Соломон Яковлевич Лурье

Неугомонный

ОТ АВТОРА

Читающий эту книжку прежде всего, конечно, спросит: «Правда ли то, что в ней рассказано, или все это выдумка автора?» Сочинений Архилоха, великого греческого поэта VII века до н. э., не сохранилось. В поздние времена, когда победило христианство, чтение их считалось вредным для юношества. Только отрывки из его песен по воле случая сохранились в виде цитат в сочинениях древних авторов. Кроме того, до нас дошло много рассказов о нем, но не всем этим рассказам можно верить.

С тех пор, как в конце XIX века и в XX веке начались систематические раскопки в Верхнем Египте (в среднем течении Нила), около древнего города Оксиринха, наши познания о греческой литературе вообще, и в частности об Архилохе, значительно расширились.[1]

В Оксиринхе, который был административным центром, жило много греческих должностных лиц, поэтому здесь найдено много документов и частных писем. Но здесь же жило и много образованных греков, увлекавшихся литературой — прозой и поэзией. Книг тогда не было — прозаические и поэтические произведения записывались на папирусных свитках. Когда такие свитки рвались и изнашивались, их бросали в помойные ямы. Поэтому при раскопках в них были найдены сочинения многих греческих писателей, в том числе и Архилоха. Но поскольку все эти экземпляры были рваные и выброшенные, очень редко удавалось найти целые стихотворения.

Обычно находили только обрывки — без начала или без конца стихотворения, конца или начала строк. Иногда очень легко и просто догадаться, что оборвано. Например, если написано:

Гроб хрустальный там сто

А в гробу царевна сп

то всякий догадается, что в конце этих строк было написано: «сто- (ит)» и «сп(ит)». Но если оборвана, скажем, целая половина стиха, то восстановить текст нелегко; ведь одни и те же стихи можно дополнить по-разному. Например, пусть сохранились только начала стихотворных строк:

Вот письмо при

Брат мне пишет

Как ( )ут твои

Как живешь

Один дополнит так:

Вот письмо при (шло от брата).

Брат мне пишет: («Что с тобой?)

Как (жив)ут твои (ребята?)

Как живешь (ты, дорогой?)»

А другой дополнит по-иному:

Вот письмо при(слал братишка).

Брат мне пишет: («Шлю привет!)

Как (ид)ут твои (делишки?)

Как живешь (на склоне лет?)»

А в действительности, может быть, на оборванных концах строк читалось что-нибудь совсем иное. Так же обстоит дело и с обрывками стихов Архилоха. Многие ученые в различных странах мира трудятся над восстановлением недостающих частей строк; они часто дополняют их по-разному и спорят между собой, как лучше дополнить.

Одно несомненно и подтверждается всеми древними источниками: Архилох в своей жизни и в своей поэзии не полагался на общепринятые взгляды, а шел своими путями. И это очень важно: при изучении мировой культуры легко убедиться в том, что прогресс всегда начинался с того, что люди, боровшиеся за новую, лучшую жизнь, объявляли борьбу общепринятым взглядам; в эпохи упадка и застоя культуры люди теряли способность самостоятельно мыслить и, не задумываясь, следовали за авторитетами.

Очень хорошо сказал Диккенс: «Все так говорят, но я не могу согласиться с тем, будто то, что все говорят, непременно правда. Всенередко ошибаются. Как показывает опыт человечества, эти самые «все» уже так часто ошибались и порой так не скоро удавалось понять всю глубину их ошибки, что этому авторитету больше не следует доверять. Конечно, все могут быть и правы, но это не закон».

В самом деле, на каком низком уровне стояла бы наша культура, если бы, скажем, Коперник и Галилей успокоились на общепринятом взгляде своих предшественников и современников, что Солнце вертится вокруг Земли, и не пошли новым, революционным путем, заявив, что Земля не недвижна, а вертится вокруг Солнца!

Во II тысячелетии до н. э. государства Древнего Востока создали чрезвычайно высокую культуру. И в математике, и в письменности, и в живописи, и в архитектуре, и вообще в культуре они стояли несравненно выше греков. Но в I тысячелетии до н. э. жители этих государств под влиянием окоченевшего государственного устройства и окоченевшей религии успокаиваются на достигнутом. Они без проверки принимают общепринятые взгляды — никто или почти никто не позволял себе открыто усомниться в их правильности. Так, например, вместо того чтобы развивать математику, они заучивают наизусть решения задач; когда-то вследствие неумения египтяне рисовали лицо в профиль, а глаз так, как он виден, когда лицо обращено вперед (анфас); в позднее время, когда скульптура уже достигла высокого развития, египтяне продолжают по окоченевшей традиции рисовать глаз таким же образом, и т. д.

Такой же эпохой застоя было в Древней Греции время с X века до VII века до н. э. Культура Греции стояла в это время на гораздо более низком уровне, чем культура Востока: греки только начинали учиться у Востока. Но культура Востока окоченела, а греки во главе с передовыми людьми нового поколения, в том числе и Архилохом, перестали преклоняться перед традицией и быстро двинулись вперед. Прошло два столетия, и греки далеко обогнали Восток, находившийся тогда уже в упадке.

Разумеется новый толчок в развитии культуры был делом рук многих передовых людей VII века. Но из этих людей, боровшихся с общепринятыми взглядами, нам известен только Архилох. Вот почему его биография представляет для нас особый интерес.

Всякий человек — дитя своего века. Архилох также освобождался от предрассудков своего времени, только постепенно, а во многом он оставался человеком своего общества и класса. Мы исказили бы образ Архилоха, если бы изобразили его безбожником и демократом: он в течение всей своей жизни слепо верил и в греческих богов, и в то, что знатные люди — «потомки богов» — благороднее и умнее простых людей, а тем более не греков, «варваров». Но, как вы скоро узнаете из нашей книги, он открыто и энергично боролся со многими традиционными взглядами и обычаями, отравлявшими жизнь его современников.

Отрывки из стихов Архилоха переведены на русский язык В.В. Вересаевым, известным писателем, врачом, переводчиком и общественным деятелем. Но многие стихи были найдены уже после выхода в свет книги Вересаева; некоторые неточно переведены им. Такие отрывки переведены заново.

Кроме того, с тех пор найдены на Паросе две биографии Архилоха, написанные в III веке до н. э. его благодарными потомками. Этим биографиям нельзя доверять полностью, но в них много интересных сведений о жизни великого поэта. Вот откуда берутся сведения об Архилохе. Чтобы картина получилась цельной и связной, нам пришлось кое-что добавить по догадке и воображению, но, в общем, мы старались держаться как можно ближе к исторической действительности.

I. АРХИЛОХ — МАЛЕНЬКИЙ РАБ

Маленький Архилох переворачивался с боку на бок на непривычном для него мягком ложе. Он никак не мог успокоиться и все думал о том, что в этот день с ним произошло настоящее чудо!..

Архилох слышал от старших, что на земле много веков назад происходили удивительные чудеса. Мальчик верил, что сначала на земле был золотой век, затем серебряный, потом бронзовый, за ним железный. В золотом веке над людьми царствовал добрый бог Кронос. Тогда не было бедных и богатых, рабов и свободных; все были счастливы — даже волк спал рядом с овцой.

В золотом и серебряном веках боги сходили на землю, а на земле жили герои. Тогда чудеса случались на каждом шагу. Об этом пелось и в священных гимнах, которые Архилох так любил слушать. Хотя Архилоху было только десять лет, он и сам сочинял песенки об этом времени и пел их чистым и приятным голосом.

Но время чудес, думал он, давно прошло. Бронзовый и нынешний железный век — это время горя, страданий, болезней и смертей.

Та тяжелая жизнь, которая окружала Архилоха, совсем не походила на золотой век. Теперь в мир сказаний можно было попасть только во сне. Только в этом сказочном царстве бедный заброшенный мальчик может стать героем и царевичем.

Но он слышал, что, хотя и очень редко, чудеса случались и в его время, в железном веке. Вот отец Архилоха, Телесикл, помнил еще, как среди дня отец богов Зевс при ясном небе потушил солнце. Стало темно, как ночью, и все жители его родного острова Пароса, окруженного со всех сторон волнами Эгейского моря, ждали неминуемой смерти. Но Зевс снова зажег солнце, ничего не случилось больше, и все пошло своим порядком.

Один из рабов Телесикла рассказал Архилоху о еще большем чуде. Далеко от Пароса, на греческом материке, есть страна Беотия. Почва там очень плодородная; пшеница дает хорошие урожаи. Но большая часть земли в Беотии принадлежит богатым землевладельцам, а крестьянам там живется плохо. Один из этих крестьян стал великим поэтом; во всех городах известны его поэмы «Происхождение богов» и «Работы и дни». Это Гесиод. Когда он еще был юным пастухом, с ним случилось чудо — это произошло не в золотом веке, а совсем недавно. Раб прочел Архилоху стихи Гесиода, в которых тот рассказывал об этом чуде:

Некогда Музы[2] меня научили прекрасным напевам.

Пас я стадо овец у священных вершин Геликона.

Здесь, спустившись ко мне, такое мне слово сказали

Музы, прекрасные дочери грозноразящего Зевса:

«Эй, пастухи, мужичье, простофили, живот да и только!

Можем вам ложь рассказать, похожую очень на правду,

Если ж хотим, мы умеем и истину всю вам поведать!»

Так мне сказали прекрасноречивые дочери Зевса,

Дали мне посох священный, отросток цветущего лавра,

Дивно вдохнули в уста дарованье певца и поэта,

Чтобы я славил в стихах то, что было и что еще будет.

Мне приказали воспеть поколенье блаженных бессмертных,

Муз же самих воспевать повелели в конце и в начале

Песен моих...

А если, думал Архилох, в нынешнем железном веке чудеса хоть и редко, но случаются, то почему такое же чудо не может произойти и с ним, хотя он всего только маленький раб?

Впрочем, отец Архилоха был знатным человеком. Его нельзя было назвать богатым, но по знатности мало кто на Паросе мог с ним сравниться. Матерью же Архилоха была рабыня. Отец не усыновил Архилоха, и поэтому он тоже был рабом.

Телесикл верил, что боги руководят каждым шагом человека, и постоянно молился им; он был одним из жрецов Деметры, богини плодородия.

Телесикл был глубоко предан своей покровительнице, богине Деметре, и хотел, чтобы и те люди, которые о ней еще не знали, прославляли ее. Еще будучи молодым, он отправился на далекий остров Фасос.

Архилох знал, что остров Фасос лежит в том же Эгейском море, что и Парос. Но ему казалось, что до Фасоса очень далеко. Он знал, что этот остров лежит около северного побережья Эгейского моря, около страны, где живут не греки, а фракийцы, у которых и язык и обычаи совсем не такие, как у греков. Да и на Фасосе тогда еще не было греков, а жили только фракийцы и финикияне.

Здесь-то Телесикл решил основать храм Деметры, в котором славилось бы ее имя. Но у Телесикла была и другая цель: Фасос и прилегающее фракийское побережье были богаты золотом, а хлеб, виноград и фруктовые деревья давали во Фракии хорошие урожаи. С Телесиклом приехали и его сограждане — греки, и они основали на Фасосе небольшую греческую колонию. Женщин с собою не брали, но колонисты сделали набег на фракийскую деревню, увели в плен женщин и сделали их своими женами. Телесикл также взял себе одну из этих пленниц — Энипо, и впоследствии у них родился сын Архилох.

Прежде чем отправиться на Фасос, Телесикл послал своих гонцов в храм Аполлона, в Дельфы.

О Дельфах Архилоху приходилось постоянно слышать в доме Телесикла. В Дельфах находился знаменитый храм бога Аполлона.

По воле верховного бога Зевса Аполлон в этом храме предсказывал людям будущее, давал им советы, как им поступить в трудных случаях жизни, угрожал им наказанием, если они втайне совершали преступления. Греки верили в эти предсказания. Каждому хотелось знать, что его ожидает в жизни; поэтому в Дельфы постоянно приезжали паломники — видные граждане из различных городов Греции. Вернувшись, они с восторгом и благоговением рассказывали о том, что видели в Дельфах. От берега прекрасного голубого моря они по узким тропинкам меж диких голых скал поднимались к храму. Сверху низвергались родники с чистой, прозрачной водой, горные травы распространяли аромат, который казался божественным. Близ храма, на горных склонах, живописно раскинулся город, жители которого оказывали всякие услуги приезжающим, — это было их главным заработком. В храме все было торжественно и прекрасно; мальчики и юноши, служители храма, так называемые неокоры, давали приезжающим все нужные им объяснения и показывали им сокровища храма. Каждый приходящий делал подарки богу. Приходили и очень богатые люди, и даже цари, правители соседних с Грецией азиатских государств, и дарили богу в уплату за его советы прекрасные статуи, золото и особенно часто треножники, на которых греки обычно готовили пищу.

Рассказы паломников заинтересовали и тех, кто не нуждался в предсказаниях. Здесь ведь собиралось множество людей — значит, можно было заработать на торговле: продать свои товары и купить нужные вещи. В Греции не так-то просто было приехать в чужой город со своими товарами. Человека, вышедшего за границы своего родного города, всякий мог убить, и это, по представлениям греков того времени, не считалось преступлением. Но дельфийский храм был общегреческой святыней, и никто не смел никого убивать или грабить на земле, принадлежащей храму. Больше того: люди, отправлявшиеся в дельфийский храм, если они носили особую одежду паломников, находились под защитой бога, и никто их не смел убивать или грабить в пути. Поэтому торговая площадь при дельфийском храме была одним из немногих мест, где греки разных городов могли безопасно продавать и покупать товары друг у друга.

Поэтам, музыкантам, борцам и атлетам всегда хочется, чтобы их искусством наслаждались не только граждане их родного города, но и жители других городов. А где можно было встретить больше культурных людей из самых различных уголков Греции, чем в Дельфах? И эти люди стали сюда съезжаться. Дельфийские жрецы решили, что для славы их бога и для доходов храма будет выгодно, если и купцы, и музыканты, и атлеты будут приезжать сюда постоянно в определенное время. При храме в честь бога Аполлона стали устраиваться раз в два года «Пифийские состязания»; победители получали призы. К этому же времени сюда стали съезжаться и торговцы со всех концов Греции.

Архилох сначала думал, что сам Аполлон во всем своем божественном величии являлся здесь людям и давал советы. Но затем он узнал, что советы и предсказания давал не бог, а смертная женщина, которую называли Пифией. Она садилась на треножник и начинала бормотать какие-то непонятные слова, а жрецы храма толковали эти слова так, как им было угодно. Но Телесикл глубоко верил, что эти предсказания даются самим Аполлоном, вещающим устами Пифии. Никогда не сомневался в этом и маленький Архилох, который всю дальнейшую жизнь благоговел перед Аполлоном.

Особенно часто греки обращались к Аполлону за предсказанием, когда надо было вывести из города колонию в новое, еще не обжитое место; так поступил Телесикл и в этом случае. Аполлон одобрил его план отправиться на Фасос.

На Паросе варварка (варварами греки называли всех негреков) не считалась законной женой. Когда Телесикл вернулся на родину, он посватался к Филомеле — девушке из знатного рода — и справил с ней пышную свадьбу. Мать Архилоха, Энипо, взятая Телесиклом в жены на Фасосе, стала рабыней, а Архилох — маленьким рабом.

Правда, матери Архилоха жилось лучше, чем другим рабыням: ведь она была любимицей своего хозяина. Ей не поручали тяжелую работу, но тем не менее она с утра до вечера была на ногах: то готовила обед, то носила воду, то пряла и ткала. Мальчику Архилоху жилось тоже лучше, чем другим рабам, но все же и он имел мало свободного времени — ему то и дело поручали разные дела: отвести козу или корову в стадо, подмести пол или передать приказание хозяина. Когда об Архилохе забывали и не давали ему никаких поручений, он влезал на изгородь и заглядывал в соседний двор, где жил другой знатный гражданин Пароса, Ликамб. У него были две дочери — Пасифила и Необула. Пасифила была ровесницей Архилоху, но ему больше нравилась семилетняя Необула. В Греции девочкам не позволяли выходить на улицу, разве что в храм — на богослужение, на свадьбу, да во время других семейных и общественных праздников, на которых девочки должны были обязательно присутствовать. Но из-за ограды Архилох мог видеть гуляющую по двору маленькую красавицу Необулу, нарядно одетую, черноглазую, с черными локонами. Разумеется, он не смел не только говорить с девочкой из благородной семьи, но даже попадаться ей на глаза. Но никто не мог запретить ему, глядя на Необулу из-за угла, мечтать, как он вырастет большим и храбрым и станет славным богатырем — ведь случались же чудеса и в железном веке, хоть и очень редко, не то что в глубокой древности, когда они случались на каждом шагу! Он знал, например, что когда-то мальчик Персей был брошен в морскую пучину в деревянном ящике. Но затем волна выкинула его на берег, он стал храбрым героем, убил страшное чудовище горгону. Это чудовище одним взглядом превращало людей в камень. Персей убил чудовище и освободил прекрасную Андромеду, которая затем стала его женой! А сам он стал царем! И как счастлива будет Необула, когда такой герой, каким станет Архилох, придет просить ее руки! Как Персей Андромеду, он возьмет ее за маленькую ручку и поведет в свой чудесный дворец. Но об этом можно было только мечтать; пока же Архилоху жилось несравненно хуже, чем его сводному брату Теллиду, сыну Телесикла и Филомелы. Теллид был слабым и бледным ребенком. Он немного хромал на одну ногу, и потому из него не мог выйти воин. Телесикл решил сделать его жрецом, сочинителем священных гимнов. Сводный брат Теллида Архилох уже с раннего детства самоучкой усвоил грамоту и сам научился петь и играть на лире; Телесикл решил, что Теллид будет лучше успевать, если начнет учиться вместе с Архилохом. Однако он хотел сделать жрецом и служителем Муз не Архилоха, а своего благородного сына Теллида. Телесикл всегда следовал правилу: «Без бога ни до порога». Когда сограждане послали его в Дельфы к оракулу, чтобы узнать о судьбе их острова, Телесикл решил спросить бога и о том, кем должен стать его сын Теллид, гордость и надежда семейства.

Вскоре после отъезда Телесикла в Дельфы его жена Филомела послала Архилоха в соседний городок отвести туда корову для продажи.

Тут-то с Архилохом и произошло то чудо, о котором он мечтал. Мальчик вышел еще до восхода солнца. Он шел в предрассветном тумане по узким, грязным и извилистым улочкам города. Вдоль улиц тянулись канавы, куда граждане сбрасывали всякие отбросы и нечистоты. Было скользко, и он боялся оступиться и попасть вместе с коровой в зловонную канаву. Каменные доски были маленькие, грязные, крыши были покрыты потрескавшейся черепицей.

Дома богатых людей отличались только тем, что были больше и чище и частью скрыты за зеленью яблонь и смоковниц. Архилох вышел к берегу моря и с радостью вдохнул чистый морской воздух. Когда он вышел за город, рассвело, туман рассеялся, и теперь только стало видно, как красив город Парос. Верхняя часть города Акрополь (кремль) сверкал на солнце белизной своих стен и храмов. Дома частных людей в нижней части города были просты и скромны, их не старались украшать. Зато граждане не жалели труда и забот на украшение Акрополя. Паросский мрамор считался самым красивым во всей Греции. Как прекрасны были величественные белоснежные постройки Акрополя на фоне высоких зеленых холмов горного хребта! Далее за городом зелень деревень красиво сочеталась с белым мрамором каменоломен.

Когда Архилох прошел полпути, наступил день, и стало так жарко, что он не был в силах двигаться дальше. Архилох привязал корову к дубу, а сам прилег в тени и нечаянно заснул.

И увидел он сон. Будто к нему подошли девять молодых женщин. Они стали его дразнить и шутить с ним, он отвечал им тем же, так как у него был злой и острый язычок. Затем они спросили у него, не продает ли он корову. Он ответил: «Да, продаю!» Женщины спросили у него: «А не хочешь ли обменять корову на лиру?» Он понял, что с ним случилось то же, что с Гесиодом: эти девять женщин были Музы, они хотели сделать его музыкантом и поэтом. Архилох с радостью взял лиру и заиграл на ней чудную песню...

Но тут он проснулся и увидел, что он один-одинешенек: Музы исчезли, но и коровы не было. И Архилох стал сомневаться: может быть, все это был только сон, а корову увели у него воры во время сна?

Он устало побрел назад, домой, ожидая сурового наказания. Ведь корова стоила дорого!

А в это время случилось неожиданное событие. После того как Телесикл и другие послы паросцев пришли в храм Аполлона, жрецы выведали, что нужно было узнать Телесиклу. Чтобы угодить ему и получить от него щедрые подарки, они дали ему от имени бога такое предсказание:

Будет твой сын, Телесикл, великим, бессмертным поэтом,

Доблестным между людей, — тот сын твой, который с приветом

Выйдет навстречу тебе, когда на отцовскую землю

Ты, улыбаясь, сойдешь с корабля, бороздящего волны.

Телесикл послал вперед гонцов, чтобы они предупредили его жену, что она должна вывести Теллида на пристань навстречу отцу, тогда исполнилось бы предсказание бога. Но Теллид тяжело заболел: у него пошла горлом кровь, и он никак не мог выбежать навстречу отцу.

Между тем Архилох уныло возвращался домой. Он проходил мимо гавани... Телесикл сошел на берег, ища глазами Теллида, но Теллида не было, и тут он увидел вместо него Архилоха... Что ж, значит, славным и бессмертным певцом будет его другой сын, сын рабыни... Ничего не поделаешь, такова воля бога!

И с этой минуты все как бы перевернулось вверх дном. Архилоха в тот же день взяли в дом его отца, нарядили в красивые одежды и устроили в честь его усыновления пышный пир. А когда он со страхом рассказал о потере коровы и о своем сне, то его и не думали наказывать! Все поздравляли и завидовали ему — отец его был суеверен и думал, что к Архилоху, как к Гесиоду, пришли богини Музы и преподнесли лиру. «Это, — говорил Телесикл, — был не сон, а явь, недаром и Аполлон предсказал, что ты будешь великим поэтом!»

II. АРХИЛОХ — НАСЛЕДНИК ЗНАТНОГО РОДА

С этого времени Архилох стал законным сыном Телесикла. Его сестра Эльпиника, которой уже исполнилось пятнадцать лет, была невестой Археанактида, наследника одной из самых знатных семей на Паросе, потомка легендарного царя Археанакта, участвовавшего, как говорили, в походе на Трою. Его брат Теллид так и не оправился от болезни и умер короткое время спустя.

Самому младшему брату, Клеострату, было только три года. Поэтому Архилох рос в одиночестве: он был слишком горд, чтобы искать дружбы своих знатных ровесников, которые сторонились его, бывшего раба. Он рос сильным и красивым мальчиком, прекрасно пел, быстро научился играть на лире и знал наизусть целые песни из «Илиады» и «Одиссеи» Гомера. Чаще всего он пел народные песни, которые он слышал, когда был еще маленьким.

Уже очень скоро Архилоху пришлось показать свое умение всей семье Телесикла. Обед в этой семье, как и в других аристократических семьях, обставлялся очень пышно. У нас, если мальчик станет петь за столом во время обеда, ему сделают замечание, а может быть, даже выгонят из комнаты. У греков обедающие не сидели, а возлежали вокруг стола на ложах, а сын-мальчик должен был подойти к столу, держа в руке лавровую ветвь, и пропеть гимн в честь какого-либо бога или какую-нибудь другую песню серьезного содержания. Когда Архилох однажды пропел гимн в честь Деметры, богини плодородия, отец спросил у него:

— А ты знаешь, почему мы так чтим Деметру?

— Знаю, — ответил Архилох, — она богиня плодородия.

И он рассказал. Суровый бог подземного царства похитил ее дочь Кору и сделал ее своей женой. Безутешная мать обошла всю землю — всюду она искала свою девочку, но нигде ее не было... Однажды она увидела большую пещеру, долго шла в совершенной темноте и наконец очутилась в подземном мире. Здесь богиня Деметра нашла свою дочь и стала умолять подземного бога вернуть ей Кору, но тот разрешил только, чтобы дочь приходила повидаться с матерью каждое лето. Все остальное время Деметра плачет по дочери, и вся природа сочувствует ей: деревья перестают приносить плоды, листья осыпаются. Даже солнце скрывает свой лик, наступают холода и дожди, а иногда выпадает даже снег.[3] Но, когда наступает весна, Кора возвращается к матери, мать счастлива и улыбается дочери — от этой улыбки во всем мире становится тепло и радостно, расцветают деревья, на них появляются плоды, домашний скот приносит приплод.

Сын Деметры, Триптолем, объездил весь мир на воздушной колеснице и впервые научил людей земледелию; с тех пор люди стали есть хлеб и плоды садовых деревьев, а до этого времени они питались только ягодами да кислыми дикими смоквами, яблоками и грушами.

— Все это так, — ответил Телесикл, — но в этом доме есть еще особая причина чтить Деметру.

— Да, я знаю, — ответил мальчик, твой отец и ты — жрецы этой богини.

— И не только в этом дело. Триптолем — основатель нашего рода, а мы прямые потомки богини Деметры.

— Так, значит, — спросил Архилох, — мы в отличие от других людей божьи дети?

— Нет, это не так. И другие благородные жители Пароса — потомки богов и героев. Вот, например, наш сосед Ликамб — потомок Аполлона, Археанактид, жених твоей сестры, потомок Археанакта, сражавшегося под Троей, а этот Археанакт был потомком самого Зевса.

— Неужели же, — удивленно воскликнул Архилох, — все люди -потомки богов?

— Ничуть не бывало! — сурово ответил отец. — Только знатные люди — потомки богов. Крестьяне же, ремесленники и торговцы, а тем более варвары-рабы не имеют божественной крови: их предков вылепил когда-то бог Гефест из простой глины.

— Гефест? — спросил мальчик. — Это же хромой бог — кузнец, замечательный мастер, о котором Гомер рассказывает в «Илиаде». Он бог огня и карает преступных людей, насылая на них пожары. А ты говоришь, что он создал людей... Об этом я ничего не читал у Гомера...

— А все же это так. Он вылепил только простых людей, но своего огня им не дал. Они не могли готовить вареную и жареную пищу, греться у огня. Жизнь их была очень жалкой, и от бедности и нужды они стали совершать преступления и убивать друг друга. Зевс рассердился на них и обрек их на смерть. Но друг людей Прометей пожалел их: он украл у Зевса огонь и отдал его людям. Жизнь людей стала легче и радостнее, и они не погибли. За это Зевс наказал Прометея и приказал Гефесту приковать его цепями к Кавказской скале...

— Этого не может быть! — воскликнул Архилох. — Зевс добр и милостив, он любит людей!

— Не тебе судить богов! — сурово ответил Телесикл. — Разве может ребенок понять, как мудро боги устроили мир? Зевс любит людей, но не всех людей, а знатных, потомков богов. Тебе бы следовало прочитать поэмы недавно умершего поэта Геосида. В поэме «Феогония» он рассказывает о происхождении богов, а в поэме «Перечень женщин» он говорит о смертных женщинах, которые стали женами богов и родили предков всех знатных греческих родов.

— Этот Геосид был беотийцем? — спросил Архилох. — Значит, и в Беотии живут знатные люди, потомки богов?

— Разумеется, всюду есть потомки богов, даже на проклятом соседнем острове Наксосе, чтоб ему провалиться в море! Ведь наксосцы постоянно нападают на нас и разоряют нашу страну.

Обед окончился, и Архилох пошел к своей матери рассказать ей обо всем, что он слышал. Мать сказала сыну:

— И среди потомков богов бывают злые люди, обидчики и насильники, а простые крестьяне часто бывают добрыми и хорошими людьми. А мы, фракийцы, верим, что всякий человек после смерти становится богом, а потому все люди — потомки богов. Тем более что все люди произошли от Великой Матери Богов и Людей. Может быть, божественные предки греческих знатных родов были красивее и богаче наших, но и среди варваров-фракийцев столько мужественных и великодушных людей!

А когда Архилох обратился с тем же сомнением к своему учителю, тот сказал ему:

— Бывают разные варвары. Фракийцы и фригийцы грубы и неотесанны, египтяне и вавилоняне знают много такого, чего не знаем мы, греки, вавилоняне хорошо изучили небесные светила и звезды.

Архилоху не приходилось видеть «варваров» на Паросе, но с «проклятыми» наксосцами ему пришлось через некоторое время познакомиться.

Прошло не больше трех лет со времени этой беседы Архилоха с отцом и матерью, как город облетела страшная весть: на остров Парос высадились наксосцы.

Парос и Наксос — соседние острова: пролив между обоими островами имеет всего шесть километров в ширину. Однако в этом проливе течение очень сильное и бурлят водовороты, засасывающие корабли; поэтому сообщение между островами не такое легкое, как может показаться с первого взгляда.

Дело было осенью во время сбора плодов. Не только крестьяне, но и многие горожане, имевшие поля, сады и виноградники за городом, работали на полях. В то время корабли редко решались осенью выплывать в море, поэтому никаких мер на случай нападения не было принято. Люди весело и беззаботно работали, радуясь, что скоро будут наслаждаться свежими фруктами и молодым вином. И вдруг неожиданно на берег высадился многочисленный отряд наксосцев и принялся грабить страну. Далеко не все сразу же заметили высадившихся наксосцев. Толпы крестьян и горожан с женщинами и детьми бежали в Акрополь и укрылись за его крепкими стенами и башнями. Здесь они могли не бояться нападающих. Но очень многие люди, находившиеся за стенами города, не заметили высадки и не успели своевременно укрыться в городе. В числе их был и Архилох, ставший к этому времени высоким и сильным мальчиком. Он спрятался в полуразрушенном здании у дороги от моря к городу. Из своего укрытия он видел, как наксосцы вырубают виноградные лозы и смоковницы, как они топчут посевы и как потом тащат на спине к морю награбленное добро. Видел он также, как рассвирепевший старик вышел против целого отряда наксосцев на защиту своей семьи и имущества. Пришельцы безжалостно убили его. Наксосцы тащили женщин и девочек — кого за руки или за ноги, кого за волосы: их можно было продать в рабство за большие деньги.

Но то, что Архилох увидел затем, ужаснуло его больше всего. Наксосец огромного роста тащил маленькую красавицу Необулу, прижимая ее к своему щиту. Бедная девочка была вся в крови и кричала из последних сил.

Архилох взял в руки большой камень из развалин здания (если бы он не был так возмущен, он, может быть, не поднял бы его так легко) и швырнул его в негодяя. Камень попал в голову наксосца, и тот упал замертво, выпустив девочку из рук. Как раз в это время показались на дороге хорошо вооруженные паросские воины, вышедшие навстречу нападающим. Шедшие мимо наксосцы решили, что они попали в засаду, побросали добычу и убежали.

Архилох поднял обессиленную девочку, всю исцарапанную, и понес ее домой глухими, только одному ему известными тропинками. Ему удалось дойти до дома никем не замеченным; охрана узнала его и впустила в ворота. Он направился прямо к дому Необулы, увидел Ликамба и его рыдающую жену и отдал им девочку. Ликамб со слезами радости обнял и поцеловал Архилоха.

— Почему ты решился рискнуть свой жизнью, чтобы спасти нашу дочь? Из дружбы к нашей семье?

— Нет, не потому, — ответил Архилох и пропел:

Да, точно нимфа прекрасна она; и тот будет счастлив,

Кто ее в жены возьмет!

— Какие хорошие стихи ты знаешь! Жаль, что ты еще мальчик, а не то ты мог бы потребовать Необулу себе в жены как ее спаситель.

— Как Персей, спасший Андромеду?

— Вот именно! — сказал Ликамб. — Но об этом еще рано думать.

О подвиге маленького Архилоха говорил весь город. В награду за спасение дочери Ликамб, посоветовавшись с Телесиклом, сделал Архилоху замечательный подарок — свитки с написанными на них поэмами Гесиода.

Однако списки предков знатных родов, о которых говорил Архилоху его отец, не заинтересовали Архилоха. Больше всего взволновала его поэма «Работы и дни». Он узнал, что Гесиод был простым крестьянином, не имевшим божественных предков, тем не менее музы сделали его величайшим поэтом, богобоязненным и справедливым человеком, а потомки богов, беотийские владыки, были несправедливыми насильниками: получив подарки от брата Гесиода, Перса, они обманом присудили ему землю Гесиода.

И, чтобы осрамить этих потомков богов перед всем светом, Гесиод сочинил басню о соловье и ястребе:

Басню владыкам скажу — хоть и сами смекают прекрасно.

Некогда так говорил соловью сладкозвучному ястреб,

В цепких когтях уносивший его в поднебесные тучи.

Жалости бедный просил: искривленные когти глубоко

В нежное тело впились... И надменно сказал ему ястреб:

«Что же ты, глупый, кричишь? Над тобою ведь ныне владыка

Много знатнейший, чем ты, и, хотя ты певец знаменитый,

Всюду за мной полетишь, моему подчиняясь капризу.

Коль захочу — проглочу, захочу — и верну тебе волю!»

Так говорил ему ястреб крылатый, могучая птица.

Тот, кто захочет тягаться с сильнейшим, — безумец: лишится

Он и победы желанной и муки претерпит позора.

Гесиод привел эту басню сразу же после того, как он рассказал о насилиях и несправедливостях беотийских владык. Легко было понять, что соловей — это поэт, а ястреб — это владыка, потомок богов.

И Архилох решил, что он тоже будет сочинять басни для обличения несправедливостей «потомков богов».

Архилох вспомнил слова своего учителя, что самые красивые басни египетские. Он попросил учителя рассказать ему эти басни, и тот рассказал несколько самых лучших. Больше всего Архилоху понравилась египетская басня об орле и кошке: правда, Архилох никогда не видел кошки (на Паросе кошки не водились), но он знал, что это какое-то животное, похожее на ласку или лисицу — греки держали дома не кошек, а ласок. Ласки, как у нас кошки, ловили мышей. Мы скоро увидим, как пригодилась ему эта басня, когда он стал взрослым.

В разговоре с отцом Архилох однажды сказал:

— Какие злодеи эти наксосцы! Они убивают людей, которые им ничего не сделали, грабят чужое добро и уводят в плен женщин.

Отец ответил ему:

— Наксосцы в самом деле злодеи, но не потому, что они убивают и грабят наших граждан. Закон наказывает только за обиды, причиненные своим согражданам, а жителей других городов он не защищает. Когда мы совершали набеги на Наксос или нападали на их корабли в открытом море, мы также убивали их граждан, грабили их добро, уводили их женщин.

— Но разве справедливо убивать и грабить людей только за то, что они из другого государства?

— Надеюсь, ты чтишь Гомера. Помнишь, что сказали Одиссею феакские юноши, когда Одиссей прибыл к феакам? Они сказали ему, что, наверное, он не занимался благородными делами — войной и грабежом на море, что он, очевидно, просто какой-то купец! Помнишь, как Одиссей обиделся за такое подозрение?

— Но если так, то почему же ты называешь наксосцев злодеями?

— А потому, что они именем богов поклялись соблюдать перемирие и, нарушив эту клятву, навлекли на себя гнев богов.

— Неужели дело только в этом? — сказал мальчик. — Почему же Гомер говорит:

Тот, кто войну меж народами кровопролитную любит,

Пусть беззаконным, безродным страдальцем пребудет на свете.

Телесикл задумался, помедлил и наконец ответил:

— Так-то оно так, но в жизни оно выходит иначе. Если ты не нападаешь на жителей соседнего города, то они нападут на тебя. Высшей доблестью все люди считают храбрость, проявленную на войне, а где же еще молодой человек может показать храбрость, как не в нападении на жителей других городов? Ну, с греками нас еще, пожалуй, связывает общая вера в богов; она удерживает от слишком жестоких поступков. Но варвары — это почти не люди, это что-то вроде собак. Они и говорить по-человечески не умеют, а что-то бормочут по-своему. Неужели же можно терпеть, что греки на нашем острове живут впроголодь, питаясь скверной рыбой и смоквами, тогда как несметное количество золота находится в руках собак фракийцев! Их грабить и убивать, кажется, сами боги велели!

— Но если так, то почему же многие самые знатные граждане женятся на девушках из других городов? Вот моя мать — фракиянка!

— Женщины здесь ни при чем. С женщинами никто не воюет. Воюют между собой мужчины, а женщины достаются в награду тем, кто сильнее и храбрее...

Архилох ушел огорченный. Отец его ни в чем не убедил. Он понимал и чувствовал, что надо, не задумываясь, отдать свою жизнь за спасение и счастье своих близких, своего города. Но он не мог понять, как может его отец считать справедливым ограбление и даже убийство людей, которые никакого зла им не причинили. И Архилох решил, что никогда не будет так поступать, даже если этого от него будут требовать граждане его родного города...

III. АРХИЛОХ— ЖЕНИХ

С тех пор как Архилох принес на руках обессиленную Необулу в дом ее отца, воспоминания о ней не давали ему покоя. Он подолгу просиживал в укромном месте, откуда был виден двор Ликамба, и с восторгом смотрел на девочку, когда она выходила во двор побегать или поиграть в мяч. Необула знала, что она красива, ей нравилось, когда люди восхищались ее красотой. Греческие девочки думали: если взять ветку мирта в рот и долго держать ее так, то к ним придет красота. И Необула, хотя она и без того была красива, целыми часами держала во рту миртовую ветку, а в волосы вплетала розы. Архилох прославлял ее в стихах:

В рот возьмет она, играя, ветку мирта; в кудрях — розы,

А на шею и на плечи тень от кудрей набегает...

Он писал, как он любит Необулу и как ему скучно и тяжело без нее:

Храня молчание, я вслед тебе гляжу:

Слышу, как бьется в груди мое бедное сердце...

В глазах моих темно, кружится голова —

Кажется, жизнь от меня убегает навеки.

И он мечтал:

Ах, когда бы я мог коснуться снова хоть ее руки!

Наконец он не выдержал и рассказал обо всем отцу. Отец улыбнулся и сказал:

— Что же, это вполне подходящий брак! По знатности Ликамб не уступает мне, он выделит дочери хорошее приданое. А то, что ты ее спас и она тебе нравится, — это тоже очень кстати!

Телесикл поговорил с Ликамбом, и дело было быстро улажено. Телесикл и Ликамб долго выясняли, какие вещи, какие платья и сколько золота и серебра каждый выделит для молодых, а когда торг был окончен, они принесли богам клятву, что не нарушат своих обещаний, и решили закрепить сделку, как это было установлено обычаем, торжественным пиром — обручением. Мальчика и девочку посадили наконец рядом, было выпито много вина и съедено много вкусных блюд; и родители, и дети помолились богам о даровании счастья; дети поклялись друг другу, что поженятся, Архилох при этом пропел несколько гимнов, один из них — сочиненный им самим.

После обручения Архилох мог изредка встречаться со своей Необулой. Он спросил у нее:

— А ты, Необула, любишь меня?

— Будь спокоен, — ответила она. — Раз отец отдает меня тебе в жены, я буду верной и хорошей женой и обставлю твой дом красиво и уютно — я не осрамлю свой род!

— Глупая! Меня это совсем не интересует. Я хочу знать, любишь ли ты меня теперь?

— Почему же мне тебя не любить? — ответила девочка. — Я не забыла, что ты спас мне жизнь! Отец хочет, чтобы я была твоей женой. За что же я буду тебя не любить?

— Это все не то. Крепко ли ты меня любишь?

— Я люблю отца и мать. А тебя я очень мало знаю. Было бы даже очень стыдно, если бы я стала вдруг крепко любить мальчика, который мне даже не родной.

— Но ты бы не хотела, чтобы кто-нибудь другой был твоим женихом?

Необула подумала и сказала:

— Если говорить честно, то, пожалуй, хотела бы. Мне бы больше нравилось, чтобы мой жених имел не только знатного отца, но и мать из знатного рода. И чтобы подруги не попрекали меня, что у меня свекровь — рабыня. Но раз отец предназначил меня тебе, я не смею спорить. К тому же ты красив и, как говорят, угоден богам, умеешь сочинять и петь гимны, храбр и мужествен. Отец сказал мне: «Скажи об этом тем, кто будет тебя попрекать будущей свекровью».

С тяжелым сердцем уходил Архилох с этого свидания. Ему было ясно: его любовь не находила ответа. Необуле он не нравился; в поэзии и музыке она ничего не понимала. Она стала его невестой только из чувства долга, потому, что он спас ей жизнь, и потому, что этого хотел ее отец.

Архилох не находил себе места. В грустных стихах он вспоминал пережитое и рассказывал о своей печали. Единственным утешением были его молодые друзья — Перикл, Фалант и Эсимид, с которыми он заключил «союз дружбы». Юноши поклялись в верности до гроба, говорили, что никогда не предадут друг друга.

Еще большее утешение, чем дружба, приносили Архилоху поэзия и музыка. Он сочинял серьезные и шуточные песни, обращенные к товарищам, и вместе с товарищами распевал их на пирах. Эти песни были написаны новым, необычным размером.

До этого времени серьезные и поучительные поэмы, как, например, поэмы Гомера и Гесиода, писались эпическим размером, который называется гекзаметром.

Каждый такой стих состоит из шести дактилей, а каждый дактиль — из одного долгого и двух кратких слогов; это приблизительно то же самое, что у нас один слог с ударением, а два без ударения, как в слове «мельница».

Только в последнем дактиле последнего слова не хватает:

Муза, ска/жи мне о/том много/опытном/муже, ко/торый

Странствовал/много, с тех/пор как тро/янцев твер/дыню раз/рушил.

Эти стихи писались на торжественном языке; многие слова и выражения, употреблявшиеся поэтами, не встречались в обыкновенной живой речи и часто даже не были понятны простым людям. Они пелись под аккомпанемент лиры. Такое пение создавало праздничное, возвышенное настроение.

Народные песни, как, например, те, которые пели переодетые юноши во время веселых праздников, исполнялись другим размером — ямбическим. Каждый такой стих состоит из нескольких ямбов, а каждый ямб — из одного краткого и одного долгого слога (один слог неударяемый, другой — ударяемый), например:

Живей/хозя/ин, не/уйдем/с пустым/мешком:

Мы дом/слома/ем, вы/бьем дверь/и у/несем

С собой/твою/весе/лую/хозя/юшку!

Еще до Архилоха появилось стихотворение, в котором высмеивалась высокая поэзия Гомера. Оно называлось «Маргит» и описывало похождения не героя древности, а дурачка, который

Многим учился наукам, но плохо всему научился, —

Точно как в басне лисица, которая множество знает

Уловок разных. Еж — одну, да хорошо!

Здесь первые два стиха написаны гекзаметром, а третий — ямбом. И так во всей поэме: гекзаметры перемешивались с ямбами. Например, эта песня начиналась, как у Гомера, торжественными гекзаметрами:

Как-то пришел в Колофон старик, богоравный сказитель,

Муз Геликона слуга, любимец стрелка Аполлона.

Но затем следовал веселый ямб:

В своих руках он музу звонкую принес.

По этому же образцу писал и Архилох: даже в серьезных стихах у него постоянно перемешиваются дактили с ямбами, длинные стихи — с короткими. Он не писал высоким старинным слогом, он писал простым языком, на котором все говорили дома, на улице и на рынке. Поэтому его песни были всем понятны, всех волновали. Не все части его стихотворений пелись — он то пел, то говорил их под аккомпанемент флейты.

В своих песнях он дружески высмеивал недостатки приятелей — он смеялся над обжорством Перикла, над легковерием Эсимида.

Особенно веселой и задорной была песенка про знатную паросскую даму Состену. Эту песню Архилох спел своему товарищу Харилаю. Состена была большой щеголихой: она носила длинное платье, шлейф которого волочился по земле, золотые пряжки, булавки и застежки. Лицо она красила, брови чернила. Но наилучшим ее украшением были длинные, красиво завитые черные волосы, ниспадавшие локонами на плечи и спину. Она была очень жестокой госпожой и за малейшую провинность избивала своих рабов. Однажды она беспощадно избила свою рабыню за то, что та нечаянно поцарапала ее брошкой. Обозленная рабыня в отместку рассказала рабыне Архилоха, что волосы у ее госпожи не свои, а искусственные, что она носит прекрасно сделанный парик.

Архилох придумал такую забаву: на перила моста, по которому должна была проходить праздничная процессия, сел его товарищ с удочкой. Он делал вид, будто ловит рыбу. Но этот товарищ должен был, когда пройдет Состена, как будто нечаянно зацепить крючком удочки за ее волосы. Песенка Архилоха с задорным мотивом начиналась так:

Эрасмонов сын, Харилай мой!

Вещь тебе смешную,

Любимейший друг, расскажу я:

Вдоволь будет смеху!

Дальше описывалось праздничное шествие в гавань:

И шли, кто попроще из граждан, —

Сзади, впереди же —

Почтенные знатные люди,

С ними и Состена.

Затем рассказывалось, как друг Архилоха, зацепив крючком удочки волосы Состены, выудил вместо рыбы богатый парик, а глазам паросской знати предстала Состена с совершенно лысой головой.

Как мяч, что в палестре[4] бросают

Юноши друг другу.

Эта песня распевалась потом во всем городе. Можно себе представить, как возненавидели Архилоха Состена, ее муж и их родные.

Сочинял Архилох и торжественные гимны в честь богов, но это причинило ему неожиданные неприятности.

Архилоху было поручено сочинить гимны в честь наиболее любимых на Паросе богов хлебных злаков и вина — Деметры и Диониса. Архилох сочинил эти песни — и слова, и мотив — и разучил их втайне со своими друзьями. Паросцы слышали только, что товарищи Архилоха заливались смехом во время исполнения этих песен, но причины не знали.

И вот наконец на торжественном празднике в честь бога виноделия Диониса Архилох и его товарищи пропели новый гимн. В нем, как и в сочиненном Архилохом гимне в честь Деметры, было много веселых острот и шуток, но к этому паросцы привыкли. Хуже было то, что в этом гимне было множество грубых, неприличных слов, а сам Дионис был назван «разряженной бабой» и «пузатым пьяницей». Возмущенные паросские аристократы подали в суд на Архилоха за оскорбление бога. Архилох оправдывался, говорил, что так еще с древних времен повелось на праздниках в честь Деметры и Диониса, но ничего не помогло: благонравные аристократические судьи приговорили его к заключению в темницу.

Наступило лето, но оно было засушливым, хлеб на поле не уродился, пропал, не созрев, начались эпидемии среди домашних животных. Послали гонцов к Дельфийскому оракулу, и он дал такой ответ:

Глупые люди! Как смеете вы в Пифо[5] появляться,

Бросив без всякой вины в темницу певца Аполлона?

Нет и не будет вам больше спасенья, пока Архилоха

Вы не отпустите, грех искупивши достойною жертвой.

Жрецы Аполлона, составившие это пророчество, были по-своему правы: греки в древнейшее время думали, что неприличные шутки и сквернословие во время праздников богов плодородия содействуют урожаю и появлению приплода у домашних животных, что богам нравится, когда в эти праздники их ругают и над ними смеются, хотя во всякое другое время это было бы оскорблением. Для объяснения этого события был даже сочинен миф: якобы у Деметры была старая рабыня Ямба,[6] которая, чтобы разогнать тоску Деметры по дочери, смешила ее остроумными и неприличными рассказами. Архилох лучше знал, как относится народ к богам, чем его благовоспитанные сограждане!

Конечно, после получения ответа Аполлона Архилох был освобожден с почетом: его суеверные сограждане поверили, что засуха — это наказание, посланное богами, заступившимися за Архилоха!

Прошло немного времени, и Архилох опять оскорбил чувство суеверных паросцев. Греки знали из поэм Гомера, что всей судьбой людей распоряжается верховный бог Зевс и ему одному известно, что ожидает каждого человека в будущем. Зевс сообщает об этом своему сыну Аполлону, а уж Аполлон через Дельфийского оракула дает предсказания людям. Но греки верили также в предзнаменования, приметы и гадания. На этом наживались шарлатаны-предсказатели; жрецы дельфийского храма Аполлона, для которых эти шарлатаны были соперниками, всячески боролись с этими предсказателями. Эти шарлатаны на собраниях граждан подходили к ним и предлагали за плату рассказать им по линиям руки и по другим знамениям, что с ними будет. На Паросе жил некто Батусиад, который при помощи таких предсказаний накопил большое богатство. Архилох, как верный приверженец дельфийского бога, решил показать всему народу, чего стоят предсказания Батусиада. Он сыграл с Батусиадом веселую шутку, о которой и рассказывал в песне, начинавшейся словами:

Толпой валил народ на состязания,

Батусиад вместе с ним.

Когда Батусиад, в пророческой одежде, вдохновенно говорил одному из граждан об ожидавшем того несчастье, Архилох подошел к нему и сказал тихим, взволнованным голосом: «Батусиад, твой дом горит!» В доме Батусиада были собраны большие богатства; поэтому он, прервав свои предсказания на полуслове, помчался к своему дому. Как заметил шутя Архилох, он понимал,

Что только ноги могут дом его спасти.

Но, когда Батусиад, запыхавшись, прибежал к своему дому, он увидел, что тот цел и невредим. Как дурак бегал он по всем комнатам, по всем сараям и кладовым, но нигде не заметил и признаков огня. Рассерженный, он примчался назад на состязания, но здесь его встретили дружным смехом. Ему кричали: «Ты предсказываешь людям всякие несчастья, а не можешь предсказать самому себе, горит ли у тебя дом!» Эту песню Архилох кончал словами:

Лишь Зевсу ведомо, что будет впереди:

Он лишь неложный пророк!

Такие минуты покоя, веселья и шуток продолжались тогда в греческих городах недолго: то в одном, то в другом месте все время вспыхивала война.

Легкомысленная паросская знать, развращенная праздной жизнью, после страшного набега наксосцев очень быстро успокоилась. Люди продолжали как ни в чем не бывало справлять пышные праздники, пиры:

Важно ходили они, расчесавши холеные кудри,

В Геры святилище вместе, в нарядных цветастых одеждах,

В белых рубахах. Узорные шлейфы за ними влачились,

Волосы ж ветер трепал, заплетенные нитью златою,

На волосах были броши чудесной чеканной работы

В форме цикад...

Архилох же никак не мог забыть тот страшный набег наксосцев, когда и он, и Необула, и многие другие паросские граждане находились на краю гибели. Он все время думал о том, что надо готовиться к отражению нового нападения. Архилох был храбрый юноша и не боялся смерти. Он мечтал о славе среди потомков. Этой славы легче достигнуть военными подвигами, чем сочинением самых красивых песен.

Вскоре Архилоху действительно представился случай показать паросцам и свое умение писать военные песни, и свою храбрость. Снова на Парос напали наксосцы — на этот раз огромным ополчением. Наксосцев было так много, что даже самые храбрые паросские воины не решались выходить из укрепления и из-за зубцов городских стен с ужасом наблюдали, как враги разоряют их страну.

Архилох обратился к паросскому военачальнику Эрксию с негодующей песней, но он написал ее не размером поэм Гомера, а новым размером, размером народных песен — хореем[7]:

Дым вокруг. Дома пылают. А по морю, глянь, плывут

К нам все новые отряды остроносых кораблей.

Эрксий! Рубят негодяи виноградники, сады,

Тащат в плен и убивают женщин, старцев и детей.

Кровь вокруг течет ручьями: даже мертвых не щадят,

И у трупов отрезают кисти рук и пальцы ног.

Солнца, что ль, вы испугались — как бы вам не загореть!

Словно женщины, бледнея, вы глядите на врага

Из-за стен, дрожа от страха, а в глазах блестит слеза...

В городе припасов мало... Лучше в схватке умереть,

Чем от голода и страха! Ну ж! Сомкнув свои ряды,

Эрксий, дружно устремимся в бой! Победа или смерть!

В этом бою много воинов погибло, но благодаря отчаянной храбрости Архилоха и его товарищей удалось заставить наксосцев вернуться на свой остров.

В этом бою бок о бок с Архилохом сражался Главк, сын Лептина. Он принадлежал к самой знатной и богатой семье на Паросе. Высокий, стройный красавец, он тщательно следил за своей наружностью, умащался благовонными мазями, заменявшими нынешние духи, завивал в крутые локоны свои пышные кудри. Он храбро бросался в бой, но Архилоху удалось подметить, что это был порыв отчаяния: в душе он трепетал перед опасностью и потому во время сражения терял способность думать и трезво оценивать положение.

Архилох, наоборот, был совершенно спокоен во время боя и мог хладнокровно обдумывать свои действия. Это успокаивало и Главка. Архилох подружился с Главком. Но поэт не преклонялся перед его красотой, богатством и знатностью, он нередко посмеивался над его щегольством. Так, он сочинил шуточную песню. Как «Илиада» начиналась словами «Муза, скажи мне о том многоопытном муже», так и Архилох свою шутливую песенку о Главке начинал с обращения к Музе:

Главка мне воспой с кудрями, завитыми в рог!

Это, однако, не испортило отношений между друзьями. Мы увидим еще, как помогла эта дружба Архилоху, когда он оказался в беде.

Прошло немного времени, и произошло другое ужасное событие, которое еще больше потрясло всех жителей Пароса.

Приближался великий праздник в честь рождения бога Аполлона. По греческому мифу, он родился на острове Делосе. Во время этого торжества, по обычаю, все должны были радоваться и веселиться. Всякое невеселое слово или слово с дурным значением, произнесенное во время этого праздника, могло, по суеверным представлениям древних греков, навлечь беду на весь город. Во время этого праздника жрецы восклицают: «Эуфемейте! Эуфемейте!»[8], — напоминая гражданам, что они не должны ни говорить, ни делать ничего такого, что может помешать веселью на празднике.

В связи с предстоящим праздником в Делос для подготовки торжества в честь рождения Аполлона уже заранее отправился из Пароса празднично разукрашенный корабль. На нем плыли самые видные граждане города, в том числе руководители государства — архонт и верховный жрец.

Этот корабль на обратном пути погиб со всеми пассажирами: в их числе погибли зять Архилоха — Археанактид, муж Эльпиники, старшей его сестры, и Просфен — жених Пасифилы, старшей сестры Необулы. Самым ужасным было то, что гибель всех этих людей произошла на глазах у их родных. Перед самым прибытием корабля на Парос началась сильная буря; судно опрокинулось у входа в гавань, на виду у граждан, собравшихся, чтобы встретить его. На небе собрались черные тучи, полил сильный дождь, поднялись волны, высокие, как горы, и ни один человек из упавших в воду не спасся, хотя порывы ветра доносили жалобные крики о помощи.

Осиротевшие граждане, по древнему обычаю, сожгли на погребальном костре трупы, выброшенные бурей на берег. Затем они, также по древнему обычаю, ссыпали пепел в урны и зарыли урны в землю, а потом публично предавались горю: рвали на себе одежды, царапали себе лицо, валялись в пыли. Были люди, которые действительно переживали безутешное горе, но больше было таких, которые делали это в силу обычая и суеверных представлений, будто исполнение этих обрядов дает облегчение духам покойников. В перерыве между причитаниями они рассказывали друг другу о всяких мелочах жизни и сообщали сплетни о живых и умерших.

Но невозможно было одновременно соблюсти два старинных обычая. Из уважения к празднику Аполлона надо было пить и веселиться — вера запрещала горевать. Но из уважения к духам погибших родственников нельзя было веселиться — надо было рыдать и предаваться отчаянию.

Сидя на веселом пиру в честь Аполлона, Архилох узнал о случившемся. И он тяжело переживал потерю стольких родных и знакомых. Но он почувствовал и другое: как ужасна смерть, но как хорошо жить — двигаться, есть, пить и прежде всего думать обо всем, что видишь, и сочинять обо всем этом песни. Он понял, как дорога ему жизнь. Архилох и его друзья продолжали праздничный пир. Это вызвало возмущение многих почтенных граждан. Архилох сочинил песню, которой описал постигшее город несчастье. В ней он убеждал своих сограждан, что плачем все равно не воскресить мертвых. Он описывал, как погибал несчастный корабль, как плывшие на нем во время бури

Жарко молились средь волн густокудрого моря седого

О возвращеньи домой,

как

Злые волны взяли души их

В свои объятья.

Архилоха, как и его суеверных родственников, больше всего ужасало, что труп его зятя не был выброшен волнами на берег, и поэтому его нельзя было сжечь на костре, а затем урну с пеплом похоронить в земле. Греки думали, что души умерших бродят ночью по родному городу, умоляя, чтоб их сожгли и похоронили.[9] Иногда эти тени озлобляются и, бросаясь на своих родных и друзей, высасывают у них из горла кровь.

Поэтому и Архилох в сочиненной им песне говорит, вспоминая о муже своей сестры:

Было б мне легче,

Если б его голова, руки и ноги его,

В чистый одеты покров, уничтожены были Гефестом,

Богом огня...

Затем Архилох в этой песне обращается к своему другу Периклу и паросцам:

В праздник веселый, Перикл, никто вам не бросит упрека,

Что омрачили его плачем по близким своим:

Лучших людей поглотила волна многошумного моря,

И от рыданий, от слез вся разрывается грудь.

Но и от зол неизбывных богами нам послано средство:

Стойкость могучая душ! Вот этот божеский дар!

То одного, то другого судьба поражает: сегодня

С нами несчастье, и мы стонем в кровавой беде,

Завтра другого ударит. По-женски не падайте духом.

Бодро, как можно скорей перетерпите беду.

Плачем же мы ничего не поправим, а хуже не будет,

Если и впредь продолжать будем в честь бога пиры!

Испытания и страдания, думал он, посылают людям боги: мертвых не оживить. Остается одно — терпение, самообладание!

Случилось так, что это кораблекрушение погубило и надежды Архилоха на счастливую жизнь, о которой он мечтал. Археанактид погиб в волнах моря; старшая дочь Ликамба, Пасифила, которой, по представлениям древних, давно уже пора было выйти замуж (греки обручали девочек обычно уже в четырнадцать лет), осталась без жениха. Она была некрасива, и не так-то просто было найти для нее мужа. Древние считали, что отец обязан сначала выдать замуж старшую дочь, а затем младшую; если отец выдает замуж младшую дочь раньше старшей, то существовало поверье, что старшая останется уже навсегда старой девой.

Ликамбу ничего не оставалось, как предложить Архилоху в жены вместо Необулы Пасифилу:

— Я честно выполняю свое обещание. Я ввожу тебя в свой род и в свою семью. Я даю за Пасифилой все то приданое, которое я обещал дать за Необулой. Твои дети будут наследниками моего имущества, так как боги не дали мне сыновей. Ты ничего не теряешь!

Но Архилох был до глубины души возмущен:

— Ты же поклялся богами выдать за меня Необулу, значит, ты нарушил клятву. И для чего мне нужна твоя Пасифила, когда я люблю Необулу — она так прекрасна!

Ликамб ответил ему:

— Жена не игрушка, чтобы любоваться ее красотой. Люди женятся для того, чтобы приобрести знатных и почтенных родных, чтобы устроить собственное хозяйство, достойное их предков, и чтобы иметь законных детей, воспитанных в строгих правилах. Я не нарушу обычая предков и не выдам замуж младшую дочь, пока старшая не имеет мужа. А впрочем, спросим у самой Необулы, согласна ли она, чтобы ты стал мужем Пасифилы.

Позвали Необулу, и она, не задумываясь, сказала:

— Я очень буду рада, если Пасифила выйдет замуж за Архилоха — так мы сможем отблагодарить его за мое спасение! А мне Архилох не нужен — он мне совсем не нравится!

Архилох возвел глаза к небу и сказал, торжественно подняв руку:

— Небесные боги! Ликамб и его дочь поклялись вашим именем, что Необула будет моей женой! Они клятвопреступники! Покарайте их так, как вы умеете карать: пусть ни одна из дочерей Ликамба не найдет себе мужа, а род Ликамба завянет без потомства — это самое страшное несчастье для знатного человека!

С этими словами Архилох выбежал из дома Ликамба. Уже раньше до него доходили слухи, что в прекрасную Необулу влюбился Леофил; услышав ответ Необулы, Архилох стал думать, что и Необуле нравится этот человек.

IV. ПАРОССКОЕ НАРОДНОЕ СОБРАНИЕ И ЕГО РУКОВОДИТЕЛИ

Кто же такой этот Леофил?

Мать Леофила не была рабыней, как мать Архилоха, но зато и у его отца не было ни капли «крови богов и героев». Дед Леофила был простым кузнецом и жил в бедности; отец его был сначала подмастерьем у деда Леофила, затем ушел от отца и нанялся гребцом на судно, отправлявшееся на дальний запад. Там ему вместе с товарищами удалось ограбить варварское селение, он привез на Парос несколько болванок железа, которое высоко ценилось в то время, и нескольких рабов.

Продав награбленное, отец Леофила еще много раз отправлялся за море. Он заметил, что варвары очень ценят греческие сосуды (вазы), греческие ткани, оливковое масло и вино; хлеб же они сеют главным образом для корма домашним животным. Поэтому хлеб они готовы продавать за бесценок. Дешево ценят они также рабов-военнопленных. Отец Леофила стал возить греческие товары в варварские страны и менять их на хлеб и рабов; он становился все богаче и богаче. Так он оказался одним из самых богатых граждан Пароса.

Таких людей было немало на Паросе. Однако никаких политических прав они не имели, так как не были «потомками богов». В аристократическом совете заседали только главы знатных родов; в народное собрание, агору, глашатай вызывал только людей знатного должны знать, на что аристократы будут расходовать наши кровные деньги, а потому необходимо допустить нас к участию в управлении городом!»

Им действительно удалось добиться того, что, кроме аристократического совета, был создан еще народный совет, который мог отменять любые постановления аристократического совета или правителей, если он признавал их несправедливыми.

Руководители этой группы кричали: «Мы за народ, не должно быть богатых и бедных, все свободные граждане должны быть равны!» Они объявляли себя защитниками крестьян и городской бедноты, но в действительности этих разбогатевших ремесленников и торговцев интересовала прежде всего нажива. Их лозунгом было: «Деньги делают человека, а не происхождение». Под видом заступничества за бедноту эти люди обделывали свои делишки, иногда и нечестные, и становились богачами. Они стали одеваться еще более пышно, чем знать, приобретали драгоценности и богатые земельные участки с садами, охраняемые злыми молосскими собаками; они не делали ни шага пешком — их носили рабы в раззолоченных носилках. Они унаследовали все повадки знати, но были менее культурными и более жадными.

Старых аристократов, «потомков богов», знал каждый житель Пароса, даже самый бедный и самый неграмотный. А эти новые народные вожди, вышедшие из бедноты, никому не были известны: еще недавно никто о них не слышал, а теперь они, приплывая с богатым грузом на Парос, стали ругать и поносить аристократических вождей, показывая в своих речах, как мало те заботятся о народе. Народ, видя, что добром от аристократов ничего не добьешься, стал считать народных вождей своими заступниками и спасителями и одобрял все то, что они предлагали. Поэтому случалось и так, что в народные вожди попадали люди с темным и неизвестным прошлым. Иногда они оказывались даже бывшими уголовными преступниками. Вот как описывает один греческий поэт такого народного вождя — Артемона:

Видно, уж всем

Шальную голову вскружил,

В носилках лежа, Артемон.

Раньше одет

Был он в халат,

Мочалкой подпоясанный,

В уши себе

Вместо серег

Вставлял еловые сучки...

Видал он виды разные:

То он забит

В колодки был,

То он на дыбе был распят.

Часто ему

Кожаный кнут

Спину стегал, и рвал палач

Щипцами бороду ему...

Ныне ж несут

Двое рабов

Прохвоста с золотой серьгой

Яркой в ушах;

Держит в руке

Зонт из слоновой кости он —

Совсем как дама!

На Паросе главным вождем этих людей был Леофил. Теперь на народные собрания стали приходить не только выкликнутые глашатаем, а все желающие граждане. Заседания народного собрания происходили на агоре, у подножия холма, на котором находился акрополь, рядом с рынком. На склоне скалы, на верху которой был построен Акрополь, были вырублены грубые ступеньки для граждан, приходивших в народное собрание. Только высшие должностные лица и жрецы Диониса и Деметры сидели на каменных креслах, поставленных перед склоном. Рядом с этими креслами стояла бэма — высокая кафедра для ораторов. Заседания начинались с восходом солнца и продолжались целый день. Зная, что им долго придется сидеть, граждане приносили с собой пищу — обычно хлеб, лук и чеснок.

После того как все граждане рассаживались по местам, председатель — архонт — объявлял собрание открытым, и глашатай громогласно спрашивал: «Тис агореуэйн булетай?» («Кто хочет произнести речь?»). Каждый желающий мог выйти вперед, взять жезл, знак ораторского достоинства, и произнести речь. Ораторы-аристократы, «потомки богов», обычно говорили о вооружении и других приготовлениях к войне, о предзнаменованиях, посланных богами, постройке храмов и т. д. Ораторы, защищавшие интересы простого народа (демократы), рассказывали, как трудно живется народу, как его притесняют землевладельцы и ростовщики, как плохо организован подвоз хлеба по морю, и т. д. Это вызывало восторг народных масс; присутствующие единодушными криками принимали предложения ораторов. Но редко удавалось провести законы, которые они предлагали: все высшие должности были заняты аристократами — они занимали эти должности из поколения в поколение. Аристократические правители либо заявляли, что постановления народа идут против старинных религиозных законов, либо делали вид, что исполняют их, а в действительности не проводили их в жизнь.

Леофил выступал с резкими речами и обличал хитрость и продажность аристократических правителей. Он нравился бедным людям своими простонародными манерами, грубыми базарными выражениями, жестикуляцией и насмешками над кичливостью знати. Получилось так, что народное собрание принимало все те решения, которые предлагал Леофил; он фактически стал неограниченным владыкой острова.[10]

Однако только немногие надежды бедных людей сбылись. Большинство граждан продолжали жить в бедности и лишениях. Разница состояла прежде всего в том, что раньше народ грабили знатные люди, «потомки богов» и жрецы, а теперь малограмотные и грубые, но разбогатевшие выскочки из народа. Наиболее корыстолюбивая и хищническая часть аристократов боялась потерять свое влияние на народ и свои доходы; это были прежде всего ростовщики и взяточники. Они перешли на сторону новых народных вождей и стали всячески льстить народу. Наоборот, лучшая часть аристократов, строго соблюдавшая старые законы и часто щедро жертвовавшая на угощения и развлечения народа, относилась к новым вождям с высокомерным презрением. Архилох, воспитанный в аристократическом доме, сочувствовал этим непримиримым аристократам. Он написал басню «Лисица и обезьяна», в которой изобразил эту борьбу в паросском народном собрании. Здесь старый благородный паросский аристократ выведен в образе слона, Леофил — в виде обезьяны, а другой демагог[11] из аристократов, который пытался любым способом прослыть демократом, был выведен в виде верблюда.

В этой басне рассказывалось, как звери однажды сошлись на народное собрание, чтобы выбрать царя, защитника простого народа. Аристократы стоят в смущении, но из них нашелся один — верблюд, который решил выступить в роли демократического народного вождя. Он сказал:

Народ звериный! Видно, я — не кто другой —

Вашим царем должен быть:

Хоть я из сильных, но ближайший родич я

Кроткой овце и быку;

Травой питаюсь — хуже яда мясо мне,

В жизни к страданьям привык,

Я из народа вышел, и готов я все

Силы отдать за него!

Гордого аристократа-слона возмутила низость верблюда. К тому же, по представлению греков, физическое уродство вождя может навлечь несчастье на весь народ, а верблюд горбат. Слон произнес такую речь:

О мужи-звери! Долг и совесть мне велят,

Выступив здесь, заявить,

Что был бы я как раз таким, как нужно вам, —

Народолюбцем-царем.

Я знатен родом, и для власти я рожден,

Многим наукам учен,

Но я не горд и никогда не обижал

Вдов, бедняков и сирот.

Я нравом кроток и приветлив; для друзей

Крепкий оплот я всегда...

Дружить с злодеем, вором или торгашом

Знатность моя не велит,

Подарков не беру — довольно я богат,

Чтоб и без них обойтись!

Эта речь вызвала восторг зверей, и казалось уже, что аристократам обеспечена победа. Но в это время из толпы, толкаясь и кривляясь, выбежала обезьяна и грубым, хриплым голосом заявила:

Верблюд силен?.. Бесспорно! Он трудолюбив!..

Ростом он также велик,

Но духом слаб и кроток, и не сможет он

Малых зверей защищать...

Обезьяна стала кривляться, перекувырнулась через голову и пошла, подбоченясь, в пляс. Звери пришли в восторг, стали кричать:

Смотрите только, что за смелые прыжки,

Что за могучий размах!

Вот друг народа, настоящий демократ,

Подлинный вождь бедноты!

Не задирает носа, всем зверям ровня,

Все для народа отдаст!

Возмущенный слон уходит из собрания. Но верблюд решил перещеголять обезьяну и в угождении народу. Он вышел и, вихляя горбом вправо и влево, начал неуклюже ломаться и плясать. Это было так отвратительно, что звери выгнали его палками вон из собрания.

Затем была выбрана царем обезьяна. Но сама обезьяна почувствовала, что у нее слишком простецкий для этого вид. Чтобы иметь настоящий царский вид, она надела на себя львиную шкуру и царскую корону, взяла в руку скипетр с золотым орлом.

Обезьяна-царь пошла прогуляться за город. Здесь с ней повстречалась хитрая плутовка лиса. Лиса стала хвалить царскую красоту и осанку; она сообщила обезьяне, что все звери в восторге от нее и преподнесли ей в дар большой кусок мяса. Обезьяна поверила лисе и пошла вместе с ней в то место, где лежит мясо. Видит обезьяна, что за оградой лежит жирный кусок мяса, но что путь к нему проходит через узкое отверстие. Обезьяна пришла в такой восторг, что от жадности забыла о всяких предосторожностях и полезла на четвереньках к мясу. При этом она выпачкалась вся в грязи; львиная шкура разорвалась и свесилась набок; обнаружилась забавная шкура обезьяны; обезьяна совсем перестала походить на царя.

Это была западня. Обезьяна вцепилась зубами в мясо, но она не успела откусить и кусочек, как ловушка захлопнулась. Железный прут ударил обезьяну по спине, и на ней остался кровавый рубец. Лисица захохотала и сказала:

Тебе ли, обезьяна с шрамом на спине,

Нашим владыкою быть?

Кто мог бы вытерпеть, что нашею страной

Правил бичеванный царь?!

В обезьяне этой басни слушатели легко узнавали Леофила, про которого ходили слухи, будто в одном из городов Малой Азии он подвергся бичеванию за какую-то грязную спекуляцию (следы от ударов считались в Греции величайшим позором). В лисице нетрудно было узнать самого злоязычного Архилоха, а в слоне и верблюде слушатели тоже сразу узнавали видных паросских деятелей.

В этой басне Леофил был высмеян и опозорен, но не назван прямо по имени. В другой раз Архилох высмеял его, назвав уже по имени: он высмеял и само его имя, которое означает: «Друг народа». Архилох использовал для этого уроки в греческой начальной школе. В греческих школах склонения учили не так, как у нас, — без всяких: «кто? что?» «кого? чего?» «кому? чему?», а заучивали наизусть целые фразы, в которых одно и то же слово встречается в разных падежах, например: «Гомер был великим поэтом». «Илиада» — поэма Гомера». «Наши певцы подражают Гомеру». «Мы все изучаем Гомера» (творительного и предложного падежей в греческом языке нет). Архилох и составил песенку о Леофиле в форме такой таблицы склонений:

Леофил теперь начальник. Леофила власть над всем.

Все покорны Леофилу. Леофила слушают.

Недаром Архилох рассказывал в басне, что обезьяна надела львиную шкуру и царскую корону. И в этом был злой намек на Леофила. Леофил чувствовал себя неловко, став руководителем народа. Граждане Пароса привыкли, что из поколения в поколение ими руководили «потомки богов», и многих смущало то, что вождем стал внук кузнеца, сын торговца. Чтобы внушить народу уважение к себе, Леофилу необходимо было найти жену из высшей знати.

Весь город говорил о красоте Необулы. Леофил постарался сблизиться с Ликамбом, делал ему ценные подарки и через подруг Необулы давал ей понять, что не прочь на ней жениться.

И Архилох с горечью убедился, что не только Ликамб, но и сама Необула, несмотря на свою знатность и спесь, ничего не имела против такого брака: «Деньги делают человека!»

Однако добиться того, чтобы власть на Паросе снова перешла в руки аристократов, ни Архилоху, ни его единомышленникам не удалось. Они не поняли главного: пусть новые вожди были грубы и некультурны, пусть их часто интересовала только нажива, но, если бы они не сделали ничего из того, что нужно было трудовому народу, их в конце концов выбросили бы и заменили другими. Поэтому им волей-неволей приходилось проводить хоть немного мер, полезных для народа, и борьба Архилоха с этими людьми вызывала возмущение не только самих народных вождей, но и простых людей.

Все это огорчало Архилоха и отравляло ему жизнь. Его ненавидели те знатные граждане — Состена, Батусиад и другие, — про которых он слагал свои насмешливые песенки, а также их родные и друзья. Даже некоторые из молодых друзей Архилоха в страхе перед общественным мнением оставили его и присоединились к его врагам.

Архилох верил в то, что его подвиги на поле битвы и его прекрасные песни принесут ему славу после смерти. Теперь он увидел, что все эти подвиги и заслуги забыты уже при его жизни, что же говорить о посмертной славе! И забыты только потому, что он не умел ладить с людьми, имевшими силу, почет и власть в государстве, а прямо говорил им в глаза то, что он думал, и не прощал им обид. Он гордо заявлял:

В этом мастер я большой —

Злом отплачивать ужасным тем, кто зло мне причинил!

К тому же Архилох неожиданно оказался бедняком. Его отец, Телесикл, скончался, а он, как сын от рабыни, не имел права на наследство. Правда, отец еще при жизни, по соглашению с Ликамбом, выделил ему имущество в приданое, но так как Архилох не женился на дочери Ликамба, то его брат и сестра стали судиться с ним и добились того, что он был лишен и этого имущества, и оно осталось у них. И вот Архилох, уже прославленный поэт и воин, неожиданно остался без средств к существованию.

* * *

О страшном проклятии, которое Архилох обрушил на голову Ликамба, говорил весь город. Но Архилоху было этого мало. Он решил покарать не только поклонника Необулы и своего политического противника Леофила, но и Ликамба, и его дочерей, единственным орудием, бывшим у его руках — своей поэзией.

Во времена Архилоха поэзия имела еще и магическое значение: древние верили, что «от слова сбудется», поэтому они боялись произносить слова с дурным значением. И теперь еще религиозные люди не говорят «умер», а говорят «приказал долго жить», не говорят «заболел», а говорят «занемог», не говорят «черт», а «нечистая сила». Такие суеверия сохранились от глубокой древности. Особенное значение придавалось поэзии — тогда стихи не читали, а распевали, и считалось, что они действуют как заговоры.

Если поэт будет описывать подвиги предков паросцев, то от этого и нынешние паросцы станут храбрыми и будут одерживать победы, а если прославлять подвиги врагов Пароса, то они станут сильнее и могут победить паросцев. Если в стихах назвать человека глупым или преступным, то от этого он может в действительности стать глупым и преступным.

Архилох вспомнил прекрасную египетскую басню об орлице и кошке и решил переложить ее в греческие стихи для обличения Ликамба, нарушившего клятву.

Эту басню он начал так:

Есть вот какая басенка:

Вошли однажды меж собой в содружество

Лисица и орлица.

Они решили поселиться рядом. Дали друг другу клятву в верности. Орлица взобралась на высокую, неприступную скалу и свила здесь гнездо, а лисица поселилась в пещере под скалой и вывела там детенышей. Вот раз лисица ушла за добычей, а орлица полетела за кормом для орлят и, не найдя никакой пищи, решилась нарушить клятву дружбы: она забралась в пещеру, схватила когтями лисят и

Обед ужасный принесла детенышам.

Когда лисица вернулась в свою пещеру и поняла, что произошло, она была очень возмущена не только смертью детей, но и тем, что она не могла отомстить обидчице: ведь взобраться на крутую скалу было невозможно, а летать лисица не умела. Лисице осталось только единственное средство, доступное беспомощным и слабым, — она встала близ скалы и обратилась к Зевсу:

О Зевс, отец наш! Ты на небесах царишь,

Карая все дела людей —

Преступные и злые: будь и для зверей

Карателем и мстителем.

Ты видишь, вот она стоит, скала

Крутая, неприступная.

Сидит она на ней, смеется надо мной.

И до богов ей дела нет!..

И ты, владыка Аполлон, преступницу,

Как поступаешь ты всегда,

Нещадно истреби, жестоко уничтожь!

Зевс и Аполлон, карающие клятвопреступников, услышали мольбу лисицы, и очень скоро орлица была наказана. Пастухи приносили на поле в жертву богам козу. Орлица, подлетев к алтарю, схватила в когти горячий кусок мяса и принесла его в свое гнездо. К этому куску мяса пристала тлеющая искорка. Ветер раздул эту искру в яркое пламя, и гнездо, сложенное из сухих сучьев, загорелось. Орлята еще не умели летать и попадали из горящего гнезда на землю. Лисица подбежала и сожрала их на глазах у их матери. Басня оканчивалась «печатью» — событие из жизни зверей сравнивалось с событием из жизни самого Архилоха; он угрожал Ликамбу своими песнями уничтожить «его птенцов» и говорил ему:

Что в голову забрал ты, батюшка Ликамб?!

Кто разума лишил тебя?

Умен ты был ведь! А теперь все пальцами

Показывают на тебя!

Ты клятву, вижу я, великую забыл,

И соль, и хлеб, и общий пир...

И действительно, Архилох не пощадил и дочерей Ликамба. Он сочинил несколько оскорбительных песенок, которые распевали все в городе. А у греков существовала поговорка: «Самая лучшая женщина — это такая, о которой меньше всего говорят». Никто не захотел жениться на девушках, о которых все злословили, и обе дочери Ликамба так и остались старыми девами. И слова Архилоха сбылись: Ликамб действительно стал посмешищем для всего города!

V. АРХИЛОХ — НАЕМНЫЙ ВОИН

Что делать человеку, вдруг ставшему нищим? В те времена для этих людей был один хороший выход: уехать на «край света», куда-нибудь в колонию, где можно быстро разбогатеть, торгуя с варварами. И действительно, в это время по всему Средиземному морю образовались греческие колонии: и в культурных странах Востока — в Передней Азии, Египте, и в Ливии, Италии, Сицилии, и даже еще дальше на Запад. Но, конечно, люди, подобные Архилоху, не ездили торговать — ремесло и торговлю они считали постыдным делом. Они намеревались или заниматься земледелием или быть воинами — охранять греков от нападений варваров, а если удастся, и грабить соседей.

Пословица говорит: «Не имей сто рублей, а имей сто друзей». Поэзия в те времена не могла дать человеку средств к жизни. Но богатые и знатные друзья могли помочь в беде. Так и случилось с Архилохом.

На Фасосе были золотые прииски. Рядом с Фасосом находилось фракийское побережье, где золота было еще больше, а пшеница давала богатые урожаи. Приехав сюда, можно было быстро разбогатеть, вывозя золото, хлеб и рабов. Уже отец Архилоха, Телесикл, вывез сюда колонию. Слух об этом распространился по всей Греции; на Фасос стремились неудачники со всей Греции в надежде разбогатеть. Понятно, что сюда прежде всего устремились соседи, постоянные соперники и заклятые враги паросцев — жители Наксоса. Большая группа наксосцев высадилась на Фасосе: они хотели изгнать оттуда паросцев, захватить их участки с садами и виноградниками и вступить в сношения, если удастся — дружественные, если нет — враждебные, с фракийцами.

А положение паросской колонии на Фасосе и без того было очень тяжелым: паросцев было очень немного, их теснили жившие на острове фракийцы. Паросцы просили прислать им подкрепление с родины. Это было их единственной надеждой на спасение, иначе им бы пришлось вернуться на бедный Парос.

Друг Архилоха, Главк, сын Лептина, знатный паросский гражданин, был настолько богат, что смог на собственные средства построить корабли и отправить на Фасос большую группу воинов, чтобы поддержать паросских колонистов и помочь им победить врагов. За ним последовали многие юноши из знатных семейств, которым надоела однообразная жизнь на Паросе; они искали интересных приключений и надеялись на быстрое обогащение — в Паросе только и говорили, что о фракийском золоте. В числе других Главк пригласил и своего друга Архилоха.

Архилох с восторгом откликнулся на это приглашение — очень уж тяжелой стала его жизнь на Паросе. Он даже выступил перед паросцами с песней, приглашавшей их присоединиться к поездке на Фасос. Она начиналась так:

К вам, измученным нуждою, речь, о граждане, моя!

Бросьте Парос, жизнь морскую и смоковницы его!

И действительно, оказалось около тысячи человек, пожелавших переселиться на Фасос. Женщин с собой не брали.

Флотилия кораблей (вернее, больших парусных лодок) при попутном ветре направилась к Фасосу. Это произошло весной. Море было ласковое спокойное, и уже через неделю Главк и его товарищи достигли Фасоса. Отряд Главка был многочисленнее находившегося на острове войска наксосцев, и паросские колонисты могли бы без труда справиться с наксосцами. Спутники Главка были хорошо вооружены; нападений диких фракийцев, неорганизованных и недисциплинированных, им также не приходилось бояться.

Архилох уехал в мрачном настроении: ему не повезло ни в любви, ни в политической деятельности. Полная опасностей жизнь на острове пришлась ему по душе. Он мог хотя бы на время забыть обо всем пережитом. Его отряд совершал постоянные нападения на фракийцев, грабил и убивал их. На первых порах Архилох не видел в том ничего дурного и зазорного. Во-первых, это были не греки, а варвары, «фракийские собаки», как называл их Архилох, во-вторых, и фракийцы постоянно нападали на греков, грабили и убивали их. Фракийцы издевались над пленными — не было ничего страшнее, чем попасть к ним в плен.

Архилоха не смущала поэтому разбойничья жизнь. Он восторженно описывает в песнях свою жизнь — жизнь воина по призванию и поэта:

Я служитель царя Эниалия,[12] мощного бога,

Также и сладостный дар Муз хорошо мне знаком...

И пищу, и вино Архилох добывал грабежом:

В остром копье у меня замешан мой хлеб. И в копье же

Из-под Исмара[13] вино. Пью, опершись на копье.

Паросские колонисты были сильнее наксосцев и фракийцев в отдельности и могли не бояться ни тех, ни других. Но возникла новая опасность. Произошло то, чего паросские колонисты никак не могли предвидеть. Наксосцы заключили военный договор с жившим на Фасосе фракийским племенем сапов для совместной борьбы с отрядом Главка. Вместе они представляли страшную силу: многочисленные, но плохо организованные варварские отряды получили опытных греческих предводителей.

Нужен был испытанный, уравновешенный и бесстрашный полководец, а Главк для этой роли не годился.

Хотя Архилох и прибыл на Фасос на средства Главка, он и не думал угождать руководителю колонии. Он признавал, что Главк внушает к себе уважение и что он хороший правитель, но ему уже приходилось сражаться рядом с Главком, и поэтому он знал, что Главк нервничает в бою, очертя голову бросается в пекло. Главк не в состоянии спокойно обдумывать обстоятельства во время боя и не годится в военные предводители. Архилох говорил в своей песне:

Нет! Не люб мне вождь высокий, раскоряка-вождь не люб,

Гордый пышными кудрями и подстриженный слегка.

Пусть он будет низок ростом, ноги внутрь искривлены,

Но ступал чтоб ими твердо и с отвагою в душе!

Главку пришлось согласиться с этими прямыми и откровенными дружескими словами Архилоха, и во главе войска был поставлен старый, опытный воин.

Опасения Архилоха оказались напрасными: наксосцев погубила их собственная жадность. Сапы прислали им в дар слитки чистого золота, и наксосцы решили, что у сапов, наверное, имеются целые горы этого металла. Вождь наксосцев прибыл к сапам безоружным; его сопровождали жрецы и музыканты в праздничных одеждах, играющие на лире и на флейтах. Сапы радушно приняли их и устроили общий пир. Но за этими послами тихонько крались вооруженные греки. Они устроили массовую резню, надеясь отобрать у сапов золото. Однако наксосцы просчитались: к сапам пришли на помощь другие фракийцы и перебили много наксосцев. Паросцы, узнав через некоторое время о происшедшем, не упустили случая напасть со своей стороны на соплеменников-греков. На этот раз победа была полная: наксосцы бежали в страхе. Архилох в своем стихотворении, описывая эту победу, говорит, что впереди паросского войска невидимо шла богиня Афина:

Впереди же нас в бою

Милосердно шла Афина, громовержца Зевса дочь,

Бодрый дух вливая в сердце заробевших воинов.

Наксосцам пришлось убираться с Фасоса, а их пашни, «по воле олимпийских богов», были поделены между паросскими колонистами.

И тут впервые Архилох стал сомневаться в том, что греки благороднее варваров. Варвары приняли небольшое безоружное греческое посольство с почетом и радушием, хотя им ничего не стоило нарушить клятву и убить эту маленькую группу людей, а греки, вероломно нарушив клятву, напали на угощавших их хозяев!

Да и вообще жизнь на Фасосе не понравилась Архилоху. Сюда устремились в погоне за золотом разорившиеся люди, бедняки и преступники со всех концов Греции:

Будто голь со всей Эллады в этом Фасосе сошлась!..

Постоянно приходилось опасаться, что на колонистов снова нападут либо фракийцы, либо жадные искатели счастья — греки других городов. Люди молили богов о том,

Чтоб над островом нависший камень Тантала[14] исчез.

И природа Фасоса не радовала глаз поэта. Он привык к веселым садам и полям паросских деревень, к зеленым лесным дубравам и уютным гаваням родного острова. Уезжая из Пароса, он думал, что попадет в еще более красивое место: он беседовал с греками, побывавшими во Фракии, и они говорили ему, что эта страна много живописнее Пароса! А приехал он на дикий, угрюмый остров, перерезанный каменистым горным хребтом, поросшим лесом, отроги которого круто свергались в море:

Как осла хребет,

Заросший диким лесом, он вздымается,

Невзрачный край, немилый и нерадостный, —

Не то что край, где плещут воды Сириса.

По серым скалам острова лишь кое-где были разбросаны некрасивые, наскоро построенные домишки жителей. Трудно было полюбить этот край!

Восхищение военной жизнью и жажда военной славы тоже постепенно проходили. Отряды колонистов переправлялись на лодках и высаживались на фракийском побережье. Архилох мечтал, что он будет храбро сражаться с каждым, кто захочет помешать покою и счастью колонистов, и получит наконец возможность избавиться от треволнений и зажить спокойно, обрабатывая свой клочок земли. Но его ожидания не сбылись.

Отряды колонистов стремились во что бы то ни стало любыми средствами захватить золотые россыпи. Одни нападали на мирных греков из других городов, которые владели тогда золотыми россыпями, и отбирали у них эти россыпи; другие вожаки колонистов в это время натравливали одно фракийское племя на другое, заключали с фракийскими племенами скрепленные клятвами договоры дружбы и нарушали их. Войско добывало пропитание тем, что нападало неожиданно на фракийские племена, убивало мужчин, уводило в рабство женщин и детей, отбирало припасы. Архилох все яснее понимал, что он находится не в кругу героев, а среди бандитов и убийц. Вот как он описывает одну из «замечательных побед» над фракийцами:

Мы настигли и убили счетом ровно семерых, —

Тысяча убийц нас было!..

С детства Архилох знал, что главная доблесть воина — во что бы то ни стало сохранить свой щит, не бежать с поля сражения, умереть на своем посту.

Так он и поступал в борьбе с наксосцами. Но во имя чего он должен был умереть здесь, во Фракии? Чтобы было уничтожено еще одно мирное поселение, чтобы Главк и еще несколько богатых аристократов завладели золотыми россыпями?

А война с фракийцами была тяжелым делом. Они были очень многочисленны. Стоило им прекратить раздоры между собой и объединиться, и греки были бы без труда ими уничтожены. Поэтому греческие полководцы вели тонкую игру, настраивая одно фракийское племя против другого, но это им не всегда удавалось. Вот почему большой радостью для греческих колонистов на Фасосе была весть, что главные их враги саийцы, фракийское племя, жившее на материке против Фасоса, начали войну против их соседей с запада — фракийского же племени бисалтов. Царь бисалтов Гебелейсис обратился к грекам за помощью. Главк и другие военачальники паросских переселенцев решили воспользоваться этим случаем и послали в Родопу, столицу бисалтов, посольство для заключения военного союза.

В это посольство Главк взял с собой и Архилоха. От матери-фракиянки поэт научился немного фракийскому языку; кроме того, его слава поэта распространилась и на фракийское побережье, а фракийцы почитали поэтов, видя в них людей, угодных богу. Вот почему Главк взял с собой Архилоха, хотя тот был простым воином.

Стоял июль. В это время на Эгейском море дуют сильные западные ветры. Во времена Архилоха греки на своих утлых суденышках еще не отваживались выходить в море в июле, но необходимо было спешить, а продвигаться по суше по вражеской земле было еще более опасно.

Главк, Архилох и еще несколько воинов пустились в путь на небольшом парусном судне. Грести не приходилось, так как сильный ветер и без того гнал лодку достаточно быстро. Главк, уже побывавший у фракийцев, рассказывал Архилоху:

— Фракийский народ — самый многолюдный на свете. Фракийцев во много раз больше, чем греков. Если бы все фракийцы действовали единодушно, их никто не мог бы одолеть, и они были бы самым сильным народом в мире, но, к нашему счастью, они никогда не будут согласны между собой, и поэтому они для нас не страшны.

— Но зато они очень храбры, — заметил Архилох.

— Да, это настоящие звери, — ответил Главк, — и драться с ними — нешуточное дело. Живут они как дикари: все домашние и полевые работы у них выполняют женщины и рабы. Говорят, что каждый фракиец имеет обычно от десяти до двенадцати жен, а знатные — и того больше. А если кто имеет четыре или пять жен, про того говорят: «Да он почти холостой!» — и считают его несчастным. Они покрывают свое тело татуировкой.

— Что значит — татуировкой? — спросил Архилох.

— Это значит, что они накалывают себе всевозможные рисунки на теле, и эти рисунки остаются на всю жизнь. Благородный человек должен быть обязательно украшен такими рисунками — у кого их нет, тот считается неблагородным. Мужчины ничему не учатся, кроме военного дела. Жить в праздности считается у них высшей доблестью, заниматься земледелием для них — самое постыдное дело. Самое благородное дело для мужчины-фракийца — война и разбой.

Архилох подумал обо всем пережитом им в последнее время и сказал:

— Ну, в этом и мы от них недалеко ушли!

После недолгого плавания судно прибыло в прибрежную фракийскую деревушку Аргил. Здесь греков уже ожидали царские посланцы из Родопы и перевезли их на лошадях в столицу. По дороге греки узнали печальную весть: царь Гебелейсис скоропостижно скончался, на престол вступил его юный сын, который ни шагу не делает без советника Эсидра. С ним и придется иметь дело фасосским послам. Послы прибыли в Родопу перед самыми похоронами царя. По фракийским представлениям, прежде чем похоронить царя, надо было послать гонца на тот свет, к Залмоксису (так называли своего бога фракийцы). Хотя, как думали фракийцы, все праведники попадают в загробный мир и живут там вечно, получая любые удовольствия, какие только ни пожелают, но царей там встречают с особой торжественностью. Поэтому необходимо было предупредить бога, послав к нему гонца, чтобы он мог подготовить царю пышный прием. Архилоху разрешено было присутствовать при церемонии отправки гонца на тот свет.

Воины выстроились вдоль дороги. На головах у них были шапки из лисьих шкур, на теле — короткие рубахи, а сверху — длинные пестрые плащи, стянутые поясом. На ногах была высокая обувь из козьих шкур мехом наружу; эта обувь доходила до колен. Вооружение состояло из легких щитов, сплетенных из ивовых прутьев, луков и коротких мечей. В правой руке они держали по два острых копья, а в левой — по одному. Был устроен жребий. Сперва каждый бросил в ящик черепок с изображением своего герба,[15] а затем старейший воин, перемешав черепки, вынул из ящика один из них. Тот воин, чей черепок он вытянул, должен был отправляться гонцом к Залмоксису. Ему торжественно передали точное поручение: он должен сказать богу, что скоро прибудет царь, а также сообщить ему, в чем нуждается народ бисалтов на этом свете.

После этого четыре воина подошли к гонцу с обеих сторон, взяли его за руки и за ноги и подбросили высоко в воздух, так что он упал на подставленные копья. Воин умер, пронзенный насквозь копьями. Затем все остальные воины с громкими криками пустили в небо стрелы.

После этого из дворца вынесли тело Гебелейсиса и опустили его в могилу. Но, прежде чем закрыть могилу и насыпать над ней курган, над могилой закололи несколько военнопленных саийцев и любимых коней царя. Затем жены Гебелейсиса подняли плач, прославляя покойника, и стали громко спорить между собой, какую из них царь больше всего любил. Каждая жена уверяла, что она была наиболее дорога царю, и родственники подтверждали это.

Только одна из жен, самая молодая и самая красивая, не участвовала в этом споре, а стояла в стороне, бледная и испуганная. Один из придворных подошел к ее отцу и сказал ему тихо несколько слов, после чего отец молодой женщины неуверенным голосом проговорил, что покойник больше всего любил его дочь. Этого было достаточно для того, чтобы придворный указал на нее пальцем, и отец схватил и поднял ее на воздух: ведь самая любимая извсех жен должна была быть умерщвлена на могиле царя ее ближайшим родственником, чтобы она могла прислуживать царю и в загробном мире. Но молодая женщина резким движением вырвалась из рук отца и бросилась бежать. На мгновение она остановилась: воины были расставлены со всех сторон и бежать было некуда. Но затем она увидела неизвестного ей грека — это был Архилох, — бросилась к нему и обняла его ноги.

Воины с дикими криками устремились к ней. По обычаю, жены умершего должны были почитать за счастье быть убитыми на могиле мужа и похороненными вместе с ним. Таких жен осыпали похвалами, а тех, которые оставались живыми, ругали и всячески поносили.

Царский сановник не позволил воинам схватить женщину: для гостя было бы оскорблением, если бы от него оторвали просительницу силой. Придворный через переводчика спросил у Архилоха, как с ней поступить, и Архилох неожиданно для всех ответил по-фракийски:

— Несомненно, покойник останется недовольным, если женщина будет прислуживать ему с неохотой — надо заменить ее другой женой, которая сама пожелала бы последовать за мужем.

Такой ответ вызвал громкое одобрение фракийцев, и молодая женщина была заменена другой жертвой. После окончания похорон Архилох сказал Главку:

— Фракийцы действительно кровожадные дикари! Я никак не могу прийти в себя от того, что я видел!

— А я, признаться, — ответил Главк, — не вижу здесь ничего особенно дикарского. Разве не говорит Гомер в «Илиаде», что Ахилл над гробом Патрокла

Четырех коней благородных

С страшною силой бросил в костер со стоном глубоким.

Девять псов у царя любимых им вскормлено было,

Двух из них заколол и на сруб обезглавленных бросил,

Бросил туда и двенадцать юношей храбрых троянских,

Медью убив их.

А разве не рассказывается в поэме о взятии Трои, что после взятия Трои на гробе Ахилла была заколота Поликсена, дочь царя Приама?

И Архилох подумал: «Да, мы тоже, пожалуй, немногим лучше этих дикарей-фракийцев!»

На следующее утро послам сообщили, что юный царь не хочет сам решать, вступить ли ему в союз с греками, и предложил послам отправиться к святому мужу, царскому советнику Эсидру.

Фасосские послы сели в повозку, запряженную мулами, и отправились в глухой лес на Родопских горах, где находилось святилище и оракул Залмоксиса. Здесь жили люди, посвятившие себя богу, так называемые бэссы. Их начальника звали Эсидр.

От своих спутников греки узнали много интересного о бэссах. Этим людям было запрещено есть мясо. Они должны были жить в полном покое, вдали от всяких забот и волнений, питаясь медом, молоком и сыром. Им предписывалось относиться с любовью и нежностью ко всем людям и животным. Они обязаны были всю жизнь оставаться холостыми — им запрещено было даже разговаривать с женщинами. Зато все фракийцы считали бэссов святыми людьми. Их начальник каждые пять лет уходил на год в глубокую подземную пещеру, куда никто не смел входить, кроме его слуг и царя. Только в случае большой опасности в пещеру могли быть допущены и другие люди.

Когда греки пришли в святилище, им сообщили, что Эсидр живет отшельником в пещере и что к нему можно спуститься только с разрешения оракула.

Греки вошли в храм. Женщина, сидевшая на странном треугольном сиденье, произнесла сухим старческим голосом: «Просящему не откажи, смиренного не обижай». Служители святилища истолковали этот ответ как разрешение войти в пещеру.

Главк и Архилох спустились в пещеру и были крайне удивлены, найдя там красивого и приветливого молодого человека, прекрасно говорящего по-гречески. Оказалось, что он уже успел поездить по Греции, был в Дельфах, беседовал с дельфийскими жрецами, хорошо знает Гомера и Гесиода и слышал даже что-то про Архилоха, хотя и не был знаком с его песнями.

Архилох рассказал Эсидру, что ему пришлось видеть в Родопе.

— Это, конечно, ужасно, — сказал Эсидр. — Но и у вас в Греции та же жестокость, та же грубость.

Однако послы пришли не для того, чтобы беседовать о жестокости, а чтобы заключить военный союз. Ответ Эсидра огорчил и удивил их.

— Вы слышали ответ оракула? — спросил Эсидр. — Этот ответ касается не вас, а саийцев.

— Как — саийцев?

— Да, их. Только несколько дней назад саийцы прислали к нам послов с просьбой заключить перемирие на два года. Царь Гебелейсис собирался отказать им и начать войну в союзе с вами. Но я не могу с этим согласиться. Это было бы безбожно. Ведь и ваши греческие мудрецы считают, что нет более безнравственного поступка, чем предпочесть войну миру: во время мира сыновья хоронят отцов, а во время войны отцы хоронят сыновей. Вот почему я послал сказать саийцам, что согласен на перемирие с ними.

— Так значит, — с возмущением заявил Главк, — мы напрасно приехали? Значит, военного союза с нами не будет?

— Вы не так меня поняли, — ответил Эсидр. — Мы охотно заключим с вами союз, но союз оборонительный. Если кто-либо пойдет на вас войной, мы обязуемся вам помочь, если кто-либо пойдет войной на нас, вы обязуетесь нам помочь. Но помните: если вы сами без серьезной причины нападете на саийцев, мы вам не помощники.

Главка это решение Эсидра вполне удовлетворило. После возвращения из пещеры он сказал Архилоху:

— Эсидр — искусный дипломат и хочет, чтобы перед нападением на саийцев мы придумали подходящую причину и не оскорбляли бы небесных богов. Это совершенно правильно, мы так и поступим.

Отъезд послов на родину затянулся. Ветры в июле дуют на Эгейском море с востока на запад; плыть на восток против ветра греки тогда еще не умели. А пробираться к Фасосу по суше через владения саийцев можно было бы только после того, как перемирие войдет в силу и послы получат надежную охрану от бисалтов.

В ожидании этой возможности Архилох продолжал оставаться в святилище. Вскоре оборонительный союз между фасосцами и бисалтами был заключен и закреплен торжественными клятвами. После этого Эсидр еще не раз приглашал Архилоха, поневоле задержавшегося во Фракии, к себе. Архилох пел ему свои песни, и Эсидр был восхищен ими. Из бесед с Эсидром Архилох убедился, что он очень образованный, справедливый и гуманный человек. Эсидр заключил с Архилохом союз гостеприимства[16] и обещал ему, когда окончится время отшельничества, приехать на Фасос и еще раз с ним встретиться.

Архилох приобрел здесь еще одно знакомство, которое очень пригодилось ему впоследствии. В храм Залмоксиса для поклонения богу в это время приехал знатный скиф Камариэс. Камариэс был восхищен песнями Архилоха. Он говорил, что ничего подобного ему никогда в жизни не приходилось слышать. Архилох и Камариэс расстались друзьями и также заключили союз гостеприимства.

Архилох вернулся на Фасос. Беседы с Эсидром глубоко запали в его душу.

Через некоторое время военное счастье изменило небольшому отряду, в котором находился Архилох, и тогда Архилоху пришлось снова почувствовать, как несправедлива и бессмысленна война.

Дело было так. На одно из селений, принадлежащих фасосцам, ночью напало несколько разбойников-фракийцев. Скорее всего, это были обыкновенные грабители, не связанные ни с какими правителями. Неизвестно было даже, к какому племени они принадлежали. Но Главк воспользовался этим поводом для того, чтобы напасть на саийцев. Эсидру было сообщено, что греки подверглись нападению саийцев. Его просили, согласно договору, прийти к ним на помощь. Но Эсидр разузнал, как обстояло дело в действительности. Он выстроил войско бисалтов на своей границе, чтобы военные действия не могли перекинуться на его страну, но решил не переходить в наступление, пока саийцы не нападут на бисалтов. Отряд греков напал на поселение саийцев. В этом поселении было заготовлено много припасов на зиму и хранилось много ценностей.

И вот, когда отряд рассыпался по поселку, грабя и убивая, с другой стороны в селение ворвался отряд хорошо вооруженных фракийских воинов; на каждого грека приходилось три или четыре фракийца. Греки не успели даже выстроиться — фракийцы ворвались в их ряды и рубили направо и налево. Архилох с несколькими товарищами бросился к морю, куда еще не успели добраться враги, но и со стороны моря он услышал гиканье фракийцев, очевидно, и там они сидели в засаде. Неужели умереть, сжимая ремень щита в коченеющих руках? И во имя чего?

Отряд греков разбежался кто куда. Архилох неожиданно наткнулся под кустом на труп фракийца; тяжело раненный фракиец заполз сюда и здесь умер. Недолго думая, Архилох бросил щит и копье в кусты, надел на себя одежду фракийца и пошел к берегу моря. Он оглянутся и увидел, что фракийское селение, которое они только что грабили, объято огнем: очевидно, кто-то из его товарищей, прежде чем убежать, поджег селение. Он понял, что фракийцы будут тушить пожар и не смогут бросить свои силы на преследование греков — теперь нетрудно будет уйти незамеченным. Архилох горячо помолился Гефесту, богу огня, уничтожившему селение:

Внемли ты, о царь Гефест, моей униженной мольбе —

Сделай милость, помоги своим оружием — огнем!

Уже начинало темнеть, поднялся густой туман, и ничего не было видно. Перед Архилохом шел кто-то. Архилох пошел по его следам. Вскоре он наткнулся на кучку фракийских воинов, но они его не заметили (или, заметив человека во фракийской одежде, не обратили на него внимания), и он вслед за неизвестным человеком вышел к морю, где стояли лодки с веслами. Незнакомец исчез, а Архилох сел в лодку и поплыл. Несмотря на густой туман, ему удалось пробраться назад, на Фасос. Архилох спасся чудом.

Богобоязненный Архилох был убежден, что шедший перед ним человек был не кто иной, как бог-спаситель Гермес, избавивший его от неминуемой смерти. Он принес жертву Гермесу, а позже соорудил этому богу маленькую часовню и посвятил ему песню, в которой описывал свое чудесное спасение. Он говорил в ней:

Но дрожащего меня

Спас, покрыв густым туманом, путеводный бог Гермес.[17]

Архилох был исключительно храбрым человеком. Он долго думал о том, поступил ли он как честный воин, бросив щит. Но в конце концов он решил, что предписания сохранять щит во что бы то ни стало — просто суеверие. Воин принесет гораздо больше пользы своей родине, если, оказавшись в безвыходном положении, бросит щит, а затем купит себе новый для дальнейшей борьбы с врагом. И об этом он искренне говорил в одной из песен:

Носит теперь горделиво саинец мой щит безупречный —

Волей-неволей пришлось бросить его мне в кустах.

Душу я спас зато... Плевать! Пускай пропадает

Щит мой! Не хуже ничуть новый могу я купить!

VI. ОДИНОЧЕСТВО АРХИЛОХА

Архилох хорошо знал, что трусливые люди, побоявшиеся участвовать в походе и остававшиеся спокойно в гарнизоне на острове, будут лицемерно выражать возмущение, когда узнают, что он вернулся без щита. Он был слишком горд, чтобы оправдываться, и заявил Главку, что оставляет военную службу.

И действительно, он остался в полном одиночестве — друзья отвернулись от него.

Греки времен Архилоха были убеждены, что в человеке находятся два маленьких живых существа: во-первых, разум, во-вторых, душа, или сердце. Всякие необдуманные инстинктивные поступки — храбрость, трусость, страх, любовь, ненависть — исходят из души, из сердца; разум же обдумывает, взвешивает, удерживает сердце от необдуманных порывов. В одном из стихотворений Архилох рассказывает, что его сердце боится смерти, а разум советует ему повеситься, так как все друзья его покинули:

Сердце, глядь! Друзья исчезли. Выход есть: повеситься!

Только Главк не изменил своего расположения к Архилоху: он знал, какого храброго и опытного воина он лишится, если Архилох уйдет, и хотел во что бы то ни стало удержать его в войске. Но Архилох отвечал ему:

Главк! До поры лишь покуда сражается, дорог наемник!

Архилоху пришлось теперь очень туго. Он был воспитан в знатном семействе, он не только не знал никакого ремесла, но не умел собственными руками обрабатывать землю. Поэзия и музыка приносили славу, но в те времена не давали заработка, тем более, что друзья от него отвернулись. Архилоху пришлось просить подаяние. Он говорит в одном из стихотворений:

Протягивая руку, побираюсь я!

А Главк убеждал Архилоха:

— Ты еще молод, вся жизнь у тебя впереди. Вернувшись на службу, ты можешь еще разбогатеть!

И он рассказал Архилоху о судьбе лидийца Гигеса.

Гигес был простым воином лидийского царя Кандавла, но боги сделали так, что в него влюбилась жена Кандавла. Она сказала Гигесу: «Или убей своего хозяина, женись на мне и стань царем, или я прикажу убить тебя!» Гигес сначала ужаснулся при мысли, что ему придется убить своего господина, который не делал ему никакого зла, но потом подумал: «Боги устроили несправедливо: старый угрюмый Кандавл владеет столькими сокровищами и получил в жены молодую красавицу, хотя она его не любит, а я, молодой, красивый и добрый, должен служить рядовым воином и не иметь никаких удовольствий в жизни. Если я убью старого Кандавла, я только исправлю несправедливость, совершенную богами».

Эти рассуждения успокоили совесть Гигеса. С помощью царицы он убил царя, завладел его несметными сокровищами и сам стал царем и самым богатым человеком на земле.

— И в самом деле, — добавил Главк, — только золото дает истинное счастье человеку, а мы со всех сторон окружены золотоносными рудниками: и на Фасосе, и на Стримоне, и в устье реки Неста, и на Пангейских горах. А как добились могущества все знаменитые правители Греции? Тантал и Пелопиды получили свои богатства из золотоносных рудников во Фригии и на лидийской горе Сипиле, Кадм добывал золото из рудников Фракии и Пангейских гор, троянский царь Приам — из рудников в Астирах близ города

Абидоса на Геллеспонте — здесь еще можно видеть следы старых разработок. Фригийский царь Мидас разбогател, завладев Бермийскими золотоносными рудниками в Македонии, нынешний лидийский царь Гигес сказочно богат, так как добывает золото из рудников Лидии. Да только ли золото сулит здесь богатства? Сколько хлеба приходит в Грецию из Фракии и из Евксинского Понта![18] А Фасос и принадлежащая нам часть фракийского побережья лежат как раз на хлебном пути. Вот почему тебе выгодно оставаться служить в моем войске!

Архилох отвечал Главку:

О многознатном Гигесе не думаю

И зависти не знаю. На деяния

Богов не негодую. Царств не нужно мне —

Все это очень далеко от глаз моих!

В ответ на рассказ Главка о Гигесе Архилох рассказал ему такую басню.

Голодный волк подошел к дому, перед которым лежала жирная, сытая собака, и спросил у нее: «Скажи, почему я без устали рыскаю, чтобы найти себе немного пищи, и все же мне это редко удается — по большей части я остаюсь голодным. Видишь, как я худ? Ты же спокойно лежишь на одном месте; я не видел никогда, чтобы ты ходила на охоту, а между тем ты всегда сыта и нагуляла себе столько жиру! Где ты достаешь пищу?» Собака отвечала: «Я верно служу своему хозяину. Я охраняю его дом от бродяг и ночных воров, как только я залаю, они убегают, зная, что от моего лая проснется хозяин и выйдет против них с луком в руках. За это хозяин меня кормит и поит. Если бы ты поступил на службу к моему хозяину, тебе не пришлось бы с опасностью для жизни ходить на охоту, он кормил бы тебя, и ты был бы всегда сыт». Волк сказал: «Хорошо! Я тоже хочу служить твоему хозяину. Веди меня к нему». И они пошли, но по дороге волк заметил, что у собаки стерта шерсть на шее. «Отчего это?» — спросил он. «Видишь ли, — ответила собака, — я только днем гуляю на свободе, а ночью на меня надевают ошейник и сажают на цепь». «Что ты говоришь! Так неужели и меня, свободного обитателя лесов, посадят на цепь?» «Конечно!» Волк остановился и сказал: «Нет, не пойду я к твоему хозяину! Пусть я лучше останусь голодным и бесприютным, пусть мне всегда будет угрожать смерть. Но чтобы меня, как какого-то карийского раба, посадили на цепь — этого никогда не будет!» И ушел в лес.

— Так и я, — сказал Архилох, — пусть я голоден, но я хожу, куда хочу, делаю то, что считаю справедливым. Но чтобы я по чужому приказу убивал людей, ничего мне не сделавших, — этого больше не будет!

Тяжело было Архилоху жить на Фасосе: он знал, что все его презирают и ненавидят за то, что он бросил щит в сражении.

Правда, суеверные сограждане Архилоха на Фасосе стали относиться к нему несколько лучше после того, как за него заступился Дельфийский оракул.

Еще когда Архилох был послом во Фракии, Эсидр пообещал ему приехать в гости на Фасос. Он сдержал свое обещание и прибыл на Фасос как ксен («гостеприимец») Архилоха. Но Архилох в это время сам подвергался преследованиям и не мог защитить своего высокопоставленного гостя. Против Эсидра было возбуждено обвинение в клятвопреступлении — в нарушении договора о военном союзе. По этому договору он должен был прислать войско на помощь фасосцам (фасосцы утверждали, будто на них напали саийцы), а он, несмотря на данную им клятву, не пришел на помощь. На суд явились и Эсидр, и его ксен Архилох. Эсидр с возмущением рассказывал:

— Я предупреждал Главка, что только в том случае приду на помощь фасосцам, если саийцы на них нападут; это было записано в союзном договоре. Саийцы строго соблюдали договор с бисалтами и ни на кого не нападали. Какие-то разбойники напали на принадлежащий вам город... Почему саийцы должны за это отвечать? Кто доказал, что эти разбойники были саийцами или их союзниками? Мне было ясно, что вы только придрались к этому случаю, чтобы напасть на ни в чем не повинных саийцев. У меня не было причины вмешаться в это дело, союзный договор меня к этому не обязывал!

Ксен Эсидра, Архилох, подтвердил, что дело обстояло действительно так.

Но фасосский обвинитель сказал:

— Жители города, подвергшегося нападению, видели, что напавшие пришли из области, принадлежащей саийцам. Почему же саийцы не задержали и не перебили этих разбойников на своей территории? А свидетельство Архилоха ничего не стоит: он в душе изменник родины — ведь он бросил щит как раз в том сражении, в котором фасосцы мстили саийцам за их разбойничье нападение!

Эта речь убедила судей. Эсидр был приговорен к смертной казни. Его публично казнили как клятвопреступника.

Архилох сочинил песню, полную возмущения. В ней он угрожал фасосцам гневом Аполлона за это отвратительное убийство.

Возмущению фасосцев не было границ: «Этот изменник родине уже раньше позволил себе бесстыдно рассказать в одной из своих песен, как он бросил щит на поле сражения! А теперь он смеет открыто защищать казненного клятвопреступника, из-за которого погибло столько его товарищей по оружию! И не только защищать, а еще открыто осуждать справедливый народный суд и призывать на нашу голову гнев божий!»

Фасосцы уже собирались предать суду Архилоха, но случилось так, что им пришлось подумать о собственном спасении.

Бисалты решили отомстить за смерть их любимого начальника, великого праведника Эсидра. Большому их отряду удалось под прикрытием темноты высадиться на Фасосе и осадить город. Выйти в открытый бой против такого большого и хорошо вооруженного войска фасосцы не решились. Вскоре в осажденном городе начались голод и повальные болезни.

Фасосцы стали думать: не совершили ли они ошибку? Не прогневали ли они богов своим приговором? Они знали из «Илиады» и из других поэм, что боги посылают повальную болезнь за убийства, клятвопреступления и оскорбления богов.

Группе молодых людей удалось незаметно выйти из города и отплыть в Дельфы, где они вопросили бога Аполлона, как им поступить, чтобы избавиться от гибели.

В дельфийский храм делали щедрые пожертвования не только греки, но и правители варварских государств, в том числе фракийцы. Поэтому дельфийским жрецам не всегда было выгодно давать предсказания в пользу греков. На этот раз Аполлон приказал, чтобы виновники убийства Эсидра были выданы фракийцам. Он заставил фасосцев уплатить бисалтам большой выкуп, а фракийцам приказал снять осаду с Фасоса. Одним словом, оракул сказал им то же самое, что Архилох пел по внушен

VII. НОВЫЕ СТРАНСТВОВАНИЯ АРХИЛОХА

Наш рассказ об Архилохе мы составили на основании двух источников: обрывков стихотворений самого Архилоха и двух биографий, начертанных потомками Архилоха в Паросе на мраморных плитах его надгробного памятника. Но сообщения биографий обрываются на истории с приездом Эсидра в Фасос, — дальше рассказывается о смерти Архилоха в Паросе. Значит, Архилох вернулся на Парос, что он делал в конце своей жизни на Паросе, нам неизвестно.

Но в 1958 году найдена большая часть не известного прежде стихотворения Архилоха, посвященного возвращению его друга на Парос. Об этом стихотворении я расскажу вам в следующей главе подробно, пока же обращу ваше внимание только на одно: в этом стихотворении рассказывается, что Архилох подъезжал уже к Паросу с большими богатствами, но буря потопила его корабль, и он потерял все свои богатства.

Откуда он мог их везти? Конечно, не из Фракии, не с Фасоса. Мы знаем, что он был там наемным воином, который радовался, что зарабатывает себе на хлеб и вино. Когда он ушел со службы, ему пришлось даже протягивать руку за подаянием. Не изведанной греками страной, где можно было в это время нажить богатство, была Скифия, нынешняя южная Украина. Поэтому мы и предположили, что эти богатства Архилох привез из Скифии, и на этом основании построили настоящую главу.

Архилоху больше нечего было делать на Фасосе, и он вернулся на родину.

Из уважения к дельфийскому богу брат и сестра выделили Архилоху небольшую часть имущества, и он получил кое-какие средства к жизни.

Но спокойная, размеренная одинокая жизнь была ему не по душе: он скучал по приключением и путешествиям.

Большое развлечение в эту унылую жизнь внес приезд скифа Камариэса с грузом пшеницы. Это был тот самый Камариэс, с которым Архилох познакомился в святилище бисалтов на Родопских горах и заключил союз гостеприимства. Теперь Камариэс приехал на Парос как ксен Архилоха. Приехал он не только затем, чтобы продать с выгодой пшеницу. Камариэс никак не мог забыть песен Архилоха — он рассказывал о них своим соплеменникам, и те поручили ему во что бы то ни стало привезти Архилоха в Скифию.

Камариэс говорил Архилоху:

— Мне больно смотреть, как ты здесь живешь! Я знаю, что ты любишь всласть поесть и попить, привык помогать друзьям, а здесь ты должен во всем себя ограничивать! Расчетливые греки не умеют ценить своих поэтов. Переселись к нам: ты получишь в жены любую красавицу, каждый дом, куда ты ни придешь, осыплет тебя подарками за твои песни, и ты будешь жить по-царски!

Архилох подумал: «Тяжело до конца дней жить среди чужеземцев, не знающих ни нашего языка, ни наших обычаев, в ужасном холодном климате Скифии. Но и жить в бедности очень тяжко. Интересно также посмотреть на новые, чужие страны».

И Архилох решил поехать в Скифию. За пение его наградят золотом и другими ценными вещами, на эти средства он купит корабль, нагрузит его зерном и, вернувшись на родину, будет жить спокойно, ни в чем не нуждаясь... К богатству он не стремится!

Архилох взял с собой самое необходимое для путешествия и поплыл с Камариэсом на север на его корабле. Путь до Геллеспонта не мог заинтересовать Архилоха — в своей бурной жизни он уже не раз плавал по Эгейскому морю. Но вот судно вошло в Геллеспонт. Все чаще стали попадаться селения и суда фракийцев, а иногда и скифов. Волнение Архилоха усилилось, когда он поплыл по Евксинскому Понту. Об этом море говорили, что оно очень бурное и что корабли здесь часто тонут. Корабль плыл вдоль западного берега Понта, мимо селений полудиких гетов и скифов. Часто к берегу подъезжали вместительные скифские повозки, запряженные малорослыми лошадками. Эти повозки были сверху покрыты козьими или лошадиными шкурами и служили единственным жилищем для семьи скифа. Скифы были одеты в козьи шкуры, на голове носили остроконечные шапки. Странным и необычным был костюм скифов: они носили штаны (греки штанов не носили). Камариэс объяснил Архилоху, что эта часть одежды называется по-скифски «шарабара».[19]

Наконец корабль вошел в закрытый залив, напоминавший большое озеро[20]. Пройдя на противоположную сторону этого залива, корабль причалил к мысу, возле которого находилось грубо сколоченное на скорую руку, недавно построенное святилище богини Деметры. В этом месте озеро раздваивалось на две реки: Гипанис[21] и Борисфен[22]. На другом берегу реки Гипанис находилась небольшая фактория милетских греков,[23] они переплывали на лодках через Гипанис и просили богиню помочь им в получении хлеба от скифов — ведь Деметра была богиней хлебных злаков. Милет был в это время самым большим городом во всей Греции. Здесь греки впервые приспособили финикийский алфавит к греческому языку. Милетяне имели самый большой торговый флот во всей Греции, они постоянно торговали с финикийцами, а для записи получаемых и отправляемых товаров им необходимо было уметь писать.

Милетцы узнали, что в последнее время в храм бога Аполлона на Делосе с северного берега Евксинского Понта стали прибывать посольства с «хлебными первинками» — так назывались хлебные колосья первого урожая, которые верующие люди имели обычай приносить в дар богам. Эти «первинки» проходили длинный путь по суше. Греки, любившие сочинять занятные истории, рассказывали, что эти «первинки» приходят от гиперборейцев — людей, не знающих горя и страданий и ведущих счастливую жизнь на крайнем севере, где, по представлению греков, была вечная весна.

Греки верили, что к этим гиперборейцам спускаются с неба олимпийские боги и пируют вместе с ними.

Но более рассудительные торговые люди поняли, что эти «первинки» отправляются скифами. Они решили попытать счастья и попробовать повезти к скифам свои товары — прежде всего вино, оливковое масло и красивые вазы в обмен на хлеб. Это были первые группы путешественников в Скифии.

Узнав, что здесь находится святилище Деметры, Архилох, с детства чтивший эту богиню, попросил Камариэса подождать его и вошел в храм помолиться. В храме Архилох встретил милетян из греческой стоянки. Это были одни из первых греков, попавших в Скифию. Понятно, что все удивляло и пугало их, а греки вообще любили преувеличивать и фантазировать. Они рассказали Архилоху много всяческих чудес и ужасов про Скифию. По их словам, в той части Скифии, которая не прилегает к морю (а туда и ехал Камариэс), зима продолжается восемь месяцев. Сильные холода стоят и в остальные четыре месяца, но зимой, по их словам, холод совершенно нестерпим. Зимой вода, пролитая на землю, говорили они, «не делает грязи», а огонь, разведенный на земле, «делает грязь». Зимой реки затвердевают так, что с одного берега на другой можно по льду переехать на повозке (при этом Архилох не мог удержаться от улыбки: какая чушь — через реку на лошадях!). Зимой в Скифии никогда не бывает грома и молнии, а землетрясений здесь, сказали они, вообще не бывает. Еще дальше на север нельзя не только что пройти, но даже и посмотреть вдаль: земля и воздух там наполнены перьями. Все это казалось Архилоху невероятным.

Архилох возвратился на корабль и поплыл вверх по Борисфену. Он рассказал Камариэсу, что слышал от греков. Тот лишь весело улыбался: зима, сказал Камариэс, продолжается в Скифии не больше четырех месяцев; холод здесь легко переносится, если одеться в шкуры; в воздухе летают не перья, а снег; он иногда действительно бывает таким густым, что похож на перья. А все остальное, о чем рассказывали Архилоху греки, сущая правда, в чем Архилох вскоре убедится сам.

Лес попадался редко, почти все время в обе стороны от корабля простиралась необозримая степь. Земля была совершенно ровная, никаких гор не было видно — не то что в Греции, которая вся перерезана горными хребтами. Со всех сторон в Борисфен впадали речки. Иногда вдоль реки тянулись хлебные поля с превосходной пшеницей, но чаще вдоль берегов росла трава выше человеческого роста, в которой пасся скот.

К кораблю подходили любопытные туземцы; у них дешево покупали рыбу, которая водилась здесь в изобилии. Эту рыбу скифы называли антакаей.[24] У нее были такие мягкие кости, что Архилоху казалось, будто она вовсе не имеет позвоночного столба.

Корабль плыл по Борисфену десять дней, и путешествие начало надоедать Архилоху. Когда Архилох спросил, далеко ли до истоков реки, Камариэс только рассмеялся.

— Не только я, — сказал он, — но, кажется, и никто другой не знает, где находятся истоки Борисфена. Во всяком случае, до этих истоков не меньше пятидесяти дней плавания! Если бы в Греции кому-нибудь сказали, что существуют реки такой длины, никто бы не поверил.

После долгого странствования приплыли к той области, в которой жил Камариэс. Он был одним из самых почтенных жителей селения, и его встретили очень торжественно. Его друг Архилох также мог рассчитывать на радушный прием, но для этого ему необходимо было совершить обряд побратимства.

Обряд справлялся в жилище Камариэса. Это был большой шатер, покрытый белым войлоком. Никакой мебели не было. Все сидели на корточках на ковре, прямо на полу. В центре шатра поставили большую глиняную чашу с вином. Затем Камариэсу и Архилоху сделали на теле уколы острым гвоздем и небольшие надрезы ножом и кровь обоих примешали к вину в чаше. В эту же чашу погрузили меч, стрелы, небольшой топор и копье, после чего произнесли молитву богам. Эту смесь вина с кровью выпили оба побратима и их знатные гости. Так был Архилох принят в племя.

Как ему уже раньше предсказал Камариэс, его пение и игра на флейте привели скифов в восхищение. Его осыпали подарками: ему дарили золото, оружие, ковры, одежду. После нескольких поездок по окрестным селениям он стал одним из самых богатых обитателей селения.

Вблизи селения находились поля пшеницы. Каждый колос нес на себе зерна, гораздо более крупные и многочисленные, чем пшеница в Греции. Но скифы-земледельцы хлеба не ели: хлеб вызывал у них отвращение. Они питались кобыльим молоком (кумысом), сыром и мясом, а хлеб сеяли для корма скоту. Его можно было купить сколько угодно — цены были ничтожные.

Нередко с севера в селение приезжали скифы-кочевники. Они переезжали в телегах-домах со своими семьями с места на место и хлеба вовсе не сеяли; иногда они покупали его у скифов-земледельцев для корма скота зимой.

Архилоха очень уговаривали остаться здесь жить навсегда, но ему было не по себе. Тяжело было не видеть ни одного греческого лица, не слышать ни одного греческого слова, неловко и непривычно ходить в одежде из шкур.

Его удивляли вид и форма чаш, из которых его хозяин и гости пили вино. Он спросил, из чего они сделаны, и ему объяснили, что каждая такая чаша сделана из верхней части человеческого черепа; она позолочена изнутри и обтянута кожей. Архилох восхищался ловкостью скифов, в верховой езде и стрельбе из лука никто не мог бы сравниться с ними. Их лошади были прекрасно обучены. Скифы умели на всем скаку повернуться на седле и стрелять назад из лука. Но и это восхищение сменилось отвращением. С уздечек свисали мягкие желтовато-белые полосы, такого же цвета были и колчаны для стрел. Архилох спросил, из какой ткани сделаны эти полосы и для чего они нужны. Ему сказали, что они сделаны из кожи убитых врагов и служат для того, чтобы стирать кровь с рук.

Архилох кое-как прожил всю зиму в скифском селении. Особенных холодов он не замечал. Он видел, что пролитая на снег вода действительно «не делает грязи», так как она замерзает, а огонь, разведенный на земле, «делает грязь», так как снег вокруг тает. Этого не бывает в Греции, где снег лежит только на вершинах гор, а в долинах обычно тает, как только падает на землю, но это его не поразило. Зато он увидел собственными глазами, как люди переезжают через реку на лошадях и не тонут: лед здесь толстый и твердый, как камень. Видел он и густой, словно падающие перья, снег, сквозь который ничего не видно.

Кончилась зима, и Архилох получил возможность плыть по реке. Он приобрел корабль, нагрузил его и поплыл вниз по Борис фену. Прибыв в греческую факторию в устье Гипаниса, он продал часть товаров, оснастил свой корабль для морского путешествия, нанял гребцов и поплыл на Парос.

Архилох плыл спокойно и без всяких приключений. Быстро промелькнули и Евксинский Понт, и Геллеспонт, и Эгейское море.

Однажды вечером Архилох завидел вдали скалы Пароса. Он был счастлив, сердце его билось от радости: наконец он возвращается на родину богатым, ни от кого не зависящим человеком! Но внезапно на небо набежали тучи, наступила непроглядная тьма, на море поднялись огромные валы. Буря сломала мачты на корабле, изорвала паруса в лоскутья, всю палубу залило водой, и корабль стал погружаться в пучину. Архилох сбросил с себя одежду и прыгнул в бушующие волны. Ему удалось доплыть до мачты, оторвавшейся от корабля, и обхватить ее руками и ногами. Едва он отдалился от корабля, как услышал треск и вопли людей. Он оглянулся и с ужасом увидел, что корабль опрокинулся и пошел ко дну вместе с гребцами...

Архилох остался один в непроницаемом мраке среди бешеных волн. Ему казалось, что нет никакой надежды на спасение. Он не мог уцелеть в открытом море среди урагана. Волна быстро несла его куда-то. Если бы его даже вынесло к берегу, он разбился бы о прибрежные скалы... Но вдруг он увидел огни, слабо пробивающиеся сквозь мрак, и понял, что его несет в паросскую гавань с отлогим песчаным берегом. И действительно, он оказался в гавани. Здесь волнение стало слабее. Вскоре волны выбросили его целым и невредимым на прибрежный песок. Очевидно, и на этот раз Гермес позаботился о своем любимце поэте и спас ему жизнь, но при этом пожелал, чтобы поэт остался бедняком. Напрасно Архилох сидел у прибоя в надежде, что прилив вернет ему хоть что-нибудь из корабельного груза...

Уныло поплелся Архилох в город: мечтам о богатстве не суждено было сбыться.

Прошло еще несколько лет.

Однажды совсем неожиданно для Архилоха в скромном садике его дома появился его старый друг Эсимид. Об этой встрече Архилох рассказывает в найденном недавно стихотворении. Эсимид вместе с ним участвовал в том сражении, в котором Архилох бросил свой щит. Архилох думал, что, кроме него, никто тогда не спасся. Оказалось, Эсимид жив. Архилох дружески обнял его, ввел в свой дом, угостил старым вином. Но Эсимид был в самом мрачном настроении. Вот что он рассказал Архилоху.

После того как он бежал с поля битвы, ему казалось, что его ожидают всеобщее презрение и позор. Он боялся смотреть людям в глаза и думал только о том, что после смерти его будут проклинать и боги и люди как жалкого труса. Лучше было бы, думал он, умереть на поле боя — он получил бы посмертную славу.

Архилох утешал его:

Храбро сражайся с врагом, что на город родной нападает,

С сердцем бесстрашным в груди... Смерть неизбежна для всех.

Если бежишь с поля битвы, других заражаешь ты страхом, —

Бог даже в гибели час может победу послать!

Если же войска уж нет и один ты в сраженье остался,

Если проиграно все, если отчизне помочь

Ты уж не можешь, что пользы тогда в щите для отчизны?

Бросив его, для страны воина ты сохранил!..

Трусом тебя назовут негодяи? Пускай! Ты ведь знаешь,

Что за родную страну жизнь ты без страха отдашь!

Если, мой друг Эсимид, названия труса бояться,

Радости в жизни едва ль много изведаешь ты.

А надеяться на посмертную славу и память бессмысленно — в этом Архилох убедился, когда все его военные подвиги еще при жизни были преданы забвению только потому, что он не умел угождать людям, стоящим у власти. Он говорит в другой песне, обращаясь к Эсимиду:

Кто падет, тому ни славы, ни почета больше нет

От сограждан. Благодарность мы питаем лишь к живым,

Мы живые. Доля павших — хуже доли не найти!

В стихотворении, найденном в наше время в Египте, Архилох подробно рассказывал об этой встрече с другом. Эсимид признался поэту, что, бежав с поля битвы, он не решился вернуться ни на Фасос, ни на Парос, так как боялся, что молва о нем достигнет этих мест и все его будут презирать. Он отправился на Крит, и здесь, в Гортинии, ему удалось нажить состояние. Его потянуло на родину, и он решил вернуться в надежде, что его поступок давно забыт. Эсимид благополучно прибыл на Парос, привезя все свое имущество. Но уже в гавани один из сограждан, увидев его, попрекнул его бегством с поля сражения.

Архилох, как это было принято в поэзии того времени, утешая Эсимида, привел в своем стихотворении сходный случай из древнейшей истории[25] острова Лемноса, лежащего недалеко от фракийского побережья.

Дело было так. Жители Лемноса когда-то ушли от своих жен-гречанок и взяли себе в жены фракиянок. Царица Гипсипила, выполняя общую волю своих соплеменниц, приказала им перебить всех мужчин вместе с их новыми женами-фракиянками. Но сама она пожалела своего старого отца, Фоанта, и, нарушив свой собственный приказ, спрятала его; все остальные мужчины были перебиты.

На остров прибыл греческий герой Ясон. Гипсипила радушно приняла Ясона и рассказала ему о своем трудном и опасном положении: она ждет с часу на час, что фракийцы пойдут на нее войной за умерщвление фракийских женщин. Лемниянки-гречанки также враждебны к ней и поносят ее за то, что она нарушила общее решение перебить всех мужчин и оставила в живых своего отца. Лемнос остался беззащитным и не может дать отпор фракийцам: в живых остались только женщины, а у Ясона нет с собой войска, и он ничем не может ей помочь.

Но это Ясон ответил Гипсипиле:

Дурной молвы не бойся. Я хочу навек

Тебя прославить. Будь спокойна, будет так!

Ужели я таким беспомощным кажусь!

Я был бы подлым трусом, если бы тебя

Предал — навек свою б я славу посрамил

И славу предков. Но поверь, умею я

Друзьям быть другом, врагов своих язвить,

Как муравей. Лишь слово правды слышишь ты!

Живи и впредь спокойно в городе твоем,

Запятнанном поступком мерзостным мужей.

Живи, стяжав навеки славу средь людей.

Господствуй же и дальше, царствуй над людьми,

Владычествуй на зависть будущим векам!

После этого примера из истории Архилох обращался в своем стихотворении к Эсимиду: «И я, как и Ясон, — говорил он, — в тяжелом положении; и от меня тебе трудно ожидать помощи. Теперь единственное мое оружие — стихи, и все это оружие для тебя. Я буду защищать тебя в моих стихотворениях, как только сумею, и, может быть, я смогу убедить паросцев полюбить тебя так, как я люблю тебя»:

Судьба превратна. Ты на малом челноке

Привез товаров много из Гортинии.

Ты жив, добычей рыб и коршунов не стал!

Как счастлив я... Я также вез из дальних стран

Корабль с товарами. Я думал, наконец

И я богатым стану: но погибло все —

Напрасно я на берегу прилива ждал:

В песке прибрежном ничего я не нашел.

Увы, волна морская поглотила все!

Я думал: не пришлось мне жизни потерять

От рук копейщиков иль лучников в бою,

Так в море все утратить, что имел, пришлось.

Ты видел бы меня: остался я один,

Один средь моря, погружен в глубокий мрак.

Как вдруг во тьме мелькнули Пароса огни —

Увидел с радостью я снова милый свет!

VIII. СМЕРТЬ АРХИЛОХА

Приезд Эсимида был самым радостным событием в последние годы жизни Архилоха. Он уже не был так одинок. Еще два старых товарища вспомнили о давней дружбе. На скромных пирушках друзья вели беседы: обменивались шутками, рассказывали о своих приключениях и похождениях, читали стихи под аккомпанемент лиры и флейты.

Казалось, «неугомонный» наконец угомонился. Он не язвил больше по адресу сограждан; он наслаждался отдыхом и домашним уютом. Но это счастье продолжалось недолго. Однажды вечером, когда друзья весело шутили за столом, прибежал мальчик, сын одного из гостей, и произнес только два слова...

Но этих двух слов — «Высадились наксосцы!» — было достаточно для того, чтобы друзья вскочили с мест, оставив все неубранным. Они быстро облачились в железные панцири и шлемы, привесили мечи, взяли в руки щиты и, выйдя за городскую стену, бросились навстречу жестоким врагам...

Враги уже отступали, когда навстречу Архилоху вышел воин огромного роста. Это был известный своей храбростью наксосец Калонд, прозванный за свои черные волосы, длинный, острый нос и жестокость «Вороном». Архилох сцепился с Калондом, и в этом сражении Архилох был убит.

Не стало великого поэта. Не только паросцы, но и вся Греция вскоре поняла, как много они потеряли.

Дельфийские жрецы зорко следили за всем, что происходило в Греции. Они и на этот раз решили выступить на защиту поэта — ведь Аполлон был богом поэзии!

Когда Калонд пришел на праздник в Дельфы и хотел войти в храм, оттуда раздался голос:

«Прочь, убийца, из храма!»

Калонд был огорчен и испуган и просил Пифию дать прорицание. Она сказала:

Ворон служителя Муз заклевал. Пусть выйдет из храма!

Так как «Ворон» было прозвищем Калонда, то он понял, что им был убит поэт. Он стал расспрашивать других паломников и узнал, что в бою с наксосцами был убит паросский поэт Архилох. Калонд попросил, чтоб ему описали, как выглядел Архилох, и убедился, что убитый им в рукопашной схватке паросский воин и был Архилохом. Он снова обратился к Пифии и сказал: «На мне нет вины. Я убил его в пылу сражения, по законам войны».

Бог ответил:

«Это было бы оправданием, если бы ты убил рядового человека. Но ты убил священное существо, служителя Муз!

К дому Цикады пойди и проси на могиле прощенья!

Если ты получишь прощение, можешь принести искупительную жертву покойнику и Аполлону».

Калонд не понял этого предсказания, но жрецы ему разъяснили, что Цикада — это Архилох: ведь он сам сравнивал себя с цикадой в своих стихах.[26]

Калонд поплыл на Парос, разыскал могилу Архилоха и нашел на могильной плите такую надпись:

Здесь лежит Архилох, что страдал и умел ненавидеть.

Мертвому, чужды ему и вражда, и любовь, и страданье.

Калонд понял, что покойник простил ему его вину, принес искупительные жертвы и продолжал жить на Наксосе.

Но боги не забыли Архилоха. Когда наксосцы снова напали на Парос и были обращены в бегство, Калонд увидел, что перед ним бежит могучий воин, и последовал за ним. Но бегущий привел его в стан врагов, а сам исчез. Калонд был убит паросцами. Как говорили, этим воином был бог Гермес. Он отомстил Калонду за убийству Архилоха.

Но и старое предсказание Аполлона, данное Телесиклу, что сын его будет бессмертен, сбылось: вся Греция зачитывалась пылкими стихами Архилоха, их распевали в каждом городе, на каждой улице. По общему мнению греков, Архилох был величайшим греческим поэтом. Авторы комедий считали его своим учителем. Только тираны и лицемеры не признавали Архилоха и требовали, чтобы чтение его стихов было запрещено. Так, знаменитый афинской тиран Критий, захвативший власть в этом городе и казнивший тысячи ни в чем не повинных людей, возмущался тем почетом и славой, которые воздаются Архилоху: «Ведь этот человек в своих стихах, не стесняясь, рассказывает, что он сын рабыни Энипо, что он покинул Парос из-за бедности, из-за отсутствия средств, что, прожив на Фасосе, он сделал своими врагами местных жителей, что он ругал не только тех, кто были его врагами, но и тех, кто были прежде его друзьями. Архилох не скрывал и того, что он любил сквернословить, что любил поесть, что имел злой язык, а главное и самое позорное, что он бросил щит в сражении. Вот кого у нас почитают и славят!»

«В самом деле, — говорили, покачивая головой, почтенные афинские граждане, никогда не бывшие в сражениях, — великий поэт, прославлявший в своих стихах богов, храбрый защитник родины — и вдруг бросил щит! Этого не может быть: наверное, он вовсе не бросал щита, а только дразнил этим своих граждан!» И они старались изобразить его таким же размеренным, добродетельным лицемером, какими были они сами, и оправдать его...

А как вы думаете, нуждается Архилох в оправдании?

«Ау-Лурье!»

В 20-х годах XX века Большой проспект Петроградской стороны был одной из самых оживленных улиц Питера. На нем появились многочисленные магазины. Стены домов были обклеены разнообразными объявлениями. Одно из них было украшено траурной каймой и гласило: «Иван Иванович Пилкин скончался оттого, что пользовался тупой пилой. Если Вы не хотите, чтобы с Вами случилось то же, обращайтесь: «Б. проспект, д. 10, кв. 40». Вокруг объявления толпились люди. Еще больший успех имели наклеенные на стене стихи:

Теряют нервы и тянут жилы,

В могилу сводят тупые пилы.

Часами пилишь, встав спозаранку,

А приготовишь одну вязанку.

Коль в день по пуду пилить хотите,

К специалистам пилу несите!

Далее следовал тот же адрес, по которому в одной коммунальной квартире проживал мастер, который правил пилы, и автор рекламных стихов С.Я. Лурье, профессор Петроградского университета.

Родился Соломон Яковлевич Лурье в Могилеве в 1891 году. Отец Яков Анатольевич был крупным врачом-офтальмологом, человеком демократических взглядов. Уважая свою профессию, он считал недопустимым извлекать из нее доходы. Гонорары он брал только с состоятельных клиентов, а для всех остальных (основной массы пациентов) в комнате стояла тарелка, в которую каждый больной клал столько, сколько мог заплатить. Очевидцы подсмеивались, что многие не только ничего не клали в тарелку, но и охотно брали из нее.

При таком «коммерческом» подходе к частной практике семейство Лурье жило очень скромно, и отцу приходилось с утра до ночи работать, чтобы дать детям достойное образование. Предполагал ли он, что из сына вырастет разносторонний ученый, которому будет присвоено звание доктора наук сразу в трех областях — истории, филологии и математике?!

Однако, получив мировое признание за свои исследования в классической филологии, древнегреческой литературе и истории, Соломон Яковлевич Лурье не забыл, что он родом из детства.

Постоянными его друзьями были дети в возрасте от двух до двенадцати лет. Для них он писал стихи. Уже в 1929 году у профессора ЛГУ С.Я. Лурье возникла идея рассказать детям о найденном среди оксиринских папирусов (Египет) сердитом письме мальчика своему отцу. Рассказ об этом письме был предназначен для детского журнала «Еж», но заинтересовавшийся им С.Я. Маршак предложил сделать отдельную книгу. Так возникло «Письмо греческого мальчика», многократно издававшееся, самое популярное произведение Лурье.

Стремление увлечь детей работой филолога, читающего древние таинственные письмена, и привить им вкус к научному исследованию, породило другую детскую книгу — «Заговорившие таблички» (1960 г.)

В 1962 г. вышла в свет его книга «Неугомонный», посвященная древнегреческому поэту Архилоху, который 3000 лет назад изобрел стихотворный размер — ямб.

Соломон Яковлевич умер в 1964 г. В последние годы он был профессором классической и древней истории в университете города Львова. Он не дожил до выхода в свет своей последней книги для детей «Путешествие Демокрита», которую написал в соавторстве со своим учеником М.Н. Ботвинником. Она посвящена выдающемуся ученому Древней Греции Демокриту.

Дорогие ребята! Может быть, среди вас найдутся такие, которым суждено продолжить творческие исследования ученого?!

В книге «Заговорившие таблички» с дарственной надписью автора не одно десятилетие хранится телеграмма, полученная мною от Соломона Яковлевича: Москва, Малый Черкасский пер., 1, Детгиз, Дубровской: «Ау — Лурье!»

Г. А. Дубровская, первый редактор книг С.Я. Лурье

Лурье С. Заговорившие таблички. Неугомонный. — М. : ЗАО «М К-Периодика», 2002. — 208 с. : ил. — ISBN 5 94669-010-8

Примечания

1

Подробнее об этом читай в моей книге «Письмо греческого мальчика».

2

Музы — богини, дочери Зевса. Их девять. Они, по представлениям древних греков, жили в Беотии на вершине Геликонского горного хребта. Музы — покровительницы музыки, пения, танцев и наук. В греческих школах всегда стояли статуи Муз: им молились перед началом учения. Греческие поэмы, например «Илиада» и «Одиссея» Гомера, также начинались с молитвы Музе («Муза, скажи мне о том многоопытном муже...»).

3

Снег выпадает на Паросе очень редко.

4

Палестра — площадка для гимнастических упражнений.

5

Пифо — старинное название Дельфа.

6

Ямб — по-гречески не только название определенного стихотворного размера — это слово означает также «насмешка».

7

Каждый такой стих состоит из нескольких хореев, а каждый хорей состоит из одного долгого и одного краткого слога (первый — ударяемый, второй — неударяемый, как в этом стихотворении).

8

«Говорите благое» — то есть не говорите слов с дурным значением.

9

Ср. «Утопленник» А.С. Пушкина, где утопленник каждый год стучится в окно крестьянина, не пожелавшего похоронить его труп.

10

Такие выдвинутые народными массами полновластные правители назывались в VII-VI веках до н. э. тиранами. В этом слове тогда не было ничего оскорбительного.

11

Демагог — политический деятель. Ради успеха и карьеры он дает народу обещания, которых не может (а часто и не собирается) выполнить.

12

Одно из прозвищ бога войны Ареса.

13

Исмар — озеро во Фракии, окруженное со всех сторон виноградниками.

14

Рассказывали, что Тантал за свои грехи был приговорен к страшному наказанию в преисподней: он был посажен под скалой, которая еле-еле держалась и могла каждую минуту свалиться на его голову. В других рассказах муки Тантала изображаются иначе: он стоял в преисподней у реки, над которой висели чудные грозди винограда, и испытывал страшную жажду. Но стоило ему наклониться к воде — и вода уходила от него; стоило ему протянуть руки к винограду — и виноградные лозы убегали от него вверх. Нашествие врагов постоянно угрожало обрушиться на голову паросских колонистов, как камень на голову Тантала.

15

Каждый фракиец имел свой родовой знак (герб), который при жеребьевке выцарапывался на черепке вместо его имени.

16

В древнейшее время в Греции человека, прибывшего в чужое государство, можно было безнаказанно ограбить и убить — закон не защищал его. Но он мог заключить с каким-либо гражданином этого государства «союз гостеприимства»; такие люди становились «ксенами» друг другу. Каждый обязан был защищать своего ксена от обид и выступать за него на суде: кто обидит иностранца, считался обидевшим его ксена, а этот ксен был гражданином и потому мог обращаться в суд.

17

Впоследствии этому стихотворению подражал римский поэт Гораций.

18

Евксинским Понтом греки называли Черное море.

19

Это слово до сих пор сохранилось в русском языке — «шаровары».

20

Ныне это Днепровский лиман.

21

Южный Буг.

22

Днепр.

23

Впоследствии она превратилась в город Ольвию. В VII веке в Скифии еще не было греческих поселений: греки приезжали на время, чтобы вести торговлю со скифами. Такие временные стоянки называют факториями.

24

Антакая — стерлядь.

25

В действительности то, что греки считали своей древнейшей историей, было скорее всего собранием легенд.

26

Цикада — маленькое насекомое, которое сидит обычно на деревьях и издает очень мелодичные звуки.

Content

Соломон Яковлевич Лурье
Неугомонный

ОТ АВТОРА

I. АРХИЛОХ — МАЛЕНЬКИЙ РАБ

II. АРХИЛОХ — НАСЛЕДНИК ЗНАТНОГО РОДА

III. АРХИЛОХ— ЖЕНИХ

IV. ПАРОССКОЕ НАРОДНОЕ СОБРАНИЕ И ЕГО РУКОВОДИТЕЛИ

V. АРХИЛОХ — НАЕМНЫЙ ВОИН

VI. ОДИНОЧЕСТВО АРХИЛОХА

VII. НОВЫЕ СТРАНСТВОВАНИЯ АРХИЛОХА

VIII. СМЕРТЬ АРХИЛОХА

«Ау-Лурье!»

Примечания