустя Мальцев уже не помнил, что именно снилось, осталось лишь чувство, видел нечто давнее и приятное.

А проснулся он оттого, что свалился с дивана. Потряс головой, спросонья не понимая, как очутился на полу — спал всегда спокойно, не вертелся, и даже с самых узких шконок не падал. Ладно хоть не с верхней полки слетел, ничего не сломал и не вывихнул.

Долго гадать, как и отчего такое случилось, не пришлось. Ответ принесли звуки — как только Мальцев осознал, что слышит, тут же сообразил, что произошло, тугодумом он не был.

Снизу, из-под днища вагона, доносилось шипение сжатого воздуха. Экстренное торможение — вот что заставило проснуться на полу. И не стоило думать, что поезд перевозил других заключенных, и кто-то из них добрался до стоп-крана. Второй раз за сутки Мальцев услышал взрывы, но теперь совсем близкие. Состав угодил под бомбежку, и тормозил наверняка машинист, пытаясь сбить пилотам прицел.

Совсем поезд не остановился и снова набирал ход. Разрывы бомб звучали и справа, и слева, перекрывая звук авиамоторов. Сколько самолетов их атакует, Мальцев понять не мог, не имел опыта.

Мальцев сообразил: вот он, шанс, но судьба послала его с перебором, с перехлестом. Хватило бы одной бомбы, небольшой, но чтобы угодила точно в нужное место. Чтобы разрушила купе, при этом не повредив пассажиру, а заодно — мечтать так мечтать — избавила бы от конвоиров. Но такие удачные совпадения случались лишь в читанных в детстве романах, а в реальной жизни...

Он не закончил мысль. Мальцев приготовился к новым резким торможениям, сидел лицом по ходу, прочно опершись ногами. И все же оказался не готов к тому, что произошло.

Удар! Словно бы исполинский кулак смахнул Мальцева с дивана, швырнул через все купе, впечатал в стену. Он не успел прикрыть лицо, вообще ничего не успел. С лёта приложился физиономией к деревянной панели «под орех», разбил в кровь. Не панель разбил, разумеется. Туловищу и левому колену тоже досталось.

Все сопровождалось диким скрежетом и треском. Издавал его деформируемый металл, но Мальцеву казалось, что скрежещут и трещат его кости. Он ничего не видел, перед глазами после удара плавали огненные фантомные пятна. Но все же почувствовал, как мир переворачивается, почувствовал новый полет куда-то и новый удар головой.

Больше Мальцев не чувствовал ничего.

* * *

В беспамятстве он пробыл недолго. Бомбежка закончилась, однако кровь, залившая лицо, не успела запечься, марала пальцы. Мальцев кое-как смахнул с глаз липкую кровавую пленку — левой рукой, правая на любые попытки ей пошевелить отзывалась резкой болью. Болело всё. Хотелось снова закрыть глаза и ничего не делать, будь что будет.

Вместо этого Мальцев тяжело заворочался, сполз с чего-то острого, впивавшегося в спину. Это был разбитый потолочный плафон из белого матового стекла. Судя по ощущениям, пара острых осколков плафона воткнулась в спину, и там осталась. Но Мальцев не смог туда дотянуться.

Пол теперь стал потолком — вагон стоял вверх колесами с легким креном. Даже не стоял, валялся под откосом, поправил себя Мальцев. Он бросил взгляд на окно. Стекло раскололось на несколько частей, но они оставались на месте, удержанные армирующей сеткой. Захотелось иметь такую же сетку у себя внутри, Мальцев чувствовал, как буквально разваливается на части.

Решетка тоже оказалась на месте, хотя несколько деформировалась. Возможно, теперь ее можно было отломать без инструментов, но Мальцев не чувствовал в себе сил этим заняться.

Неужели он так и выглядит, долгожданный шанс? Возможно... Вопрос в том, что с охранниками, никаких звуков из их купе не доносилось.

Он медленно, в несколько приемов, перевернулся, посмотрел на дверь. Она (о, чудо!) оказалась приоткрыта — так, что образовалась широкая щель. Зрелище это так взбодрило Мальцева, что он сумел встать. Левая нога болела, но, похоже, ничего серьезнее ушиба с ней не произошло, ходить сможет. А вот с рукой беда, перелом или сильный вывих. Правые ребра если даже не сломаны, то по меньшей мере треснули. На такие мелочи, как сломанный нос и два шатающихся передних зуба, не стоило обращать внимание.

В той части купе охраны, что можно было рассмотреть через щель, Мальцев не увидел ни лейтенанта, ни капитана. Зато видно было, что настежь распахнута дверь, ведущая в коридор вагона. Сбежали? Странно... Казались на редкость дисциплинированными.

Или им досталось еще сильнее, чем Мальцеву, и лежат сейчас без сознания, а то и мертвые в той части купе, что не просматривается?

Не раскрыв до конца дверь, это предположение не проверить. Но она ни в какую не желала откатываться дальше, заклинилась намертво, — направляющие, по которым скользили ролики, были деформированы. Ловушка лишь приоткрылась, поманила волей, но выпускать не желала.

Хуже того, из-за двери явственно тянуло горелым, прямо натуральный дымок ощущался. Разбомбленный и сошедший с рельс поезд горел. Если не одолеть либо дверь, либо оконную решетку, то можно превратиться в рождественского гуся, запеченного в духовке.

Он снова навалился на дверь изо всех сил, та скрежетнула, продвинулась на пару сантиметров и дальше не пошла. Еще два раза по столько — и можно попробовать просочиться.

Увы, дальнейшим усилиям дверь не поддалась.

Мальцев сменил тактику. Уперся спиной в край дверного полотна (спина, пострадавшая от осколков плафона, бурно возражала), здоровой рукой в диван, свисавший с пола, ставшего потолком. Здоровую ногу тоже задействовал, точкой опоры для нее стал выступ стены.

И-и-и — раз!

В глазах потемнело. Всё тело пронзила такая боль, что прежняя на ее фоне казалась легкой разминкой. На секунду-другую Мальцев, похоже, выпал из сознания, и не понял, насколько успешной стала попытка.

Когда темнота перед взором рассеялась, он увидел: дверь сдвинулась еще немного, но дальше не пойдет, хоть что делай, хоть костьми рядом с ней ложись. Мешал изгиб направляющей.

Мальцев примерился к щели. Узко, но должен протиснуться. Иначе — роль рождественского гуся, только гусей не принято запекать живьём.

Он разделся догола, пропихнул одежду в щель, — понимал, что может не хватить считанных миллиметров. Пожалел, что нет какого-нибудь масла или жира, чтобы натереть тело. Затем вдруг вспомнил о флаконе с жидким мылом, стоявшем в него в санузле. Мыло подошло бы не хуже масла, но дверь в санузел тоже заклинило, лишь зря потерял толику времени, пытаясь ее отодвинуть.

Протискивался Мальцев, казалось, целую вечность. В какой-то момент застрял, ни туда, ни сюда. А запах дыма стал сильнее. Скорее всего, пожар добрался уже до дальнего конца их вагона. И это обстоятельство сработало лучше масла или жидкого мыла. Словно органы внутри сжались от перспективы быть изжаренными, уменьшились в размерах, — еще одно усилие, и Мальцев оказался снаружи.

У-ф-ф...

Охранников в купе не было, ни живых, ни мертвых. Однако тут и там виднелись кровавые пятна, свидетельствуя: кто-то из двоих пострадал в крушении, а то и оба.

Но самое главное — здесь можно было покинуть вагон. Окно в купе охраны не имело ни решетки, ни армирующей сетки, и лишилось стекла, лишь несколько острых осколков торчали из рамы хищными клыками.

Снаружи был виден круто уходящий вверх травянистый склон железнодорожной насыпи, полностью перекрывший обзор. Хотелось немедля подхватить свою одежду — и нырнуть туда, на волю. Мальцев сдержался. Надо сначала понять, что с охраной, не то в спину могут полететь пули. А в его нынешнем состоянии ни в прятки, ни в догонялки толком не сыграть.

Он выглянул в коридор, затем вылез туда, перебравшись через высокий порог, в который превратилась теперь часть стены между дверью и бывшим потолком. Делал всё через боль, через «не могу». Голова кружилась, подташнивало все сильнее, — дело не обошлось без сотрясения мозга. Сломанный нос продолжал кровоточить, и Мальцев регулярно сплевывал кровь, собиравшуюся во рту.

Капитан лежал неподалеку, в нескольких шагах. Что он мертв, было видно с первого взгляда. Кровью залита форма и вообще все вокруг, не может оставаться живым человек, потерявший столько крови. Источником смертельного кровотечения стала большая резаная рана на горле.

Их сдвоенное купе находилась в самом конце вагона, Мальцев подумал, что только из-за этого еще жив. С другой стороны, где находилось служебное купе проводника, на вагон словно бы обрушилась исполинская кувалда, сжатая в великанских руках, смяла и раздавила. Коридор там перестал быть коридором, даже ползком не пробраться. Именно с той стороны всё сильнее тянуло гарью, начали просачиваться первые струйки дыма, слышалось потрескивание пламени. Но языки огня пока не показались, небольшой запас времени есть.

Там, в искореженной части вагона, из-под завала торчали голые босые ноги. Мужские, волосатые. Лейтенант? Или кто-то другой? Мальцев вспомнил кучу тряпок, лежавших в купе охраны — до крушения она явно была форменной одеждой, аккуратно повешенной на плечики. Значит, лейтенант. Спал после ночного дежурства и выскочил из купе, в чем был. Проверять, жив ли он, смысла не имело. Если даже жив, то сильно покалечен и скоро задохнется в дыму.

Перелезая обратно в купе, Мальцев примерно представлял, что здесь произошло, долго ломать голову не пришлось. Неприятности у охраны начались еще до того, как поезд сошел с рельсов. Капитана серьезно ранил, зацепив артерию, и в итоге прикончил осколок стекла из окна, выбитого взрывной волной. Больше тут нечем так пораниться. Лейтенант, разбуженный взрывами и резким торможением, увидел, что происходит с коллегой, бросился за помощью, скорее всего к проводнику за аптечкой, но далеко не убежал, — состав как раз полетел под откос. У истекающего кровью капитана хватило сил выбраться из купе, а потом силы закончились вместе с кровью и жизнью.

Больше о судьбе охранников Мальцев не задумывался. Стоило оценить свои перспективы, а они не вдохновляли.

Никакого плана у Мальцева не было (редкий случай!), действовал по обстоятельствам. До сих пор стояла задача проложить путь на волю, ее и решал, не отвлекаясь на мысли о самом ближайшем будущем. А теперь, когда дорога к свободе открылась, стало ясно: она, свобода, долгой не будет.

Где случилось крушение, он не знал, — но понятно, что до Москвы, до тайника с деньгами и документами, еще далеко. Есть ли шансы скрыться у израненного, едва держащегося на ногах человека в арестантской робе, понятия не имеющего, где находится? Правильный ответ такой — нет у него шансов. Ни единого.

Решение — рискованное, авантюрное, но всё же дающее надежду на успех — подсказала одна маленькая деталь, вернее, одно случайное совпадение: Мальцев и покойный лейтенант были примерно одного роста и схожей комплекции.

Он поднял с пола-потолка валявшуюся простыню, тщательно обтер руки от крови. И взялся за одежду лейтенанта.

* * *

Одевался долго. Любое самое простое занятие становится долгим и сложным, когда одна рука висит плетью и распухает буквально на глазах.

За это время в голове успели сложиться наметки плана. Выбраться на ближайшую автомобильную дорогу, остановить первую же машину. Водитель раненому офицеру госбезопасности не откажет, отвезет в ближайший райцентр, в травмпункт или в больничку. Удостоверение (данные из него он хорошенько запомнил) можно предъявлять смело — кровавое месиво, заменившее теперь Мальцеву лицо, сравнивать с любыми фотографиями бесполезно. А в больничке намотают на голову и лицо бинт, наложат шину на руку либо вправят вывих, вколют обезболивающее... В общем, более-менее поставят на ноги.

Дальше — на вокзал, где останавливаются идущие в Москву поезда, и присмотреть там пассажира подходящего возраста, едущего в столицу. Слишком долго использовать форму и документы лейтенанта нельзя ни в коем случае, — пусть даже вагон сгорит, но что в нем меньше останков, чем должно быть, все же поймут, и начнутся поиски, причем рьяные, носом землю рыть будут.

Значит, надо купить новую одежду (в бумажнике лейтенанта обнаружилась достаточная для этого сумма) и раздобыть новые документы, а их прежний владелец полежит где-нибудь в укромном месте, надежно связанный. Хотя едва ли получится связать кого-то одной рукой... Значит, полежит, надежно оглушенный. Пока его найдут, Мальцев снова сменит личину.

План-экспромт мог отправиться в утиль уже на самом первом этапе — если бы форма лейтенанта оказалась мала Мальцеву. Но китель оказался впору, а галифе даже чуть велики, пришлось затянуть брючный ремень на следующую дырочку, не на ту, что была разношена от постоянного употребления.

Мальцев почти не дышал, заканчивая перевоплощение в офицера-чекиста, купе все быстрее затягивалось едким дымом. Наконец закончил, выбрался наружу, вдохнул полной грудью свежий воздух. Шатаясь, сделал несколько шагов по травянистому склону... И понял, что переоценил остаток своих сил. Либо успел все-таки надышаться ядовитым дымом. Ноги не держали, подкашивались, он упал ничком, лицом в цветущие травы, запах их дурманил и казался прекрасным после удушливой вони.

«Вставай и иди!» — понукал себя Мальцев. Но организм команды мозга игнорировал, — похоже, исчерпал сегодня все резервы и запасы прочности. Встать не удалось, запредельным усилием он чуть приподнялся и снова рухнул лицом в траву, ее стебли щекотали, лезли в глаза и ноздри, но Мальцев этого уже не чувствовал.

Эпизод 3. Что слышно в ночи

День да ночь, сутки прочь, — днем учеба, а по ночам практика: бомбежки продолжались весь июль, хоть и не ежесуточно. Курсанты даже и не заметили, как на тридцать второй день войны подошел к концу срок их сборов. Иллюзий никто не питал, все понимали, что отправиться домой, в Куйбышев, распределиться и мирно работать инженерами удастся не скоро. В первую неделю имелась слабая надежда — вдруг всё останется в рамках ограниченного конфликта, как с Японией два года назад, когда обе страны использовали лишь малую часть своих сил и возможностей. Сводки с фронтов убили эту надежду на корню. Война шла на огромном фронте от Баренцева моря до Черного, шла с полным напряжением сил. Двум державам стало тесно на глобусе. Одна была обречена исчезнуть.

Сводки оптимизма не добавляли. Нет, в них не шла речь об отступлении, о занятых немцами городах — много говорилось об упорной обороне и успешных контрударах, о потерянных противником самолетах и танках, о подвигах, совершенных советскими танкистами и летчиками, артиллеристами и пехотинцами. Но все впечатление портила география. Места совершения подвигов и нанесения контрударов неуклонно сдвигались к востоку.

Большая карта Советского Союза и прилегающих стран — ее поначалу вывесили возле штаба и отмечали положение войск согласно сводкам — провисела меньше недели. Петренко приказал снять и убрать, слишком уж наглядной получалась картина быстрого продвижения немцев. А потом и названия городов стали появляться в сводках значительно реже. «Энская часть решительным ударом разгромила наступающего на город О. противника», — примерно так теперь звучали рассказы о совершенных подвигах, и закрадывалось нехорошее подозрение, что многие успехи выдуманы для укрепления боевого духа.

...Они вновь, как в день прибытия, стояли своим маленьким отдельным строем на левом фланге выстроившегося дивизиона. Только в курсантском взводе из семнадцати осталось всего десять человек, как раз на полное отделение. Не прошли даром шесть авианалетов в июле, причем главной их мишенью стали как раз зенитчики.

Опыта курсанты набрались, что да, то да. Куда больше, чем рассчитывали. Теперь прекрасно знали, какой звук издает бомба, если действительно упадет рядом — не стали бы стоять столбами на дороге, как те трое, погибшие в первый день. В июле обошлось без новых убитых, но еще двое курсантов выбыли с ранениями.

Майор Петренко кратко подвел итоги сборов. Помянул погибших и раненых, похвалил уцелевших за стойкость и мужество. Сказал, что госэкзамен на военной кафедре, необходимый для получения звания лейтенанта, им отменили, — дескать, экзамен курсанты выдержали здесь, в дивизионе, и выдержали достойно, все необходимые документы на представления к званиям уже в наркомате. Так что пришла пора прощаться. Но есть проблема с выездом с острова. Навигация в Финском заливе стала опасной, немецкие истребители и штурмовики развернули охоту за нашими транспортниками. Рисковать судном ради эвакуации десяти человек никто не будет, но с острова в ближайшее время перебрасывают под Таллин батальон морпехов, с ними и поплывете. Прибудете в Кейлу, в штаб бригады, там и получите дальнейшие указания.

Напоследок Петренко приказал старшине Гонтарю подойти к нему по завершении построения.

Вернувшись от начальства, Гонтарь сказал:

— Топаем на склад, парни, получаем снаряжение, потом за оружием. Майор сказал, что на берег нас туристами не отпустит.

Слово «туристы», употребленное майором Петренко, было очень точным. Кроме формы, курсанты по прибытии на сборы не получили ничего из того имущества, что закреплено за каждым красноармейцем. В вещмешках у них лежала лишь гражданская одежда.

После визитов на склад и в оружейку плечо Якова давил погон винтовки, другое — упакованная в скатку шинель, а поясной ремень оттягивали два подсумка с патронами, и третий с двумя «лимонками». Штатские тряпки пришлось не без сожалений выложить, их место вещмешке занял котелок, и сухой паек на три дня, и... в общем, всё, необходимое солдату в походе.

Яков подумал, что полностью экипировали их неспроста, — майор Петренко явно знал больше, чем говорил, о том, что происходит на берегу.

На самом деле экипировка совсем полной считаться не могла. Ни касок, ни противогазов они не получили, малые пехотные лопатки курсантам тоже не выдали. Не оказалось лопаток на складе. Вероятно, причиной тому была своеобразная почва Гогланда, где под тоненьким слоем песчаного грунта скрывалось скалистое гранитное основание. Здесь, как ни старайся, не окопаешься, даже простенькую стрелковую ячейку не отрыть без применения взрывчатки или отбойного молотка.

Зато выдали шинели, вообще-то к летней форме одежды не полагавшиеся.

— Берите, берите, — настаивал старшина, заведовавший в дивизионе вещевым складом. — Ночи уже холодные, ночевать в поле доведется, так добрым словом меня вспомните.

Гонтарю отсутствие шанцевого инструмента чрезвычайно не понравилось. Поразмыслил о чем-то, спросил у Якова:

— Табак сберег, как я просил? Доставай, пришла нужда.

Яков не курил. Папиросы в военторге не докупал, а получаемое по норме выдачи курево собрался было раздавать товарищам-курсантам, подверженным вредной привычке. Но Гонтарь посоветовал: прибереги, откладывай, при нужде можно будет сменять на что-нибудь полезное.

После ужина Гонтарь ушел куда-то, распихав по карманам бумажные пачки с надписью «Курительная махорка. Крупка №2».

Яков, кстати, до сей поры был уверен, что махорка — это тот же табак, только дешевый и низкого качества, с добавлением измельченных стеблей и черешков листьев. Гонтарь посмеялся над таким предположением, растолковал:

— А что булки на деревьях растут, такого не думал? Не, табак это табак, махорка это махорка. Разные растения. Махорку можно куда севернее растить, где табак нужной кондиции не наберет.

Вернулся старшина с двумя МПЛ, протянул одну лопатку Якову.

— Держи. У морпехов выменял. И даже курева осталось немного.

— Зачем? Лишняя тяжесть... Лучше бы на сахар или шоколад поменял.

— Не скажи, лопатка вещь такая, что без нее на войне никак.

И Гонтарь с выражением продекламировал:

Сберегает жизнь солдату

Не винтовка, а лопата!

Яков МПЛ взял, но остался при своем мнении: шоколад пригодился бы больше.

* * *

Майор Петренко, снаряжая курсантов словно в бой (чем заниматься был совершенно не обязан), действительно знал больше, чем говорил.

Он знал, что накануне немцы начали операцию по прорыву оборонительного рубежа, упиравшегося флангами в Балтику и Чудское озеро, и перекрывавшего группе армий «Север» путь в Северную Эстонию. В случае успеха прорыва оставался без сухопутного прикрытия Таллин, главная база КБФ (Краснознаменного Балтийского Флота). Учебный батальон морпехов вывозили с острова не просто так — командование флота спешно стягивало к Таллину все доступные резервы. И майор не хотел, чтобы курсанты угодили в намечавшуюся мясорубку без оружия и снаряжения.

* * *

Наконец-то у них появилось, даже в избытке, личное время.

Гонтарь предложил еще раз сходить в прожекторную роту, к слепому Михалычу. Яков согласился, а сам призадумался: зачем приятель таскает его к своему «земеле»? До сих пор в разговорах со слепцом Яков никак не участвовал.

И пришла в голову мыслишка, что Гонтарь страхуется, стелет соломку на тот случай, если кто-то увидит его входящим в дверь, бывать за которой посторонним категорически запрещено. Одно дело, когда ты наедине общаешься с носителем тайн и секретов, и совсем другое, когда разговор со слухачом происходит при свидетелях или хотя бы одном свидетеле. По шапке все равно прилетит, но все же не так сильно.

Михалыч находился в своей комнате, он вообще редко оттуда выходил. И вновь получил небольшой презент — две пачечки махорки, уцелевшие после обмена с морпехами. Сегодня слепой оказался более разговорчив, и кое-что им рассказал. Без секретных подробностей, но общее положение дел объяснил.

— Летают, гады, каждую ночь летают, и помногу. Туда, к Таллину, из Финляндии летят. Потом обратно.

— А наши? — с надеждой спросил Яков.

— Пролетело как-то раз звено «чаек». И всё.

— Почему же тревогу не играют, если каждую ночь летят? — спросил Гонтарь.

— Они наш остров по широкой дуге теперь обходят, стерегутся. Хорошо вы им хвост прищемили.

— Почему «вы», Михалыч? — удивился Гонтарь. — Мы! Твои уши, считай, наши глаза!

— Скоро спишут мои уши в отставку. Слышал, что машину такую изобрели, будет радиоволнами самолеты обнаруживать, хоть в темноте, хоть в дождь, хоть в туман. И мы станем не нужны, и прожектора с прожектористами тоже.

Гонтарь и Яков переглянулись. Им на военной кафедре рассказывали о системах Radio detection and Ranging у вероятного противника (таковым в тот год считалась Британия), но информация была закрытая, секретная, поэтому Гонтарь тему развивать не стал, сказав:

— Повоюешь еще, Михалыч. Без тебя пока никак.

— А вас, я слышал, под Таллин отправляют.

— Был слух, — сказал Гонтарь обтекаемо.

— Вы берегите себя там, ребятки. Молодые ведь совсем, неженатые... Один мой дед из лезгин был, так рассказывал: когда они, лезгины, в старину в набег ходили, то молодых, кто не женился и сыновей не завел, тех с собой не брали. Чтобы, если голову сложит, род не пресекся. Правда, и женились тогда рано.

...Когда они возвращались от прожектористов, Гонтарь произнес нечто весьма двусмысленное:

— Похоже, под Таллином наш контрудар будет. И много геройских подвигов.

Яков промолчал, ничего не ответил.

До отбоя оставалось еще время, и он хотел было написать письмо Ксюше, даже достал карандаш и заготовленную бумагу. Но отчего-то не писалось... Не ложились строчки на лист, и всё тут. Поразмыслив, он понял, в чем дело. В письме пришлось бы признать, что все их планы на этот год рухнули, в том числе и самое главное, запланированное на август, отодвинулось в неведомую даль. Да еще все эти слухи и намеки о происходящем на берегу, под Таллином... Напишет чуть позже, когда получит лейтенантские «кубари» и прояснится вопрос с дальнейшей службой и местом ее прохождения.

Написал матери, раз уж достал бумагу. Коротко, без лишних подробностей, ни к чему матери с ее слабым сердцем знать, сколько раз ее сын попадал под бомбежки. Жив, писал Яков, здоров, у нас все спокойно, вскоре переезжаю из Энской части к новому месту службы, оттуда напишу, а на этот номер в/ч письма присылать больше не надо.

Вложил в конверт (в запасе осталось еще три штуки), написал адрес, но заклеивать не стал, все равно раньше матери письмо прочтет военная цензура. И решил отправить завтра с утра, как только откроется ППС... Однако не сложилось.

* * *

Покидали курсанты остров Гогланд той же ночью, после полуночи. Морпехов перебрасывали под Таллин не всех разом, а поротно, — или из-за недостатка транспортников, или по иным причинам. С первой же ротой на материк отправился курсантский взвод (они, как и прежде, числились взводом, хоть личный состав сократился до отделения).

В северной бухте острова стояли у причала два одинаковых суденышка, названий не имевшие, лишь номера на бортах, С-8 и С-10. Вид они имели сугубо гражданский, пусть и были покрашены шаровой краской в маскировочный колер, а на корме у каждого стояла зенитная установка. Внутри — в трюме «восьмерки», куда спустились и морпехи, и курсанты — немедленно выяснилось, что внешний вид не обманул. И недавняя мирная специальность судов тоже выяснилась. Рыбный дух стоял такой, что, казалось, можно его намазывать на булку вместо паштета.

— На кильколовку какую-то угодили, — констатировал Гонтарь. — И сами будем тут как кильки в банке, по четверти аршина на душу населения. Располагайтесь, товарищи курсанты. Спать на боку, переворачиваться по команде.

Действительно, для полусотни человек трюм был, мягко выражаясь, тесноват. Сказать, что в нем не было удобств для пассажиров, — ничего не сказать. Здесь вообще напрочь отсутствовало что-либо, кроме ведущего на палубу металлического трапа да слабосильной лампочки, кое-как освещавшей середину трюма, углы тонули во мраке. Прав был Гонтарь: натуральная консервная банка. Зато в другом старшина оценил ситуацию излишне оптимистично — даже лежа на боку, всем «килькам» тут было не разместиться, спать пришлось бы посменно. Гонтарь, громко и безадресно матерясь, протолкался к трапу, поднялся на палубу.

Яков дышал ртом, надеясь, что рано или поздно притерпится к мерзкому запаху, перестанет его замечать. Пока не получалось. Ему посчастливилось занять место в углу, здесь, по крайней мере, с двух сторон не напирали соседи по трюму. Решил, что от беды поспит и так, сидя на скатке и привалившись спиной к переборке. И почти даже задремал, постоянная тяга ко сну, мучившая в первые дни сборов, и потом никуда не делась, регулярные ночные подъемы по тревоге ее лишь усилили.

Но уснуть толком не удалось. Сейнер, или как там еще называлось их суденышко, отвалил от причала. Стали громче звуки работавшего двигателя, а переборку, отделявшую десантный трюм от машинного отделения, пронзила крайне неприятная вибрация, тут же разогнавшая сон. Яков с тоской подумал, что вот так — страдая от вони и невозможности поспать — придется провести не час, и не два. До Таллина километров сто двадцать, если не больше, а их лоханка наверняка тихоходная, ее не для гонок строили. За остаток ночи точно не доберутся, а утром, как развиднеется, немецкие самолеты...

Мысль осталась незаконченной, ее оборвал голос Гонтаря, донесшийся сверху, из люка:

— Товарищи курсанты-зенитчики! Все на палубу с вещами и оружием!

* * *

Надстройка на «восьмерке» была сильно сдвинута вперед для каких-то рыболовных надобностей, палуба на корме и по центру была свободна, и там разместились курсанты вместе с отделением морпехов, тоже вызванных из трюма. Не то чтобы с удобствами разместились, но с той душегубкой, что осталась внизу, не сравнить.

Курсанты расположились неподалеку от зенитной установки, Яков присмотрелся к ней с легким профессиональным любопытством, но опознать не смог. Что-то нештатное: спаренные скорострелки, кажется авиационные, установлены на аляповатую самодельную треногу. Очень бы не хотелось узнавать на практике, как проявляет себя эта штука в бою против атакующих бомбардировщиков или штурмовиков.

— Похоже, порознь решили поплыть, — сказал один из курсантов, кивнув в сторону.

И в самом деле, два суденышка, выйдя из бухты, двигались теперь расходящимися курсами, все более удаляясь друг от друга.

— Наверное, считают, что так больше шансов хоть кому-то доплыть, — мрачно предположил Яков.

— Кому на роду написано удавленным быть, тот не потонет, — откликнулся Гонтарь не менее мрачно. — Ты, Яш, плавать-то умеешь?

— Смеешься? Я же на Волге рос!

— А я рос, где степь да степь кругом, речку-переплюйку курица вброд перейдет, перьев не замочит.

— Совсем-совсем не умеешь?

— Шагов десять пробултыхаю, может, на собачий манер. Но отсюда точно не выплыву.

— Отсюда и он не выплывет, хоть на Волге рос, хоть где, — сказал курсант Федоркин, известный пессимист. — Оба утонете.

— Значит, судьба такая, — подвел итог Гонтарь. — Отбой, товарищи курсанты.

Яков подумал, что не сможет уснуть, невзирая на весь недосып последних дней. Жесткая палуба, ночная прохлада, «сидор», плохо заменяющий подушку... Но хотя бы воздух свежий, морской, и уже за это огромное спасибо Гонтарю — договорился с начальством, вытащил взвод из трюма.

Теперь еще доплыть бы до берега без приключений, без встречи с немецким самолетом. «Белые ночи» закончились, да не совсем, темнеет поздно, светает очень рано... И на рассвете будет самое опасное время, весь путь в темноте С-8 не одолеет. Яков попытался решить в уме задачу: прикинуть скорость судна, исходя из того, насколько быстро будут уменьшаться торчащие над морем четыре горы Гогланда. Но ничего не получилось — и горы слишком быстро исчезли, утонули в сумраке, и нужные формулы вылетели из головы... Зато за всеми этими математическими упражнениями Яков сам не заметил, как уснул.

Глава третья

Совинформбюро, из утреннего сообщения от 06.08.1941

В течение ночи на 6 августа наши войска продолжали вести бои с противником на Холмском, Смоленском, Белоцерковском направлениях и на Эстонском участке фронта.

На остальных направлениях и участках фронта крупных боевых действий не велось.

В Балтийском море нашей подводной лодкой потоплен транспорт противника с войсками и вооружением.

Наша авиация продолжала наносить удары по мотомехчастям, пехоте, артиллерии противника и по авиации на его аэродромах.

* * *

Батальон капитана Гвоздева занимал позиции па переднем крае обороны близ местечка В. Умело замаскировавшись, бойцы батальона пропустили в тыл немецкую разведку. Не встретив советских войск, вражеские разведчики вернулись обратно. Вскоре появился весь фашистский отряд. Батальон капитана Гвоздева, во взаимодействии с одним подразделением соседнего Энского стрелкового полка, незаметно обошёл немцев и внезапно открыл огонь в лоб и по флангам противника. Неожиданное нападение красноармейцев вызвало панику среди фашистов. Бросая мотоциклы и оружие, немцы побежали. Стремительная штыковая атака довершила разгром фашистского отряда. В этом бою немцы потеряли убитыми и ранеными около 300 солдат. В плен сдались 150 солдат и офицеров. Захвачено 7 танкеток, 60 мотоциклов и много оружия.

* * *

Красноармеец Бекенин после гибели командира подразделения принял на себя командование подразделением и блестяще руководил миномётным огнём. Девятнадцать красноармейцев во главе с т. Бекениным. вооружённые миномётами, двумя станковыми пулемётами и одним ручным пулемётом, отогнали от наших позиций более 150 румынских солдат. На поле боя остались десятки убитых и раненых солдат противника.

* * *

Морские лётчики Энского советского авиасоединения бомбардировали белофинский порт Н. От взрывов бомб возникли большие пожары транспортов и портовых сооружений. Прямым попаданием потоплен один транспорт белофиннов.

* * *

Звено советских истребителей под командованием тов. Денисова обнаружило в районе города И. фашистский самолёт, корректировавший артиллерийский огонь. Советские лётчики атаковали и подожгли вражеский самолёт. Экипаж подбитого самолёта попытался выброситься на парашютах, но неудачно: лётчик и стрелок зацепились парашютами за горящую машину и вместе с самолётом врезались в землю.

Эпизод 1. Два острова и одно сокровище

На рассвете курсантов разбудил холод. Надели шинели, добрым словом помянув старшину со склада, буквально их навязавшего. Но все равно от вод залива тянуло зябкой стылостью, ладно хоть ветра почти не было. Сидели на вещмешках, курили, кто курил... День начинался как-то неправильно, непривычно: ни зарядки, ни завтрака, ни построения. Можно бы поспать еще, но уже не хотелось.

Вдали, прямо по курсу, темнела береговая полоса. Что их везут не в Таллин, Яков понял еще ночью — небо затянуло легкой дымкой, виднелись лишь самые яркие звезды, но Полярную найти удалось, и висела она над кормой. «Восьмерка» держала курс на юг, к ближайшему берегу, торопясь закончить рейс затемно.

Так и оказалось — отшвартовались и высадились отнюдь не в Таллинском порту, да и вообще не в порту, у причалов какого-то рыбхоза. Там было пустынно и тихо. Бродила вдоль линии прибоя понурая собака, кричали над волнами чайки, на берегу лежали несколько перевернутых кверху днищами лодок, рядом тихо гнили два деревянных парусных суденышка вовсе уж допотопного вида, чуть дальше виднелись длинные приземистые здания без окон — склады или что-то подобное. Людей не было видно. Ни одной живой души.

Другое судно с Гогланда, С-10, двигавшееся параллельным курсом, прибыло с двадцатиминутным отставанием. Пока поджидали его прибытие и высадку второй полуроты, расспрашивали Гонтаря, что дальше, — он единственный общался с начальством и был лучше информирован.

Дальше, по словам старшины, возможны были два варианта. Либо их должны поджидать «полуторки», и одна из них доставит курсантов в расположение штаба бригады. Либо, если не будут поджидать, — тогда в колонну по трое и на станцию Кохтла в пешем порядке.

Разумеется, все пошло по худшему сценарию. «Десятка» высадила пассажиров, и тотчас же суденышки-близнецы, не задерживаясь, затарахтели куда-то вдоль берега, — а обещанные машины так и не появились.

Двинулись колонной по проселку, тянувшемуся вдоль берега. Отшагали километра полтора, перевалили холм и увидели небольшой поселок — очевидно, центральную усадьбу рыбхоза. Жилые дома — чистенькие, побеленные, с аккуратными полисадниками. Пара зданий казенного вида. А чуть в стороне, у дороги, по которой промаршировала рота, — снова склады и пустовавшие причалы, лишь возле одного из них обнаружился третий брат-близнец тех судов, что перевезли их с Гогланда.

Кораблик с несчастливым номером С-13 вполне подтвердил суеверия, связанные с этой цифрой. В надстройке виднелись рваные дыры, от мачты остался покосившийся обломок. Стоял у причала сейнер криво, как-то наискось, почти упершись кормой в причальную стенку. Слегка кренился на левый борт, и под воду ушел куда глубже, чем остававшиеся на плаву собратья. Похоже, суденышко не разминулось с немецкими самолетами, кое-как доковыляло сюда и сейчас лежало килем на донном грунте.

На корме С-13 стояла зенитка, опознанная как 70-К, корабельная модификация ставшей почти родной 61-К, с нею возились трое бойцов, не то демонтировали, не то пытались выровнять, компенсировав крен палубы, и привести в пригодный для стрельбы вид.

Чуть позже, в поселке, роту встретили. И даже обещанная «полуторка» нашлась, правда, всего одна, — быстро подкатила, оставляя за собой длинный шлейф пыли, откуда-то со стороны, не из поселка. Из кабины выскочил капитан, был он ранен — из-под фуражки виднелся бинт с бурыми пятнами — но держался бодро, о чем-то говорил со старлеем, командовавшим ротой, причем на повышенных тонах, сопровождая слова энергичными жестами. Поговорил, снова запрыгнул в полуторку, и она покатила в прежнем направлении — туда, откуда пришла рота.

Старлей (фамилия у него была не то Стревидло, не то Стремидло, так что сразу и не понять, какого он рода-племени) постоял на дороге с видом недоуменным и озадаченным, затем кликнул к себе взводных.

Вернувшийся к взводу Гонтарь был мрачнее тучи. Сказал:

— Станция Кохтла отменяется, там немцы.

Курсанты изумились, по сводкам представлялось, что фронт находится гораздо южнее, километров за сто, как минимум.

— Как немцы?!

— Откуда взялись?!

— Десант?!

— На танках, бля, прикатили! — вскипел Гонтарь. — Подарков, бля, говорят, вам привезли! Чего, бля, говорят, разбегаетесь да прячетесь? Отставить разговорчики, слушайте задачу. Морпехам приказано занять рубеж обороны между деревней Лиеспе... э-э... как ее там... в общем, между какой-то деревней и карьером «Ильичевец», это во-он там. Не допустить прорыва противника к шоссе Ленинград-Таллин и дождаться подкреплений.

«Если немцы на танках, чем морпехи те танки остановят? — недоуменно подумал Яков. — В штыковую на них пойдут? Даже с пехотой особо не потягаться, на всю роту один «Максим» да три, кажется, ручных пулемета... И еще два миномета, но легкие, ротные, шума от них больше, чем пользы, да и мин к ним в обрез».

— Морпехи ладно, а нам-то как и куда? — спросил Федоркин.

— Нам вместе с ними оборону держать. До прибытия в Таллин мы прикомандированы к роте. Но задание у нас свое, особое. Отправляемся туда, — Гонтарь махнул рукой в ту сторону, куда пропылила «полуторка». — Получим орудие и боекомплект, доставим на позицию.

Яков сообразил, что за орудие их там дожидается. Та самая 70-К, что снимали с палубы кораблика с несчастливым номером. Он подумал, что в детстве, начитавшись романов, мечтал о сокровищах затонувших кораблей, о закопанных на далеких островах сундуках с дублонами. Мечты начали сбываться, хоть и странным образом: С-13 вполне можно считать затонувшим кораблем — лежит на дне, пусть и на мелководье. А пушка, к тому же знакомой системы, станет самым настоящим сокровищем для роты, не имеющей никаких других средств борьбы с танками.

* * *

Сокровище им досталось с изъяном.

Для начала намаялись, доставляя пушку на берег. Корабельный ее вариант был значительно легче за счет отсутствия четырехколесного лафета, но как прикажете без него транспортировать 70-К? Самый очевидный вариант — в кузове «полуторки» — не годился. Грузовик не мог заехать на слишком узкий причал, а до берега грузовая стрела С-13 не доставала. На себе пронести по причалу, вручную закинуть в кузов? Ну-ну... Будь людей втрое больше, может, и осилили бы такой фокус.

Выручила ржавая четырехколесная конструкция — на ней, скорее всего, местные рыбаки вывозили на берег свои баркасы, а теперь забросили, перейдя на более крупные и современные суда. Двигаться с места она решительно не желала, но шофер «полуторки» поделился солидолом из своих запасов, смазали оси — и колеса неохотно пришли в движение.

Кое-как грузовик дотянул импровизированный прицеп с пушкой до рубежа обороны. Но было ясно, что там вручную орудие уже не передвинуть, первая огневая позиция останется единственной.

Вторая беда обнаружилась, когда проверяли комплектность пушки. Зенитчики, покидая притопленный кораблик, демонтировали и унесли с собой то, что смогли унести, — все прицельные приспособления. Не осталось ни стереодальномера, ни прицела АЗП. Стрельба по воздушным целям теперь исключалась по определению. Наземные можно было попытаться поразить, наводя «по стволу», затем отслеживая трассеры и внося поправки.

Ящики со снарядами были уже загружены в «полуторку», когда взвод Гонтаря дошагал до С-13, так что осмотрели боекомплект позже, на позиции. И всё стало совсем печально. Шесть полных ящиков, седьмой початый, в сумме без малого двести снарядов. И все осколочные, ни одного бронебойного. В общем-то правильно, с танком на морских просторах встретиться затруднительно, а тягаться с настоящими боевыми кораблями в огневом бою вооруженному сейнеру все равно невозможно, быстро отправится на дно. И всё же курсанты надеялись, что бронебойные в боекомплекте окажутся, — привыкли, что у военных многое происходит логике вопреки: если где-то записано, что на пушку полагается столько-то одних снарядов, столько-то других, то никто не станет задумываться и выполнит предписанное.

По всему получалось, что бой с танками будет у их импровизированного артвзвода недолгий. Осколочные снаряды покажутся танку легкой щекоткой, а его ответный огонь... не стоит о грустном.

* * *

— Надо же, с острова на остров угодили, — сказал Гонтарь. — К чему бы это? Может, кому из нас цыганка нагадала, что на острове концы отдаст?

Яков, человек насквозь городской, ничего не понял, ему представлялось, что угодили они с острова Гогланд все же на материк. Гонтарь растолковал, что встречаются порой среди полей места, где пахать по тем или иным причинам возможности нет, — их обходят, окружают со всех сторон пашней. Обычно такое место зарастает лесом или густым кустарником и называется островом.

Именно на сухопутном острове скрывалась в засаде 70-К, а вокруг острова расстилалась не морская гладь, а гороховое поле. Это поле да тянущийся по нему проселок были единственным пригодным для немецкого наступления местом.

Справа к полю примыкал карьер «Ильичевец», который на деле оказался совокупностью множества карьерчиков, в большинстве своем заброшенных, выработанных, — и длинных, вытянутых, и совсем небольших. Те из них, что были поглубже, заполняла вода, мелкие оставались сухими. Что там добывало предприятие «Ильичевец», никого не заинтересовало. Главное, что наступать через этот лабиринт из перелесков и водных преград никто не сунется.

Слева местность понижалась, горох сменялся жесткой осокой, а дальше виднелось не то сильно заросшее и заболоченное озеро, не то болото с большими разводьями... в общем, тоже нечто с трудом проходимое.

От озера-болота до карьеров — пара километров ровного и подходящего для наступления поля. Наверное, два батальона со всем полагающимся усилением смогли бы удержать здесь позицию и остановить прорыв немцев к магистральному шоссе. Но неполная сотня недоучившихся мальчишек-морпехов, плюс десять курсантов с семинедельным армейским опытом... им, по разумению Якова, оставалось лишь надеяться, что обещанная подмога окажется здесь раньше германских танков.

С юго-запада доносились звуки отдаленного боя. Возможно, какие-то советские части продолжали цепляться за железку, или происходило что-то другое, — у курсантов было слишком мало опыта, чтобы понять по далеким взрывам, что там происходит и как может повлиять на их перспективы.

Впрочем, Гонтарь бездельничать и задумываться не позволил. Курсанты работали в поте лица, оборудуя позицию. Спилили березки и осинки, закрывавшие сектор обстрела, — пила, прихваченная в рыбхозе, была явно кем-то выброшена: ржавая, без ручки. Но кое-как пилила, а вот выброшенными лопатами разжиться не удалось, и оттого брустверы прикрывали пушку плохонькие, низкие. Много ли накопаешь, посменно работая двумя МПЛ? У морпехов просить сейчас лопаты было бесполезно, те сами работали ими в поте лица, окапывались.

Но лучше такая защита, чем никакая, хоть часть осколков от взрывающихся неподалеку снарядов брустверы на себя примут.

Намаявшись на земляных и лесорубных работах, устроили перерыв, пообедали сухпайками — тушенкой и галетами. Федоркин сходил на поле и вернулся с десертом, с большой охапкой гороховых стеблей, усеянных стручками. Горох рос здесь плохонький, кормовой, никто его не пропалывал, стебли не подвязывал и те лежали на земле вперемешку с травой. И стручки выросли маленькие, по две-три горошины в каждом. Ничего, разлущили и всё съели, и хотели отправить Федоркина за добавкой, но Гонтарь пресек инициативу:

— Хорош, товарищи курсанты, горох трескать. Не то тут сами себе газовую атаку устроим. Перекуривайте, отдохнем малёха и снова копать будем.

Кто-то поинтересовался, сколько ж можно копать, и пожаловался на мозоли, натертые с непривычки.

— А вот такая на войне жизнь солдатская, — сказал Гонтарь. — Или воюешь, или копаешь. Скажи спасибо, что не танк окапываешь. Я-то срочную в танковой бригаде служил, так намахался лопатой.

В ходе обеда (или даже чуть раньше) незаметно стихли звуки далекого боя. Яков ломал голову, что это означает. Отбросили немцев и здешняя на живую нитку сметанная оборона стала не нужна? Или всё значительно хуже — немцы сломили сопротивление защитников станции и скоро будут здесь?

Остальные тоже поглядывали порой на юго-запад, вид имели встревоженный и наверняка задавались тем же вопросом. Но вслух его не обсуждали, словно опасаясь сглазить и накликать. Перекуривая, заговорили о пустяках, о ненужном: собирают горох со здешнего поля или прямо на него выпускают пастись коров?

Разумеется, Гонтарь и это знал, он, казалось, вообще знал всё о сельском хозяйстве. Начал объяснять:

— Тут ведь горох не для скотины засеян, это уж так, заодно. Тут хлебное поле на самом деле, а на них, на хлебных, через два года на третий горох сажают. Потому как после гороха земля лучше...

Крик дозорного оборвал Гонтаря.

— Немцы! Сюда едут!

* * *

Немцев оказалось всего четверо, и ехали они на двух мотоциклах с колясками, причем второй держался позади, метрах в семидесяти от переднего.

Насчет «сюда» дозорный погорячился. Катили мотоциклисты не по полю к лесному острову, они двигались по дороге, и в ближней точке путь их пролегал в паре сотен метров от позиции 70-К.

— Не стрелять без команды, — приказал Гонтарь, услышав, как кто-то лязгнул затвором.

Вполголоса приказал, будто немцы действительно могли услышать, и Яков подумал, что нервы у их командира не такие уж железные, как порой кажется.

Морские пехотинцы тоже не стреляли. Их позиция была левее дороги, там наискось тянулась канава, отводящая весной талую воду в озеро-болото, а сейчас сухая. Была та канава неглубокой, по пояс, но могла по беде послужить ходом сообщения, и вдоль нее морпехи отрыли себе стрелковые ячейки — оттуда перестрелять мотоциклистов представлялось вполне реальным, особенно если пустить в ход «Максим».

Но что толку убивать разведчиков, они для того и посланы, чтобы при нужде принять огонь на себя, вскрыв оборону противника. Якову казалось, что он понимает замысел старлея Стремидло (или все-таки Стревидло?) — заманить немцев на этот проселок в колонне, в походном строю. И ударить с фланга по тем целям, что будут доступны для пулеметно-ружейного огня. Ничего другого при полном отсутствии средств ПТО не придумать.

Главный вопрос: заметят или нет мотоциклисты позицию морпехов? Если заметят, то о неожиданном ударе из засады можно забыть. Сначала тут все перепашет артиллерия, а уж потом последует атака на тех немногих, кто уцелеет.

Сам Яков мог разглядеть стрелковые ячейки, но лишь оттого, что знал, где они расположены. Замаскировались подчиненные старлея грамотно, выкопанную землю наружу из канавы не выбрасывали, брустверы ячеек завалили стеблями гороха. Однако у Якова не было бинокля, а у немцев-разведчиков наверняка был.

Мотоциклы катили неторопливо, словно их седоки приехали сюда полюбоваться окрестными пейзажами да подышать свежим воздухом. Яков провожал их на всякий случай винтовочным стволом, держал на прицеле, — если развернутся и резко ударят по газам, тут уж надо стрелять, засада все равно обнаружена. При удаче врагов станет меньше на четыре человека. И минус один пулемет (над коляской заднего мотоцикла виднелся пулеметный ствол.

Заметили что-то фашисты, или нет, но вида не подали. Проехали мимо с той же скоростью и вскоре исчезли за деревьями, вытянувшимися в ряд вдоль шоссе Ленинград-Таллин. Там, у выезда на шоссе, скрывался в засаде резервный взвод с двумя ручными пулеметами. Но и оттуда звуки стрельбы не донеслись, и через несколько минут мотоциклы вновь появились из-за деревьев, покатили обратно, причем гораздо быстрее, чем ехали сюда.

Очень скоро выяснится, что сумели увидеть мотоциклисты-разведчики.

Эпизод 2. Обыкновенная биография

Бикхан чистил ружье.

Взялся за это дело, чтобы успокоиться, привести нервы в порядок. Не удалось... Драил оружие так, словно хотел протереть металл до дыр, а внутри клокотали эмоции.

Он снова поссорился с бригадиром Ферапонтовым. Сам, что называется, нарвался. Подступил к начальству с вопросом, который задавать не стоило. Или стоило, но в другой обстановке, при свидетелях.

Дело было так.

Поднялся Бикхан, как обычно, до рассвета, но с выходом на работу запоздал. Никак не мог отыскать оселок, который брал с собой на покос, а без него никак, лезвие косы надо регулярно править. В результате ушел с кочевья позже урочного времени, и кое-что увидел: возле кошары стоял «газик» — приметный, газогенераторный, такие нечасто попадались на здешних дорогах. Двое незнакомых мужчин закидывали в кузов баранов, им помогал сторож Пантюхин.

Отару летом на кочевье держали небольшую, только самим на еду. Главные стада совхоза паслись сейчас за много километров, а здесь их зимние квартиры с запасами корма, который овцы из-под снега добывать не умеют.

По слухам, из района в правление пришла директива — закрыть план по мясу досрочно, к первому августа, и впредь скот отгружать только государству. И Бикхану стало интересно: куда и зачем повезли скотину?

Он спросил об этом бригадира Ферапонтова позже, когда настала полуденная жара и работа волей-неволей прекратилась. Бригадир уже отобедал и как раз шагал к роднику, где держал в холодной воде жбан с пивом, — и явно не был настроен на долгие разговоры. Однако ответил, не отмахнулся. Даже зачем-то помянул лишние подробности, о которых Бикхан не спрашивал.

— Геологи с ГРП мясца попросили. Не подвезли им мясо обещанное, на крупах да макаронах сидят. Взяли по-соседски пяток баранов, в конце лета горючкой расплатятся.

Бикхан сразу заподозрил, что дело нечисто. Как ему показалось, грузили в машину не пяток животин, побольше. Но дело даже не в этом. «По-соседски» — значит, сделка прошла без накладных, вообще без документов. А горючкой, которой якобы расплатятся геологи, они и сами не богаты — когда грузовик обогнал шагающего по дороге Бикхана, ехал он на газу, запущенный газогенератор издавал характерный звук. ГРП оттого и комплектуют газогенераторными машинами, что порой забирается геологоразведка в такие дебри, куда бензин и солярку доставлять далеко и невыгодно, сколько топлива привезешь, столько и сожжешь за долгую дорогу. И какой же, извините, горючкой расплатятся геологи? Дровяными чурками? Или торфяными брикетами? Так в совхозе газогенераторной техники нет.

Скорее всего, заплатили за баранов живыми деньгами, только те попали не в совхозную кассу, а в карман бригадира. Ну, и сторожу Пантюхину немножко досталось. И никто в бригаде по большому счету не заметит, что в котел будет попадать чуть меньше мяса, чем полагается.

По молодости лет Бикхан плохо умел следить за эмоциями и вообще не имел склонности к лицедейству. Наверное, мысли парня слишком явно отразились на его лице, потому что Ферапонтов остановился, и тон его сменился с нейтрального на враждебный.

— Ты мне другое расскажи-ка. Утром отчего на работу не вышел, а? — напористо спросил бригадир. — Знаешь, что будет, если прогул в ведомости нарисую? А я те скажу, будьте-нате, хрен в томате, — суд выездной будет. И впаяет он тебе полгода исправительно-трудовых. Вкалывать будешь здесь же, но получать на четверть меньше. А потом смотреть будут, исправился или нет, характеристику будут читать, что я напишу. Понятно?

Бикхан хотел сказать, что никакого прогула не было, что сорок минут, потерянных утром, он возместил и отработал, — с час еще махал косой, когда остальные зашабашили. Но не успел даже слова вымолвить в свое оправдание, как бригадир без паузы перешел к новому пункту обвинений.

— А волчья сыть, на какой ты катаешься? По какому праву? Этот недомерок, будьте-нате, уже должен по кускам в банках с тушенкой лежать, а не под седлом ходить. Получается, что присвоил ты совхозную собственность, стало быть, государственную. Еще одна статья рисуется, а? Иди, Тягнияров, с глаз моих долой. И поразмысли над своим поведением хорошенько.

Бригадир развернулся и пошагал к роднику размашистой походкой. А Бикхан стоял на том же месте и размышлял. Не над своим поведением, над другой проблемой. Его интересовало вот что: если справить малую нужду в жбан с пивом Ферапонтова, тот сразу всё поймет по запаху? Или все же успеет хорошенько приложиться?

* * *

Он занялся ружьем, но разговор с бригадиром не шел из головы, и Бикхан орудовал шомполом так, словно вонзал оружие в гнусного и опасного врага.

Потому что угрозами Ферапонтова разговор не завершился. Бригадир отошел на полтора десятка шагов, обернулся, увидел, что парень остался на месте и смотрит ему вслед. Наверное, взгляд показался не слишком ласковым (Бикхан как раз размышлял, помочиться ему или нет в бригадирское пиво).

— Ты еще одно не забывай, Тягнияров, — добавил бригадир. — Помни всегда, кто ты есть и чей ты сын. Понятно?

И ушел уже окончательно, пиво заждалось.

Об отце Бикхана если и вспоминали изредка в совхозе, то словами не самыми добрыми. Да, дескать, объявился в только-только созданном совхозе пришлый человек, отработал несколько лет. С Настасьей Симаковой дитя прижил. А затем исчез, сбежал, бросив и жену, и сына-кроху. Не просто так сбежал, совхозного имущества прихватил на приличную сумму (Бикхан знал, что коня с упряжью отец действительно взял, но заодно списали на него и все имевшиеся недостачи). И с тех пор о Ринате Тягниярове ни слуху, ни духу, больше в совхозе не появлялся. А Настасья от его предательства сохла, хворала, да и умерла через пару лет.

Бикхан, едва подрос, дурных слов об отце не прощал никому. Лез в драку, не глядя на разницу в росте, возрасте и силе. Порой бывал жестоко бит, но своего добился, об отце при нем старались не заводить речь. Ферапонтов завел... Правда, напрямую ничего плохого бригадир не сказал, лишь намекнул. И парень удержался, в драку не полез. К тому же хорошо понимал: хоть раз ударит по наглой бригадирской роже, от суда точно не отвертится. И статья будет другая, тяжелая, ибо бригадир какая-никакая, а власть. Поднимать на власть руку — это уже контрреволюция, и всё, прощайте, мечты о зоотехникуме, принимай, лесосека, нового работника в зековской телогрейке.

Об украденных баранах при таком повороте дел никто и слушать не станет.

Он понимал, что был абсолютно прав, сдержавшись, — но отчего-то злился на себя за это чуть ли не больше, чем на Ферапонтова.

...Стволы — и дробовой, и нарезной — сверкали изнутри и снаружи. Бикхан развинтил шомпол на три составные части, убрал вместе с насадками в специальный футляр, туда же положил масленку. Поднял ружьё, прицелился в фонарь «летучая мышь», висевший на стене. Воображение тут же нарисовало на месте фонаря голову Ферапонтова — карикатурно-уродливую, словно на рисунке Кукрыниксов в «Крокодиле». На голове у воображаемого бригадира красовалась воображаемая немецкая каска с громадным изображением свастики.

Палец дернулся на спусковом крючке. Боек сухо щелкнул. Бикхан прекрасно знал, что спускать курок без патрона в патроннике не стоит, если часто так поступать, ружье придет в негодность.

Но удержаться не смог.

* * *

Вскоре после окончания речи Молотова в то злосчастное воскресенье Бикхан засобирался в путь, начал седлать Батыра. Дед удивленно поинтересовался, куда и зачем направляется внук.

— В райцентр.

— В военкомат, что ли? — догадался старый.

Бикхан кивнул. Ему шел восемнадцатый год, призывали с девятнадцати, но вдруг по случаю войны для добровольцев снизили планку?

— Остынь. Срок придет, сами повестку пришлют.

Внук остывать не пожелал. Тогда старый зашел с другого конца:

— На солнце глянь — вернешься только к вечеру. Там, в районе, от ворот поворот тебе дадут, а здесь Ферапонтов прогул засчитает. Хорошо будет?

Бикхан резону внял, но от намерения своего не отказался — в первый же дождливый день, когда в бригаде поневоле объявили выходной (не на полный день, лишь до вечера), сразу вскочил на Батыра, и тот не подвел, невзирая на малый рост, конек был на удивление резвый — успели обернуться до начала вечерней смены, хоть и стояла в военкомате немалая очередь из добровольцев и получивших повестки.

Он угадал, призывной возраст действительно снизили, но до восемнадцати лет, и Бикхан под призыв все равно не попадал. Долгого разговора не получилось, и напрасно пропали заготовленные доводы о том, что с его умением стрелять — самое милое дело служить снайпером, а для этой воинской специальности рост и вес не нужны, даже излишни: чем меньше и незаметнее стрелок, тем лучше.

Замвоенкома ничего слушать не стал — едва взглянул на Бикхана, первым делом спросил год и дату рождения. И выставил за дверь, едва услышав ответ. Не задерживай, дескать, очередь.

— Успеешь еще, навоюешься, — утешал дед. — С восемнадцати коли призывать начали, недолго ждать осталось.

— Да война уж закончиться успеет.

— Ох... Такие войны быстро не кончаются. Мой возраст на империалистическую поздно призвали, в шестнадцатом, как раз под Брусиловский прорыв. Думал, уж этот-то год последний, сколько можно воевать-то... Как же, шесть лет из шинели не вылезал, одна война еще не кончилась, а уж другая началась. Уходил — Наська девчонкой была голенастой, в чижа да лапту с ребятишками играла. А вернулся, так заневестилась, к отцу твоему вечерами на свиданки бегала.

После этих слов внук, как обычно, пристал с расспросами об отце. Дед, тоже как обычно, отвечал неохотно и односложно, и вскоре сменил тему.

* * *

Сергей Федотович Симаков о своем бывшем зяте не желал разговаривать категорически. Ни с внуком, ни с кем-либо еще. Слова клещами не вытянешь. Дочь умершую вспоминал охотно, с гордостью всем рассказывал об успехах внука, но о зяте — молчок.

Практически всё, что Бикхан знал об отце (гулявшие по совхозу сплетни не в счет, правды в них было мало), он узнал от своей бабушки Гульнар, матери отца. Гостил у нее в школьные годы, почти полное лето провел на Южном Урале, в башкирском селении Енгалы.

Оказывается, его отец был достаточно известным по местным меркам человеком, участником революции и Гражданской войны, членом Башревкома. Активно участвовал в формировании национальных воинских частей, и повоевать тоже пришлось.

Беда (по нынешним временам беда) в том, что подчиненные Башревкому башкирские дивизии воевали не за красных. И не за белых. У Башревкома была своя цель в той войне: как можно более широкая автономия Башкурдистана, так тогда именовалась республика. А в идеале — полная независимость. Причем в состав Башкурдистана предполагалось включить населенные башкирами уезды многих других губерний — Челябинской, Оренбургской, Казанской, Самарской и прочих, а самые смелые мечтатели даже планировали объединение с братским киргиз-кайсацким народом. С не менее братскими татарами объединяться не хотели, у тех были свои амбиции и свои претензии на уезды, населенные башкирами, потому что татарских деревень там было не меньше.

(Надо заметить, что Ринат Тягнияров, отец Бикхана, родился в башкирско-татарском селе Старые Туймазы, и оттого был записан в разных документах то как башкир, то как татарин, — однако на самом деле происходил из тептярей, родственного и тем, и другим народа, хотя сам считал себя башкиром. Во времена отрочества Бикхана всех тептярей уже директивно записали в башкиры, но бабушка Гульнар различала их строго, никогда не смешивала.)

После октябрьских событий в Петрограде Башревком поддержал враждебные большевикам правительства — сначала самарский Комуч, затем сменившую его Уфимскую Директорию. И в Комуче, и в Директории на ведущих ролях были социалисты — меньшевики и правые эсеры, ничего не имевшие против башкиркой автономии. И сформированные башкирские дивизии вступили в бои с Красной Армией. Так отцу Бикхана довелось повоевать за белых.

Однако позже адмирал Колчак разогнал Директорию, объявил себя Верховным правителем, Россию — единой и неделимой, сепаратистские национальные правительства — незаконными.

Башревком немедленно начал переговоры с Советской Россией. И вскоре они увенчались успехом — Башкурдистан превратился в Башкирскую АССР под руководством все того же Башревкома. Соответственно, башкирские дивизии воевали теперь с Сибирской армией Колчака. Так отец повоевал за красных, и даже был представлен к ордену Красного Знамени, но получить награду не успел.

Согласие между временными союзниками долго не продлилось, едва колчаковцев выбили за Урал и погнали через всю Сибирь к Тихому океану, начали нарастать противоречия, слишком уж по-разному виделась автономия башкир из Москвы и из Стерлитамака. Дошло до того, что в январе 1920 года председатель Башревкома Валидов приказал арестовать руководство Башкирской ЧК, назначенное из Москвы. Среди приводивших приказ в исполнение был и Ринат Тягнияров.

Январский конфликт удалось замять, но итог был предсказуем. Почти все подчиненные Башревкому воинские части отправили на польский фронт, лишив Валидова и его сторонников силовой поддержки, а вскоре ВЦИК в Москве в одностороннем порядке пересмотрел соглашения с башкирами, приняв декрет «О государственном устройстве Башкирской АССР» — автономия стала номинальной, без права местных властей на решения, хоть в чем-то отличающиеся от политики центра.

Вскоре, в июне 1920 года, Башревком в знак протеста в полном составе ушел в отставку. Те из отставников, кто не подался сразу в бега, — отделались, казалось, малой кровью. Кто состоял в РКП(б) — перестали в ней состоять, и руководить стали учреждениями и организациями уровнем, мягко говоря, пониже, вроде курсов для сельских учителей. Но никто ничего не забыл и не простил — в тридцать седьмом бывших деятелей Башревкома, находившихся в пределах досягаемости, арестовали, судили и расстреляли за башкирский национализм. Валидов и те его соратники, кто сразу скрылся либо отправился в эмиграцию, оказались более дальновидными.

Причем отец Бикхана вынужден был скрываться еще до июньской коллективной отставки, начиная с марта. Тогда случилось крупное башкирское восстание, охватившее Казанскую, Самарскую, Уфимскую губернии. Восстали башкиры-крестьяне против продотрядов, дочиста забиравших хлеб у земледельцев, и без того разоренных войной. Винтовок у повстанцев почти не было, около тысячи стволов на сорок тысяч восставших, и вооружались они тем, что под руку подвернется — позже восстание назвали «Вилочным» в память о вилах, главном крестьянском оружии.

Подавлявшие восстание войска имели не только винтовки, но и пулеметы, и артиллерию, патронов и снарядов не жалели — бои с почти безоружными повстанцами превратились в кровавые избиения.

Подавлял то восстание и отец Бикхана. Но странным образом подавлял — боевую задачу не выполнил, отряд распустил, а у повстанцев стало на три сотни винтовок больше. Однако сам Тягнияров к «вилочникам» не присоединился. Потому что продотрядовцы, безжалостно заколотые вилами, либо подвергнутые более изощренным казням, — тоже в немалой части были из своих, из башкирских крестьян-бедняков.

Проливать башкирскую кровь Ринат Тягнияров не желал ни под каким знаменем.

* * *

Разумеется, о делах минувших дней бабушка Гульнар рассказывала иначе — и слова были другие, и оценки (для нее сын был безусловным героем и народным заступником), а историческую подоплеку событий она не знала. Многое внук восстановил самостоятельно, прочитав все книги об истории Гражданской войны на Южном Урале, что сумел раздобыть.

Где Ринат Тягнияров был и чем занимался больше года после подавления Вилочного восстания, неизвестно. Но в 1922 года появился в совхозе, которому впоследствии присвоят имя тов. Муджафарова. Жил тихо и незаметно, не высовываясь, под прежней своей фамилией (в Башревкоме отец подписывался революционным псевдонимом Арсланов). А спустя три с половиной года бесследно исчез, прихватив совхозного коня и сбрую.

О дальнейшем жизненном пути Рината Тягниярова в точности не знал никто. Бабушка имела лишь подозрения, куда мог отправиться ее неугомонный сын. Получила незадолго до того письмо от него — намеками там было сказано: бывший глава Башкирии Валидов прислал весточку, приглашал в Туркестан, где пытался создать единый мусульманский фронт для борьбы с большевиками. И верила, что сын жив, что поселился где-то под чужим именем или вообще уехал за границу.

Бикхан так не считал. Будь отец жив, даже если не мог приехать, так уж нашел бы способ известить о том жену, не бросил бы ее и сына. Это стало бы подлостью, а по всем рассказам — даже по коротким неохотным обмолвкам деда — получалось, что на нее отец не способен. Да, он мог ошибаться, мог избирать неверные пути в борьбе за счастья своего народа. Но никого и никогда не предавал.

Всё хорошенько обдумав, Бикхан выстроил для себя такую версию: отец за годы работы здесь, на земле, среди простых тружеников, многое понял и пересмотрел свои взгляды. Убедился, что Валидов тащил Башкирию к независимости средневековой, ханской, религиозно-мракобесной, что только в тесном союзе с другими народами, только совместным трудом можно выстроить счастье и для башкир, и для татар, и для всех. Понял — и поехал в Туркестан к Валидову, когда тот дал о себе знать. Поехал, чтобы остановить былого соратника словами убеждения, а не получится, так и оружием. Не удалось... Валидов не воспользовался объявлявшимися для басмачей амнистиями, ушел за кордон, поселился в Германии. Значит, отцу не удалось задуманное, и он сложил голову где-то в туркестанских песках или горах.

* * *

Слушать бабушку было интересно, но в остальном летняя жизнь в Енгалы не понравилась Бикхану.

Местные мальчишки-ровесники его не приняли. Для них он был чужаком, «русней» с плохим знанием языка (Бикхан действительно произносил слова скорее на татарский манер).

Для него это стало дикостью. Он рос там, где сходились в одной точке границы Куйбышевской, Саратовской и Чкаловской областей и Казахстана, народ обитал вокруг разноплеменной, смешанные браки были повсеместным явлением — и потомки этих браков, получая паспорт, не враз могли решить, в какую национальность им записаться. Никто никого не попрекал тем, что тот русский, или татарин, или кто-то еще.

В Енгалы все было иначе. Здесь башкиры составляли подавляющее большинство и считать своим Бикхана не желали. Однако и он в свои четырнадцать имел нрав не ангельский и кулаки крепкие, а при неравенстве сил использовал всё, что под руку подвернется, хоть палку, хоть камень. После нескольких жестоких драк местные потеряли интерес к идее поучить «русака» уму-разуму, но он все равно остался изгоем и одиночкой на все лето.

Больше в Енгалы Бикхан не поехал, хотя бабушка Гульнар не раз писала и приглашала.

Эпизод 3. Самозванец поневоле

За огромной витриной бемского стекла обычно находились аппетитные вещи: торты всех разновидностей, эклеры и пирожные «Норд», уложенные в пирамиды и горки, замысловатые конструкции из шоколадных плиток, прочие вкусности, — поскольку то была витрина бывшей кондитерской Крымзенкова, ныне магазина №2 «Петрокондитертреста». Глеб, проходя мимо, не раз задерживался — стоял, разглядывая витрину и ее содержимое, пока не прогонял милиционер, зрелище кондитерского изобилия напоминало ему о давних днях, казавшихся теперь сном о другой, о счастливой жизни.

Сейчас ничего из былого великолепия за витриной не осталось, однако перед ней стоял не одинокий парнишка-беспризорник, а целая толпа, перекрывшая тротуар. Разглядывали новый экспонат, выглядевший совсем не аппетитно, даже отталкивающе, и тем не менее желающих полюбоваться им хватало.

За стеклянной преградой выставили прямоугольную емкость, тоже стеклянную, напоминавшую аквариум с не совсем обычными пропорциями. Плавали там не рыбки — человеческая голова, залитая не то спиртом, не то формалином. Левую часть головы изуродовала пуля, но правая сохранилась хорошо, уцелевший глаз смотрел на публику из-под полуопущенного века, словно бы прищурившись.

По мартовскому небу ползли редкие облачка, солнце то скрывалось за ними, то появлялось вновь, освещенность менялась, — и оттого казалось, что мертвая голова не совсем мертва, что подает легкие, едва заметные признаки жизни: чуть-чуть изменяет положение, взгляд мутного глаза скользит по людям, будто высматривает кого-то.

Голова не так давно принадлежала Леньке Пантелееву, королю петроградских налетчиков. В то, что он был застрелен, сопротивляясь при попытке ареста, мало кто поверил. Газетная бумага любое враньё стерпит, не так давно писали об аресте банды Пантелеева, о суде над налетчиками и их главарем, о неизбежном суровом приговоре. Писали — и что? Неведомо как Ленька очутился на свободе, не то сбежал, не то тюремщики отпустили за громадную взятку. И вновь по Питеру прокатилась волна дерзких и жестоких пантелеевских налетов — со стрельбой, с убитыми. Люди опасались, что и теперь «убитый» воскреснет и возьмется за старое. Поговаривали, что уже после сообщения о своей смерти Пантелеев гулял в любимом ресторане «Донон», пил-закусывал, его там опознали и даже позвонили в угро, но никто на вызов не приехал.

Чтобы пресечь слухи и успокоить граждан, власти пошли на небывалый шаг: голову бандита не закопали вместе с телом в безымянной могиле — выставили в самом людном месте города. Было в этом что-то от средневековых суровых времен, когда отрубленные головы государственных преступников подолгу красовались на площадях, а их рассеченные на куски тела развозили по крупным городам и тоже выставляли напоказ, потенциальным злоумышленникам для острастки.

Глеб лишь делал вид, что пялится на голову, на самом деле он вдосталь насмотрелся еще позавчера. Его больше интересовали зрители, вернее, один из них. Публика здесь собралась в основном чистая, богато одетая, чему не стоило удивляться — Ленька Пантелеев специализировался на ограблениях нэпманов и прочих зажиточных граждан. Но даже на фоне остальных высокий статный старик выделялся. И не в роскошном пальто с бобровым воротником дело, и не в трости с серебряным набалдашником, — в манерах. Манеры старик демонстрировал воистину барские, словно на дворе до сих пор стоял 1913 год. Может, то действительно был барин прежних времен, неведомо как переживший лихолетье революции и гражданской войны, не лишившийся при обысках и реквизициях припрятанных богатств. Такие порой появлялись непонятно откуда, брали у государства в аренду им же когда-то и принадлежавшие магазины и предприятия, начинали вести почти прежнюю жизнь...

Нэпманов Глеб ненавидел классовой ненавистью, особенно таких, прежних. Потому что они были зримым доказательством, что давняя жизнь отчасти вернулась — та, в которой семья Мальцевых жила в доме Либиха на Моховой, а кухарка Даша пекла на кухне безумно вкусное печенье с изюмом и корицей. Вернулась для них — но не для него, Глеба, он остался в жизни новой, мерзкой, остался бездомным изгоем.

Однако ненависть ненавистью, но любому щипачу стоило трижды подумать, прежде чем браться за работу в толпе, собравшейся у витрины и глазевшей на голову своего заклятого врага. Клиенты самые подходящие, но в толпе шныряли два или три тихаря, их Глеб срисовал еще позавчера. А в здании наверняка скрывался наряд, готовый мгновенно выскочить наружу. Надо полагать, власти надеялись, что заспиртованный экспонат сможет послужить приманкой для остававшихся на свободе подельников Пантелеева — вдруг попытаются разбить витрину и умыкнуть голову? Или любовница Леньки придет проститься и выдаст себя. По слухам, отыскать казну шайки так и не удалось, хотя опера носом землю рыли, — и мог пантелеевский общак храниться у какой-то из женщин любвеобильного налетчика, неизвестной следствию.

Место было опасное, спалиться проще простого, и все же Глеб аккуратно приближался к старику с тростью — забился на американку с начинающим уголовником по кличке Хрящ, что подрежет котлы у бобра. Или, переводя с блатного языка на русский, — поспорил на желание, что украдет часы у богатого нэпмана.

Часы у старика роскошные, всему прочему под стать, что он продемонстрировал недавно — в четверти версты отсюда, тоже на Невском. Приспичило старому взглянуть на время, и, на его беду, это заметили Хрящ и Жига (под такой кличкой был известен Глеб своим собратьям-беспризорникам), и сглотнули слюну — массивные часы были не просто в золотом корпусе, но и крышка украшена камушками, как бы не изумрудами.

Хрящ и Жига переглянулись, кивнули друг другу, затем выпасли бобра, но тот ни в какую подходящую подворотню не свернул, так и шагал по Невскому, носившему сейчас иное имя, в разговорах никем не употребляемое. И оказался возле бывшей кондитерской Крымзенкова.

Надо было что-то решать. Ясно, что бобер вышел из дому не просто полюбоваться на голову Леньки, куда-то надо ему еще, недаром же смотрел на часы. Такие баре долго ходить пешедралом не любят, сядет на лихача, и поминай как звали. Или брать котлы сейчас, в толпе, или навсегда распрощаться с богатой добычей.

И Хрящ подначил Жигу, развел «на слабо», — имелся у Глеба недостаток, терпеть не мог, когда кто-то сомневался в его талантах и умениях. Забились на американку, а Хрящ, он такой... лучше ему в этом споре не проигрывать, непременно придумает что-то особо пакостное для проигравшего.

Глеб аккуратно двигался в толпе, будто бы желая получше осмотреть голову с разных сторон, и словно невзначай подбираясь все ближе к бобру. Лицо у того казалось знакомым, но никак не получалось вспомнить, откуда, где они могли повстречаться... Может, в прошлой жизни, закончившейся осенью семнадцатого?

Солнце в очередной раз выглянуло из-за облачка, отразилось в зеркальной витрине, ослепило неожиданным бликом. Глеб зажмурился. И в этот миг, не раньше, не позже — произошло странное. Даже страшное.

* * *

Он открыл глаза и изумился. Все вокруг стало другим. Мир выглядел размытым, мутным, искаженным. Но самое главное — Глеб теперь видел себя со стороны: долговязого подростка, готового сделать непоправимую глупость...

Потребовалось какое-то время, чтобы сообразить, осознать и изумиться: неведомым образом его, Глеба, сознание очутилось в мертвой голове, он смотрит сейчас из витрины на улицу мертвым глазом налетчика Пантелеева.

— Не надо! — завопил Глеб-в-банке, желая предупредить и спасти Глеба-на-улице. — Рви когти! Повяжут!

Звуки наружу не вырвались, лишь гроздь пузырей протиснулась сквозь формалин, а отвратительная вонючая жидкость хлынула внутрь, в рот, в глотку, в легкие... хотя откуда у головы легкие? но как-то хлынула, и оказалась жгучей как кислота, в груди тут же вспыхнул пожар, Глеб горел изнутри, но не обращал внимания, он все еще хотел остеречь альтер эго, но уже не видел ни его, ни толпу на тротуаре, лишь проклятого бобра, тот непонятно как оказался внутри, в кондитерской, бил набалдашником трости вроде по стеклянной емкости, но как-то попадал, и очень больно, прямо в голову, и орал при этом хриплым сорванным голосом: заткнись, Пантелеев!

* * *

Мальцев проснулся, открыл глаза. И не увидел ничего, лишь белую муть. Значит, сейчас день, ночью он не видел и этого.

Дикое сновидение рассеялось, но не до конца. Остались и боль в груди, в сломанных ребрах, и боль в голове, и требование заткнуться, звучавшее совсем рядом, над ухом.

«Это не старик с палкой, — понял Мальцев. — Это Вася Дроздов с соседней койки».

Затем он напомнил себе то, что напоминал всякий раз, переходя от сна или беспамятства к бодрствованию: «А меня зовут Пантелеев, Евгений Иванович».

Да, именно такая фамилия значилась в документах, доставшихся Мальцеву по наследству. Под ней он здесь лечится. И будет лечиться, пока не снимут бинты с головы... То есть бинты, конечно, снимали и сейчас при перевязках, но медперсонал, занимавшийся этим, не изучал фотографии на документах лейтенанта госбезопасности Пантелеева.

— Я опять шумел? — спросил он, не сомневаясь в ответе.

— Шумел, брат, шумел, — подтвердил Вася Дроздов. — Я все понимаю, крепко тебя жизнь вдарила... Однако пойми и меня, мне тоже после обеда подремать хочется.

Мальцев никогда не видел Дроздова, но общались они поневоле много — а чем еще заняться в двухместной палате госпиталя? — и воображение нарисовало зримый образ Васи, основываясь исключительно на голосе, представлялся он молодым русоголовым пареньком с открытым взглядом и хорошей улыбкой.

Скорее всего, когда вновь доведется взглянуть на мир, из воображаемой внешности Васи будет соответствовать реальности лишь возраст. В госпиталь Дроздов, носивший звание старшего сержанта госбезопасности, угодил после какой-то операции чекистов в Звенигородском районе — ее подробности не сообщал, но об остальном болтал много и охотно. Мальцев слушал, сам же старался помалкивать.

Вася, кстати, тоже крепко получил по голове в Звенигородской операции (неспроста они оказались в одной палате), но абсолютно не помнил, при каких обстоятельствах это произошло. Травматическая амнезия. Мальцев поначалу, когда изображал, что сознание пока к нему не вернулось, внимательно прислушивался к беседам Дроздова с лечащим врачом, запоминал симптомы и проявления амнезии. Сам он помнил всё: и крушение, и то, как выбирался из загоревшегося вагона. Но решил, что будет безопаснее изобразить беспамятство, не то ведь расшифруют еще до того, как появится возможность сравнить мальцевскую физиономию со снимками. На самом деле он решил не дожидаться этого момента, покинуть госпиталь, как только станет к тому способен.

Форма и документы офицера госбезопасности и в самом деле помогли Мальцеву попасть в Москву (госпиталь находился на северной окраине столицы), хоть и совсем иным образом, чем он рассчитывал. Его подобрали у пылающего вагона, приняли за лейтенанта Пантелеева — а за кого еще могли принять? — и эвакуировали в Центральный госпиталь НКГБ, транзитом через больницу в Смоленске, где оказали первую помощь. О смоленском этапе своей одиссеи Мальцев и впрямь ничего не помнил, не симулировал, оставался тогда без сознания.

* * *

Вася Дроздов, как и обещал, вздремнул после обеда, — понял Мальцев, услышав негромкое, с присвистом, похрапывание.

Ему больше не спалось, лежал, вспоминал недавний сон-кошмар. В госпитале кошмары мучили Мальцева часто, он кричал во сне, мешая спать соседу по палате. Сюжеты бредовых видений разнились, но все были так или иначе связаны с бомбежкой и крушением поезда.

То снилось, что он сгорает заживо, не сумев покинуть арестантское купе. То капитан с перерезанным горлом воскресал... даже не воскресал, просто обретал несвойственную трупам способность к целенаправленным движениям — и в упор расстреливал Мальцева из ТТ, опустошив весь магазин. И прочая ерунда в том же духе. А сегодня пригрезилось нечто новенькое. Хотя, если вдуматься, и здесь просматривалась определенная связь с попыткой сбежать из поезда, — едва ли всплыла бы из глубин памяти заспиртованная голова налетчика, не будь обозначена в документах покойного лейтенанта Ленькина фамилия.

Заспиртованную голову Пантелеева Глеб-Жига действительно видел, но в остальном сегодняшний кошмар имел мало общего с жизнью. Выставили голову не в витрине кондитерской, где и в самом деле Жига часто рассматривал торты и пирожные, а в другом месте, хотя тоже на Невском. Встреча с Графом — именно он был в кошмаре стариком с тростью — произошла позже, и Глеб пытался взять на щипок лопатник, а не котлы (украсть бумажник, а не часы), однако был схвачен за руку старым уголовником, ни в малейшей мере не похожим на уголовника.

Его воспоминания о минувшем оборвал скрип двери и молодой женский голос.

— Больной Пантелеев, на перевязку!

Зиночка, понял Мальцев. Он научился узнавать по голосам всех здешних медсестер и санитарок. Даже тех, чьи имена не знал, отличал от других.

— Зачем на перевязку? Утром уже была.

— Вот у доктора и спрос<И>те, зачем, — отрезала Зиночка.

Но была она девушка не вредная, тут же смилостивилась и растолковала:

— Специалист новый приехал, на лицо ваше взглянуть желают, Артемия Павловича проконсультировать. Пешком пойдете или каталку привезти?

— Пешком.

Три дня назад Мальцев сказал, что без каталки осилит путь до перевязочной. В первый раз получилось плохо, да и во второй не очень, но надо было тренироваться, пока мышцы совсем не атрофировались от вынужденного безделья. Сегодня дохромал уже достаточно бодро.

...Они шли с Зиночкой по коридору, та держала Мальцева под руку, направляла, и от нее пахло духами «Красная Москва» и молодым женским телом. Оба запаха возбуждали, кружили голову. У него не было женщины семь месяцев. Да и тогда, во время командировки в Одессу, не сказать, что была. Но с одной женщиной-техником из одесской организации, чью систему безопасности тестировал Мальцев, случилась пара приятных встреч.

— Зиночка... — начал он.

— Зинаида Петровна, — привычно поправила она.

— ...я отдал бы один глаз, чтобы вторым взглянуть на вас, Зиночка, — сказал Мальцев, игнорируя поправку. — Мне кажется... нет, я уверен, что вы очень красивая. Мне хочется вас увидеть. Обнять. Поцеловать.

Граф когда-то учил: не ищи сложных путей к женщинам. Особенно к простым женщинам. Незамысловатая лобовая атака срабатывает лучше всего.

— Вы всем так врете, больной Пантелеев? — спросила Зиночка, но тон был не возмущенный, скорее игривый. — Каждой из нас отдать глаз сулите? Смотрите, женского персоналу тут много, а глаз-то у вас всего два. Не проторгуйтесь невзначай.

— Мне не нужна каждая. Мне интересны только вы, Зиночка.

Она не поправила... Впервые.

* * *

До сих пор Мальцеву не удавалось толком взглянуть на окружающий мир во время перевязок. Свет был слишком ярким для отвыкших глаз, приходилось сидеть, плотно зажмурившись, приподнимая веки микрон за микроном, — но, когда глаза становились способными исполнять свою главную функцию, голова была снова плотно упакована в марлевый кокон.

Сегодня все было иначе. Голову разбинтовали, но вновь заматывать бинтами не спешили. И Мальцев потихоньку начал кое-что видеть вокруг.

Ему очень хотелось посмотреть на своего лечащего врача Артемия Павловича — действительно ли тот бородатый и носит пенсне, как представлялось по голосу? И на Зиночку, конечно же, стоило наконец взглянуть. Но вместо того Мальцев уставился на человека с незнакомым голосом, на якобы консультанта, не делавшего никаких попыток консультировать, лишь задавшего пару вопросов о состоянии больного, пока того распаковывали.

Из-под небрежно наброшенного белого халата «консультанта» виднелась форма НКВД, петлиц не разглядеть. В руках он держал раскрытую книжечку удостоверения, поглядывая то на нее, то на Мальцева, и вид имел несколько озадаченный.

Мальцев подумал, что вопрос: насколько симпатична Зиночка? — потерял для него всякое значение. Потому что следующая перевязка состоится не здесь, а в тюремной медчасти.

Глава четвертая

Совинформбюро, из вечернего сообщения от 06.08.1941

В течение 6 августа наши войска вели упорные бои с противником на Кексгольмском, Смоленском, Белоцерковском направлениях и на Эстонском участке фронта.

На остальных направлениях и участках фронта крупных боевых действий не велось.

Наша авиация наносила удары по моточастям и артиллерии противника на различных участках фронта. За 5 августа уничтожено 14 немецких самолётов. Наши потери 7 самолётов.

* * *

Бойцы и командиры соединения полковника Тишинского разгромили одну из немецких дивизий «СС», носящую название «Тоденкопфе дивизион». Передаём некоторые подробности разгрома этой гитлеровской дивизии.

О прибытии новой немецкой дивизии на Восточный фронт командование советской части узнало в тот же день. Рано утром лейтенант Савельев, возглавлявший группу красноармейцев-разведчиков, захватил в плен немецкого ефрейтора Людвига Штеммлера, на петлице, которого был изображён череп с перекрещёнными костями. На допросе пленный рассказал, что их дивизия сформирована из охранных отрядов «СС». Дивизия участвовала в боях во Франции и Греции и предназначалась для «решающего удара» на одном из главных направлений Восточного фронта. Далее ефрейтор сообщил, что, настроенная очень воинственно, их дивизия состоит из двух пехотных и одного артиллерийского полка и готовится к наступлению.

Фашистская дивизия вскоре действительно пошла в атаку. Полковник Тишинский приказал открыть артиллерийский огонь по наступающим немецким колоннам. Снаряды ложились точно в цель. В воздух летели разбитые танки, мотоциклы, пулемёты, миномёты, разорванные тела фашистских солдат. Но фашисты, вооружённые автоматами и поддержанные танками, снова пошли густыми цепями па наши укрепления. Наши бойцы хладнокровно дали фашистам подойти поближе и открыли ураганный огонь из винтовок, пулемётов, миномётов и орудий. В разгар атаки появились советские скоростныс бомбардировщики, засыпавшие бомбами вражеские цепи. Когда «мертвоголовцы» дрогнули, красноармейцы бросились в штыковую контратаку и докончили разгром фашистской дивизии. Жалкие остатки спесивых «мертвоголовцев» германское командование пыталось вывезти на автомашинах в тыл, но артиллеристы части тов. Тишинского быстро нащупали убегавшую колонну и уничтожили много машин, переполненных фашистскими солдатами и офицерами. Так бесславно закончилась «психическая атака» отборной фашистской дивизии. По уточнённым данным, дивизия «Мёртвая голова» потеряла до 2500 солдат и офицеров убитыми и ранеными. Огнём нашей артиллерии и миномётов уничтожено 30 немецких лёгких танков и бронемашин, 80 мотоциклов, около 500 автоматов, 90 лёгких и тяжёлых пулемётов и 45 миномётов.

* * *

На Северном фронте паша Энская часть разгромила около местечка К. большую группу немецких фашистов. Враг потерял убитыми 66 солдат и 12 офицеров. Красноармейцы захватили 3 противотанковых орудия, 40 мотоциклов, 100 велосипедов, 5 автомашин, несколько пулемётов, различное снаряжение и ценные оперативные документы.

* * *

Во время боя за город Д. группа бойцов во главе с красноармейцем Ивановым зашла в тыл врага и установила на выгодной позиции пулемёт. Под обстрел пулемёта попала улица города, по которой отступали немцы. Метким огнём смельчаков уничтожено 80 фашистов, убегавших в панике от наступающих советских войск.

Эпизод 1. На поле танки грохотали

На краю острова (того, что в поле, а не в море) лежала приличная груда валунов, больших и малых. Наверное, многие поколения эстонских крестьян свозили их сюда, расчищая свои каменистые нивы. Куча густо поросла малинником, ягоды были мелкие и почти все червивые, — хотя те, до которых черви не добрались, оказались на удивление сладкими и ароматными.

Но Яков устроился здесь, под малиновыми кустами, не для того, чтобы полакомиться. Хоть какое-то укрытие, окапываться все равно времени нет, и нечем, лопаток две на семерых.

Семерых курсантов взводный отрядил в пехотное охранение позиции, а сам еще с двумя остался возле пушки — при стрельбе по наземным целям полный расчет не требовался.

Роскошный летний день медленно клонился к вечеру. Казалось, что войны нет, или, по меньшей мере, война о них позабыла — не понравилась чем-то немцам эта дорога и они решили перерезать трассу Ленинград-Таллин в другом месте.

Среди травы и гороха стрекотал хор кузнечиков. В кронах деревьев перекликались птицы. Бубнил о чем-то себе под нос курсант Федоркин, устроившийся с другой стороны той же груды валунов. В отдалении мирно тарахтел трактор...

Трактор?!

Движение руки к очередной ягоде осталось незавершенным. Яков торопливо приник к щели между двумя валунами, назначенной на роль амбразуры.

Дорога выворачивала из-за перелеска, скрывавшего карьеры и карьерчики «Ильичевца». И по ней ехали немцы, все новые и новые машины появлялись из-за деревьев. Танки, колесно-гусенечные бронетранспортеры, грузовики с прицепленными сзади орудиями и просто грузовики.

Сердце колотилось в груди так, словно только что пробежал стометровку, Яков начал дышать размеренно, старался успокоиться, но получалось плохо. Когда с неба прямо на тебя падают воющие бомбы, тоже страшно, но вот эта катящая по земле смерть — укрывшаяся под броней, ощетинившаяся многими стволами — воздействовала на психику еще сильнее. Хотелось вжаться в землю, стать маленьким и незаметным, и пусть проедут мимо, не обратив внимание.

Что-то впивалось ему в живот, давило всё сильнее и сильнее, Яков отодвинулся от каменного выступа, но тот, странное дело, двинулся следом, — и оказался подсумком с гранатами. Совсем забыл о них... Он достал обе «эфки», аккуратно ввернул в каждую взрыватель. Незамысловатая механическая работа успокоила, пальцы перестали подрагивать, сердцебиение уже не грозило разорвать грудную клетку.

Пока возился с гранатами, немцы подкатили метров на четыреста, и Яков вдруг с изумлением понял, что танков в колонне нет. Вроде совсем недавно видел их характерные силуэты, появляющиеся из-за леска, не могли же многотонные махины бесследно затеряться в гороховом поле... «У страха глаза велики», — поставил он себе самокритичный диагноз. Принял сгоряча за танки четыре самоходных штурмовых орудия, взбудораженный разговорами о танках, захвативших станцию Кохтла.

Самоходки опознать не удалось. Возможно, Якова подводила память, все-таки в основном они тренировались в опознавании самолетов. Либо немцы использовали трофейную технику, французскую или чью-то еще. В любом случае палить из трехлинейки по этим САУ смысла нет, по бронетранспортерам тоже, броня там хоть и не танковая, послабее, но винтовочной пулей не пробить.

Он выбрал цель — кабину одного из грузовиков — и ждал, держа ее на прицеле, а палец на спусковом крючке. Начать должны были морпехи, а курсантам надлежало поддержать их огнем без отдельного приказа. Но отчего же не начинают? Последние секунды тишины и ожидания изматывали сильнее всего.

Словно в ответ на его мысленный вопрос ударила очередь «Максима», к пулемету тотчас же присоединился винтовочный хор. Яков потянул спуск с каким-то даже облегчением.

Он посылал в цель пулю за пулей, и наверняка не промахивался по кабине, но водителя зацепить не удавалось, грузовик катил как катил. Затем все же остановился, но оттого лишь, что встала вся колонна. Яков потянулся за новой обоймой.

Первыми, еще на ходу, открыли ответный огонь бронетранспортеры. Не все, у двух или трех вообще не оказалось башенок с пулеметом либо скорострельной пушкой. Немецкая пехота покидала машины, солдаты залегали, используя как укрытие насыпь дороги и бронетехнику, и вскоре оттуда начался плотный ружейно-пулеметный огонь. Самоходки пока не вступили в бой, неуклюже разворачивались, сползали с насыпи.

Один из грузовиков в середине колонны загорелся. Из всей небронированной техники катил он первым, — на нем, очевидно, морпехи сосредоточили огонь, и их пули пробили бензобак.

Тянулись бы вдоль дороги нормальные глубокие кюветы, она стала бы ловушкой для колесной техники. Но строители сельской трассы такие излишества не посчитали нужными, отсыпали невысокую насыпь, чтобы осенью дорога не тонула в непроезжей грязи, и тем ограничились. Грузовики могли съехать в поле, но не съезжали — скорее всего, опасались, что оно заминировано, это самый очевидный ход для подобной засады. Если, конечно, у тех, кто засаду организовал, имеются хотя бы противопехотные мины.

Пока пушка 70-К молчала, немцы в сторону острова не стреляли, сосредоточившись на позиции морпехов. Но когда машины застыли неподвижно, Гонтарь решил, что пора, либо имел приказ от Стремидло: стрелять, едва колонна встанет. За спиной у Якова раздался хорошо знакомый рявкающий звук зенитки, пять трассеров протянули белые хвосты к дороге. Похоже, метил старшина в цистерну автобензовоза, тащившего на прицепе еще какую-то бочку на колесах, но сильно промахнулся — трассеры прошли левее и выше, снаряды улетели к карьеру «Ильичевец». После паузы последовала вторая очередь, снова на пять снарядов, на всю обойму, — и накрыла-таки бензовоз. Тот загорелся.

Яков ругнул сам себя: нечего тут пялиться, не зритель в театре! — и вновь открыл огонь, теперь не по опустевшим машинам, а по покинувшим их пехотинцам. На результаты стрельбы зенитки больше не смотрел, но слышал, что та не смолкает, снарядов Гонтарь не жалел.

Будь на месте самоходок танки, их пушки уже пошли бы в ход. Но у штурмового орудия вращающейся башни нет, и этот факт подарил курсантам и морпехам небольшую отсрочку. Сейчас она исчерпалась. Самоходки развернулись, сползли с дороги и тут же ударили из четырех орудий — в упор, прямой наводкой. Причем ближняя стреляла по острову, ладно хоть снаряд пошел с перелетом, взорвался где-то далеко в поле.

Очень скоро все закончится, понял Яков. «Максим» уже смолк, сейчас нащупают и уничтожат 70-К, затем самоходки и бронетранспортеры покатят сюда, за ними, под прикрытием брони, пойдет пехота, — добивать уцелевших от обстрела. Тем и завершится их смелая и безнадежная попытка. Разменяют сотню молодых жизней на пару сожженных машин и недолгую задержку немецкого наступления... Обидно.

В подтверждение его мыслей второй снаряд, выпущенный по острову, лег позади, совсем рядом. Рвануло, оглушило, и тут же ударило в спину, между лопаток...

«Вот и всё», — успел подумать Яков. И бою конец, и жизни тоже.

Ошибся. Бой продолжался. А собственное состояние как-то не соответствовало ни смертельному ранению, ни тяжелому. Яков быстро сообразил, что в спину прилетело не разящее железо — не то ком земли, не то сук, срезанный осколком. Ушам досталось сильнее, звуки боя теперь слышались приглушенными, словно через слой ваты.

Раз жив, надо стрелять, — он потянулся за новой обоймой и обнаружил, что подсумок пуст. Как-то незаметно успел расстрелять половину скудного боекомплекта. Взялся за второй подсумок, экономить смысла не было.

А рядом разворачивался поединок самоходки и зенитного орудия, причем итог дуэли казался предрешенным для одной из сторон. Немецкие снаряды ложились среди деревьев острова, минуя пока по случайности позицию 70-К, но ясно было, что первое попадание станет последним. Снаряды, посылаемые Гонтарем, попадали в цель нередко. Увы, осколки крошечного снаряда 37-миллиметровки хороши против самолета, брони не имеющего, защищенного лишь высотой, скоростью и маневром. Самоходка им оказалась «не по зубам».

И все же шансы у 70-К оставались, хоть и небольшие. Рубка самоходки не имела сплошного бронирования, была открыта сверху. Осколок зенитного снаряда мог дать удачный рикошет, зацепить кого-то из экипажа.

Яков, не раздумывая, тоже открыл огонь по самоходке. Старался попасть в зазор между бронещитом и стволом орудия. Гонтарю, наводящему «на глазок», такое попадание не под силу, ему хорошо бы по самоходке хоть куда-то угодить снарядом. А «ворошиловскому стрелку» отчего бы не попробовать. Иногда соломинка ломает спину верблюда...

Скорее всего, старая пословица не сработала бы в данном случае. Верблюд (САУ) сжевал бы и одну соломинку (Гонтаря и его зенитку), и вторую (Якова с его «мосинкой»), и все прочие подвернувшиеся соломинки.

Но в этот момент в бою наступил переломный момент. Нанес удар резервный взвод, о котором Яков успел позабыть.

Старлей Стремидло правильно предугадал действия немцев — их пехотинцы, скопившись за насыпью дороги, оказались беззащитными перед фланкирующим огнем резерва, были как на ладони, ничем не прикрытые.

Ударил залп из винтовок. Застрекотали два «дегтяря». И тогда же в бой вступили два миномета — мин к ним было в обрез, морпехи на всякий случай тащили на себе лишь один ящик, прихваченный с Гогланда, рассчитывая получить боекомплект на месте.

Честно говоря, от ротного миномета больше шума, чем пользы, даже ручная граната имеет лучшее поражающее действие в сравнении с 50-миллиметровой миной. Да и расчеты оказались недоученными, слишком долго пристреливались. Недопустимо долго, с учетом мизерного боезапаса. Но психологический эффект минометный обстрел наверняка вызвал. И «Максим» вновь подал голос — оказывается, его не накрыли прямым попаданием, просто расчет менял позицию или же пулеметчик экономил патроны.

Разделив силы, немцы могли, наверное, ударить в двух направлениях, опрокинуть и основной заслон, и резерв у трассы, имея большое преимущество и в числе, и в вооружении. Однако их командир рисковать не стал и дал команду на отход. По-своему он был прав, понятия не имея, что за силы, в каком числе пришли на помощь противнику.

Яков не мог поверить своим глазам. Отступают! Всю Европу прошли, мать их так, а тут отступают! Кажется, он выкрикнул это вслух.

Колонна уходила на исходные позиции, за перелесок, и колонной уже не была, двигалась не по дороге — машины и люди рассыпались по полю. Прикрывали отход бронетранспортеры, отползали медленно, поливали позиции морпехов и остров из пулеметов и скорострелок, боезапаса не жалели. Ответный огонь почти не звучал. Бойцы экономили жалкие остатки патронов, а минометные мины, судя по числу взрывов, расстреляли уже все без остатка.

Победа! Пусть маленькая, пусть на крохотном участке фронта, но все же победа. Большие победы складываются из таких вот, маленьких.

Немцы скрылись за дальним перелеском. На дороге остались три горевших грузовика, от них тянулся густой черный дым, сработавший как дымовая завеса, частично прикрывший отход фашистов. Лежал на боку опрокинувшийся мотоцикл, пламенем не охваченный, но едва ли годившийся на роль трофея. Убитых врагов Яков не видел, сколько ни напрягал зрение. Наверное, всех вынесли из боя.

Вновь наступила тишина. В ветвях подали голос первые птицы, несмело, словно спрашивая: вы уже закончили заниматься своей громыхающей ерундой? Яков несколько раз сглотнул и понял, что слух после близкого взрыва у него восстановился, ощущение ватных тампонов в ушах исчезло, птичий щебет был слышен нормально. Повезло, барабанные перепонки уцелели.

— Оба живы? — послышался за спиной голос Гонтаря.

— Живы, — начал было Яков, и вдруг понял, что в бою не слышал слева выстрелов Федоркина. Неужели тот не уберегся?

На позиции, что занимал курсант Федоркин совсем недавно, он не обнаружился. Ни живой, ни мертвый. Пятен крови тоже не было видно, равно как и стреляных гильз. Лишь примятая трава свидетельствовала, что недавно здесь лежал человек.

— Когда немцы показались, он еще был тут, — сказал Яков, вспомнив, что слышал негромкий бубнеж Федоркина, хотя самого не видел.

— Разберёмся, — пообещал Гонтарь, тон был мрачный.

Однако разбирательство пришлось отложить — вдали послышался хорошо знакомый звук.

— Никак, Яш, самолеты по нашу душу послали, — сказал Гонтарь. — Уважают, гниды.

— Да не успели бы... — Яков осекся, сообразив, что Гонтарь пошутил — мрачным тоном и с каменным выражением лица; кончилось время веселых шуточек в общаге КИИ, навсегда ушло.

* * *

Надежда, что в небе наконец-то появилась наша авиация и сейчас добавит отступившим немцам, быстро испарилась. К ним приближался одинокий биплан, Яков не враз его опознал, потом вспомнил-таки: «Потэ-25», французский самолет, состоявший на вооружении во многих странах. В свое время, в конце 20-х и начале 30-х годов, «Потэ» считался чрезвычайно удачной машиной, использовался как истребитель и легкий бомбардировщик, — но сейчас безбожно устарел, годился разве что для обучения и разведки.

Однако при полном контроле неба — а немцы, похоже, сумели его установить — и такой самолетик может отбомбиться по их позиции. Оба немедленно залегли, после нелепой гибели троих курсантов в первый день войны это стало рефлексом — летит самолет, так не стой столбом, ищи хоть какое укрытие.

— Жаль, прицела у пушки нет, — сказал Яков, наблюдая, как «Потэ» закладывает круг над «их» полем. — Тихоходный, маломаневренный... Мечта зенитчика, а не цель.

— Прицел с дальномером уже без надобности. Пушка всё, отстрелялась.

— Осколок повредил?

— Стволу кранты, — сказал Гонтарь, и Яков все понял без дальнейших пояснений.

Платой за скорострельность 37-миллиметровок был сильный перегрев их стволов при стрельбе. В штатном режиме полагалось после ста выстрелов либо заменять ствол орудия на запасной (занимала эта операция у натренированного расчета около пятнадцати минут), либо делать паузу на полтора часа, давая стволу остынуть.

Запасного ствола у них не было. И прекратить стрельбу в разгар боя Гонтарь тоже не мог.

— Треснул? — уточнил Яков.

— Раздуло в двух местах. Последние снаряды летели не пойми куда, а потом автоматика отказала, силы отдачи не хватает.

Тем временем «Потэ» доказал, что кружит здесь не только и не просто с целью разведки. От биплана отделился темный предмет, полетел вниз, причем на заболоченное озерцо, словно пилот плюнул на войну, решил наглушить рыбы и побаловать себя жареными карасями.

Но тут же все прояснилось, предмет оказался не бомбой, а свертком из какого-то полотнища, оно развернулось в полете, и небо наполнилось преизрядным количеством кружащихся листков бумаги. Летчик был опытный, сделал правильную поправку на ветер, и полетели бумажки куда надо, на остров и на канаву, превращенную морпехами в траншею. Не только туда, конечно, все гороховое поле оказалось усеяно результатами небесного листопада.

Сделав свое дело, биплан не стал задерживаться и взял курс к югу. Они поднялись, Гонтарь подобрал один листок, был тот невелик, в половину тетрадной страницы. Яков взял другой, застрявший в ветвях куста.

Центральное место на воздушном послании занимал рисунок: боец в красноармейской форме, с мужественным и типично славянским лицом, пронзал штыком крайне неприятную личность с фигурой дистрофика и гипертрофированным еврейским носом. Текст призывал убивать жидов-политруков и переходить на сторону победоносной германской армии. Также сообщалось, что эта листовка является «пропуском в плен».

На обороте имелась инструкция, как правильно сдаться, и даже приводился небольшой прейскурант: сколько заплатят тому, кто перейдет к немцам не налегке, а вместе с исправным пулеметом, пушкой, танком и даже самолетом. Расценки были в рублях, суммы приличные, особенно за танк и самолет.

— За тридцать тыщ наш металлолом можно бы и отдать, — Гонтарь кивнул в ту сторону, где стояла отстрелявшая свое 70-К. — Да только как же нам сдаться, когда вы драпанули без оглядки?

Он смял листовку в плотный комок, щелчком отправил в кусты.

— А я по назначению употреблю, — сказал Яков. — Что-то брюхо крутит после гороха да малины, а бумага тут мягкая.

— Сдурел?! Выбрось! Лопухом при нужде подотрешься. Их недаром на такой бумаге шлепают, чтоб на раскурку да на подтирку сгодились. В Финскую войну, кто из похожей бумажки самокрутку засмолит, так сразу, здрасьте-пожалуйста, шагай в трибунал без разговоров.

— Товарищ старшина! Товарищ старшина! — послышалось от пушки.

Оказалось, прибыл вестовой от морпехов с приказом отходить к питерской трассе. Орудие оставить, приведя в негодность. Убитых закопать здесь, пометив место опознавательным знаком, раненых забрать с собой.

— У нас без убитых обошлось, — сказал Гонтарь. — Один ранен, но легко, идти сможет.

— А наших ой много снарядами покрошили, — вздохнул морпех, был он совсем молоденький, лет восемнадцать на вид, не больше. — И старлея нашего убили... Но все-таки здорово мы им наваляли, правда? Там ведь полк был, не меньше, и от неполной роты ноги уносили! Вот что значит Балтфлот! Ну, и вы, зенитчики, тоже хорошо помогли.

— Полк... — хмыкнул Гонтарь. — Скажи еще, дивизия. Батальон мотопехоты там был, усиленный полубатареей и бронетанковым взводом.

— Батальон так батальон, — не стал спорить морпех. — А про дивизию потом скажу, когда внукам буду о войне рассказывать!

Через четверть часа курсанты покинули остров. Пушку еще сильнее портить не стали, и так без ствола и прицельных приспособлений немцам она не послужит. Раскидали по кустам оставшиеся снаряды, было их всего на три обоймы, тем и ограничились.

Очень вовремя отступили. Едва соединились у шоссе с морпехами (тех и в самом деле осталось в строю чуть больше половины), — по острову и гороховому полю начала работать немецкая артиллерия.

Эпизод 2. Чужое имя, чужое лицо

Чекист посмотрел на лицо Мальцева, на фотографию в удостоверении, снова на лицо, задумчиво протянул:

— Мда-а-а...

И замолчал.

Мальцев пытался вспомнить, под какую статью попадает незаконное использование документов и формы НКВД, — не вспомнил, как-то не было надобности интересоваться. К тому же время сейчас военное, о статьях УК можно позабыть, о суде с адвокатом и апелляциями тоже. Трибунал и расстрел, вот и вся недолга.

Наконец чекист заговорил.

— Придется тебе, товарищ Пантелеев, все фотографии на документах поменять. Не соответствуешь. Тебя, скажу по чести, и мать родная теперь не узнает, одни глаза прежними остались.

Мальцев не мог поверить своим ушам... Что же такое произошло с физиономией, что он до сих пор остается Пантелеевым?

Попросил зеркало, удивившись, как хрипло и незнакомо прозвучал его голос. Зеркало в перевязочной нашлось.

— Не расстраивайся, — утешил чекист, — встречаются у людей и хуже лица.

«Сейчас скажет, что шрамы украшают мужчину», — подумал Мальцев, и ошибся, от избитой фразы чекист удержался. Первый же взгляд, брошенный на зеркало, подтвердил: «консультант» прав, родная мать, не умри она в ноябре 1918 года от тифа, не узнала бы сына. Он и сам себя не узнавал.

Если бы шрамы действительно украшали мужчину, Мальцев стал бы писаным красавцем с таким их количеством. Шрамы, не до конца зажившие, были на выбритой наголо голове, сразу три. Шрам сползал с левой скулы на щеку. И на правой щеке шрам, и на подбородке, и над бровью, и... Много, в общем. Шрамы стянули кожу и мышцы, изменили черты, лицо стало несколько асимметричным. Сломанный нос смотрел набок и тоже симметрии лицу не добавлял. В общем, рожа гладиатора-бестиария, ушедшего на покой после долгой карьеры, наполненной схватками с самыми разными хищниками.

Единственное, что немного порадовало — обошлось без щербатого рта. Два шатавшихся передних зуба, с которыми Мальцев уже мысленно распростился, как-то сами собой укрепились, приросли, только цвет у них стал чуточку темнее, чем у соседних.

Мальцев понял, что как бы ни повернулось дело, прежними способами заработать на жизнь теперь не сможет. С такими особыми приметами проще сразу пойти и написать явку с повинной. Разве что можно самому на дело не ходить, продавать тщательно проработанные планы за пятнадцать процентов от суммы добычи, есть и такая специализация в преступном мире.

Пока он «любовался» на новое обличье, чекист сделал знак Артемию Павловичу и Зиночке, те покинули перевязочную. Обоих Мальцев так толком и не разглядел, заметил лишь мельком, что реконструкция внешности хирурга по голосу не удалась — бороды у того нет, пенсне или хотя бы очки не носит.

— Будем знакомы, — сказал чекист. — Майор госбезопасности Согрич, Николай Викентьевич. В неофициальной обстановке, как сейчас, можно по имени-отчеству. Ты можешь не представляться, я в курсе, как звать-величать.

Сейчас начнутся расспросы о последнем рейсе лейтенанта Пантелеева, понял Мальцев. И в ход пойдет глубокая травматическая амнезия. Настолько глубокая, что скрыла и детство, и учебу, и службу... короче говоря, всю пантелеевскую жизнь. И в какой-то момент Согрич заподозрит, что дело нечисто.

Не угадал. Ни единого вопроса майор не задал. Напротив, сам вывалил на «коллегу» груду информации.

— Диспозиция такая. Доктора тебя хотели еще шесть недель здесь промариновать, я приказал, чтобы уложились в три, максимум в четыре. Ни к чему еще одна операция, походишь и с таким носом, если уж совсем не понравится, после войны исправишь. Ребра зарастут до конца — и в строй. Людей не хватает, знал бы ты, как не хватает сейчас людей... Выпишешься, поступишь в распоряжение главка, подберем новое место службы. Управление ваше расформировано... вот только не делай удивленное лицо, и не спрашивай, как такое могло случиться.

Мальцев удивленное лицо не делал, его новая физиономия вообще оказалось малоподвижной и плохо откликалась на эмоции. Но Согрич, очевидно, посчитал, что такая новость должна непременно удивить собеседника.

— Я тебе всего четыре слова скажу, — продолжал майор, — и ты всё поймешь. Минск больше не наш. Информация закрытая, не для разглашения, в сводках не объявляли. Вот так... Управления больше нет, кто из ваших успел выскочить, пока крышка котла не захлопнулась, тех расписали кого куда. Твой отдел почти в полном составе в третьей дивизии НКВД, в железнодорожной, по стране катается, спецгрузы и спецпассажиров сопровождает. Но тебя я туда не отпущу, уж извини. Понимаю, что хотел бы и дальше со своими служить, но здесь людей не хватает, весь личный состав раздергали... — Он печально вздохнул. — Дивизиями НКВД дыры фронта затыкают, куда это годится?

Мальцеву, разумеется, встречаться с сослуживцами лейтенанта Пантелеева было категорически противопоказано. Живо расшифруют. Новая физиономия не поможет, и амнезия не поможет, — выдаст голос, пластика движений, манера держаться. Пусть, пусть они катаются по стране со спецгрузами и спецпассажирами, пусть бдят, охраняют... но где-нибудь подальше отсюда. Однако любая служба, куда направит Согрич, — вариант лишь немного лучший. Надо долечиваться, раз уж легализовался, и покидать ряды НКВД (теперь именно НКВД, на днях наркоматы внутренних дел и госбезопасности вновь объединили в единую структуру).

Майор сменил тему:

— Хотел я с тобой поближе познакомиться, личное дело полистать... Я ж кадровик, для меня вся жизнь человеческая через бумаги видится. Но не судьба. Сгорело твое дело, не успели к нам выслать. Слишком быстро и неожиданно в Минске всё получилось. Сожгли и архивы, и все документы, вывезти не получалось. Придется новое личное дело заводить, напишешь заново автобиографию, все анкеты заполнишь, а номера приказов о переводах, о присвоении званий в центральном архиве поднимем. Но это позже, а пока задача одна — поправляйся, лейтенант Пантелеев.

На этом Согрич начал прощаться, сказав, что должен навестить еще троих здешних пациентов. Такая вот, дескать, беда с кадрами, по госпиталям приходится собирать выздоравливающих.

Майор удалился, пожав на прощание руку (пальцы откликнулись на пожатие легкой болью, хотя сгибались уже относительно неплохо). Вскоре в перевязочную зашла Зиночка, Артемий Павлович где-то задерживался. Повернулась к Мальцеву профилем, затем анфас — демонстративно, с несколько вызывающим видом.

— Вот вы на меня и посмотрели, больной Пантелеев. Левый ваш глаз теперь мой. Или вам правый меньше жалко?

Красавицей ее никто бы не назвал... Простенькое личико, остроносенькое, к тому же тронутое кое-где рябинками оспы. Прическа незамысловатая — волосы собраны в узел на затылке.

Мальцев шагнул к ней, сказав:

— Мне оба жалко, и правый, и левый. Так что пусть оба будут ваши, Зиночка. И все остальное тоже.

Коктейль из аромата «Красной Москвы» и запаха молодого женского тела кружил голову по-прежнему. Заставлял позабыть о боли в недолеченных ребрах, в руке и других местах. Все-таки у Мальцева слишком давно не было женщины.

Он обнял Зиночку, поцеловал. Она не противилась, ответила, но спустя недолгое время жалобно произнесла, переводя дыхание:

— Я некрасивая...

Мальцев лишь повел пальцем вокруг своего изуродованного лица. И услышал-таки в тот день сакраментальную фразу о том, что шрамы украшают мужчину.

* * *

Новости от Согрича следовало хорошенько обдумать. И всё, увиденное в зеркале, — тоже. Чем Мальцев и занялся после ужина.

Забинтовали его голову теперь иначе, оставив открытой верхнюю часть лица, в том числе глаза. Мальцев с трудом удерживался от желания вновь изучить, теперь на ощупь, ставшую чужой физиономию.

Новая внешность оказалась неприятной неожиданностью, в вагоне ему казалось, что всё не так скверно, что ребрам и руке досталось сильнее, чем лицу: ссадины заживут, кровоподтеки рассосутся... В госпитале понял, что пострадал гораздо серьезнее, но такого все-таки не ждал. Теперь на всю жизнь останутся особые приметы, неимоверно затрудняющие любую попытку скрыться.

А разыскивать исчезнувшего лейтенанта Пантелеева будут старательно. С не меньшим рвением, чем искали бы заключенного Мальцева, ныне числящегося погибшим. Сменял, что называется, шило на мыло.

Попробовать еще раз провернуть тот же фокус? Инсценировать свою гибель? Но это не так просто. Если оставить одежду на берегу Москвы-реки — утонул, дескать, купаясь, а тело течением унесло — «коллеги» на такой дешевый трюк едва ли купятся. Устроить пожар, который сделает тело непригодным для опознания? А если кто-то призадумается: что-то много пожаров в жизни лейтенанта Пантелеева, идут один за другим, причем с неопознаваемыми трупами, — и копнет поглубже?

Мальцев лукавил сам с собой, не желая признать главную причину, отвращавшую его от «смерти в огне». Для успешной инсценировки пришлось бы убить человека. Ни за что, просто так, лишь из-за одинакового с ним, Мальцевым, роста и схожего телосложения.

Потом он вспомнил о своих треснувших ребрах и одном сломанном. Если у обгоревшего мертвеца не найдут следов таких повреждений, то сразу станет понятно — это труп кого-то другого, не лейтенанта Пантелеева. И Мальцев забраковал идею пожара.

Больше ничего толкового на ум не приходило. Лезла в голову всякая ерунда, вроде взрыва, способного так уничтожить тело, что заросшие трещины на ребрах даже искать не будут. Например, прямое попадание авиабомбы... Ба-бах! — и на клочки, на мелкие фрагменты. Бред, беспросветный бред.

Как это провернуть? Оставаться Пантелеевым, пока не попадет под новую бомбардировку? Нет, долго в ипостаси чекиста не продержаться. Куда бы ни направил на службу Согрич, там Мальцев будет делать слишком много ошибок, понятия не имея о множестве нюансов чекистской службы, на травматическую амнезию всё не списать. Сначала его промахам будут удивляться, потом неизбежно возникнет подозрение: что-то не так с этим Пантелеевым...

И тут в голову пришла мысль, показавшаяся удачной.

Он не сможет стать действующим чекистом. А если станет чекистом беглым, долго в бегах не продержится. Но отчего бы не стать чекистом отставным? Допустим, в госпитале пропустили, не диагностировали какое-то заболевание, не позволяющее продолжать службу. А он будет (исключительно для вида) рваться в строй, но медики поставят барьер — непригоден. Отставка, легализация с чистыми документами... Заманчиво.

Есть загвоздка: не заметить здешние эскулапы с гиппократами могли лишь болезнь психическую. Ее не помогут диагностировать ни анализы, ни рентгеновский аппарат. Однако у Мальцева не было в достатке знаний, чтобы симулировать душевную болезнь и обмануть опытных специалистов. Дело можно поправить, вдумчиво проштудировав пару-тройку книг по практической психиатрии, подобрать синдром, который мог незаметно для врачей развиться после бомбежки и крушения.

Однако если даже при госпитале есть библиотека, такие книги никто больному не выдаст. Да и незачем светить свой интерес к этаким материям.

Поразмыслив еще, Мальцев понял: единственный подходящий вариант —заканчивать лечение в амбулаторном режиме. Приходить в госпиталь лишь для осмотров и процедур.

Тогда и Согрич на новую службу не законопатит, и...

Скрип двери прервал его мысли. Стемнело, и палата была освещена лишь ночником, горевшие в коридоре лампы высветили на полу прямоугольник с неправильными пропорциями. Тут же в этот освещенный прямоугольник въехала больничная каталка.

— Больной Пантелеев, на процедуры, — прозвучал командный голос Зиночки.

Процедуры? Почти в одиннадцать вечера? Какого черта?

Он поднялся с койки. Вася Дроздов успел заснуть и на неурочное отбытие соседа не отреагировал.

— Нет, никаких «пешком», — сказала Зиночка уже в коридоре.

Мальцев смотрел на нее и не мог узнать. Словно какая-то другая девушка неведомым способом овладела голосом Зиночки, знакомым до мельчайших ноток.

Они не виделись несколько часов, с поцелуя в перевязочной, вернее, с поцелуев, прерванных появлением Артемия Павловича. За это время Зиночка успела сделать прическу — сложную, с завивкой. Она надела золотой гарнитур: сережки с синими камешками и такое же колечко. Простенькие чулки на ее ногах сменились фильдеперсовыми, со стрелкой, да и туфли другие. А еще она, кажется, воспользовалась косметикой, — Мальцев не мог разглядеть в точности в скудном освещении коридора, но помада на губах точно появилась.

Он догадался, к чему все идет. Вернее, к чему он едет на каталке. Уж точно не в процедурную, та в другой стороне. Не ошибся, путь по пустынному коридору завершился у помещения, где больному Пантелееву до сих пор бывать не доводилось, а надпись на двери «Посторонним вход воспрещен» вопрос не проясняла.

Они зашли, оставив каталку за дверью. Внутри стояла пара шкафов, один платяной, в другом папки с бумагами. Три стола — один большой, на вид обеденный, другой письменный и третий маленький на низких ножках. Кушетка больничного вида. Вешалка с изрядным количеством белых халатов.

«Сестринская?» — предположил Мальцев без особой уверенности. В любом случае сегодняшним вечером помещение предназначалось для иных дел, от медицины далеких. На маленьком столе был накрыт скромный ужин на двоих: бутылка вина, кое-какие закуски. Кушетка была застелена не унылым больничным бельем с громадными казенными штампами — вполне цивильным. В общем, догадки Мальцева перешли в уверенность.

— Раздевайтесь, больной, — сказала Зиночка, закрывая дверь на два оборота ключа. — Приступим к процедурам.

И они приступили. Ужин был потом, перед вторым сеансом процедур.

* * *

— Ты не подумай, у меня никаких претензий нет, — говорила Зиночка. — Выпишешься, и возвращайся к жене.

Медицинская кушетка была мала для двоих, они поневоле лежали, тесно прижавшись, Мальцев даже через бинт ощущал, как упираются в него грудки Зиночки — маленькие, остренькие, упругие. Ощущение ему нравилось.

— У меня нет жены, — ответил он, поглаживая ее волосы.

Мальцев сам не понял, о ком сейчас говорит: о себе? О лейтенанте Пантелееве? Он не знал, был ли женат человек, чью личину приходится носить. Если даже был, супруга наверняка осталась в оккупированном Минске. Успела бы эвакуироваться, непременно навестила бы в госпитале.

Зиночка замолчала, словно обдумывая его последние слова. Восприняла как намек на возможность и желательность дальнейших отношений? А почему бы и нет, кстати? Появится самый надежный и верный союзник среди больничного персонала.

Но у нее, как тут же выяснилось, было на уме чуть иное.

— Я хочу от тебя лишь одного... — Она выдержала короткую паузу. — Ребенка.

— Ох...

— Я все обдумала и все решила. Если получится, никаких претензий не будет, никаких исков об алиментах.

— Не самое удачное время заводить детей... — неуверенно сказал Мальцев. — Война...

— А когда еще? Меня тоже в четырнадцатом зачали, перед уходом отца на фронт. Ничего, живу. Мать одна меня растила, отец с войны не вернулся. Ничего, вырастила. Сейчас мобилизация, мужчин всех в армию берут, и сколько из них вернется? И когда вернутся? Если как в тот раз, на несколько лет растянется, так мне уже за тридцать будет, а кругом молодых девчонок поспеет столько... Кому буду нужна?

Мальцев не стал отвечать на ее риторические вопросы. Зиночка помолчала, спросила с надеждой:

— Поможешь? В четверг дни начнутся самые подходящие.

«А могла ведь не говорить ничего, — подумал Мальцев. — Молчком не предохранялась бы в те самые дни, вот и всё. Но сказала, сыграла открытыми картами».

— Поможешь? — настойчиво повторила Зиночка, ее рука скользнула вниз, словно в поисках немедленной, не дожидаясь четверга, помощи.

— Помогу, — сказал Мальцев.

Эпизод 3. Конспиративное свидание

Возле «Колизея», что на Чистых прудах, уже третий день красовалась афиша нового фильма «Чапаев с нами». Ксюша, снимавшая на пару с лучшей подругой Варенькой квартиру неподалеку, решила: пойду непременно. Слышала, что это продолжение легендарной кинокартины, в котором лихой комдив переплыл-таки Урал под пулеметным огнем, и врагам пришлось туго...

Давно, пятнадцатилетней дурёхой, она самым натуральным образом влюбилась не то в Чапаева, не то в артиста Бабочкина, исполнявшего роль героя гражданской войны. Раз десять ходила на фильм, если не больше, и каждый раз вопреки логике и здравому смыслу надеялась: случится чудо, и Чапай выплывет. Чуда, конечно же, не случалось, и Ксюша выходила из кинозала с заплаканными глазами.

А вот теперь и киношники сообразили, что нельзя убивать всенародно любимого киногероя. Сообразили и воскресили. Детская влюбленность давно прошла, но все же непременно надо сходить.

Пыталась подбить на это дело Вареньку, пока не получалось — приходила та в последние дни с работы поздно, уставшая, вымотанная. Работала подруга помощницей театрального администратора. Но на гастроли вместе с театром, как то всегда бывало летом, не уехала. Отменены нынче летние гастроли московских театров, вместо того в спешном порядке, с ног сбиваясь, формируют совместно с Москонцертом выездные бригады для фронта. И осенний театральный сезон, считала Варенька, в ее театре Красной Армии не начнется. Разве что подберут какую-нибудь камерную пьесу для стариков — для тех артистов, кто по состоянию здоровья не способен к поездкам на фронт.

Квартира, что они с Варенькой снимали на Чистопрудном, была маленькая и несколько странной планировки: две крохотные спаленки и некое подобие кухни, заодно выполнявшее функции прихожей. Зато с телефоном. И едва Ксюша вернулась в среду из Амторга, дверь не успела запереть, — телефон зазвонил. Не то звонивший был ясновидцем, не то попросту названивал почти без перерыва.

Она ответила, и на другом конце провода обнаружился Костик.

— Сходим в кино? — жизнерадостно предложил он.

— Когда и куда?— без энтузиазма поинтересовалась Ксюша.

— Сегодня, в «Колизей», у меня два билета на нового «Чапаева», — сказал Костик, явно желая доказать, что он все-таки ясновидец.

Из следующей его реплики выяснилось, что времени до сеанса немного, только-только быстро перекусить и собраться, а так хотелось передохнуть после работы хоть часок. Любой другой кавалер получил бы отказ в такой ситуации. Однако Костику отказать Ксюша не могла.

— Сходим... — понуро согласилась она.

Разумеется, старший лейтенант госбезопасности Константин Бояркин даром ясновидения не обладал. Чтением мыслей тоже не владел. Он наверняка взглянул на карту (отчего-то Ксюше представлялось, что на стене в его кабинете на Лубянке висит огромная и подробная карта Москвы), уточнил: какой кинотеатр ближе всего к жилью Ксюши? «Колизей»? Позвонил туда: что за фильм идет вечерним сеансом? «Чапаев с нами»? Отложите два билета на такую-то фамилию. Вот и всё ясновидение.

Между прочим, если взять ту самую карту Москвы, что висела у Костика, или любую другую, достаточно подробную, и прочертить по ней прямую линию, соединяющую дом на Трубниковом переулке, где Ксюша работала, и дом на Чистопрудном бульваре, где она жила, — то линия прошла бы в аккурат по Большому дому на Лубянке. Возможно, даже зацепила бы кабинет Костика. Имелся в этом некий символизм, но Ксюша не стала ломать голову над потаенным смыслом совпадения. Костик ей не очень нравился, иметь дело с Эйдеманом было гораздо приятнее.

* * *

В огромном зале «Колизея» — в старинном, напоминавшем о том времени, когда синематографические театры были действительно театрами — была заполнена едва ли десятая часть кресел: время военное, у многих рабочие смены удлинились и стало не до вечерних походов в кино.

Билеты, разумеется, были заказаны на места в последнем ряду бельэтажа. Оказался он пуст, и предыдущие ряды тоже, — самое подходящее место для молодой парочки, интересующейся не столько кинокартиной, сколько возможностью уединиться в полутемном месте. Со стороны их конспиративная встреча выглядела как типичное свидание, но так и было задумано, такая у них была легенда.

Костик сразу же изложил ее на первой встрече, состоявшейся в кабинете Эйдемана, но в отсутствие хозяина (там они встретились в первый и в последний раз, больше в альма матер Ксюша не мелькала).

— Я влюблен в тебя не на шутку, и на многое готов, до законного брака включительно, — говорил Костик. — А ты... ты еще толком не разобралась с чувствами. Относишься ко мне лучше, чем просто к хорошему знакомому, но о любви говорить рано. Ничего этакого, — он сделал неопределенный жест рукой, — у нас не было. Даже не целовались. Потом, конечно, будет и первый поцелуй, и ссора тоже будет, и примирение. Отношения должны как-то развиваться, иначе будут выглядеть фальшиво. А пока рассказывай, что у нас чисто платонические свидания, и ты проверяешь, насколько сильны мои чувства.

— Кому рассказывать?

— Подруге. Той, что соседка. Другим подругам, что заведешь в Амторге, а завести их необходимо. И вообще всем, кто спросит: а что это за симпатичный молодой человек встречал тебя после работы?

Он и в самом деле был симпатичным: лет тридцати на вид, высокий, спортивный, кареглазый.

— А спросят непременно, потому что я действительно приду несколько раз встретить, с цветами и глупо-влюбленным видом. Возможно, позже и внутрь зайду, если появится надобность взглянуть на кого-то из фигурантов в неформальной обстановке.

— Там пропускная система. Кавалера к сотруднице не пустят. Даже законному мужу, если дело срочное, скажут подождать и вызовут супругу.

Оба понимали, что удостоверение старшего лейтенанта госбезопасности откроет «кавалеру» путь и в Амторг, и много куда еще. Вот только тщательно продуманная легенда отправится тогда псу под хвост.

— Вахтеры тоже люди, — сказал Костик туманно. — Надо будет, пройду. Теперь хорошенько запоминай, как и когда мы познакомились.

И он изложил достаточно банальный сюжет случайного знакомства. Достоинство у этой истории имелось единственное: никто и никак не мог ее проверить.

— Если кто-то поинтересуется, чем я занимаюсь в свободное от ухаживания за красивыми девушками время, отвечай так: инженер, где-то что-то проектирует. А если интерес на том не угаснет, можно добавить, что работаю я в каком-то номерном КБ, номер ты не помнишь, да и зачем его знать... в общем, где-то на Сретенке. А вот после этого может случиться интересное. Если кто-то после информации о КБ и Сретенке продолжит проявлять ко мне интерес — немедленно отразить этот факт в рапорте. Даже самый завуалированный интерес, например, пригласит тебя на вечеринку к себе домой и добавит будто невзначай: можешь прийти со своим ухажером, — все равно немедленно отразить.

Ксюша кивнула, не интересуясь, что за сверхсекретное учреждение расположено на Сретенке. И без того смысл комбинации понятен: заурядная ловля на живца. Не ясно лишь одно: отчего этим должна заниматься выпускница школы, курируемой инотделом, а не контрразведчики? Ее, Ксюшу, другому учили и к другому готовили. Еще немного покоробила необходимость называть на «ты» и Костиком куратора — то есть непосредственного начальника — всегда, даже сейчас, когда они беседовали наедине.

— Иначе никак, — объяснил Костик. — Сам понимаю, что субординация летит к чертям. Но если будешь звать здесь так, там этак, то непременно рано или поздно собьешься, назовешь при чужих по званию.

Ладно, Костик так Костик... Но имелся еще один нюанс, и его следовало обсудить.

— Моя подруга... та, что соседка... она знает, что у меня есть жених и что он в армии. Как это стыкуется с нашей легендой?

— Точно... из головы вылетело. Ночью приедем за ней. Можешь считать, что этой проблемы больше нет, а новую соседку мы тебе сами подыщем.

Он несколько секунд наблюдал за лицом Ксюши, потом рассмеялся.

— Шутка.

— Не надо так со мной шутить. У меня плохое чувство юмора.

— Так точно, есть не шутить! Говорю теперь серьезно, как под протокол, что стыкуется это так: от жениха нет вестей, не пишет, хотя ни похоронка, ни сообщение о ранении не поступали. А у нас ничего предосудительного в отношениях нет, и, скорее всего, не будет. Просто хочешь немного развеяться, заполнить пустоту. Уверяю, любая девушка скушает такую версию и не поморщится.

Ксюша мысленно согласилась. Варенька точно не поморщится, у нее девиз «Один раз живем!», и подруга на ее фоне смотрится натуральной монашкой. А вот в соседней комнате отнюдь не монастырь, там часто появляются какие-то околотеатральные личности с цветами-тортами-шампанским, порой задерживаются до утра. Ладно хоть перегородки в квартире добротной старой постройки, звукоизоляция хорошая. Впрочем, дружить девушкам это не мешало. Противоположности, как известно, дополняют друг друга.

* * *

Свет в «Колизее» медленно тускнел и наконец совсем погас, на экране появилась надпись «Союзкиножурнал № 58». И лишь тогда Ксюша открыла сумочку, достала оттуда предмет, формой и размером напоминавший толстый карандаш. На самом деле это был ее очередной рапорт, написанный мелким почерком на трех листках тонкой, почти папиросной бумаги, свернутых теперь в трубку.

Протянула Костику — скрытым движением, на уровне колена, хотя могла отдать как угодно, хоть самым демонстративным образом, все равно никто бы не увидел. Но Эйдеман учил: даже если никто на тебя не смотрит, или кажется, что не смотрит, — делай всё так, словно на тебе скрестилась сотня взоров. А она была хорошей ученицей.

Костик принял рапорт столь же незаметным движением, не повернув голову в сторону Ксюши и не отрываясь от экрана. Хотя ничего интересного там не происходило: журнал был старый, выпущенный в первые дни войны, оба видели его не в первый раз, — речь Молотова, митинги на заводах: вся страна, как один человек... добровольцы у военкоматов... учения санитарных дружин... и вдруг, резким диссонансом, сюжет? явно снятый еще в мирное время: выставка, посвященная знаменитому летчику Нестерову.

На экран Ксюша смотрела рассеянно, звучащий из динамиков голос диктора не слышала. Костик положил руку на спинку ее кресла, нагнулся к уху девушки — на взгляд со стороны то был этап похода парочки в кино, предшествующий поцелуям. На деле Костик выдавал ей задания. Как всегда, четкие и недвусмысленные, он хорошо умел формулировать мысли.

Так у них происходило всегда. Ее отчеты о проделанной за несколько дней работе уходили к Костику в письменном виде, вся информация от него — в устном. Однажды Ксюша сказала, что нельзя ли и ему передавать ей задания, изложенные на бумаге. Память у нее хорошая, но все-таки может что-то позабыть, перепутать или не так понять.

— Нельзя, — отрезал Костик.

— Почему?

— По инструкции.

— И все-таки?

Он тяжко вздохнул и объяснил:

— Потому что я никак не смогу проконтролировать, уничтожила ты бумагу после прочтения или нет. Лучше пусть ты что-то позабудешь и я потом напомню, чем документ попадет в чужие руки.

— То есть ты мне не доверяешь... — медленно и неприязненно произнесла Ксюша.

— Я всего лишь выполняю инструкцию.

* * *

Тем временем «Союзкиножурнал № 58» сменился следующим, тот оказался сдвоенным, числился сразу под двумя номерами, 66-м и 67-м, и на экране происходили куда более свежие события: шли в бой танки с красными звездами на башнях, взлетали самолеты сталинских соколов, Калинин вручал правительственные награды отличившимся в боях красноармейцам и их командирам. Девушки и женщины — улыбающиеся и удивительно нарядно одетые — бодро махали лопатами на строительстве укреплений. Работники тыловых предприятий рапортовали о досрочном выполнении годовых планов и обещали не останавливаться на достигнутом. Голос диктора был полон оптимизма и уверенности в скорой победе.

Если бы сзади имелись еще ряды, и если бы там сидели зрители, то наверняка решили бы: у парочки всё на мази, девушка не осталась глуха к речам кавалера, вот-вот у них начнутся поцелуи и можно будет сделать возмущенное замечание.

Они прижались плечами, склонили головы друг к другу, тихонько переговаривались, но разговор был далек от любовных материй. Костик задавал вопросы, отрабатывал те моменты в предыдущем рапорте, что нуждались, на его взгляд, в уточнениях. Звучало это примерно так:

— То есть машинистка Щевелькова пришла на работу в синей кофточке, а на обед вышла в сиреневой? Именно в сиреневой, ты уверена в оттенке?

(Среди прочих задач, полученных Ксюшей, была и такая, показавшаяся более чем странной: непременно сообщать, если кто-то из сотрудников Амторга сменит в течении дня какую-либо деталь туалета.)

— Уверена. Я не страдаю дальтонизмом.

— Помню, помню... Ты страдаешь отсутствием чувства юмора. Но момент крайне важный, оттого и переспрашиваю.

— Ничего тут важного! Ты ничего не понимаешь! Вы все, мужчины, ничего не понимаете! Утро было прохладное, оттого она и пришла в синей, та потеплее, но не подходила ни к юбке, ни к туфлям, — вот и вся тайна мадридского двора.

— Возможно... Или Щевелькова подавала кому-то сигнал, замотивировав погодой. Проверять надо всё. Понаблюдай за ней повнимательнее именно в этом аспекте. Ладно, у меня больше нет вопросов. Пойдем в фойе, перекусим в буфете? Я с утра в бегах, пообедать не сложилось.

— Нет уж... Я хочу посмотреть фильм. Ты иди, перекуси, зачем голодать.

— Нельзя одному, выпадение из образа... Потерплю, не буду делать из еды культа.

Она сжалилась:

— Хорошо, пошли вместе. Но если услышу, что фильм начался, вернусь в зал, уж извини.

— Успеем. Мне кажется, этот журнал сегодня не последний.

Из двух буфетов «Колизея» сейчас работал лишь один, причем его ассортимент блюд основательно скукожился, но все же для Костика нашлись бутерброды с рыбой и с сыром. Запил импровизированный ужин он рюмкой коньяка, пожав плечами в ответ на недоуменный взгляд Ксюши: рабочий день, дескать, закончен, имею право.

Она ограничилась стаканчиком ситро — пирожные единственного вида показались слишком давно обосновавшимися в витрине.

* * *

Насчет киножурнала Костик был прав, №66-67 оказался не последним, и даже не предпоследним.

А долгожданный фильм оставил чувство горького разочарования. Ксюша смотрела, как сбывается детская мечта: любимый герой, разминувшись с пулями беляков, выбирается на противоположный берег Урала, мокрый, но непобежденный. Как она мечтала о такой концовке! Как плакала, когда Чапай все же отправлялся на дно! Отчего же сейчас смотрит — и ничего не шевельнется в душе? Полнейшее равнодушие... Словно всё не всерьез, понарошку, и спасся совсем другой человек, лишь загримированный под легендарного комдива, приклеивший знаменитые чапаевские усы.

Но дальше было значительно хуже... Река Урал волей сценаристов оказалась машиной времени, и выплыл Чапаев не только на другой берег, но и в наши дни, в лето сорок первого года. Однако новых подвигов в войне с немцами не совершил, и вообще ничего не совершил. Лишь произнес пламенную речь на фоне советских танковых и самолетных армад, спешащих на бой с фашистами: надо, дескать, бить немцев, как мы били беляков в девятнадцатом! У нас одна винтовочка на троих была, а сейчас броня крепка, так вдарим же по фашистскому зверю!

(Ксюша подумала, что если учесть, чем завершилось противостояние героя с беляками в девятнадцатом, то лучше все-таки бить фашистов как-то иначе.)

Закончив речь, несостоявшийся утопленник вскочил на коня— знаменитая бурка развевается, в руке обнаженная шашка — и поскакал куда-то. Рубить немецкие танки, очевидно.

И всё. На экране мелькнули титры, появились буквы КОНЕЦ. Длился фильм около десяти минут.

Люстры «Колизея» медленно наливались светом, зрители тянулись к выходам, негромко переговариваясь, и никто из них не услышал тихого предсмертного писка — с этим звуком умерла детская любовь Ксюши к легендарному комдиву Чапаеву.

Глава пятая

Совинформбюро, из утреннего сообщения от 07.08.1941

В течение ночи на 7 августа наши войска вели упорные бои с противником на Смоленском, Белоцерковском направлениях и на Эстонском участке фронта.

На остальных направлениях и участках фронта крупных боевых действий не велось.

Наша авиация продолжала наносить удары по мотомехчастям, пехоте, артиллерии противника и атаковала его аэродромы.

* * *

В упорных боях у реки Л. Энское соединение под командованием тов. Домрачёва нанесло большой урон 20 танковой дивизии германской армии. Наше соединение, форсировав реку, перешло в наступление и атаковало оборонительные позиции немецкой дивизии. Сильный артиллерийский, миномётный и пулемётный огонь, который вели немцы, не смог задержать наши наступающие части. Вслед за мощным огневым валом шли на врага советские танки. В ожесточённом танковом сражении немцы потеряли десятки машин. Сотни германских солдат погибли под гусеницами наших тяжёлых танков и от огня пулемётов и орудии. Сильно пострадали 112 и 59 немецкие полки. Части соединении т. Домрачёва захватили 28 немецких танков, 6 орудий. 25 пулемётов, 30 мотоциклов, 4 автомашины и много другого снаряжения.

* * *

На Северо-Западном направлении фронта одному германскому отряду удалось ночью переправиться через реку Н. и укрепиться на нашем берегу. Под прикрытием этого отряда немцы на другой день переправили через реку пехотный полк, около 20 орудий, много миномётов и танков. Стрелковый полк под командованием Героя Советского Союза капитана Краснова получил приказ: разгромить силы противника, просочившиеся на наш берег. Полку были приданы самолёты, танки и артиллерия. На рассвете следующего дня наше соединение стремительным ударом разгромило германский полк и остатки его отбросило на противоположный берег реки. На нашем берегу осталось 210 трупов германских солдат. Много немцев утонуло в реке. Захвачены значительные трофеи.

* * *

Смелый налет совершил партизанский отряд под командованием тов. Д. на немецких разведчиков-велосипедистов и трёх мотоциклистов вблизи от деревни Витачёво. В короткой схватке партизаны уничтожили 46 фашистов. 40 велосипедов и 3 мотоцикла пошли на вооружение партизанского отряда. В Новоград-Волынском районе, Житомирской области, партизаны, колхозники и колхозницы оказывают упорное сопротивление германским фашистам. На днях партизаны этого района подожгли большой массив хлебов. Как оказалось, в хлебах замаскировалось несколько отрядов фашистов с миномётами и противотанковыми пушками. Застигнутые пожаром немцы в панике заметались но полям. Многие из них погибли от огня и от взрывов собственных снарядов.

* * *

На Энском участке Западного направления фронта отличается меткой стрельбой зенитная батарея, которой командует т. Никитин. Только за один день бойцы батареи сбили 4 германских самолёта.

Орудийный расчёт тов. Горохова отбил наступление восьми вражеских танков. В завязавшемся бою наши артиллеристы подбили три вражеские машины.

Эпизод 1. Загонная охота

Победы бесплатными не бывают. За победы надо платить, и цена иногда огромная, непомерная.

Так подумал Яков, когда увидел, что в строю осталась едва половина морпехов, принявших на себя главный удар немцев. Некоторые из них были легко ранены, а тяжелых, числом около десятка, грузили сейчас в полуторку, в ту самую, на которой доставляли с побережья зенитку. Остальные мальчишки весеннего призыва остались там, на гороховом поле. В неглубоких, наспех выкопанных стрелковых ячейках, превратившихся в неглубокие могилы.

Старлей Стремидло, толково продумавший засаду и грамотно руководивший боем, тоже погиб. Оказалось, что он сам лег к «Максиму», а подавить пулемет немецкие наводчики старались в первую очередь. Оба взводных, бывших на поле, вышли из строя. Политрука роты, командовавшего по совместительству первым взводом, погрузили в полуторку, и ранение было скверное, осколком в живот. Второго взводного до полуторки не донесли, не успели, умер.

Вот в какую цену обошлись два сгоревших грузовика, один сгоревший бензовоз и с десяток (а может, даже меньше) убитых немцев. А еще между бойцами прополз слух, непонятно откуда взявшийся, что трассу, за контроль над которой они платили жизнями, фашисты все-таки перерезали — в нескольких километрах к западу.

— Пойдем, Яш, — оторвал его Гонтарь от печальных размышлений. — Вопросец один решить надо.

Вдвоем они подошли к курсанту Федоркину. Тот, воспользовавшись разрешением на отдых и оправку, перематывал портянки. Делал он это, брезгливо сморщившись, от портянок изрядно пованивало. Видно было, что солдатским умением толково обуться Федоркин не владеет, и ноги сегодня наверняка сбил, на Гогланде так много, как сегодня, ходить им не доводилось.

— Пузыри, небось, натер? — спросил Гонтарь участливо.

Федоркин ответил лишь кивком и долгим печальным вздохом.

— А вот говорил я тебе на острове: не покупай носки в военторге по три пары на неделе, учись портянки мотать. И что ты мне ответил, а? Что ни к чему, что так сборы доходишь, да? Ну и где теперь военторг с его носками? И кто сам себя обдурил и наказал?

Федоркин пошевелил пальцами босой ноги и еще раз вздохнул с самым покаянным видом: неправ был, дескать, проштрафился. А Яков порадовался — не бедам горе-курсанта, разумеется, а тому, что его самого Гонтарь заставил овладеть немудреным искусством правильно намотать портянку.

— А скажи-ка нам, курсант Федоркин... — начал Гонтарь столь же участливо, но закончил совсем иным тоном. — Ты почему в бою позицию без приказа оставил?! Почему по немцам не стрелял, гнида?!

— Я с-стрелял!

Федоркин аж заикаться начал от возмущения. Вскочил на ноги, — в одном сапоге и с портянкой в руке выглядел он комично. Хотя на самом деле смешного было мало, дело попахивало трибуналом.

— Стрелял, говоришь? А вот он, — Гонтарь кивнул на Якова, — не слышал выстрелов твоих отчего-то. И гильз мы на твоей позиции не нашли.

— Так сменил, сменил я позицию! Пока стоял, вроде нормально казалось, как залег — кочка такая большая, кустиками поросшая, весь вид закрывает. Ну, я и отполз метров на тридцать левее, там и стрелял!

— Слышал оттуда выстрелы? — повернулся Гонтарь к Якову.

— Не скажу в точности... У меня от взрыва близкого уши заложило, до конца боя плоховато все слышалось.

— Стрелял, стрелял! — гнул свое Федоркин. — И гильзы мои все там! Вот давай, Игнат, туда вместе сходим? Я и кочку ту покажу, и позицию свою новую, и гильзы стреляные. А потом ты извинишься.

— Я для тебя не Игнат сейчас, курсант Федоркин, а товарищ старшина.

Предложение прогуляться пару километров до лесистого острова Гонтарь ожидаемо проигнорировал. Оттуда до сих пор доносились разрывы снарядов, немецкая артиллерия обрабатывала покинутые позиции.

Якову пришла простая мысль, как можно без самоубийственной вылазки под обстрел проверить сказанное, — шагнул вперед, бесцеремонно ощупал подсумки Федоркина. Один был пуст, в другом лежала от силы пара обойм.

— И в самом деле стрелял, не врет.

— Ладно, курсант Федоркин... Обувайся. Но теперь в бою рядом со мной будешь. И позицию станешь менять по моей команде, и никак иначе.

* * *

Командование над ротой принял младший лейтенант Нестеренко (невзирая на фамилию, говор у него был не мягкий малороссийский, а скорее московский, акающий). Нестеренко до того командовал резервным взводом, там убитых не оказалось, как и у зенитчиков, лишь легко раненные.

Капитан с перевязанной головой был здесь же, при своей полуторке. Его, похоже, недавно контузило и он имел проблемы со слухом, — и оттого говорил очень громко, чуть не кричал: из его разговора с Гонтарем и Нестеренко до бойцов доносились лишь капитанские реплики.

— Да плевать, что приказ у тебя в Кейлу! — почти орал капитан. — Под немцами Кейла! В плен к ним собрался?! Или Кейлу самолично отбить решил?!

Гонтарь и Нестеренко что-то отвечали, показывали руками на запад, но что им еще сказал капитан, послушать не довелось. Подошел шофер полуторки с охапкой канистр, попросил:

— Пособите, ребята, ты и ты, воды надо набрать.

Он кивнул на ручеек, протекавший неподалеку. «Ты и ты» — Яков и тот самый молоденький морпех, что прибегал вестовым к зенитчикам — взяли по паре канистр, больших, двадцатилитровых, спустились с дорожной насыпи туда, где ручеек нырял в большую бетонную трубу, чтобы вынырнуть на другой стороне дороги.

— Для раненых вода? — запоздало спросил Яков. — Тогда не стоит здесь набирать, ручей не родниковый, из болота вытекает.

А сам подумал, что день был жаркий, и во фляге, набранной у колодца в рыбхозе, плещется уже на самом донышке. Этак скоро и болотная водичка за счастье покажется, и хорошо, если найдется время и возможность ее вскипятить.

— Не раненым, — сказал шофер. — Радиатор, понимаешь, осколком цепануло, вода сочит, доливаю.

Ручеек был мелкий, приходилось класть канистры на бок, прижимать ко дну, дожидаться, пока заполнятся. Этим занимались Яков и морпех, присев на корточки у самой воды, а шофер принимал готовые емкости, закупоривал и по одной уносил наверх.

— Первый раз в бою побывал? — спросил морпех.

— Угу. На земле впервые.

— Страшно было? Я, как по нам самоходки лупить начали, так думал, в штаны наложу. Но обошлось как-то...

Яков хотел сказать, что по их позиции стреляли гораздо меньше, и оснований опасаться за чистоту исподнего не было... Но тут же вспомнил, что думал и чувствовал, когда в спину прилетел ком земли, — и понял, что сейчас соврет. Ответил иначе, коротко, одним словом:

— Страшно.

— Потом отпустило маленько, — продолжил делиться воспоминаниями морпех. — А по второму разу проняло, когда мертвых наших хоронили. Со мной рядом в соседней ячейке Пашка Бородин лежал, тезка мой... меня Павел зовут, кстати.

— Яков.

Две мокрых ладони сошлись в рукопожатии.

— Так вот, ячейку ту, где Бородин, я откопал. А потом он говорит: давай, мол, поменяемся, камень у него в ячейке сбоку торчал, валун здоровый, не убрать. И стрелять мешал. А я левша, мне сподручно оказалось... Вот и поменялись. И его в моей ячейке снарядом накрыло. Гляжу потом, а он лежит, лица нет, месиво красное, мозги наружу, кишки наружу... Там и присыпали, трогать не стали. Ох, и хреново же мне было. Понимал, что это я там лежать должен, что камень этот жизнь мне спас. Ну, и леворукость тоже. Сколько за нее в школе пеняли, переучивали, а вот пригодилась...

Последняя канистра заполнилась, они поднялись по откосу. Вскоре полуторка укатила вместе с капитаном и ранеными. Яков отстраненно подумал, что здесь, у шоссе, будет их последний рубеж обороны. Последний — потому что обороняться нечем. Зенитка свое отстреляла, «Максим» поврежден и оставлен на позиции, к минометам нет мин. Да и винтовочных патронов осталось с гулькин нос, у него, например, две обоймы в подсумке, плюс три патрона в винтовке, итого тринадцать, нехорошее число для тех, кто суеверный. Яков в приметы, сглаз, порчу и нехорошие числа не верил, но понимал: с таким боекомплектом долго не повоюешь...

Однако приказ занять оборону не прозвучал. Построились и пошагали куда-то — совсем как утром, только колонна теперь изрядно уменьшилась.

* * *

— Куда идем-то? Сколько еще шагать, третий ведь час топаем... — жалобно произнес Федоркин, прихрамывавший все сильнее.

Шоссе они покинули почти сразу, свернув на какую-то второстепенную дорогу, тянувшуюся через лес. И шагали по ней действительно долго — день, казавшийся бесконечным, всё-таки заканчивался, солнце исчезло за деревьями, дорога тонула в густой тени. Хотелось есть. Хотелось дать отдых натруженным ногам. Хотелось — прав Федоркин, хоть и нытик, конечно, — хоть куда-то наконец дойти.

— Куда приказано, туда и идем, — мрачно произнес Гонтарь. — Как дойдем, так увидишь. А прикажут, так и дальше... Тихо! Воздух!

Тотчас же спереди, от головы колонны, донеслась громкая команда:

— Сойти с дороги! Рассредоточиться! Залечь!

Все бросились врассыпную, словно стайка мальков от хищной щуки. Яков подходящих кустов поблизости не увидел, а счет шел на секунды. Он вломился в заросли сныти — высокой, покачивавшей зонтиками соцветий почти на уровне человеческого роста. Рухнул на землю, ломая хрупкие трубчатые стебли. Прижался поплотнее, гадая: успел или нет пилот заметить колонну?

Это была третья за сегодня встреча с вражеской авиацией (если считать за первую достаточно безобидный «Потэ», круживший над гороховым полем). Во второй раз падали с неба уже не листовки — «мессер» трижды пролетел над придорожными кустами, поливая пушечно-пулеметным огнем рассыпавшихся, затаившихся морпехов и зенитчиков. Пилот их не видел, стрелял вслепую, и это была лотерея: удастся или нет разминуться со смертью, буравящей ветви и листья? Трое вытянули в той лотерее несчастливые билеты — одного из курсантов убило наповал, двоих морпехов пришлось нести на импровизированных носилках из плащ-палаток. Сейчас несут уже одного, второй после часа пути остался под малозаметным холмиком у дороги.

И вот теперь снова... Или вернулся всё тот же пилот, пополнив боекомплект? Тогда вниз могут полететь и бомбы, некоторые модификации Ме-109 приспособлены для бомбометания.

Шум самолетного двигателя звучал все громче. Сейчас начнется... Или не начнется, если сгустившиеся тени всё же скрыли от немецких глаз колонну.

— Отбой воздушной тревоги! — прокричал откуда-то слева Гонтарь, перекрывая несшийся сверху звук. — Наши! Не вставайте пока, как бы за немцев не приняли!

Яков с облегчением перевернулся на спину, успел проводить взглядом звено «ишачков» с красными звездами на крыльях.

— Я уж думал, Яш, не осталось у нас авиации, отлетались... — сказал Гонтарь, когда рассыпавшиеся по кустам бойцы возвращались на дорогу. — Ан нет, живы сталинские соколы, воюют.

Яков промолчал, не стал отвечать. Скользкая тема, под пораженческие разговоры подвести ее легче легкого. Батальонный особист морпехов, конечно, остался на Гогланде, но хоть парочка стукачей у него в роте непременно была.

— А ты заметил, как летели? — продолжил Гонтарь. — Низко, чуть не ползком, чуть не крыльями за сосны цепляясь. Берегутся, нынче немцы в небе банкуют.

— Да, летели низко, — обтекаемо сказал Яков и побыстрее перевел разговор на другое. — Слушай, Игнат, у тебя табак остался?

— Ты же не куришь?

— Хочу попробовать... Говорят, затянешься, и есть не так хочется. Кишки с голодухи уже в узел свернулись.

Разумеется, пачечка махорки у запасливого Гонтаря нашлась. А вот курительной бумаги не было, и у Якова тоже, — но он вспомнил про письмо к матери, так и не отправленное. И на первом же привале аккуратно оторвал от него чистую часть листа, сладил огромную неуклюжую «козью ножку».

Тлела «Крупка №2» с отвратительной вонью, дым порождал во рту мерзкий вкус и избыток горькой слюны. Чувство голода и в самом деле отступило под напором желания немедленно стошнить, — но Яков решил, что этот способ не для него. Загасил и выкинул недокуренную самокрутку.

* * *

Привал отчего-то затянулся. Перекурили, передохнули, перекурили еще, — а команды выступать все не было. Хотя, по разумению Якова, стоило использовать недолгое оставшееся светлое время, а не шагать потом в темноте. Он поделился сомнениями с Гонтарем, и тот ответил:

— Да мы уже дошли вообще-то.

— Куда?!

— А тут рядом (Гонтарь махнул рукой куда-то в сторону юго-востока) переезд через узкоколейку, за ним перекресток. Приказано прибыть туда в распоряжение майора Брюквина, он там оборону на новом рубеже выстраивает.

— Так отчего не идем, в лесу засели?

— У нас с утра был уже приказ прибыть на станцию Кохтла. А там немцы. Вот Нестеренко и выслал разведчиков, проверить, все ли в порядке. И что-то они не возвращаются. Неспроста, чует моя задница. Как бы там заместо Брюквина какой-нибудь фон Брюкман не оказался.

Чутье у задницы взводного оказалось незаурядное. Чуть погодя Нестеренко выстроил роту на лесной полянке.

— Товарищи краснофлотцы! — начал он, как на митинге, но сообразил, что взял не совсем верный тон, и продолжил уже попроще. — У нас, парни, был приказ присоединиться к нашим частям, держащим оборону по узкоколейке Выйса-Силламяэ. Но там сейчас немцы. Куда отошли наши, неизвестно. Другого приказа нет, и рации, чтобы его получить, нет. Поэтому принимаю решение: будем пробиваться к Таллину. У Балтфлота сейчас одна задача: отстоять Таллин, свою главную базу. И мы нужны там. Двигаться будем, держась поближе к побережью залива. Возможно, немцы туда еще не дошли. А если дошли — двинемся без дороги, скрытно, лесом. Вопросы есть?

Единственный вопрос на деле оказался не вопросом, а просьбой.

— Передохнуть бы, товарищ лейтенант, поесть, поспать... На ногах едва стоим.

— Потерп<И>те. На ночлег под носом у немцев устраиваться нельзя. Отойдем на несколько километров, пока светло, и встанем лагерем.

И они снова начали мерить шагами версты дороги, по которой только что шли, теперь в обратном направлении. Хотелось выть от такой жизненной несправедливости. А Федоркин и в самом деле взвыл, без фигур речи, — при каждом шаге издавал еле слышный скулящий звук.

Отойти на несколько километров не удалось. Даже одного не отшагали. Послышался звук моторов, на сей раз не с неба, с земли, — навстречу им кто-то ехал. Скорее всего, то была отступающая советская часть, не знающая, что путь впереди перекрыт. Однако Нестеренко не стал рисковать, убрал колонну с дороги. И оказался совершенно прав — из-за поворота вывернул хорошо знакомый полугусеничный бронетранспортер с немецким крестом на борту. Судя по звукам, в отдалении за ним следовали еще какие-то машины, но на глаза пока не показывались.

А самое плохое случилось чуть позже.

Бронетранспортер повел себя странно: остановился посреди дороги и замер. Не пытался развернуться, или высадить десант, и никто не вылез наружу, чтобы осмотреть и исправить поломку, если таковая случилась. Боевая машина просто стояла, и всё. Причем интересно стояла — как раз посередине ровного участка дороги между двумя поворотами — и могла открыть огонь по любому, кто попытается пересечь дорогу на этом участке.

Двигатели остальных машин смолкли. Вполне возможно, что другие бронетранспортеры заняли аналогичные позиции.

— Они знают, что мы здесь, — негромко произнес Гонтарь с полнейшей убежденностью.

— Откуда? — так же негромко удивился Яков.

— От верблюда. Секрет у них в лесу был.

— Какой? От кого?

— Тьфу... Ну, в смысле, дозор скрытно стоял. Засекли нас и доложили. Сейчас прочесывать лес начнут, гнать нас к узкоколейке. А другие там встречать станут. Облава, понимаешь? А мы заместо волков, значит.

Гонтарь говорил спокойно, даже несколько равнодушно, словно давным-давно предвидел такое развитие событий, и оно его сейчас не расстраивает и не пугает.

Нестеренко, очевидно, пришел к тем же выводам, что и взводный. Без громких команд, по цепочке бойцов пришел новый приказ — и рота быстро, переходя на бег, двинулась прочь от дороги, пытаясь ускользнуть из сужающегося зазора между молотом и наковальней.

Удивительное дело: только что ноги бурно протестовали даже против ходьбы, а уж мысль о том, чтобы куда-то бежать, вызвала бы лишь кривую усмешку у истомленных бойцов. А сейчас бежали, и весьма-таки бодро.

Разобранные на части минометы бросили, даже не припрятав, не замаскировав, — бесполезный и лишний вес, жизни людей дороже. А вот где раненый... Яков понял, что нигде не видит морпеха с раздробленной ногой, которого они, сменяясь, тащили на плащ-палатке. Неужели и его Нестеренко приказал оставить? Нет, нельзя так, не по-людски. Каждый должен знать, что его, случись что, будут вытаскивать до последнего. Наверное, и этот скончался, Яков просто не заметил...

И все же он прибавил ходу, хоть и казалось это невозможным, — хотел догнать знакомого морпеха Пашу, бежавшего где-то впереди, хотел спросить того о раненом... Не успел. Рота продралась сквозь низкорослый, в полтора человеческих роста, но густой березняк, выросший на месте сгоревшего леса. Выскочила на протяженную гриву, поросшую очень редко стоявшими мачтовыми соснами, — и тут же угодила под фланговый пулеметный огонь.

«Волчья облава» оказалась организована сложнее, чем представлялось старшине Игнату Гонтарю. Шарахнувшись от загонщиков и избегая линию флажков (проще говоря, узкоколейку), «волки» выскочили из чащи как раз там, где их поджидали. Выбежали прямиком на стрелков.

Эпизод 2. Подозреваются все

— У тебя секреты от меня завелись, подруга? — спросила Варенька за завтраком словно невзначай, словно о чем-то маловажном, но между слов проскользнула нотка обиды.

«Да, подруга, — могла бы ей ответить Ксюша. — Я тут, знаешь ли, окончила секретную школу ГУГБ, и работаю агентом под прикрытием, но для тебя это секрет, уж извини».

Разумеется, вслух она произнесла другое:

— Ну, конечно! Я самая таинственная девушка в Москве и окрестностях! Но ты какой именно секрет имела в виду? Моё внебрачное происхождение от императорского дома Габсбургов? Или коллекцию фамильных бриллиантов, спрятанную за батареей?

Эйдеман учил: когда задают вопрос, правдиво ответить на который никак нельзя, старайся не лгать, переводи всё в шутку. Она была хорошей ученицей.

Варенька предложенный тон не поддержала. Сказала вполне серьезно:

— Я вчера днем на минуточку домой заскочила. Пуговицу к блузке пришить, та в метро отлетела, полдня пришлось с английской булавкой проходить. И как на грех ниток в тон не нашлось, я к тебе зашла, одолжить. А шифоньер-то заперт оказался. Фамильные бриллианты, говоришь? Или, может быть, ты переписку с любовниками там складируешь?

Последние слова Вареньки, вроде бы и шутливые, прозвучали серьезно.

Ксюша, сообразив, что ставка на шутку не сыграла, тоже изменила тон.

— Я, подруга, иногда беру работу на дом. И тогда запираю документы, потому что на них в уголке стоит прямоугольный штамп со словом «Секретно». Если любопытствуешь их почитать, я доложу куда надо, чтобы тебе оформили допуск.

Это была ложь (не положено брать на дом секретные документы), но Ксюша с удовлетворением отметила, как во взгляде Вареньки плеснулась тревога, с тонкостями секретного делопроизводства та не сталкивалась. И Ксюша сменила тему:

— Так тебе принести коробку с нитками?

— Спасибо, обойдусь. Купила вечером нужные.

Завтрак завершился в несколько напряженном молчании. Допивая кофе, Ксюша подумала, что второй ключ от шифоньера где-то валяется у них в квартире, и если хорошенько поискать, можно его найти. Так не поставить ли ей на шифоньер «секретку», не прилепить ли снизу незаметный волосок? И станет ясно, насколько далеко зайдет любопытство Вареньки.

Несколько времени она обкатывала в уме эту мысль, и вынесла сама себе диагноз: паранойя. Лучшую подругу собралась на живца ловить... Дожила.

С Костиком поведешься, не такого наберешься.

* * *

Однажды — на «конспиративном свидании» в Сокольниках — Ксюша все-таки задала Костику вопрос, давно не дававший покоя: почему так получилось, что она изображает Мату Хари в советской стране, в советской организации, среди советских людей? Ведь ее готовили — и неплохо подготовили — для работы за рубежом, среди иностранцев?

Костик попытался отшутиться (тоже в свое время обучался у Эйдемана?), она не отставала. Он вздохнул, обвел взглядом парк. Рядом были прекратившие работу аттракционы, летний театр с опустевшей эстрадой, застывшее — хотелось верить, что не навсегда — «чертово колесо». А людей вблизи их скамеечки не было видно. Поодаль тоже, и не отговориться тем, что место для секретного разговора не подходит. Костик вздохнул еще раз и начал объяснять. Зашел издалека, начал с международной обстановки, — военной, политической и экономической.

Потребность СССР, говорил Костик, в продукции военного назначения, да и гражданского тоже, выросла сейчас многократно. При этом произошло резкое сокращение международных торговых связей. Германия, Италия, Франция отпали после 22 июня по понятным причинам. Англия хочет и готова помочь, но мало на что способна, английская промышленность задыхается в тисках морской блокады. Вот и получается, что силой обстоятельств главным и ключевым торговым партнером на сегодняшний день стали США — единственная крупная страна с высокоразвитой промышленностью, остающаяся пока нейтральной. Амторг, соответственно, стал важнейшим нашим зарубежным представительством.

Ксюша слушала, кивала, не очень понимая, как непосредственно влияют на ее судьбу эти высокие материи.

Оказалось, влияют. Ее, Ксюшу, готовили, по словам Костика, к работе именно в Америке, в головном офисе организации. Просто так уж принято, что в Нью-Йорк сотрудники Амторга отправляются после полугодичной стажировки здесь, в Московском представительстве. Конечно же, по просьбе их конторы для Ксюши могли в Амторге сделать исключение и сразу, без проволочек, отправить ее в Америку. Но зачем? Легенда должна быть выдержана безупречно. Кто бы ни проверил ее прошлое, ничто подозрений не вызовет: да, закончила ИнЯз, да, стажировалась полгода в Москве, самая обычная выпускница вуза, никакого второго дна.

Разумеется, продолжал Костик, бездельничать в ипостаси агента ей в эти полгода не пришлось бы. Имелись кое-какие наметки по ее работе с американскими дельцами, бизнес-мэнами, как они себя именуют, прибывающими в Москву. Ничего серьезного, завязывание знакомств, установление личных связей, которые можно было бы возобновить позже, приехав в США. Но все изменилось. Появилась другая задача, первоочередная, отодвинувшая все остальные в сторону. Выяснилось, что в Амторге сидит предатель. Именно здесь сидит, в Московском представительстве, не за океаном.

— Как же его вычислили? — спросила Ксюша. — Или это гостайна?

— Гостайна, но твоего допуска хватает... Вычислили по косвенным признакам. По деталям и обстоятельствам ряда недавних торговых сделок.

И он объяснил: допустим, готовится закупка большой партии необходимого для страны оборудования. Авиационного. Какого именно, совсем не важно. Гирокомпасов, например. В свой срок проработанная заявка уходит в Нью-Йорк, в Амторг, его сотрудники обращаются к американским фирмам соответствующего профиля: кто возьмется выполнить заказ? Те спустя какое-то время, все просчитав, выдвигают свои коммерческие предложения. Можем, дескать, выполнить заказ в такой-то срок и за такую-то оплату. Остается только выбрать исполнителей, сравнив предложения, причем иногда имеет смысл переплатить ради быстроты исполнения.

И вот ситуация: все капиталисты еще расчетами заняты по заказу, а от одной корпорации уже на следующий день предложение: есть нужные вам приборы, и в нужном количестве, и уже готовые, платите и забирайте. И всё, конкурс выигран, конкуренты глотают пыль. Это как понимать?

— Самолетная рация ведь такая штука, что в магазине ее не продашь, это не гражданский радиоприемник... — Костик вдруг осекся, сообразив, что невзначай выболтал истинные детали контракта, улыбнулся слегка смущенно, махнул рукой. — Их про запас, на склад, в больших количествах не делают. Только под заказ. А тут вдруг готовые лежат, и в нужном количестве, и цена приемлемая. Один раз такое можно на случайность списать, на совпадение, сорвалась поставка кому-то, свободный излишек получился... Но когда «случайности» идут одна за другой, сомнений нет — кто-то сливает информацию. Отсюда, из Москвы. Потому что в Нью-Йорк данные по заказу попадают позже. Будь утечка там, заранее произвести нужную партию капиталисты не успели бы.

На этом разговор вынужденно прервался — к скамейке целеустремленно двигалась разносчица мороженого. Лицо у нее было мрачнее тучи. Утомилась, видно, рыскать по парку с увесистым ящиком-«баяном» через плечо в поисках редких гуляющих.

— Мороженого не желаете? — спросила разносчица тем неприязненным тоном, каким ресторанные швейцары заявляют «Мест нет!»

— Мы желаем? — Костик вопросительно посмотрел на Ксюшу.

Ей не очень хотелось, но ясно ведь, что если она откажется, то разносчица плюнет на тяжелый бесперспективный труд и утопит свой «баян» в Путяевском пруду. А если заодно откажется Костик, так и сама утопится рядом.

— Мне двойной пломбир, — сказала Ксюша, спасая продавщицу от бесславной гибели.

— Пломбира нет, — ответила разносчица так, что сомнений не осталось: решение попасть на дно Путяевского пруда уже принято и отмене не подлежит.

— Крем-брюле?

— И его нет.

— Какие есть? — спросил Костик.

— Только ванильное. Берите, скоро и его не останется. Закрывают цех, госпиталь там будет.

— Тогда выбираю двойное ванильное, — сказала Ксюша, произнеся «выбираю» не без легкой издевки.

— Мне такое же, — поддержал Костик.

— Рубль двадцать с вас, и мелочь сразу приготовьте, сдачи нет.

Разносчица забрала деньги, выдавила цилиндрик мороженого из алюминиевой формочки, напоминавшей шприц, прилепила сверху круглую вафельку, вручила Ксюше. Та взяла двумя пальцами, держала аккуратно, на отлете, чтобы не капнуть невзначай на платье. И первым делом по давней школьной привычке посмотрела, что за имя вытеснено на вафельном кругляше. Когда-то считалось, что если загадать, то какое имя выпадет первым три раза — так и будут звать твоего суженого.

Подспудно надеялась, что значится там Яша, но не угадала: Глеб. Перевернула — Боря. Ерунда все эти гадания... Потом вспомнила: Борис и Глеб, это же древнерусские князья, объявленные святыми. К чему бы такое совпадение?

Тем временем Костик получил свою порцию, и разносчица пошагала дальше, такая же мрачная, ничуть не повеселев от совершившейся торговой сделки.

— К лодочной станции сходите, там народу побольше, — в спину посоветовал ей Костик.

«И глубина приличная, топиться удобно», — мысленно добавила Ксюша.

Оказалось, что и Костик не был в детстве чужд гаданию по мороженому: прочитал на своей вафельке имя Саша, перевернул, там оказалась Таня (мороженщицы брали вафли из двух стопочек, в зависимости от того, клиента какого пола обслуживали). Хмыкнул и никак прочитанное комментировать не стал.

«Интересно, он женат?» — зачем-то подумала Ксюша, до сих пор поводов поинтересоваться семейным положением Костика у нее не находилось, а сам он эту тему не затрагивал.

Угощались мороженым в молчании, нашлось время обдумать всё, сказанное Костиком. Докушав, она спросила:

— Получается, что этот предатель в Амторге не такой уж опасный? Американцы нам союзники, ну, станет у них один капиталист богаче в ущерб другим капиталистам, не так уж страшно...

— Неправильно рассуждаешь. Американцы нам союзники временные, но даже не в этом главное. Есть большая вероятность, что в Амторге сидит инициативник. Ты ведь знаешь, кто они такие?

Ксюша кивнула, она знала. Инициативник — предатель особого рода, обладающий информацией, на которой, как он считает, можно неплохо заработать, и сам ищущий выход на вражескую разведку.

— А это значит, что человек больше всего на свете любит деньги. И мог попытаться клевать из всех кормушек. До июня, между прочим, в Москве работало германское посольство. Японское и сейчас работает. Дальше продолжать?

— Такого человека, наверное, можно вычислить? Решения о стратегических закупках принимаются руководством, круг посвященных невелик.

— Проверка руководства идет, не волнуйся. Беда в том, что фигурантом может быть кто-то из нижнего звена. Переводчик. Машинистка. Шифровальщик. Хуже того, это может оказаться человек, вроде бы не имеющий доступа к нужной информации, но сумевший как-то до нее добраться, — тайком изготовив дубликат ключа, например.

— И работать по нижнему звену должна я... — вздохнула Ксюша.

— Да. Так уж получилось. Ты впервые появилась там, в Амторге, до того, как начались утечки. Если мы внедрим нового человека даже с самой безупречной легендой сейчас, «крот» в любом случае насторожится, начнет к нему присматриваться. Он ведь понимает, что ходит по очень тонкому льду... Потребуется время, чтобы новый человек перестал вызывать подозрения. А времени нет. Идут активные переговоры о ленд-лизе, скоро начнутся массовые поставки вместо тех единичных закупок, что происходят сейчас. Караваны судов потянутся в наши северные порты. Представляешь, какую ценность будет иметь для немцев дата выхода такого каравана и его маршрут? Для их подводников, для авиации? Речь идет о судьбе нашей страны, я не преувеличиваю.

— Пока что нет доказательств, что наш предатель связан с немцами тоже, — заметила Ксюша. — Лишь предположения.

— Речь о судьбе страны, — с нажимом повторил Костик. — Думаешь, гитлеровцы не понимают важность Амторга? Если там нет их человека, то они сейчас делают всё, чтобы он появился.

— Значит, в первую очередь я должна подозревать машинисток, переводчиц и шифровальщиков? — уточнила еще раз Ксюша.

— Нет. Ты должна подозревать всех, — сказал Костик без тени иронии.

Так она с тех пор и жила. Подозревала всех. И чувствовала, что помаленьку скатывается в паранойю.

* * *

Варенька отправилась в свой театр — по-прежнему надутая, обиженно молчавшая. Не беда, к вечеру всё пройдет, Ксюша хорошо это знала. А у нее оставалось немного времени — и она отперла тот самый шифоньер, ставший причиной если не ссоры, то чего-то к ней близкого.

Конечно же, там лежали не секретные документы. И не фамильные бриллианты, и не многотомная переписка с любовниками. Ксюша выдвинула верхний ящик и увидела тусклый блеск вороненого металла. В ящике хранился пистолет ТК. Рядом, отдельно, лежала кобура. И квадратная коробочка с патронами.

Самое интересное, что это не было ее служебное оружие сержанта госбезопасности. «Тебе ни к чему, — сказал Эйдеман, — и вообще, хорошим разведчикам пистолет не нужен, их главное оружие мозг». Пистолет системы Коровина выдали в Амторге. Дескать, так полагается, бери и распишись вот здесь. В придачу она получила направление в тир — сходила туда три раза, и наконец сдала зачет по стрельбе, пусть и на «троечку».

Пистолет Ксюше нравился. Небольшой, изящный, удобно сидит в девичьей руке. Она вообще любила оружие, но платонически. В самом раннем детстве, еще двухлетней крохой, была поймана за игрой с отцовским маузером, и с тех пор его оружие открыто в доме не лежало, только под запором. Чуть подросшую Ксюшу это не смутило, она разведала, где мама прячет свой браунинг (такое уж было время, когда личное оружие полагалось совработникам самых разных профессий). Ладно хоть мама хранила пистолет незаряженным, не то игры дочурки с оружием могли завершиться печально.

Патроны маленькую Ксюшеньку не интересовали, стрелять она не хотела, даже слышать звуки стрельбы не любила, и вообще не задумывалась о главном назначении оружия. Оно просто нравилось, и всё. Своей неброской красотой, своей функциональной завершенностью, своей эстетикой (хотя Ксюша тогда, разумеется, не знала этого слова).

Вот и сейчас она не смогла удержаться — взяла пистолет, повела стволом по комнате, прицелилась в абажур настольной лампы. Нажала на спуск, боек сухо щелкнул. Нехорошо, держала пистолет с взведенной боевой пружиной...

Обернулась обратно к шифоньеру, перепрятала ТК, кобуру и патроны — убрала в другой ящик, прикрыв стопкой белья. Не поможет, если кто-то будет искать целенаправленно, но хотя бы в глаза сразу не бросается.

О том, чтобы носить оружие с собой на работу, она даже не задумывалась. Смешно же — засунуть пистолет за подвязку, а он возьмет и выпадет в метро... О том, что когда-то может появиться необходимость применить пистолет по назначению, выстрелить из него в живого человека, она не думала тем более. Не будет такого никогда. Если ей удастся вычислить окопавшегося в Амторге врага, какие-либо перестрелки исключены: доложит Костику, и на том ее роль закончена, дальше предателем займутся другие люди.

Она заперла шифоньер на два оборота ключа, помедлила... Затем прошла к трюмо, сняла с расчески застрявший в ней волос и все-таки установила «секретку». Теперь не получится в отсутствие хозяйки незаметно порыться в шифоньере.

Да, паранойя. Но если подозревать всех, так уж всех, и Варенька ничем не лучше прочих.

Эпизод 3. Загонная охота (окончание)

Патроны кончились.

Это было ожидаемо, Яков с точностью до штуки знал, сколько их оставалось, — и тем не менее стало неожиданностью. Он нажал на спуск, не услышал выстрела, не почувствовал привычного толчка в плечо, — дернул ручку затвора, чтобы выбросить давший осечку патрон и дослать новый, а потом дергал еще и еще, словно надеялся, что от бессмысленных этих действий патрон каким-то чудом появится в патроннике.

В крови кипел азарт боя, хотелось отомстить за убитых, прикончить хоть одного из гадов, расстрелявших их безнаказанно, словно в тире. Сгоряча подумал даже о последнем своем оружии, о двух «лимонках» — днем ввернул в них запалы, да так и не использовал. Но до немцев было метров сто, на таком расстоянии спасовал бы даже Николай Арбузников, чемпион СССР по метанию гранаты, так что придется подползти...

Потом он опомнился, отбросил бредовую идею и двинулся ползком не к немцам, а от них. Никого из своих вокруг не осталось, надо отходить и ему. Встать на ноги опасался — у фашистов проблем с боекомплектом не было, их пули летали по лесу густо, срезали ветви, ударяли в древесные стволы. Стреляли уже неприцельно, но Якову казалось, что пулеметчики нащупывают огнем именно его.

От поголовного истребления роту спасли исключительно сгустившиеся сумерки. На возвышенной гриве с редко растущими соснами света еще хватало, но едва уцелевшие бойцы отступили в густой лес, как оказались в полумраке, мешавшем немцам взять верный прицел.

Но и без того потери были огромными, Якову поначалу показалось, что вообще уцелел только арьергард, в том числе трое курсантов, — а всех, успевших выйти на гриву, скосил кинжальный огонь из нескольких пулеметов.

Разумеется, он ошибался, не все упали на мох убитыми и ранеными, некоторые просто залегли, спасаясь от свинцового ливня. Очень хотелось надеяться, что уцелел Гонтарь, находившийся впереди, но Яков не видел его среди тех немногих, кто поспешно отступил с гривы. Впрочем, он особо не присматривался, — стрелял, прикрывая отход, потом сам отступил перебежкой и снова стрелял, пока было чем стрелять. А теперь бесшумно полз по мягкому, проминающемуся под весом тела мху и думал, что остался совсем один, и где искать остальных уцелевших, не понять.

Едва так подумал — кое-как разглядел впереди темное пятно, силуэтом отличавшееся от кочек, пригляделся: так и есть, морпех. Морская форма делала их днем живыми мишенями, но сейчас, в подступившей темноте, сочетание черного и темно-синего маскирует идеально, чуть не вплотную подполз, не заметив.

Пулеметная стрельба тем временем стихла, немцы, надо полагать, сообразили, что воюют с пустотой, не отвечающей выстрелами.

— Эй! — тихонечко позвал Яков.

Морпех не ответил и даже не шевельнулся. Он был мертв. Как-то добрался сюда, будучи смертельно раненым на гриве? Или уже здесь не разминулся с шальной пулей? Выяснять этот вопрос не было ни возможности, ни желания. А вот патронами у мертвеца надо разжиться непременно.

Яков перевернул мягкое, не успевшее закоченеть тело с нехорошим предчувствием, что сейчас увидит лицо Паши, единственного своего знакомца среди морпехов. Предчувствие обмануло, лицо показалось незнакомым.

Он вспомнил, как грузили на носилки Гошу Стукалина и еще двоих курсантов, погибших в первый день войны, какое неприятное чувство он ощущал, прикасаясь к мертвым телам, совсем недавно бывшим живыми, — с огромным трудом принуждал сам себя к этой скорбной работе... А сейчас перевернул тело спокойно и деловито, словно подушку на диване, и не понять, хорошо это или плохо, ясно лишь одно: люди быстро ко всему привыкают.

Винтовку морпех не бросил, но патронами поделиться не смог — подсумков у него было не два, как у зенитчиков, а целых три, однако все пустые. Яков передернул затвор чужой винтовки — на мох выпал патрон. Повторил процедуру — выпал еще один. И всё, других патронов в магазине не оказалось. Хоть что-то...

Несколько секунд Яков размышлял: не похоронить ли мертвеца? Хотя бы символически, под тонким слоем дерна, чтобы не клевали сороки или кто здесь водится... Но тут ночной ветерок донес слова на чужом языке — резкие, отрывистые, похожие на команды.

— Извини, не судьба, — сказал он морпеху, сам понимая, как глупо звучит реплика, обращенная к покойнику.

И двинул дальше, уже не ползком, поднявшись на ноги.

Вскоре путь пересек неглубокий лесной овражек. Яков давно потерял ориентировку, не представлял, где дорога, где узкоколейка — а и представлял бы, так не имел понятия, куда теперь держать курс. Пошел наугад, вдоль оврага, — хотел спуститься на его дно и шагать там, но склоны густо заросли колючими плетями ежевики, настоящее проволочное заграждение, такое разве что танком таранить.

Сумерки никак не желали кончаться, тянулись и тянулись, у них на Волге темнело гораздо быстрее. Яков понимал, что дело в высокой широте, и все же поторапливал наступление полноценной тьмы — немцы наконец угомонятся, можно будет прикорнуть где-нибудь под кустом, может, даже удастся уснуть, если ночной холод позволит — костер разводить слишком опасно.

Местность ощутимо понижалась, вскоре Яков вышел к болоту. И неожиданно натолкнулся на своих — было их пятеро, все морпехи. Где остальные, они не знали, уходили от немцев, пока не уперлись в болото, и решили на ночь глядя его не форсировать и обход не искать, дождаться здесь утра.

Яков в ответ сообщил, что происходило с ним, про встречу с мертвецом тоже упомянул. Морпехи недолго погадали, кто из их товарищей это мог быть, но к единому мнению не пришли — приметы Яков описал весьма смутно, да и не приглядывался толком.

Невдалеке послышались звуки перестрелки: винтовочные выстрелы, автоматные очереди, два раза бухнули взрывы гранат. Через две-три минуты все стихло.

— Совсем рядом ведь, — растерянно произнес один из морпехов. — Этак и до нас доберутся. Что им неймется? Что вцепились в нас, как клещ в собаку? Таких, как мы, сейчас по лесам много ховается, чем мы-то им так приглянулись?

Якову уже приходили такие мысли. Как-то странно, как-то неправильно вели себя немцы. Прорвав фронт, им бы рвануть вперед, используя оперативный простор, а окруженцами в лесах займутся позже другие части.

— Эти не отстанут, — убежденно сказал другой морпех. — Поутру снова за нас возьмутся. Вы номер видели на броневике, что дорогу запер?

Яков большие белые цифры на борту бронетраспортера видел, но сейчас назвать бы не смог, не запомнил. Зачем?

— Семнадцатый там номер был! Я ж там, на поле, по этой жестянке с семнадцатым номером самолично стрелял! Крестники это наши, и крепко мы им соли на хвост насыпали, может, командира ихнего грохнули, может, еще что... Не отвяжутся, и в плен брать не станут, и с другими не попутают, в морской форме только мы здесь. Вот что, парни, давайте-ка по жердине вырежем, да через болото сейчас двинем. Целее будем, точно вам говорю.

— В темноте через болото? Потонем нахер...

— Потонешь — значит, плохой ты краснофлотец и в морской пехоте КБФ служить не пригоден.

...Болото было нешироким, метров триста от силы в том месте, но путь через него показался бесконечным. Брели, где перешагивая, где перепрыгивая с кочки на кочку, и остатки сил такой способ передвижения забирал полностью. Причем остановиться и хоть чуток передохнуть не удавалось — кочка тут же начинала уходить вниз под тяжестью человека, и чувствовалось, как при этом рвутся, лопаются корни болотной растительности, переплетенные в непрочный ковер. Прыжок за прыжком, прыжок за прыжком, а ноги уже не болят, отболели своё и попросту не ощущаются... Разводья между кочками казались неглубокими, но жерди уходили в илистую жижу без сопротивления на всю длину. Время от времени кто-то промахивался в темноте мимо кочки или соскальзывал с нее, тут же проваливался по пояс и продолжал погружаться — таких вытягивали втроем, вчетвером, протянув жерди и чувствуя при этом, как собственная опора погружается в бездонную жижу.

До твердого места добрались все шестеро, все оказались пригодны служить в морской пехоте КБФ, даже Яков, наверное.

Повалились на мох, кто где вышел, — развести костер, просушить измоченную одежду сил не оставалось. Яков хотел было накрыться шинелью, но обнаружил вдруг, что скатки у него нет. Где, в какой момент боя ее снял и оставил, так и не вспомнил. Сухой паек при переправе не подмок, вещмешки шьются из водонепроницаемой ткани, — однако желание поесть бесследно испарилось, хотя последний раз подкреплялись около полудня. Якову хотелось одного — лежать и не шевелиться. Чем он и занялся, считая, что уснуть все равно не удастся, так хоть полежит, отдохнет... Эта мысль оказалась последней, сознание отключилось мгновенно, без дремотного перехода от бодрствования ко сну. Словно свет выключили в комнате — щелк! — и темнота.

* * *

— Ну, красота! Запорожцы на привале! Я с ног сбился, по всему лесу их искавши, а они, здрасьте-пожалуйста, в болото забились!

Первая мысль Якова, проснувшегося от громкого голоса, была такая: до чего же холодно! Вторая: до чего же есть хочется! Третья: Игнат жив!

Он поднялся на ноги (все до единой мышцы откликнулись тягучей болью), хотел обнять приятеля, но тот выставил ладонь защитным жестом:

— Изыди! Ты, Яш, в нарядах сгнил бы на срочной за такой внешний вид!

При форсировании болота Яков лишь раз провалился в топь, и то не очень глубоко, даже по пояс не ушел. Однако вымазан был болотной жижей с головы до ног. Сейчас она подсохла, превратилась в корку, но кое-где мокрые пятна еще оставались. В сапогах мерзко хлюпало. Лицо и кисти рук зудели и чесались от бесчисленных комариных укусов. Вот ведь как бывает — в гражданской жизни, бывало, не уснешь, когда в спальне единственный комар над ухом пищит, свет приходится включать и ловить. А здесь, в комарином царстве, спал и хоть бы хны.

— Сам-то отчего такой чистый? — спросил он подозрительно. — В обход болота прошел?

— Во-он там плотина бобровая есть, это они, мохнатые, воду тут подняли, ручеек запрудив. Мы по той плотине, как по мосту прошли, пока вы в грязи бултыхались. Я сразу, как пеньки погрызенные увидел, так и понял: надо плотину искать.

Яков вспомнил, что и сам видел вчера заостренные огрызки деревьев, напоминающие громадные очиненные карандаши, закопанные в землю. Но мысль о бобрах и их плотинах даже не мелькнула, не до того было.

Морпехи, измазанные не меньше Якова, поднимались,— поохивая, держась кто за бок, кто за спину. Им тоже не пошла впрок ночевка на земле в мокрой одежде.

— Двигайте вон туда, к тем вон высоким соснам. — Гонтарь показал рукой направление. — Под ними наши, кто уцелел. И первым делом в порядок себя приведите, там бочажинка есть с чистой водой, ребята покажут. Помойтесь, постирайтесь хотя бы так, без мыла.

— Немцы же рядом, — напомнил Яков. — Может, уйти сначала подальше?

Говорил и чувствовал: далеко ему не отшагать, сил не прибавилось. Да и комары проклятые пару стаканов крови точно выцедили.

— Нет немцев в лесу, — сказал Гонтарь, — я рано утречком проверил: все ушли.

Рано утречком? А сейчас тогда что, по его разумению? Солнце совсем недавно взошло и не успело подняться над деревьями... Видать, отправился Гонтарь на разведку вообще ни свет, ни заря.

Однако получалось, что зря они полезли в болото ночью, решив, что немцы из потрепанного у «Ильичевца» батальона будут мстить морпехам до конца. У того батальона, небось, свой приказ, своя боевая задача, отвлеклись от нее ненадолго — и двинулись дальше.

— Шагайте, — сказал Гонтарь. — А ты, Яш, задержись, дело есть к тебе.

Морпехи исчезли за деревьями, и лишь тогда Гонтарь продолжил:

— Я теперь, получается, ротным стал, Яш. Не думал, не гадал, но больше некому.

Яков, разумеется, уже заметил обновки Гонтаря — на поясе у старшины висела пистолетная кобура, а на плече планшетка — и пятна на ней напоминали плохо оттертую кровь. Наследство, доставшееся от Нестеренко вместе с ротой?

Гонтарь проследил направление его взгляда, подтвердил:

— Нет лейтенанта больше. Под первую же очередь угодил. Наповал, пуля в голову прилетела, вытаскивать даже не пробовали. В общем, ротный теперь я, но...

Он сделал паузу, продолжил чуть иным тоном.

— Надо выбираться, к своим выходить. А куда? Карта вот досталась от Нестеренки, компас тоже, да только не силен я в этих азимутах-хреназимутах... Пособишь?

Для Якова словно приоткрылось окошечко в совсем недавнюю, но такую далекую жизнь: сколько же раз он слышал от Игната это «Пособишь?», когда тот просил помочь разобраться с премудростями того или иного предмета.

— Азимут штука простая, это не портянки правильно намотать. Пособлю, конечно.

— Погодь, погодь... — остановил его Гонтарь, видя, как Яков потянулся к планшетке. — Хоть руки сначала сполосни, нам карта еще понадобится.

Яков посмотрел на свои руки, кивнул и спустился к ближайшему разводью с чистой водой.

* * *

К сожалению, с военной топографией их познакомили по принципу «галопом по европам», на военной кафедре КИИ делали основной упор на другие дисциплины. Состоялось одно занятие, или даже два, посвященных топографии, — но полтора года назад, и сообщенные тогда сведения основательно выветрились у Якова из головы. Он опасался, что не вспомнит значение многих топографических значков, и придется действовать по наитию, а цена ошибки будет высока...

Напрасные опасения. В планшетке покойного комроты карта обнаружилась единственная, и не топографическая — километровка «Северо-восток Эстонской ССР» Кроме упомянутой республики, частично угодили на карту акватории Чудского озера и Финского залива, а также прилегающие районы Ленинградской области.

Хоть и была карта отпечатана в типографии №3 «Военполиграфиздата НКО СССР», хоть и имела штамп «Секретно» — но отличалась от обычных географических карт лишь крупным масштабом, для гражданских нужд километровки не печатают и в магазине их не купишь.

Для военных такая карта-километровка хороша в больших штабах — рисовать на ней расположение корпусов и армий, да стрелки основных и вспомогательных ударов. На ротном уровне нужна карта топографическая, еще более крупномасштабная, — но Яков подозревал, что их на Гогланде попросту не было, и морпехам выдали, что нашлось.

Он объяснил этот нюанс Гонтарю, тот покивал с таким видом, что стало ясно: разницу между топографической и географической картой старшина понимает плохо.

Но, как говорится, за неимением гербовой пишут на простой...

Привязаться к местности удалось не без труда. «Их» болото Яков не отыскал среди многих других, или же было оно слишком небольшим, чтобы угодить на карту. Попробовал восстановить путь роты с самого начала, с высадки, — но оказалось, что оба не знают название поселка, к причалам которого прибыли сейнеры. Наконец на карте отыскался «Ильичевец», и дальше стало легче.

— Мы примерно здесь, — показал на карте Яков. — Вопрос в том, куда будем выходить? На запад, к Таллину? — палец прочертил направление возможного отхода. — Или на восток, к Ленинграду? — палец двинулся в обратном направлении.

Гонтарь задумчиво посмотрел на карту, поразмыслил и изрек:

— Не нравится мне к Ленинграду. Воды на пути много, а я плавать не умею.

И в самом деле, Эстония на востоке сужалась, образуя нечто вроде бутылочного горлышка, стиснутого между Финским заливом и Чудским озером. А в самом узком месте «горлышко» перекрыла еще одна водная преграда — река Нарва, текущая из озера в залив. Широкая река, судя по карте. И без карты широкая, видели ее, когда ехали на сборы поездом.

— Значит, в Таллин пойдем? — спросил Яков.

— В Таллин Нестеренко уже ходил... А нынче под сосной лежит, муравьи мозги кушают.

— У тебя получится. Ты удачливый.

Яков не льстил и не подбадривал, он и в самом деле так думал. И танк немецкий Игнат в Польше угнал, и «Юнкерс» подбил, впервые в бою, не на учении к зенитке встав... И без единой царапины из той мясорубки выскочил, что немцы на гриве устроили. Фарт у человека, любит его судьба, и лучше держаться к нему поближе, тогда и сам уцелеешь.

— Ну, получится... А что мы в Таллине делать будем? Прикинь, наш дивизион самый дальний, другим курсантам в штаб бригады вернуться недолго было. Стало быть, сейчас там под сотню лишних лейтенантов, готовых техвзводами командовать. А Таллин в кольце, как я понимаю. Куда их всех? Кого-то в дивизионы уцелевшие зашлют, убыль людей восполнить. А остальным винтовки в руки — и под танки. Не хочется мне в Таллин, Яш, совсем не хочется.

— Можно на месте остаться. Нас «партизанами» звали в дивизионе, так попартизаним на самом деле в лесу немного.

— Немного? Это скока? До зимы? Без еды, без патронов, без ничего?

— Наверняка деблокирующий удар к Таллину будет. Главная база КБФ как-никак.

— Может будет, может нет, может дождик, может снег...

Гонтарь вновь задумался. Затем показал на карте маршрут.

— Вот так мы пойдем.

Траектория была замысловатая, старательно огибала дороги и населенные пункты, проходя по самой гуще лесов. Но в общем и целом заворачивала на восток.

— Найдем уж какую-нибудь лодку, перевезем тебя через Нарву, — сказал Яков. — А не найдем, так плотик из пары бревен соорудим. Не потонешь.

— Думаю, мы еще до Нарвы на своих натолкнемся. Прикинь, сколько частей южнее оборонялись, не могли они все погибнуть, да в плен попасть. А у нас с гулькин хрен людей осталось, чтоб самим через линию фронта пробиться. Ладно, пошли.

Шагая вслед за Гонтарем, Яков думал, что у того потолок — командовать взводом. Роту — полнокровную, не нынешний огрызок — уже не потянет. Он ведь своих искать не для прорыва фронта собрался. А для того, чтобы сдать и командование, и ответственность старшему по званию — и вновь играть ту роль очень толкового исполнителя, с которой справляется идеально.

— А сколько наших, кстати, уцелело? — спросил Яков.

— С вами, кто у болота ночевал, шестнадцать штыков, — вздохнул Гонтарь, — я семнадцатый. Вот и вся рота. Может, еще кто-то жив, далеко ушел, но таких двое, много трое.

— Ого... С Гогланда больше сотни отплыло...

— Так ведь малой кровью воюем, Яш, как обещано. А прикинь, как большой пришлось бы? Вообще никого не осталось бы.

Тема была нехорошая, скользкая, даже в разговоре наедине совсем не нужная, и Яков поспешил от нее уйти:

— А тех наших сколько осталось, кто с КИИ?

— Четверо. Ты да я, да еще двое: Габаридзе с нашей группы и Белопольский с параллельной.

— И Федоркин тоже убит? А так ведь берегся, вперед не высовывался.

— Ну... да... убит... В общем, это я его застрелил.

— Что-о-о?! Не понял...

— Всё ты слышал. И всё понял.

— Зачем?! За что?!

— Я даже и не знал, что он это. Ну, поначалу не знал, пока не пальнул... Гляжу вчера, наш один боец шагает во весь рост, открыто, винтовку вот так вот держит...

Гонтарь показал на своей трехлинейке, как держал винтовку боец — на вытянутой руке, взявшись за шейку приклада и направив ствол к земле.

— А в другой руке... угадай, что было?

— Листовка? О сдаче в плен? — спросил Яков, не сомневаясь в ответе.

— Она самая... Ну, и что мне делать было? «Руки вверх!» кричать? А потом? Как его в трибунал доставлять? Пальнул, в общем, в голову... И попал. Наповал уложил. Подошел, поглядел — а это Федоркин.

Гонтарь замолчал. Яков тоже шагал молча и думал, что конспект по ТОЭ, что взял у него Федоркин, чтобы закрыть «хвост», теперь к хозяину не вернется. Да как такое могло вообще случиться?! Никогда они с Федоркиным не приятельствовали, но тот постоянно был где-то рядом, одна группа как-никак, и не в чем подозрительном не замечен, парень как парень... выпить был не дурак, но меру знал, с пьяных глаз не куролесил. За девушками ухаживал... Всё как у всех... Почему именно он дал слабину?

— Наврал он нам, что по немцам стрелял, — нарушил молчание Гонтарь. — В щель какую-то забился, нос не высовывал.

— С чего ты взял?

Гонтарь остановился, сказал:

— А ты на винтовку свою посмотри. Посмотри, посмотри, спереду глянь на дуло.

Яков, недоумевая, потянул с плеча винтовку.

— Видишь, что вокруг дульного среза? Копоти кольцо натуральное. А у Федоркина там все чистенько было, и порохом сгоревшим едва-едва попахивало. Один раз он пальнул, много два. А патроны выкинул потом.

Якова немного покоробило спокойствие Гонтаря. Застрелил сокурсника, и хоть бы что. Словно курицу для супа зарезал. Подумалось: а если бы это он, Яков, заметил шагающего в плен Федоркина? Сумел бы прицелиться и спустить курок?

Ответа не было.

Глава шестая

Совинформбюро, из вечернего сообщения от 08.08.1941

В течение 8 августа наши войска продолжали вести бои с противником на Кексгольмском, Смоленском, Коростенском, Белоцерковском направлениях и на Эстонском участке фронта.

Наша авиация во взаимодействии с наземными войсками наносила удары по мотомехчастям и пехоте противника и атаковала авиацию на аэродромах.

В течение 7 августа уничтожен 21 немецкий самолёт. Наши потери — 14 самолетов. Днём 7 августа вблизи Москвы нашим истребителем сбит один немецкий самолет-разведчик, экипаж взят в плен.

* * *

Танковое подразделение капитана-орденоносца Петрова атаковало севернее пункта И. танки и мотопехоту противника. Бой длился семь часов. В схватке с врагом особенно отличилась рота старшего лейтенанта орденоносца Рубанова. Зайдя во фланг немцам, танкисты смело ударили по фашистам. Старший лейтенант Губанов, лейтенант Балюра, младший лейтенант Козиленко и командиры машин орденоносцы Гороховский, Горовон, Бугров и Сергеев уничтожили во время атаки но два-три немецких танка. Всего в этом бою танковое подразделение капитана Петрова уничтожило до 40 танков противника. Гусеницами советских танков раздавлено несколько немецких противотанковых орудий.

* * *

Герои Советского Союза старший лейтенант Бригинец и штурман Коротаев, будучи в разведке, заметили два вражеских самолёта. Советские лётчики быстро пошли на сближение с противником. Блестящим манёвром тов. Бригинец зашёл в тыл фашистским самолётам. Штурман Коротаев немедленно использовал выгодную позицию и несколькими короткими пулемётными очередями поджёг оба «Хейнкеля». Фашистские самолёты рухнули на землю.

* * *

Советские бомбардировщики атаковали крупную германскую танковую часть. Самолёт батальонного комиссара Нежданова поразил прямым попаданием пять немецких танков.

Эпизод 1. Горячее эстонское гостеприимство

К середине дня, проведенного в блуждании по эстонским лесам, стало ясно: партизанить, не имея запасов продовольствия, — затея изначально безнадежная.

До позднего утра рота оставалась на месте. Отдыхали, приводили себя в порядок. Но сначала позавтракали, прикончив все припасы. Дело в том, что у морпехов не нашлось своего тороватого майора Петренко, и сухой паек на Гогланде они получили по минимуму, на один день. Пришлось с ними делиться, да еще у курсанта Белопольского канул во вчерашней вечерней свистопляске «сидор», вместе с сухим пайком, разумеется. В общем, позавтракали плотно, аппетит у всех был зверский. И на том продукты кончились. Гонтарь хотел было отложить в НЗ пару банок тушенки, но потом махнул рукой: съедайте, дескать, всё. Понял, что на семнадцать ртов те две банки — только аппетит дразнить.

Об обеде в тот момент не задумывались. Будет день, будет и пища. Может, уже через пару часов натолкнутся на своих и проблема рассосется.

Не натолкнулись. А рассосалось лишь утреннее чувство сытости.

Шли, как и запланировал Гонтарь, местами глухими, безлюдными. На дорогах не задерживались, быстро пересекали их и снова уходили в лес. Никто на пути не встретился — ни свои, ни немцы, ни мирные жители. Сначала это радовало, но чем дальше, тем чаще приходила Якову мысль: даже в лесу должен кто-то жить. Отчего бы им не напороться на сторожку лесника? С погребом, набитым припасами? Охотничья избушка тоже подойдет, лишь бы там нашлось, чем подзаправиться.

С боеприпасами дело обстояло не лучше, чем с провиантом. Перед выступлением собрали вместе все патроны, у кого сколько осталось (у некоторых не осталось ничего), затем поделили поровну. В результате боекомплект Якова вырос аж в два раза: было два патрона, а стало целых четыре! А иным из морпехов досталось вообще по три, общее число на семнадцать не делилось. Так что не приходилось жалеть, что последний «дегтярь» канул в вечерней облаве — таскать пулемет было бы тяжело, бросить жалко, а стрелять из него все равно нечем.

Гранат осталось девять штук. Курсанты свои сберегли почти все, сойтись с немцами в ближнем бою не довелось. Плюс к тому Гонтарь хозяйственно забрал гранатный подсумок покойного Федоркина. А у морпехов гранат изначально не было, не получили на Гогланде.

— Как ты свою гранату умудрился истратить? — удивленно спросил Яков у Гонтаря. — Вечером с немцами нос к носу столкнулся?

— Нестеренке отдал, — неохотно ответил Гонтарь. — А он ее... в общем, помнишь бойца с бедром раздробленным? Которого на плащ-палатке тащили?

Яков кивнул.

— Нестеренко ведь его в лесу оставил, когда мы от дороги драпа дали. В кустах, где погуще, положили. И гранату ему мою Нестеренко выдал: мол, ежели сумеем, так вернемся за тобой, а не сумеем, так ты знаешь, что делать. Вот как, Яш, оно на войне бывает.

Некоторое время Гонтарь шагал молча. Потом добавил:

— Вот тока взрыва я там, за спиной, не слышал. Может, боец решил еще пожить, хоть бы и в плену. Или ничего не решал, в беспамятстве лежал, когда немцы подошли. Плох он уже был...

Яков представил себя на месте того морпеха. Вот он, Яков, лежит в кустах, и нет сил даже подняться на ноги, а немецкие голоса все ближе, — и рубчатый корпус «лимонки» стиснут в руке. Хватило бы духу отогнуть усики, выдернуть чеку и прижать гранату к сердцу? Он не знал.

Спросил у Гонтаря:

— А ты бы оставил раненого — вот так, одного в лесу и с гранатой?

Старшина ответил без раздумий:

— Ежели совсем край, ежели всем гибнуть или одному, так оставил бы. Даже без гранаты оставил бы, будь гранат мало.

* * *

Грибы в лесу не попадались. Орехи тоже, равно как и избушки охотников со сторожками лесников. Срывали, правда, на ходу и отправляли в рот спелую чернику, а на привалах подкреплялись ей основательно. Но молодые голодные желудки явно не принимали всерьез такую пищу, все настойчивее требовали чего-то более питательного.

Назревала мысль, пока никем не озвученная: надо выходить к какой-нибудь деревне, пусть даже с риском напороться на немцев.

Но сначала они вышли к речке, неширокой и мелкой, по колено. На карте речка изображалась тоненькой и извилистой синей ниточкой без названия.

Дно было песчаное, вода прозрачная и холодная, — наполнили фляги, посчитав, что из таких родниковых речушек пить сырую воду можно, понос не проберет.

— Рыбешка-то тут водится, — констатировал Гонтарь, заметив, как от берега метнулась стайка мальков. — Уха на обед будет.

— А ловить чем? — скептически спросил Яков. — Пилотками?

— Не, руками. Тока гранату сначала кинем.

Пошли вдоль берега, отыскали омуток, там было поглубже и дно не просматривалось. «Лимонка» шлепнулась в речку, приглушенный взрыв взметнул воду. Залегшие бойцы поднялись, подбежали к берегу, напряженно всматриваясь: что всплывет?

Увы, улов не порадовал. Вспыли несколько захудалых рыбешек с чайную ложку размером. И одна более приличная — но лишь одна, а желающих отведать ушицы было семнадцать.

Гонтарь решил продолжать, отыскали второй омуток, но там вообще всплыли лишь три маленьких рыбки и ни одной большой. На том рыбалка завершилась, оставшиеся гранаты стоило поберечь.

Добычу выпотрошили, сварили в двух котелках. Породу рыб Яков не опознал, в Волге такие точно не водились. Один из морпехов сказал, что это форельки, дескать, у них, под Мурманском, часто попадаются, причем большие вырастают. Здесь отчего-то не выросли.

— Благородная рыба, — вздохнул Гонтарь. — Считай, царской ухи похлебаем.

Запустив зубы в доставшийся ему хвостик той рыбки, что побольше, Яков подумал, что в уху царям наверняка добавляли соль. Ладно картошка, ладно лук и специи, но без соли уха не уха.

Однако съел все, и косточки обсосал, и жиденький бульончик выхлебал. И добавки бы попросил, но ее не было. А ведь еще позавчера вздыхали, обедая в столовой: опять макароны, сколько ж можно... Сейчас бы тарелку этих макарон, тушенкой заправленных, эх...

Зато шагалось после «царской» ухи легко, ни малейшего намека на послеобеденную сытую тяжесть.

* * *

— Восьмое августа сегодня, — сказал морпех Паша. — Мой день рождения... Мама вместо торта пирог с черникой испекла бы, очень уж я такие люблю. Большой пирог, круглый, а сверху цифры из теста, возраст, значит. Я те цифры первыми отрывал и съедал, они такие хрусткие, такие...

— Замолкни, именинник! — оборвал Гонтарь кулинарные воспоминания. — На, вот, прими подарок и наши поздравления, но только замолкни!

Извлеченный из вещмешка подарок оказался куском колотого сахара. Паша поблагодарил и сказал, что употребит вечером, за чаем.

— Откуда у нас чай? — спросил один из морпехов.

— Листья брусничные заварим, — не смутился Паша. — Если порубать нечего, то горячего хлебнуть всенепременно надо.

Яков неожиданно рассмеялся негромким и безрадостным смехом.

— Зря смеешься, — обиженно сказал Паша. — Мой дедушка всегда говорил, что кишки хоть чем-то заполнить надо, чтоб не ссохлись.

— Я о своем, Паша. Восьмое августа... Свадьба у нас на этот день назначена была...

— Да, неудобно как-то получилось, — сказал Гонтарь. — Гости собрались, невеста в белом платье у ЗАГСа ногти грызет, жениха на горизонте высматривает, а он тут по лесам шляется.

Как всегда, шутил Гонтарь с каменным выражением лица. Яков не стал обижаться, хотя тему для шутки приятель выбрал не самую удачную. Но хоть немного поднял бойцам настроение, заставил улыбнуться.

Развития темы дня рождения и свадьбы не получили. Спереди раздался негромкий крик:

— Дорога!

Яков удивился. Если верить карте, никаких дорог здесь не было.

Как тут же выяснилось, шагавший в головном охранении морпех погорячился. Дорогой две накатанные во мху песчаные колеи можно было назвать с большой натяжкой. Ездили здесь исключительно телеги, ни единого отпечатка автомобильного протектора на песке не осталось.

— Телеги это деревня, — сказал курсант Белопольский. — А деревня это еда. Пойдем по дороге? Уж здесь-то немцев точно не встретим.

Логика в его словах была железная, не поспоришь. Трудно было представить, что фашисты решат взять под контроль этакую «трассу».

— Пойдем, — согласился Гонтарь. — Вот тока куда? Направо или налево? Ошибемся — и притопаем заместо деревни на какое-нибудь ихнее дальнее поле. Или на покос.

На карте небольшие деревушки были обозначены и справа, и слева, а этой лесной дороги не было, — и вопрос остался без однозначного ответа.

Гонтарь поразмыслил и решительно указал рукой направо: туда, мол, пошагаем.

— Почему? — негромко спросил Яков.

— Потому что я так решил. А иначе можно стоять и репу чесать до морковкина заговенья.

* * *

Цена решения, принятого старшиной Игнатом Гонтарем, была выше, чем ему представлялось.

Как раз накануне, вечером седьмого августа, немецкие войска вышли к побережью Финского залива и тем самым рассекли на две части 8-ю советскую армию, оборонявшую Эстонию. Остатки роты находились как раз посередине.

Поверни рота налево — могла бы при везении соединиться с частями 10-го стрелкового корпуса, угодившего в окружение, отступить с боями к Таллину и героически погибнуть во время его трехнедельной обороны. Или, если повезло бы еще раз, оказаться среди тех частей, что успели эвакуироваться на кораблях Балтфлота.

Но Гонтарь свернул направо. Туда, где 11-й стрелковый корпус, оказавшийся в полуокружении, пробивался с тяжелыми боями к Нарве и Кингисеппскому укрепрайону.

Старшина Гонтарь не знал, что выбирает судьбу для семнадцати человек. Он всего лишь хотел раздобыть еды для своих бойцов.

* * *

Дорога и впрямь вывела к небольшому полю, и получаса шагать не пришлось. Ближнее оно или дальнее, никого не интересовало, гораздо важнее было другое: что на поле росло. А росла там картошка, повезло так уж повезло.

Они выковыривали клубни, обойдясь без лопаток, — сапогами и ботинками разбрасывали рыхлую землю, собирали картофелины, прятали в вещмешки, кое-как обтерев. Картофель созрел не до конца, много было клубней мелких, с орех размером, так что приходилось выбирать те, что покрупнее.

— Пожалуй, хорош, — сказал Гонтарь, прикинув на вес свой «сидор». — Не жадничайте, товарищи бойцы. Своя ноша, понятно, не тянет, но шагать нам еще ого-го.

Товарищи бойцы проигнорировали эти слова, продолжали набивать вещмешки.

— Рота! Слушай мою команду! — гаркнул Гонтарь командирским голосом. — Прекратить сбор урожая! Все ко мне!

Неохотно прекратив увлекательное занятие, бойцы потянулись к краю поля.

— С голодухи точно теперь не околеем, — сказал Гонтарь, когда все собрались. — Раз так, может, не пойдем в деревню? Какие будут мнения?

Дорога здесь не заканчивалась, тянулась вдоль края поля и снова вела в лес. Может, к деревне, может, куда-то еще.

Мнения на импровизированном военном совете разделились. Одни считали, что и впрямь лучше не рисковать и деревню обойти. С их количеством боеприпасов не то что серьезный бой, но и любая стычка с немцами добром не закончится. Однако не все разделяли эту точку зрения.

— Хлеба хорошо бы промыслить, — сказал морпех. — И мясца, или курей. У нас в деревне случалось одной лишь пустой картофлей пробавляться под конец зимы. Вроде и живот набит, и есть не хочется, а сил от такого харча не прибавляется, слабеешь.

— Да и поспать бы по-людски неплохо, — поддержал другой боец. — Эту ночь на земле, прошлую на палубе, не отдохнули ведь толком, не выспались. А если выберем сеновал подходящий, часовых выставим, да и даванем минут этак пятьсот, тогда завтра будем свежие, как огурчики, вдвое больше отшагаем.

Выслушав всех, у кого нашлись резоны «за» и «против», Гонтарь принял решение.

— Пойдем в деревню. Только, сдается мне, не деревня здесь, хутор. Вы на поле гляньте. Разве колхозные поля такие? Вон, на гороховом давеча были, так здоровенное, а тут, здрасьте-пожалуйста, — соток семь от силы. И если эту картоху не вручную окучивали, то я в ней ничего не понимаю. Точно единоличники какие-то живут, или кулаки-мироеды. У нас-то их давно к ногтю взяли, а тут Советская власть только-только установилась, до всех руки не дошли. Значит, нам их раскулачить маленько не грех.

«Он что, у своих силой продукты отбирать собрался?» — изумился Яков. Он как-то считал по умолчанию, что никто из советских крестьян не откажется покормить голодных бойцов и снабдить продуктами на дорогу. Однако здесь, прав Игнат, люди стали советскими совсем недавно... И не все, наверное, стали, и не до конца. Но все же ограбить их... как-то оно... Тут же пришла другая мысль: а как назвать то, чем они только что занимались на картофельном поле? Не грабеж, конечно, но по всем признакам натуральная кража... Пора, наверное, отучаться мыслить категориями мирного времени.

На войне как на войне. Война всё спишет.

* * *

Накатанная телегами дорога привела к деревянному мосту, переброшенному через ту самую речку, где они занимались рыбалкой, — заложившую большой крюк и вновь оказавшуюся на их пути.

Мост был широкий — не только телега, но и грузовик, пожалуй, проедет — и далеко не новый, но не было сомнений, что за ним присматривают: две доски настила заменены на свежие, не успевшие потемнеть. Зато дом, стоявший на холме за рекой, оказался давненько заброшен. В окнах нет стекол, доски крылечка частично провалились, и сквозь прорехи пророс какой-то кустарник. Люди, починившие мост и распахавшие картофельное поле, жили явно не здесь.

Дорога поднялась на холм, заброшенный дом стоял шагах в двадцати от нее, и теперь стало видно, что некогда имелись при нем и надворные постройки, но развалились, превратились в груды гнилых досок, едва заметные сквозь густой высокий бурьян.

Перевалив через холм, они увидели другой, а на нем группу строений, но жилой дом был там один. И в самом деле хутор, никак не деревня.

Гонтарь тут же приказал отойти назад — холм был безлесый, и на его вершине не спрятаться от взглядов обитателей хутора. И от взглядов гостей, если туда все-таки заявились фашисты.

Пошли в обход, низом, под прикрытием густо росшего молодого ельника. Подобрались, насколько смогли, не выходя на открытое место, — до хутора оставалось полторы сотни метров. Разглядеть, есть ли там кто живой, с такого расстояния не удавалось, но все же хутор казался безлюдным: не поднимался дым над трубами, не кукарекали петухи, не подавали голос собаки. Жители ушли? Или затаились, не высовываются? Или сидят под прицелом незваных гостей?

Можно было только гадать.

— Соваться дуриком туда не будем, — сказал Гонтарь. — Нужны два добровольца, разведать всё и доложить. Кто возьмется, шаг вперед.

Вперед шагнули все. Кто-то сразу, кто-то поглядев на товарищей. И Яков шагнул.

Гонтарь выбрал двоих: курсанта Габаридзе и морпеха, имени которого Яков не знал.

— Теймураз, ты за старшего. Зазря не геройствуйте. Если там немцы, живо назад. А если... ну, в общем, не дайте себя убить или повязать без шума.

— Нэ дадым. Граната в руку вазму, чека выну. Эсли схватат, взрыв будэт.

— Х-хе... Это ты толково придумал. Но чеку не выбрасывай. Если в порядке все, обратно вставишь. Граната еще пригодится.

Они укрылись в ельнике и наблюдали, как двое подходят к хутору — сбоку, так, чтобы от взглядов из окон жилого дома скрывал не то овин, не то сарай, в общем, какая-то сельхозпостройка, Яков не особо их различал.

Постройки, кстати, все были основательные, добротные. Никакого сравнения с русскими деревнями, где слепят на скорую руку сараюшку из бросового горбыля, да и ладно. Здесь даже сараюшки стояли нафундаментах из дикого камня, а у жилого дома такой же фундамент был высотой аж с человеческий рост, даже повыше, так что внизу там наверняка нечто вроде цокольного этажа. Прав Гонтарь, кулаки какие-то живут.

Разведчики, осторожно выглядывая из-за угла фундамента, понаблюдали вблизи за хутором. Потом Габаридзе двинулся вперед, а морпех прикрывал его, выставив винтовку. Затем и он исчез из вида.

Минуты тянулись и тянулись — ничего не происходило. Не слышались ни выстрелы, ни взрыв гранаты, ни крики разведчиков: мол, всё в порядке, подходите. Зашли и пропали. Словно война пробудила какое-то древнее чудище, много тысячелетий спавшее под этим холмом — и оно сожрало сначала хозяев хутора, а теперь подкрепляется неосторожно завернувшими путниками. Глотает их так, что даже граната с вынутой чекой не поможет.

От таких мыслей Яков разозлился сам на себя. Вокруг война, люди гибнут по-настоящему, а у него всё никак книжки, в детстве читанные, из головы не выветрятся.

Гонтарь, как всегда, думал о более практичных и насущных вещах. Сказал:

— Ежели хозяева там, и ежели угощать чем будут, так не берите у них ничего ни в коем разе. Только те продукты забирайте, что сами выберете.

— Крысомором попотчевать могут? — спросил один из морпехов.

— Был у нас случай в Польше... Старушка-полячка, приятная такая на вид, улыбается: отведайте, мол, панове жолнежи, млека, корову подоила, мол, тока что. А нас пятеро, и четверо отведали, а я не стал. Не пью молока вообще. Случай в детстве был: мать пасынковать помидоры отправила, а день жаркий, выпил потом молока парного кружку, а перед тем помидорами неплохо так подкрепился... А к вечеру здрасьте-пожалуйста: такая мировая революция в брюхе случилась, что два дня и две ночи с толчка не слезал, чуть все кишки не высрал, а уж болело там, словно ножами изнутри кромсали. Молока с тех пор в рот не беру, а помидоры потихоньку начал есть недавно совсем. Вот... И тех четверых, значит, так к вечеру скрутило, что всех в санбат. Не знаю, что там за отрава была, выжили или нет после нее, но в часть не вернулись. Нас вскоре передислоцировали, не сложилось в санбат сходить да разузнать, чем всё кончилось.

— Но полячку ту хоть нашли? — спросил тот же морпех. — За такие дела надо к стеночке прислонять.

Ответить Гонтарь не успел. Со стороны хутора показался разведчик. Один, морпех. Трусцой направился к ельнику, под горку бежалось ему легко.

— Нет там никого, — докладывал вскоре морпех. — Мы все закоулки не осмотрели, но куда заходили, везде пусто. А вещи многие на местах остались. Кровати застелены, посуда в буфете... Люди только ушли, и скотину увели, даже куриц из курятника забрали.

— В лесу от войны отсидеться думают, — решил Гонтарь. — А Теймураз где?

— Мы там что-то вроде коптильни нашли. Вкусно так пахнет, недавно коптили, видать. Он отыскать хочет, где копчености они держат. Может, не всё с собой позабирали.

— Пошли, парни, вместе поищем, — приказал Гонтарь. — Не в подполе, так в погребе что-то отыщется.

Они выбрались из ельника на дорогу, открыто пошагали к хутору.

— Ежели вдруг замечу, — сказал Гонтарь будничным тоном, — что кто-то что-то кроме еды взять решил, тот с нами дальше не пойдет. Тот здесь останется, связанный. И записочка для хозяев: мародер, дескать.

Как отнеслись морпехи к этому предупреждению, неизвестно. Яков после истории с курсантом Федоркиным поверил старшине безоговорочно. Как сказал, так и сделает.

Они преодолели половину расстояния до хутора, и Яков, так уж получилось, смотрел в тот момент на какую-то постройку под двускатной крышей и без окон, лишь с небольшими отдушинами в верхней части стен. И он прекрасно видел, как небольшая дверца, прикрывавшая лаз на чердак, распахнулась, словно от резкого толчка изнутри.

— Ложись!!! — заорал Гонтарь, тоже увидевший.

Яков чуть промедлил, слишком всё случилось неожиданно, и успел заметить, как там, в черном провале лаза, расцвели огненные цветки выстрелов. Он рухнул ничком в дорожную пыль с чувством дежа вю: опять засада, опять пулеметный огонь в упор, сколько же можно...

Эпизод 2. Клятва в грозу

Бикхан вернулся с работы, с вечерней смены. Зашел в летник, позвал:

— Дедушка!

Никто не откликнулся из крохотной кухоньки. Странно... Обычно в это время дед всегда находился там, заканчивал готовить ужин к возвращению внука. Обед в бригаде был общий, готовила его кухарка Стеша, а завтракали и ужинали сами, по отдельности.

Вышел старый по какой-то надобности? Заглянул к соседям, обнаружив отсутствие лука или соли? Тогда скоро вернется... Бикхану не терпелось поговорить с дедом, рассказать о новых проблемах с бригадиром Ферапонтовым.

В последнее время их с бригадиром отношения застыли в шатком равновесии. Бикхан не раздувал историю с уехавшими к геологам баранами, понимая, что бригадир и сторож будут от всего отпираться и обвинять в клевете. Ферапонтов тоже ничего враждебного не предпринимал, и, казалось, выжидал, когда Бикхану исполнится восемнадцать и его призовут, благо ждать осталось недолго.

Однако сегодня бригадир как с цепи сорвался. Дескать, надо переходить Бикхану в третью бригаду. Ну, вот просто непременно надо, некому там на конной косилке работать, мужчин на войну позабирали, не справляются с косилкой женщины. Бери бумагу, пиши заявление на перевод. Звеньевым там станешь, причем в женском звене, как сыр в масле кататься будешь, всегда накормят, обиходят и приласкают. Произнося последние слова, Ферапонтов разулыбался весьма сально и даже подмигнул Бикхану.

Возможно, в третьей бригаде и в самом деле некому оказалось работать с косилкой, но все же резоны бригадира Ферапонтова понять было трудно. В их второй бригаде тоже многие ушли на фронт, людей не хватало, а план вырос, — и за любого лишнего работника двумя руками держаться надо, а не сплавлять куда подальше.

Бикхану совершенно не хотелось уезжать в третью бригаду, базировавшуюся почти в двадцати верстах от второй. Привык он к здешним местам, и к людям тоже, степь вокруг изучил досконально как охотник. Опять же с дедом будет видеться редко, а тот не просто родственник, но и единственный здесь близкий человек, с которым можно поговорить обо всем. Должность звеньевого не манила. Надбавка к зарплате крохотная, а хлопот и ответственности прибавится изрядно. К тому же этот карьерный скачок ненадолго, скоро в армию, а когда вернется, на звено никто его не поставит — другие мужики тоже с войны придут, постарше да поопытней.

В общем, писать заявление он отказался. Если директор подпишет приказ о переводе — тогда перейдет, никуда не денется. А своего желания к тому нет. Бикхан ждал, что бригадир взорвется матерной тирадой, что будет грозить или уговаривать. Однако Ферапонтов лишь посмотрел на него долгим взглядом, пожевал губами, словно размышляя о чем-то, — развернулся и ушел, ни слова не сказав. Такое небывалое поведение встревожило Бикхана. Что-то нехорошее задумал бригадир, не иначе. Хотелось посоветоваться с дедом, но тот куда-то запропал.

На улице быстро темнело. Бикхан встал с койки, куда прилег немного отдохнуть, запалил «летучую мышь». И подумал, что куда бы старый ни пошел — здесь, в пределах кочевья — давно бы уже вернулся, даже если бы задержался с кем-нибудь поболтать.

Он прошел с фонарем на кухоньку. Небольшая дровяная плита была холодная. К приготовлению ужина дед сегодня даже не приступал. Наверное, подвалила какая-то срочная работа. Настолько спешная и неотложная, что дед до сих пор возится с ней в мастерской. Ничего иного в голову Бикхану не пришло.

Вышел на улицу — может, чем-то можно помочь старому? А если в помощи не нуждается и застрял в мастерской надолго, тогда придется самому заняться ужином.

Свет за окнами мастерской не горел. Хотя стемнело настолько, что работать без освещения было решительно невозможно.

И вот тогда Бикхан встревожился. Обошел все летники, где горел свет, включая самые дальние, даже к Ферапонтову заглянул, хоть очень не хотелось. Деда нигде не было, и никто его, почитай, с самого обеда не видел.

Далеко дед с кочевья не уходил никогда. Он вообще ходил медленно и с большим трудом — после гражданской левая нога его не сгибалась, торчала прямая, как бревно. Он мог, конечно, уехать с оказией по какой-то срочной надобности — но почему же тогда не оставил внуку записку?

Бикхан вернулся в дом, внимательно всё осмотрел... Нет нигде записки. Может быть, в мастерской найдется что-то, способное помочь разгадать загадку?

Он дошагал до мастерской, дверь ее оказалась не заперта. И, шагнув через порог, первым делом увидел на полу в свете своей «летучей мыши» ноги в хорошо знакомых стоптанных порыжевших сапогах, торчавшие из-за верстака.

— Дедушка?

Чуть позже:

— Дедушка-а-а!!!

* * *

Милиция и медики вынесли такой совместный вердикт: никакого злого умысла не обнаружено, несчастный случай. Споткнулся, дескать, старик, подвернулась у него здоровая нога, вот и грохнулся, и угодил на беду виском по твердому тупому предмету, проще говоря — по тискам. Получил открытую черепно-мозговую травму, потерял сознание и скончался через тридцать-сорок минут, не приходя в себя.

Бикхан долго размышлял и в итоге не поверил версии следствия.

Сколько он себя помнил, дед работал в этой мастерской. Бригада не раз переезжала с места на место, но мастерская оставалась все той же. Легкий домик разбирали, перевозили, собирали вновь, и дед все обустраивал внутри, в точности копируя ту обстановку, что была до переезда: на те же места вставали столярный и слесарный верстаки, и прочие приспособления. Инструменты дед тоже развешивал на стены в прежнем порядке, каждый на полагающийся ему гвоздик, не на соседний, или в определенный зажим.

Ориентировался в своей вотчине старый великолепно, привыкнув за много лет. Мог без труда отыскать молоток или отвертку в кромешной темноте или с завязанными глазами. И передвигался по тесному и заставленному всякой всячиной помещению движениями, выверенными до сантиметра, — никогда ни на что не натыкался и ни о что не спотыкался. Так что же на него нашло в тот роковой день? Отчего упал на ровном месте?

Нет, понятно, что с годами старые люди слабеют, и координация движений у них становится хуже, и зрение, и еще много всяких неприятностей со стариками происходит. Однако Бикхан жил с дедом под одной крышей, видел его постоянно, и уж заметил бы, что дед в последнее время сдает. Но ничего похожего не замечал. И не поверил в несчастный случай: дед не падал и не бился виском о твердый тупой предмет. Предмет сам ударил в висок и был зажат в чьей-то руке. Произошло убийство, называя вещи своими именами.

Хотя резоны милиционеров и следователя прокуратуры, не ставшего возбуждать дело, Бикхан понимал хорошо.

Даже не только в том дело, что не нужно им в отчетности лишнее убийство, которое раскроют или нет, неизвестно. Для убийства требуется какая-то причина, какой-то мотив, а придумать его в данном случае было не так-то просто. Корысть? Так ведь жили внук с дедом не слишком богато, и все их имущество осталось на месте (самой ценной вещью, пожалуй, было ружье Бикхана). Месть? Дед никогда ни с кем не ссорился, со всеми умел находить общий язык, даже с бригадиром Ферапонтовым.

Бывает и так (у них в бригаде тоже случалось), что ссора возникает на пустом месте, из ничего — слово за слово, и доходит до того, что один из поссорившихся хватается за нож. Или за твердый тупой предмет. Но Бикхан был убежден, что происходит такое лишь по пьяной лавочке. А дед употреблял более чем в меру, а уж представить, что он выпил в тот день с кем-то в рабочее время и прямо на рабочем месте, у Бикхана не получалось. Да и медики наверняка проверили наличие алкоголя в организме. Если бы нашли, упомянули бы в своем заключении, тогда картина у них вообще нарисовалась бы складная: выпил и не устоял на ногах, еще одна жертва зеленого змия.

Впрочем, ссоры и на трезвую голову случаются, хотя гораздо реже заканчиваются поножовщиной или ударами по голове.

...Через неделю после скромных похорон на совхозном кладбище Бикхан пришел туда снова. Темнело, причем удивительно рано — с запада наползала огромная туча, воздух полнился предчувствием очередной грозы, они часто случались тем летом. Но пока еще не грохнуло, не ударили по пыльной земле первые тяжелые дождевые капли, и Бикхан посидел молча рядом со свежим земляным холмиком. Мысленно обращался к деду: отзовись, подскажи, что на самом деле произошло в тот день...

Конечно же, Бикхан не верил, что сорок дней душа покойного находится где-то здесь, рядом, и способна иногда подать знак. Сын мусульманина и православной, вырос он полным атеистом. Не верил, но... А вдруг? Не все загадки и тайны этого мира исследованы советской наукой, много на свете странного и удивительного, не имеющего пока объяснений.

Ответ, разумеется, не прозвучал. И никакой знак не был подан. Тогда Бикхан произнес вслух:

— Клянусь, дед, я узнаю, кто это сделал. И зачем сделал, узнаю тоже.

Едва договорил, по глазам ударила короткая беззвучная вспышка, на миг осветила кладбище и тут же погасла. Звук громового удара донесся с запозданием. Словно кто-то наверху завизировал его клятву, заверил большой печатью небесной канцелярии. Хотел знак? Получай!

Как ни гнал он Батыра, опередить грозу не сумел, на подъезде к кочевью угодил под ливень.

Насквозь мокрая одежда неприятно липла к телу, пробирал озноб, но первым делом Бикхан обиходил конька: завел в денник, разнуздал, обтер, насыпал овса. И лишь потом пошагал к летнику сквозь стоявшие вертикально струи, уже не особо торопясь, мокрее все равно не станет.

В его домике горел свет. А внутри была рыжая Алевтина.

* * *

После смерти деда никого к Бикхану не подселили, квартировал в своем летнике в одиночестве. Жилья на кочевье теперь хватало с избытком, число работников в бригаде уменьшилось, многих мужчин призывного возраста забрали в армию, иных почти сразу, в первые дни войны, других попозже.

Первым получил повестку белобрысый радиолюбитель Феденька, а до того неделю ходил понурый, сам не свой, — лишился всей своей аппаратуры, пришлось сдать и приемник, и передатчик, вышло такое постановление. Без возможности повозиться с паяльником и радиодеталями жизнь была Феденьке не мила, и в военкомат он отправился в приподнятом настроении, был уверен, что в армии станет радистом.

Отсутствие его аппаратуры сразу почувствовалось на кочевье. Что пропала возможность экстренной связи с правлением, так это полбеды и забота в основном бригадира Ферапонтова. Но теперь и новости приходилось узнавать с запозданием, из газет трех-четырехдневной давности, — радиотрансляционная линия на кочевье не была протянута.

Последним, за день до смерти деда, отправился в военкомат гуртовщик Жанлыс, хоть и было ему уже сорок с хвостиком. А в промежутке между отъездами Феденьки и Жанлыса забрали многих других мужчин бригады. Проще сказать, кто остался: Бикхан с дедом, сторож Пантюхин (возраст за пятьдесят и третья группа инвалидности), бригадир Ферапонтов (имел бронь) и еще двое мужчин, но те все же могли уйти на войну, поскольку брони не имели и были примерно ровесниками Жанлысу, за сорок, а того призвали.

Женщины, как уж могли и умели, заменили ушедших мужей. Совхозный детский сад перевели на круглосуточный и полнонедельный режим, организовали в нем новые группы, — и матери, сидевшие до того с малышней, вышли в поле, план сам себя не выполнит.

Над Бикханом женское пополнение бригады немедленно установило нечто вроде шефства. То одна, то другая заскакивала вечером, приносила еду, — женщины жили в летниках по двое, по трое, стряпали по очереди, а ему в одиночку никак не получалось управиться с ежедневной готовкой ужинов-завтраков, до койки бы доползти, умаявшись на работе.

Сегодня навестила Алевтина, невестка их кухарки, — вдова, оставшаяся без мужа еще в Финскую.

— Голубцов тебе принесла горяченьких, — кивнула она в сторону кухоньки, — а обратно никак, вышла и чуть не утопла. Да и страшновато среди молний шагать, у моей бабушки золовку так убило, тоже в грозу через поле шла... У тебя посижу, пока не кончится, пообсохну чуть.

Бикхан хотел сказать, что есть у него дождевик, и он охотно даст им попользоваться, но не сказал. Потому что промокла Алевтина до нитки, и это не фигуральное выражение. Ситцевое платьишко Алевтины облепило ее тело, обрисовало до мельчайших деталей, вроде и одета женщина, а стоит как голая.

Фигура у нее была такая, что Бикхан почувствовал, как кровь приливает к лицу. И не только к лицу.

Алевтина словно бы не замечала его смущение.

— Знобит, переодеться бы в сухое надо. — Она повела взглядом вокруг. — Даже накинуться у тебя...

Конец фразы заглушил удар грома, но Бикхан понял смысл. Жил он с дедом (а теперь в одиночку) в условиях спартанских. Платяных шкафов в летнике не водилось, одна морока с ними при переездах. Вся одежда была развешана по стенам, и, действительно, едва ли что-то из небогатого гардероба парня подошло бы Алевтине, была она и ростом повыше, и телом крупнее.

— Ладно, в простыню замотаюсь, пока платье у плиты просохнет, — решила Алевтина. — А ты отвернись и тоже раздевайся, простудишься ведь. Или на кухню выйди, если стеснительный.

Бикхан и без того уже стоял, отвернувшись. Его штаны свободного кроя облепили сейчас тело на манер платья Алевтины, и скрыть, какое впечатление произвела на парня гостья, не представлялось возможным. Не глядя, он схватил со стены первую попавшуюся одежонку и вышел.

В кухне было темно, сверкавшие за окном молнии подсвечивали ее на миг, а затем, по контрасту, становилось еще темнее. Бикхан стоял с одеждой в руке и не спешил переодеться. Его, удивительное дело, бросило и в жар, и в озноб одновременно, сердце стучало в груди, как отбойный молоток передовика Стаханова.

За спиной скрипнула дверь. Свет из комнаты пробился в кухню.

— Ты что мерзнешь, не переодеваешься? Устал? Помочь?

Женская рука скользнула по его груди, нащупала пуговицу рубашки. Он обернулся, хотел сказать, что справится сам, — и язык прилип к гортани. Платье Алевтина сняла, но в простыню, обещанию вопреки, не замоталась, и ничего другого не надела...

Она толкнула дверь, погрузив кухню во мрак, шагнула вперед и оказалась вплотную.

— Нецелованный, — сказала Алевтина пару минут спустя. — Сладенький...

* * *

На следующий вечер она пришла снова, подвинув кого-то в шефской очереди. Выставила на плиту горшочек с супом, маленькую кастрюльку с чем-то еще, и держала себя так, словно и не произошло у них с Бикханом ничего здесь на кухне, и позже не произошло, в комнате на кровати. Говорила о каких-то пустяках, о бригадных делах, Бикхан все пропускал мимо ушей, не понимая, что ему сказать и как вообще себя держать. Обнять, поцеловать? А если она уже жалеет о вчерашней минутной слабости (ладно, не о минутной, о затянувшейся до раннего утра слабости) и закатает в лоб половником, благо тот под рукой? Поговорить, выяснить отношения, определиться? А как начать?

Так ничего и не придумал, Алевтина засобиралась обратно, искоса на него поглядывая. Бикхан подумал с легкой обидой:

«Ну и ладно, буду считать, что не было ничего, приснилось всё в грозу».

На пороге, уже распахнув дверь, она остановилась.

— Ой, кажись, снова гроза собирается... Пережду у тебя, пожалуй.

Учитывая, что в тот вечер на небе не виднелось ни единой тучки, заявление было смелым, и Бикхану добавило смелости тоже, всю нерешительность как метлой вымело. Пережидали «грозу» опять до утра.

Так у них и повелось. Каждый вечером приходила Алевтина (разогнав, очевидно, прочих шефствующих) и уходила в предрассветный час, а днем они делали вид, что шапочно знакомы. Хотя шило в мешке не утаишь, и многие, наверное, знали. По крайней мере кухарка Стеша, свекровь Алевтины, начала поглядывать на Бикхана как-то странно. Пожалуй, неприязненно, но ничем иным не выдавала, что посвящена в сердечные дела невестки.

Порой днем приходили Бикхану мысли, что надо как-то эти отношения заканчивать, она же в матери ему годится, у нее двое детей уже в школу ходят (он преувеличивал, разница в возрасте составляла не то одиннадцать лет, не то двенадцать). Но главное даже не в том. Они совсем разные люди, им и поговорить-то не о чем, разве что о погоде да о бригадных новостях.

А вечером приходила Алевтина, и дневные мысли исчезали, не попрощавшись.

В конце концов он решил, что пусть всё идет, как идет, а точку в отношениях поставит военкомат, прислав повестку. Хотя писать ей из армии, наверное, будет... Но лишь оттого, что писать больше некому.

* * *

За всеми этими делами Бикхан не позабыл о своей клятве, данной на кладбище под гром и молнию. Восстановил, кто чем в бригаде занимался в тот день, чуть ли не поминутный график составил. Сидел в свободное время, рисовал схемы, вычислял, кто из своих мог зайти в мастерскую в промежутке между четырьмя и пятью часами пополудни. И кто мог увидеть чужого, заходящего туда, если кто-то посторонний побывал на кочевье.

И выяснилось кое-что любопытное...

Но сначала с Бикханом случилось происшествие, с самочинным расследованием никак не связанное. Наполовину бессонные ночи даром не прошли, Бикхан толком не высыпался и на работе совершил промашку. Причем в самом прямом смысле — промахнулся топором мимо конца кола, который обтесывал, зацепил себя же по ноге. Кровило обильно, однако фельдшер в здравпункте серьезных повреждений не обнаружил, но все же предписал посидеть дней десять дома, стараясь как можно меньше наступать на больную ногу. Вот тогда-то и появилось время заняться схемами и поминутными планами, съездил на перевязку и весь день свободен.

Срок излечения подходил к концу, и ходил Бикхан уже без палки, хоть и медленно, когда в расположении бригады появился незнакомец. В костюме, при галстуке, не иначе как из начальников.

Бикхан выглянул из летника, привлеченный собачьим лаем. Увидел человека, стоявшего неподалеку от бригадирского вагончика, и уезжавшую совхозную «полуторку», доставившую его на кочевье.

Два местных пса, Барон и Кудлач, старательно облаивали незнакомца, и вообще всем видом демонстрировали, что сейчас набросятся и пустят клочки по закоулочкам. Хотя на деле были существами добродушными, и растерзанных чужаков за ними не числилось.

Псы, от пуза питаясь мясными обрезками, вымахали крупные, пасти их внушали уважение, однако незнакомец никаких признаков страха не демонстрировал. Стоял, игнорируя собак напрочь, поглядывал по сторонам, явно дожидаясь, когда лай привлечет чье-то внимание. Было ему на вид лет сорок, может чуть поменьше. Волосы темные, лишь виски тронула седина, сам стройный, подтянутый, никакого сравнения с Ферапонтовым, отрастившим к тем же годам изрядный пивной живот.

Бикхан подхромал, шуганул пустобрехов, спросил:

— Вы к бригадиру? Он до обеда не появится, подождать придется.

— Нет, мой юный друг, бригадир меня не интересует. Я ищу Бикхана Тягниярова. Надеюсь, в правлении ничего не перепутали, не хотелось бы шагать обратно пешком. Вы знакомы с этим молодым человеком?

У Бикхана ёкнуло сердце и отчего-то застряли во рту слова, что он и есть искомый молодой человек. Бикхан, он сказал Бикхан, хотя во всех документах написано Борис, а не то имя, что придумал для сына отец. А это значит...

— Постойте, постойте-ка, — произнес незнакомец, внимательно вглядываясь в лицо Бикхана.

Он быстро сделал два шага в сторону, взглянул на профиль парня и констатировал:

— Ну, точно, так и есть. Ринат, вылитый Ринат в молодости.

Эпизод 3. Горячее эстонское гостеприимство (окончание)

Промахнуться на таком расстоянии было трудно, но пулеметчик как-то сумел. Пули первой очереди легли с недолетом, выбили фонтанчики пыли перед ногами шагавших по дороге.

А затем в стрельбе наступил совершенно непонятный перерыв. Никаких толковых укрытий поблизости не было — и, казалось бы, скорректируй прицел и расстреливай сверху залегших на открытом месте. Однако пулемет молчал.

Никто не стал разбираться и выяснять, что это означает, — бросились кто куда, ища хоть что-то, способное защитить от пуль.

Гонтарь и Яков вдвоем оказались за валуном, вросшим в землю рядом с дорогой. Укрытие было тесным, — лежали, плотно прижавшись плечами, а третьему уже не поместиться.

Пулемет вновь заработал. Не по ним, по троим или четверым бойцам, укрывшимся за невысокой изгородью, густо увитой вьюнком, — защита из нее была никакая, но хотя бы от взгляда пулеметчика изгородь прикрывала, стрелял он наугад.

И вновь повторилась та же история: очередь из десятка выстрелов, и вновь пауза в стрельбе. Хотя на этот раз стрелок оказался более удачлив — кто-то там, за изгородью, негромко застонал на одной ноте, словно от нестерпимой боли: о-у-у-у...

— Он один, — сказал Гонтарь. — Без второго номера, и с пулеметом не в ладах, клинит пулемет у него. Можешь снять гада?

Яков осторожно выглянул из-за валуна. Но не смог разглядеть в чердачной тьме даже ствол пулемета, не то что стрелка.

— Трудно... Не вижу его.

— Тогда не жги зря патроны. По-другому достанем... — сказал Гонтарь, отложил винтовку, вынул из подсумка гранату.

Яков понял его задумку: подобраться вплотную, угодив в мертвую зону, и зашвырнуть гранату в лаз.

Мысль подстрелить пулеметчика пришла не только Гонтарю — прозвучали несколько винтовочных выстрелов, сделанных по чердаку. Наверняка пули прошивали доски как бумагу, но цель не зацепили, пулемет загрохотал вновь. И даже выдал две достаточно длинные очереди, но все-таки ожидаемо замолчал. И тут же старшина вскочил, припустил со всех ног — но не к чердаку, в сторону, торопясь покинуть простреливаемую зону.

Яков взял на прицел чердачный лаз. Пулеметчик, если заметил маневр Гонтаря и оценил его значение, мог высунуться, увеличивая сектор обстрела, и подставиться под пулю. Однако пока не высовывался...

А чуть позже произошло что-то вовсе странное — там, куда целился Яков, из темноты появилась рука и энергично замахала белой тряпкой... ну, относительно белой, однако все равно не приходилось сомневаться, что означает этот жест.

* * *

— Он лэстныца навэрх затащыл, — рассказывал Габаридзе (это он махал носовым платком, показывая, что все завершилось). — Думал, нэ залэзу к нэму, нэ знал, что я горах родылся.

Как выяснилось, Теймураз еще одну лестницу искать не стал — вскарабкался, цепляясь за бревна, с другой стороны сеновала (чердачное помещение использовалось именно в этом качестве, но сейчас пустовало, лишь кое-где доски пола были припорошены сеном). Там имелась вторая такая же дверца, — стрелок услышал, как она открывается, развернулся и попытался застрелить Габаридзе из обреза, но тот дал осечку. А винтовочный приклад, как известно, осечек не дает — что и было продемонстрировано на примере вражеского черепа.

Пулеметчик остался жив, дышал, но других признаков жизни не подавал. Возможно, притворялся. Оказался он не немцем, и вообще не военным — пальбу по роте открыл старик в гражданской одежде, причем оделся он, как на праздник: нарядная чистая рубаха, габардиновая жилетка с часовой цепочкой, начищенные до сверкания хромовые сапоги.

Было ему лет семьдесят, а то и все восемьдесят, Яков плохо определял на вид возраст старых людей. Наверное, когда-то считался он первым парнем на деревне: высокий, плечистый, шевелюра до сих пор густая, хоть и поседела так, что первоначальную масть не понять. Но те годы давно миновали, время прошлось по старику безжалостным резцом. Лицо в глубоких морщинах, кожу покрывали пигментные пятна, а на шее она, кожа, отвисла и собралась складками, словно у какой-то рептилии.

Пулемет «Максим» был тоже древний, наверняка повоевавший еще в гражданскую, или даже раньше, в империалистическую войну. Кожух помят, краска с него кое-где слезла, обнажившийся металл тронула ржавчина. Щиток, наоборот, поблескивал пятнами свежего металла. Пулемет явно начали приводить недавно в порядок, счищать ржавчину, — да не успели завершить работу.

Боеприпасов у старика хватало. Три ящика (один початый) с лентами старого образца, на четыреста пятьдесят патронов каждая, теперь таких длинных не делают. Латунные гильзы, изначально желтые, потемнели так, что казались почти черными. Неудивительно, что постоянно случались осечки, и последняя, когда не выстрелил обрез, стала для старика фатальной, а для Габаридзе спасительной.

Обрез Гонтарь повертел в руках и отложил. Зато патронами, даже такими ископаемыми, заинтересовался, приказал спустить вниз непочатые ящики.

— И этого, — последовал кивок в сторону старика, — тоже вниз. Допросить надо, как очухается. Как бы внучата его в гости к дедушке не заявились, и тоже все при обрезах, семя кулацкое... А руки гаду свяжите. Вон какой здоровущий, грабки как лопаты, живо в глотку вцепится или винтовку затеет отобрать.

В углу чердака лежало нечто, показавшееся вожжами Якову, мало сведущему в крестьянском быте. Отрезанным от «вожжей» куском старику надежно стянули за спиной руки, а на остатке длинного ремня спустили его на землю. Причем на конце ремня обнаружилось железное кольцо, весьма облегчившее эту операцию, и Яков сообразил: не вожжи, местные обитатели набрасывают затяжную петлю на тюки сена, чтобы доставить их наверх, на сеновал. Однако вот что интересно: как поступит Гонтарь со стариком после допроса?

Подозрения на этот счет имелись самые мрачные.

* * *

Здешний погреб оказался под стать всему остальному — обширный и добротный. Бревенчатый сруб был наполовину утоплен в грунт, а та часть, что выступала наружу, присыпана землей до самого верхнего венца, и поверх кровли лежал земляной слой, так что получилось нечто вроде небольшого кургана.

Внутри Яков изумился. Не простору — хотя, если вынести все лари, бочонки и плетеные короба, в срубе можно было смело затевать танцы. Не бесчисленным горшкам, банкам, сверткам, стоявшим и лежавшим на длинных многоярусных полках (не диво, что при таком изобилии все свои припасы хуторяне вывезти просто не смогли).

Удивил Якова холод. Не прохлада — натуральным морозом тянуло откуда-то сбоку, словно дело происходило на продуктовом складе-рефрижераторе, где в студенческие годы доводилось подрабатывать грузчиком по ночам. И это, заметьте, на хуторе, куда даже электричество не протянуто! Неужели у куркулей припрятан дизель-генератор в каком-то сарае? Или даже древний локомобиль?

Гонтарь лишь посмеялся над изумлением Якова и над его догадками об автономном источнике электричества.

— Ледник это, самый обычный ледник. — И он вернулся к исследованию банок и горшков, считая вопрос исчерпанным.

Яков не отстал, в его представлении ледник (правда, с другим ударением в этом слове) выглядел чуть иначе: нечто большое, белое, сверкающее, находящееся высоко в горах.

Гонтарь растолковал:

— Вон, опилки видишь? Под ними лед, его в конце зимы кубами напилили на озере ближайшем, сюда привезли. До другой зимы долежит, по чутка подтаивая. О, гляди-ка, тушеночка на этой полке! То, что надо, а то всё варенья да соленья...

Эстонская домашняя тушенка была расфасована не в банки, жестяные либо стеклянные, — в одинаковые горшочки емкостью около литра каждый. Под снятой с горловины тряпицей обнаружился слой топленого сала, застывшего и ставшего твердым, как парафин. Гонтарь выдернул из-за голенища ложку, сало проковырял, выудил кусок мяса и отправил в рот.

— Ум-м-м... Свиная! Попробуй-ка, Яш.

Дважды предлагать не пришлось, чувство относительной сытости после «царского» обеда давно исчезло, не попрощавшись. И холодная свинина без гарнира показалась самым вкусным, что доводилось едать в жизни. Гонтарь потянул ложку из рук и целился оприходовать еще один шматок сочного мяса. Наверное, они не сумели бы остановиться, и горшочек показал бы дно, но тут снаружи позвали — старик-пулеметчик пришел в себя.

* * *

Старик сидел на земле, привалившись спиной к каменному фундаменту. Руки его оставались связанными. Вокруг собрались почти все — лишь двое остались наблюдать за ведущей к хутору дорогой, и раненый не смог подойти.

Теперь, когда веки пленного были подняты, стало заметно, что глаз у него видит лишь один, на втором зрачок затянут белесым пятном. Повезло... Не старику, понятно, а его противникам. Люди, не обладающие бинокулярным зрением, не способны верно оценивать дистанцию, стрелки из них чаще всего никудышные, — иначе первой же своей очередью старик мог ополовинить уцелевший личный состав.

— Ну, и зачем ты в нас палить затеял, контра недорезанная?

Вопрос Гонтаря прозвучал как риторический, однако старик ответил. Правда, на своем языке. Тон был крайне неприязненный, даже злобный.

— Куда, куда ты меня послал? — уточнил Гонтарь, словно и впрямь понимал эстонский.

Один из морпехов лучше разбирался в местном наречии, растолковал:

— Не посылал он, проклятую свинскую богоматерь помянул, и всё. Они, кураты да чухонцы, даже обложить по-своему толком не умеют. Нашими словами ругаются, если приспичит.

Старик немедленно слова бойца подтвердил. Новая тирада прозвучала на русском матерном с сильным акцентом, и смысл имела такой: незваные гости появились на свет от блуда своих вечно пьяных отцов со свиноматками, и скоро подохнут смертью позорной и мучительной. А больше он им, русским свиньям, ничего не скажет.

И не сказал, больше ни на единый вопрос не ответил ни на русском языке, ни на эстонском. Лишь злобно зыркал единственным глазом.

— Кончайте его, — негромко сказал Гонтарь, видя, что разговор не сложился.

— Мы что, его так вот прямо расстреляем, без приговора, без ничего? — растерянно спросил один из морпехов.

Гонтарь вскипел:

— Нет, блядь, мы его в шарабан усадим, сами впряжемся и в милицию сдавать повезем! Отойдите шагов на двадцать, чтоб рикошет не словить, и залпом, по моей команде.

Однако изготовился к стрельбе лишь тот боец, что разумел по-эстонски. Остальные мялись, и один озвучил общие сомнения:

— Тут как бы самим в трибунал не угодить. Не положено военнопленных так вот запросто к стенке... конвенция какая-то есть.

— Какой он нахер военнопленный... он... в общем... Яш, объясни им, у тебя лучше получится.

Яков немного помолчал, стараясь сформулировать мысли при помощи казенных оборотов речи, чтобы аргументы звучали поубедительнее.

Получилось так:

— Военнопленный — это солдат или офицер воюющего с нами государства, причем захваченный в мундире своей армии. А это не военнопленный, действие конвенции на него не распространяется. Это даже не бандит, поскольку напал он не на мирных граждан. Он вооруженный мятежник, с оружием в руках выступивший против государства, покушавшийся на его представителей и ранивший одного из них. Любой мятежник фактом участия в мятеже ставит себя вне закона, и застрелить его долг и право каждого законопослушного гражданина.

— Всем всё ясно? Становитесь в шеренгу! — перешел Гонтарь от теории к практике. — Все стрелять будем, и я тоже!

Четырнадцать человек выстроились напротив одного. Лязгнули четырнадцать затворов. Старик сидел как сидел, медленно переводил взгляд с одного бойца на другого, словно хотел запомнить каждого, — а потом вернуться с того света и отомстить.

— Целься!

Яков решил не чистоплюйничать и не стал целиться не в старика, а в фундамент рядом с ним. Но подумал, что древние почерневшие патроны, заряженные сейчас в их винтовки, часто осекаются, — и если судьбе не угодно, чтобы он, Яков, стал сегодня палачом, его патрон не выстрелит.

— Пли!

Грохнул залп. Приклад толкнул Якова в плечо, патрон сработал. Старик дернулся, словно пытаясь вскочить на ноги, но не вскочил, оплыл на бок, оставив на камнях фундамента несколько красных пятен.

* * *

Солнце клонилось к закату, и по уму надо было запастись продуктами, патронами, — и уходить. Отшагать, пока светло, как можно дальше от хутора. Люди, что здесь жили, Советскую власть явно не жаловали. И слова Гонтаря о внуках старика, сказанные вроде как в шутку, могли обернуться правдой: придут проверить, как тут дедуля. С обрезами. А то и немцев с собой приведут. Тем более что старик мог сидеть тут в засаде не в полном одиночестве — увидел подходивших бойцов и отправил напарника за подмогой.

Надо было уходить. Но они остались, решив заночевать здесь. Уходились за два дня, намаялись. К тому же у роты появилась дополнительная проблема — раненый.

Морпех Паша Логинов был, без сомнения, удивительно везучим человеком. В бою на гороховом поле чудом избежал смерти от снаряда, прилетевшего в его стрелковую ячейку. В бойне, устроенной немецкими пулеметчиками на гриве, Паша был впереди, и почти все, кто бежал с ним рядом, погибли, — он снова уцелел.

А вот на подходе к хутору удача не то отвлеклась на миг, не то зажмурилась, и Паша единственный из всех не разминулся с пулей из древнего «Максима». Однако и здесь в итоге повезло: пуля пробила мякоть левой икры, не зацепив кость. Сквозная рана не казалась опасной для жизни, ее обильно залили йодом, найденным на хуторе, перевязали, изведя бинты из двух индивидуальных пакетов. Вот только шагать Паша теперь не мог, даже поддерживаемый товарищами.

Яков искоса поглядывал на Гонтаря. Оставит завтра поутру морпеха здесь, выдав гранату? Гонтарь приказал сладить носилки из куска брезента и двух жердин, накануне они убедились, что на плащ-палатке хорошо носить раненых лишь на малые расстояния, при дальних переходах и те, кто тащит, намучаются, и раненому несладко приходится. Но и с нормальными удобными носилками пошагай-ка час за часом по лесу...

В доме были кровати, но там решили не ночевать. Забрали тюфяки, подушки, одеяла, устроились в сенном сарае. Не в том, откуда стрелял пулеметчик, — в дальнем, находившемся у опушки леса. В пустом жилом доме Гонтарь оставил две горящие керосиновые лампы — если кто-то подкрадется в темноте, решит, что чужаки именно там. Часовых тоже выставили — двоих на хуторе, двоих на дальнем холме, в заброшенном доме. А с моста старшина приказал отодрать и бросить в речку несколько досок настила, и никакой транспорт теперь проехать там не мог. В общем, было сделано всё, чтобы застраховаться от неприятных сюрпризов.

Яков думал, что после заполненного событиями дня (и после сытного ужина) провалится в сон мгновенно, как вчера. На деле получилось иначе. Два часа, до своей очереди заступать на пост, ворочался и не мог уснуть. Из головы не шел расстрелянный старик, его переполненный ненавистью взгляд. Кем он был? Отчего решил умереть, но подстрелить хоть кого-то из советских солдат? Шансов перебить всех не было, не мог этого не понимать... Воевал в гражданскую за белоэстонцев или за Юденича — и с тех пор затаил злобу? Или уже в наши дни пострадал после восстановления Советской власти? Землю, например, отобрали, или мельницу, или хозяйство обложили непосильным налогом и вели дело к раскулачиванию и высылке? Теперь можно только гадать...

Он пытался разобраться и понять: изменилось что-то в нем после того, как своими руками убил человека? Возможно, и до того в перестрелках пулям Якова случалось находить цель, но там все было иначе: стреляешь ты, стреляют в тебя, нет времени сомневаться, а фигурки далеких противников кажутся живыми людьми не более, чем грудные мишени в тире.

А вот так, глядя в лицо, Яков стрелял в человека впервые. И теперь пытался понять: что-то изменилось в нем самом после выстрела или нет? Так ничего и не надумал — поднялся и заступил в караул.

Эпизод 4. Госпожа удача

Проснуться пришлось самым ранним утром, на рассвете. Разбудили часовые, прибежавшие с дальнего холма: немцы! У моста! Сколько их, бойцы сказать не смогли — видели два мотоцикла, видели тентованый грузовик, — приехавшие на нем солдаты рассыпались по берегу, искали брод. Вернее, покатый берег, где можно съехать в неглубокую воду. А сколько еще людей и техники у них оставалось под прикрытием леса, неизвестно.

Спали в одежде, вещмешки были уложены с вечера, так что сборы не затянулись.

— Брод на этой переплюйке найти недолго, — сказал Гонтарь. — Скоро тут будут. А нам с носилками быстро не побегать. Надо их задержать.

Спросил у морпехов:

— Пулеметчики есть? С «Максимом» сладите?

— Я пулеметчик, — отозвался один из бойцов, а вторым номером вызвался курсант Габаридзе.

— Издалека по ним постреляете, едва тот холм перевалят. И до последнего патрона не геройствуйте, не то окружат и уйти не дадут, — инструктировал Гонтарь. — Дайте несколько очередей, чтоб залегли, и догоняйте нас бегом. Прямиком на восток держитесь, по солнышку. Если не догоните или разминемся, то в пяти кэмэ отсюда большак, вы на него не суйтесь, идите лесом вдоль него налево, там будем вас поджидать.

Пулеметчики вскарабкались на чердак, четверо подняли носилки с раненым... Пошагали.

— Поджечь бы напоследок гнездо бандитское, — сказал курсант Белопольский. — Не случайно немчура тут объявилась, точно они привели.

Гонтарь ответил неприязненно:

— Ты, Гена, много в жизни домов построил, чтоб так вот жечь-то запросто? Мы ж еще сюда вернемся, чертей этих выселим, нормальные люди жить будут.

Яков поглядывал на него с удивлением. Удивляли не слова Игната, а здоровенный топор в руке старшины, прихваченный им с хутора. Зачем, интересно? Что задумал?

На оставшемся позади холме прозвучала пулеметная очередь, разрушенный мост надолго немцев не задержал, — и все без команды прибавили шагу. Быстрая ходьба расспросам о назначении топора не способствовала, и выяснилось все позже, на привале.

Гонтарь приказал разбинтовать ногу морпеха Паши, осмотрел внимательно рану. И даже, наклонившись, принюхался к ней. Констатировал:

— Везучий ты. Не началась гангрена... Забинтовывайте.

И старшина, размахнувшись, зашвырнул топор в кусты.

— Ты что же, мне ногу рубить собирался?! — изумился Паша. — Прямо в лесу вот, на пеньке?!

— Собирался, не собирался... уже без разницы. С двумя ногами жить будешь, за девками еще побегаешь.

Стрельба на хуторе давно смолкла, но пулеметчики так и не появились. Хотелось все же надеяться, что они не смогли отыскать место встречи, а не увлеклись, не упустили в горячке боя подходящий для отхода момент... После сорока минут ожидания Гонтарь скомандовал:

— Пошли дальше. Если парни живы, сами выбираться будут.

* * *

Все время двигаться к востоку лесами не получалось. Начались открытые места — поля, луга. Первое поле пересекли без опаски, укрытые от взглядов со стороны, — росли там плотные ряды каких неизвестных Якову растений, высоких, в рост человека, усеянных длинными тонкими стручками. Услышав от Гонтаря, что это капуста, Яков изумился, видел он растущую на огородах капусту, — ничего общего. Заморская какая-то, китайская? Размял в пальцах лист — пахло от него и вправду капустой. Но ничего похожего на кочны, хотя бы маленькие, разглядеть в сплетении ветвей не удавалось. Потом сообразил: капуста ведь двухлетняя! Наверное, в этих стручках семена, из которых вырастают на следующий год растения привычного вида.

Капустное поле закончилось. Впереди было обширное пастбище, разделенное на несколько частей низкими изгородями, но никакая скотина там сейчас не паслась. Прикрыть, замаскировать изгороди не могли, к их столбам были приколочены на трех уровнях горизонтальные жерди, и просматривалось пастбище насквозь. А на дороге как на грех застряла длинная немецкая колонна, техника никуда не ехала, стояла вдоль обочины. Возможно, впереди случилась какая-то неприятность. Натолкнулись на взорванный мост, например. Или на сопротивление большой группы окруженцев. Последнее даже вероятнее — с востока доносились звуки далекого боя.

Якова слабые, еле слышные звуки пушечных выстрелов порадовали. Есть, значит, надежда, что фронт не укатился слишком далеко на восток, что они не шагают в никуда, что скоро выйдут к своим... Но для этого предстояло как-то пересечь пастбище.

— Хоть на четвереньки вставай и овец изображай, — невесело пошутил кто-то.

— А мне кого тогда изобразить? — спросил морпех Паша. — Барана, ногу подвернувшего? Или волка, овцами в плен взятого?

Время шло. Немцы не уезжали. Так ничего и не придумав, остатки роты двинулись краем поля прочь от дороги. Поперек рядов идти было гораздо труднее — приходилось таранить их, с хрустом ломая сочные стебли.

Опасение, что так шагать придется очень долго, не оправдалось. Пастбище пересекала ведущая в нужном направлении канава, достаточно глубокая, чтобы незаметно передвигаться по ней не ползком, а слегка пригнувшись. Так и поступили, но сначала в канаве залегли, подождали, готовые в случае чего броситься обратно в укрытие, в капустные джунгли, — пришлось пересечь метров десять открытого пространства между полем и канавой, и немцы могли случайно заметить этот маневр. Не заметили, не проявили никакой активности, и группа снова двинулась на восток.

Носилки теперь пришлось тащить не вчетвером, вдвоем, иначе на дне канавы было не разместиться. Ничего, как-то справлялись, менялись почаще. Куда более серьезная проблема обнаружилась позже: канава постепенно, незаметно, но становилась всё мельче, и приходилось сгибаться все сильнее, чтобы головы не торчали на виду. Потом и это перестало помогать...

Остановились, залегли, когда стало ясно, что обманывать себя дальше смысла нет: немцы заметят их, если взглянут сюда в бинокль. А поглядывать во все стороны должны непременно — сидят на дороге живыми мишенями и наверняка не хотят, чтобы кто-то подобрался незаметно и устроил здесь тир.

Вокруг было уже не пастбище, а пустошь, сюда скотине не позволяла забредать ограда. Пустошь поросла кустарником, низкорослым и редким, и еще более редкими чахлыми деревцами, — скрыть от фашистов движение группы вся эта растительность никак не могла.

А еще дальше начиналась полоса отчуждения железной дороги — та же пустошь, но с вырубленными деревьями и кустами. В сумме до железки было с четверть километра, даже поменьше. Насыпь там была высокая, с крутыми склонами, и полностью скрывала от взглядов, какая за ней тянется местность. Судя по карте, опять начинались леса, но масштаб не позволял понять, начинаются деревья сразу за полосой отчуждения или же до опушки придется шагать в несколько раз дольше — в их обстоятельствах это могло стать вопросом жизни и смерти.

Ждать темноты или ухода немцев не хотелось. Тащиться тем же путем назад и искать обход хотелось еще меньше. Хотелось рискнуть, добежать до насыпи, благо карабкаться на нее не требовалось — «их» канава начиналась от оголовка здоровенной трубы, или даже от тоннеля, проложенного под насыпью.

— Надо кому-то сползать на разведку, — решил Гонтарь после короткого раздумья. — Проверить, нет ли решетки поперек этой норы (он кивнул на не то трубу, не то тоннель), и что за ней, тоже поглядеть. Если все в порядке, то поползем, и носилки волоком за собой потащим.

— Как тащить-то? Веревки нет подходящей...

— Как, как... как бурлаки на Волге, только ползком. Сладим лямку из погонов винтовочных и впряжемся.

План старшина предложил здравый и удачный, трудно было придумать что-то иное при таком раскладе.

И все же план никуда не годился, потому что немцы их уже заметили. Очевидно, в то время, когда они тешили себя надеждой, что канава все еще скрывает низко пригнувшихся людей, — фашисты углядели какое-то подозрительное копошение. И решили проверить, чем это может грозить. Четыре мотоцикла съехали с большака и покатили прямиком к ним. Все с колясками и пулеметами.

— Здрасьте-пожалуйста... — произнес Гонтарь растерянно.

Прятаться смысла уже не было, принимать бой — самоубийство, учитывая, какая сила скопилась на дороге. Повинуясь команде Гонтаря, они выскочили из канавы, побежали вдоль нее к насыпи. Не забыв про носилки, разумеется. Мотоциклисты сразу это заметили, наддали газу, двигатели взревели торжествующе, словно звери, почуявшие добычу.

Им надо было пробежать четверть километра. Мотоциклистам, чтобы выйти на расстояние действенной стрельбы, предстояло проехать вдвое больше. Учитывая разницу в скорости, на ровном открытом месте итог состязания был предрешен — и проигравшая команда не получит за второе место в забеге на грудь серебряные медали. Получит свинец в спину из четырех пулеметов.

Однако вмешался фактор, уравнявший возможности сторон: ограды, пересекавшие поле, делившие его на части. Мотоциклисты не могли катить по прямой, пересекали пастбище сложным зигзагом, вынужденные проезжать через ворота, сейчас распахнутые. А один раз даже пришлось спешиться, чтобы ворота отворить.

И заведомые аутсайдеры выиграли спринтерский забег-заезд! Первая, она же последняя пулеметная очередь прозвучала, когда победители по одному ныряли под насыпь. Палил пулеметчик в белый свет как в копеечку, срывал бессильную злобу.

Внутренний диаметр бетонной трубы был метра полтора, даже чуть поменьше. Люди прошли легко, и носилки пронесли, а мотоциклам с коляской не втиснуться. И на насыпь не въехать, слишком круто, опрокинутся. Мотоциклисты и их пулеметы вышли из игры.

Вопреки опасениям Гонтаря, решетка трубу не перегораживала. Зато на другой стороне поджидал совершенно неожиданный сюрприз: они увидели не лес и не поле, а вторую ветку железной дороги, на карте не обозначенную.

Впрочем, изумляться не стоило. По насыпи — свежей, еще не покрытой травой, — было видно, что этот отвод от главной ветки построен совсем недавно и на карты попасть не успел. Две ветки расходились в форме буквы «У», и курсанты с морпехами находились сейчас в промежутке между двумя верхними «палочками», до второй насыпи было метров семьдесят, не больше. А левее, метрах в двухстах, рельсы двух путей сходились воедино, и виднелась там крыша какого-то небольшого строения, очевидно, будки стрелочника.

Терять время было нельзя. Мотоциклисты не отвяжутся, найдут объездной путь.

Ко второй насыпи бежали напрямик, по кратчайшему расстоянию. К сожалению, трубу под ней не проложили. И вообще «их» канава перестала здесь быть единым целым, распочковалась на несколько совсем уж небольших канавок, расходящихся в разные стороны. Наверняка вся система была устроена, чтобы между двумя насыпями не скапливалась дождевая и талая вода, чтобы местность не заболачивалась.

Добежали. Вторая насыпь была значительно ниже первой, и не такая крутая, что стало удачей: подняться с носилками легче, а оставшиеся за спиной немцы не увидят вышедших на рельсы. И, вторая удача, за насыпью виднелись вершины елей, стоявших сплошной стеной. Спасительный лес совсем близко.

— Ты и ты, — ткнул пальцем Гонтарь в двух ближайших морпехов, — поднимитесь к рельсам, гляньте, что с той стороны. А ты, — обратился он Паше, — на пузо переворачивайся и со всех сил за край носилок держись. Не то назад соскользнешь.

Паша аккуратно, чтобы не потревожить больную ногу, выполнил приказ, а два бойца поднялись, один вышел к рельсам, завертел головой, второй чуть замешкался, свежий песок осыпался под его ногами, сползал по склону.

— Всё в поря... — крикнул было первый, но его перебили.

«Тра-та-та-та-та-та-та...» — простучал пулемет откуда-то слева, со стороны будки стрелочника. И тут же снова, чуть короче: «Тра-та-та-та».

Первый рухнул ничком на рельсы, упавшее его тело несколько раз содрогнулось от ударов пуль. Второй успел развернуться, начал сползать по склону, срывая с места маленькую лавину песка, съезжать, как дети скатываются на пятой точке с ледяной горки, — и вдруг как-то нелепо взмахнул руками, словно крыльями взмахнула желающая взлететь птица. Но не взлетел, завалился набок, и дальше уже не сползал, а катился кубарем.

Все застыло. Исчезли звуки и движения. Молчал пулемет. Неподвижно лежал скатившийся с насыпи боец. Второй, наверху, тоже не шевелился. Уцелевшие стояли, оцепенев, потрясенные несправедливостью судьбы — вот же оно, спасение, только руку протянуть... и на тебе.

— Пиздец, — сказал Гонтарь негромко, но в звенящей тишине услышали все.

— Готов, наповал, — сказал он несколько мгновений спустя, прижав два пальца к шее морпеха.

Пулеметчик их не видел, мешала складка местности. Они не видели его по той же причине, и не могли понять, прикатил ли туда, к стрелке, еще один мотоцикл — сразу, по шоссе, не играя в догонялки на пастбище? Или же там изначально был обустроен пост, прикрывавший движение колонн по шоссе? Сейчас это не имело значения, главное было в другом: они угодили в ловушку, в незамысловатую, но надежную.

Что станет с теми, кто попробует подняться на насыпь, им только что показали. Отступать вправо, оставаясь между двумя железнодорожными ветками? Не вариант, несколько десятков метров — и они покинут мертвую зону к радости пулеметчика. Обратно в трубу соваться смысла нет... Ждать на месте, когда сюда найдут объезд мотоциклисты или к немцам подтянется подмога с шоссе, — и принять последний бой? Так не будет боя, покрошат пулеметным огнем и конец истории.

Но Гонтарь не был бы Гонтарем, если бы даже сейчас не придумал что-то.

— Рассредоточиться вдоль насыпи, дистанция семь-восемь метров, — скомандовал он. — По сигналу все разом бегом наверх, потом к лесу. Не останавливаться, даже если рядом лучший друг упадет, все равно и ему не поможете, и сами сдохнете. А так хоть половина уцелеет. Сигнал — мой выстрел.

— Гранату оставь, — попросил морпех Паша, и на середине короткой фразы голос его дрогнул, закончил Паша каким-то всхлипывающим звуком.

Он все понял и оценил правильно. Если у тех, кто одновременно бросится наверх, шансы в этой русской рулетке пятьдесят на пятьдесят, то у тех, кто полезет на насыпь с носилками, они равны примерно нулю.

— И думать забудь, — сказал Гонтарь и взялся за переднюю ручку носилок, а другой рукой потянул из кобуры наган. — Нужны еще трое. Добровольцы есть?

Бойцы мялись, понимая всё не хуже Паши.

«Игнат везучий, дьявольски везучий, он мог бы пустить по миру казино в Монте-Карло», — подумал Яков и взялся за другую переднюю ручку.

— Двум смертям не бывать, — сказал морпех, присоединившись к ним, а еще один сделал это без лишних слов.

Бойцы потянулись в сторону, расходясь вдоль насыпи, и на четверых смертников старались не смотреть.

— Мы по выстрелу не побежим, — сказал Гонтарь. — Чуть позже, по моей команде.

* * *

Выстрел нагана прозвучал негромко — словно стартовый пистолет открыл гонку со смертью.

«Ну, давай же, командуй!» — мысленно понукал Яков, но Гонтарь молча запихивал револьвер в кобуру.

Затрещал пулемет, и старшина выкрикнул коротко:

— Вперед!

Песок осыпался под ногами, носилки тянули назад, склон казался бесконечным. Короткая очередь. Еще одна. Не по ним. Наконец-то — перед глазами появилась щебенчатая отсыпка, шпалы, рельсы! Еще чуть-чуть... Носилки дернулись так, что чуть не вырвались из руки. Яков бросил взгляд через плечо. Один из морпехов катился обратно по склону, второй упал, но носилки не выпустил, застопорив движение, словно живой якорь. Потом пальцы его все-таки разжались...

— Вперед!!! — проорал Гонтарь страшным голосом. — Не оглядывайся!

Они выскочили на рельсы, таща носилки теперь не как носилки, как волокушу; миг — и вот уже склон уходит вниз из-под ног, и видны темные фигуры, бегущие от насыпи к лесу — две? три? — молодцы, тоже прорвались...

Страшная безжалостная сила ударила Якова в бок и плечо, развернула и отбросила в сторону, и тут же перед глазами замелькали, закружились, чередуясь с неимоверной быстротой, синее небо и серый песок насыпи, песка было много, очень много, он лез в глаза, и в рот, и в нос, он набился в волосы, он заполнил голову, он заполнил весь мир, и в мире не осталось ничего, кроме песка.

Кружение и мелькание прекратились. Яков какое-то время лежал недвижно, удивляясь, отчего ему совсем не больно, лишь занемели рука и правый бок, словно добрый доктор щедро обколол их обезболивающим. Затем он кое-как проморгался и отплевался, а сил отереть песок с лица не осталось. И сил повернуть голову не было, а так хотелось отвернуться и не видеть того, что он увидел.

Всё оказалось напрасно.

Морпех Паша лежал неподвижно, с окровавленной головой, наполовину выпав из носилок.

Игнат Гонтарь боролся до конца, он до сих пор стискивал рукояти носилок, — волок их под конец в одиночку. Но сегодня удача его покинула, и третья за три дня встреча с пулеметом стала роковой — на спине Гонтаря, на ткани гимнастерки, расползлись два кровавых пятна, старшина не шевелился и иных признаков жизни не подавал.

Видеть все это не хотелось, и Яков опустил веки — простое движение оказалось неимоверно болезненным, словно по глазным яблокам провели наждачкой.

Дело шло к концу. Раны кровоточили, и вместе с кровью утекала жизнь. Онемение от бока и руки расползалось по всему телу. Яков попытался напоследок вызвать из памяти какое-нибудь хорошее воспоминание — как они встречали Новый год с Ксюшей, например, — но вместо того перед закрытыми глазами маячил расстрелянный эстонский старик, и в ненавидящем его взгляде читалось неприкрытое злорадство.

Потом Яков вспомнил о важном и нужном деле, совсем вылетевшем из головы, — и поднял веки, вновь резанув песчинками по глазам.

Его здоровая рука ползла к гранатной сумке, где после рыбалки на безымянной речке осталась последняя «лимонка», — ползла очень медленно, миллиметр за миллиметром, и казалось, что будет так ползти всю недолгую оставшуюся жизнь...

* * *

Пахло ароматным свежим сеном, травинки покалывали щеку, и Яков обрадовался, находясь на тонкой грани беспамятства и бодрствования: значит, все живы, значит, не было самоубийственного броска через железнодорожную насыпь, и вся эта история приснилась ему на хуторе, во время ночевки в сенном сарае. Вот только что так противно скрипит? Скрип был неуместным, не сочетавшимся с благостной картиной, нарисованной полусонным воображением.

Он включился окончательно и понял, что истине соответствует лишь одно: под ним действительно было пахучее свежее сено, но лежало оно в телеге, медленно катившей непонятно куда.

Всхрапывала лошадь. Копыта негромко шлепали по земле. В лицо светил яркий блин луны, она только-только пошла на убыль, и блин казался объеденным с одного края мышами — очень аккуратными, умеющими пользоваться циркулем.

Дорога шла по лесу. Луну время от времени пытались закрыть ветви, но мертвенный свет все равно просачивался сквозь листья. Колеса телеги постоянно подпрыгивали не то на камнях, не то на корнях деревьев, и каждый толчок отзывался вспышками боли в руке и боку.

Яков скосил глаза и увидел, что рукав его гимнастерки срезан, а рука упакована в марлевый кокон. Посмотрел в другую сторону — рядом в телеге лежал человек, и Яков не сразу узнал в лунном свете Пашу Логинова. Голова у того была забинтована, сквозь бинт проступали темные пятна, а курносое улыбчивое лицо морпеха в первый момент показалось незнакомым: глаза закрыты, черты заострились, а особенности освещения придавали сходство с покойником.

«Паша, ты живой?» — хотел спросить Яков, но сумел выдавить лишь невнятное «п-п-п».

Морпех не спал. Тут же распахнул глаза, повернулся к соседу, улыбнулся, — и снова стал похож на себя (если оставить в стороне не совсем обычный для живых цвет лица, разумеется).

— Жив, курилка?

— Угу, — Яков скорее промычал это слово, чем произнес.

— Видишь, как славно всё устроилось? Будто короли в карете катим.

— Угу, — снова промычал Яков.

Но потом кое-как совладал с языком и связками, спросил о главном:

— Мы у немцев?

— Окстись, какие немцы! К нашим прибились, тут их целый полк... ну, был полк, сейчас на полный батальон народу осталось. А так даже танки были, но последний вечером бросили, горючка кончилась.

— Игнат жив?

— Игнат? — Паша не сразу понял, о ком речь. — А-а, старшина наш...

— Жив?

— Нет. Там остался, у железки. Похоронить надо было, конечно, но чтоб мертвого вынести, пришлось бы живого оставить, тебя или меня.

— А кто нас вытащил? — Яков чувствовал, что говорить ему всё легче и легче. — Наши от леса вернулись?

— Эх, не видел ты, а как в кино всё было... По голове мне вскользь цепануло, лежу, слышу мотор ревет, немцы думаю, кому еще... И тут из леса танк! Наш! Подъезжает, пушку на пулемет немецкий наводит... жаль, не пальнул, снарядов не осталось. А с брони грузин ваш прыгает.

— Теймураз?

— Ага. Они ведь вдвоем железку южнее перемахнули, не смогли за нами следом пройти, немцы путь уже перекрыли. Ну, и встретили в лесу наших. Так что поживем еще.

— Да уж, ты живи, ты непременно живи, Паша. Чтобы ты жил, трое сегодня полегли. Тебе и за себя, и за них теперь жить придется. И воевать за них, как подлечишься. А потом детей их именами называть.

— Буду жить, — серьезным тоном пообещал Паша, — раз должок такой повис... И еще внукам расскажу, как мы немецкую дивизию на том поле громили.

Конец первой книги

Content

Виктор Точинов
Резервная столица. Малой кровью

Пролог. Последний день високосного года (31 декабря 1940 года)

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая