СЫНЫ ИМПЕРАТОРА

Антология

Это легендарное время.

Могучие герои сражаются за право властвовать над Галактикой. Огромные армии Императора Человечества завоевывают звезды в ходе Великого крестового похода. Его лучшим воинам предстоит сокрушить и стереть со страниц истории мириады чуждых рас. Человечество манит рассвет новой эры господства в космосе. Блестящие цитадели из мрамора и золота восхваляют многочисленные победы Императора, возвращающего под свой контроль систему за системой. На миллионах миров возводятся памятники во славу великих свершений Его самых могучих чемпионов. Первые и наиболее выдающиеся среди них — примархи, сверхчеловеческие создания, что ведут за собой на войну легионы Космического Десанта. Они величественны и непреклонны, они — вершина генетических экспериментов Императора, а сами космодесантники — сильнейшие воины, каких только видела Галактика, способные в одиночку одолеть в бою сотню и даже больше обычных людей. Много сказаний сложено об этих легендарных созданиях. От залов Императорского Дворца на Терре до дальних рубежей Сегментума Ультима — повсюду их деяния определяют само будущее Галактики. Но могут ли такие души всегда оставаться непорочными и не ведающими сомнений? Или соблазны великого могущества окажутся слишком сильны даже для самых преданных сыновей Императора?

Семена ереси уже посеяны, и до начата величайшей войны в истории человечества остаются считаные годы…

Джон Френч. КОГДА УЛЕТЯТ АНГЕЛЫ

— Если бы боги не существовали, то человечество придумало бы их. Если бы бог существовал, Он бы сотворил чудовищ и скрыл их светом небес.

приписывается Неназываемому Королю

Я не желал быть здесь. Я не желал этого настоящего и еще меньше желал последующего за ним будущего. Но будущее неотвратимо.

Моя голова склонена, глаза закрыты, и я слушаю, как мимо проносится настоящее.

Тикают и гудят сервомеханизмы доспеха…

Дыхание дрожит внутри тускло-серебристых шлемов Воинства…

Ветер скользит по обшивке «Грозового орла», когда тот падает с рассветного неба…

Пламя срывается с крыльев…

Ветер мчится среди облаков…

А за этой воздушной оболочкой — тишина…

Тишина…

Там, за небесами, есть единственное место, где по-настоящему тихо. Песня сфер — не звук. Это та тишина, что таится между землей и луной, она отмечает пролет комет и воспевает рождение звезд. Рай, откуда ангелы непросвещенного прошлого глядят на творение.

— Милорд.

Это Алефео. Я слышу дефект в его голосе, старая рана в горле, которая все еще заживает. Я слышу самообладание, а также почтение, а за всем этим боль.

— Мы в точке сброса, — говорит он.

Я открываю глаза, и через них потоком ощущений возвращается мир. Яркий и темный, и всепоглощающий. Я вижу Воинство разрушения. Вижу шрамы и ожоги на их багровой броне. Я ощущаю, как мои чувства спешат охватить каждый угол формы, каждый изменчивый клочок цвета, каждую заминку движения. Снова и снова, каждая наносекунда — яркое зрелище, каждое перемещение руки и глаза приводит к разрушению и восстановлению вселенной в моем зрении.

Даже в самом кратчайшем миге жизни есть столь всего, чего не видят люди. Мои чувства проносятся сквозь пласты подробностей. На щеках маски Алефео пять капель. На одной из них потускнение. Вторая на микрон смещена. Мастера, который делал маску, в момент создания потревожили. Вмешательство нарушило его самообладание. Ему понадобился один удар сердца, чтобы вернуться к работе, но за это время вред был нанесен. Я вижу это в ошибке, и чувствую изъян в своем сердце.

Я беру себя в руки и возвращаю чувства на уровень существ, что стоят подле меня — моих жестоких и прекрасных детей. Я читаю воинов и их сердца одним взглядом. Столь многое написано в том, как Алефео склонил голову, еще больше в том, как его рука лежит на кобуре пистолета. Я вижу бремя его страхов, хотя эти полуангелы и не ведают страха. Нельзя вырезать суть страха из людей, можно только сделать их глухими к его крикам. А внутри эти ангелы смерти, созданные нести просвещение подобно падающей молнии, все без исключения кричат.

— Двери открываются. — Голос пилота разносится по отсеку.

Красные огни начинают пульсировать. Сирены трубят. Бортовые двери корабля открываются. Звук и воздух вырываются в освещенную ночь. Я вижу, как «Грозовые орлы», «Молниевые когти» и «Громовые ястребы» следуют за нами из небосвода красными полосами на темной синеве. Подобно каплям крови. Подобно слезам.

Я встаю на край открытой штурмовой рампы. Воздух тянет меня. Я смотрю вниз. Из окрашенного рассветом облака поднимается вершина города-горы. Я поворачиваюсь, балансируя на краю. Из отсека на меня смотрят шестьдесят серебряных лиц.

— Живых не оставляйте, — говорю я и делаю шаг назад в поток воздуха.

Шар-генерал Гален не оторвала взгляда от боевых планов, когда толпа офицеров покинула стратегиум. Она затылком ощущала тепло яркого солнечного света, который бил через купол. Генерал понимала планы сердцем, но по-прежнему не поднимала головы.

Он все еще был там — по другую сторону стола планирования. И не двигался. Иногда Гален было тяжело смотреть на него, даже после десятилетия войн, проведенных подле него. Часть нее не знала, что она увидит.

— Пожалуйста, генерал, задавайте свой вопрос, — попросил Ангел.

— Я… — она почти посмотрела на него, но удержалась и начала смешивать пачки полевых докладов. Она встряхнула головой и выдохнула. — Мне все ясно обо всех деталях операции. Ничего не нужно разъяснять.

— Но у вас есть вопрос, Гален, — сказал он своим мелодичным голосом, чистым, словно звук колокола. — Война не ограничивается пулями и приказами. Спрашивайте о чем хотите.

Она остановилась, не отрывая глаз от пергамента под своими руками.

— Почему вы настаиваете на этом? — наконец, спросила она и все — таки посмотрела на него.

Сангвиний, примарх IX легиона, Архангел Ваала, стоял в холодном свете стратегиума. Туника и тога желтоватого цвета обвивали мышцы и гладкую кожу. Золотистые волосы обрамляли лицо, чье выражение говорило о мудрости и понимании. Лицо было совершенным, взывая к идеалам человечества. Гален посмотрела в глаза примарху. Сложенные крылья шевельнулись за спиной, и ее вдруг поразило то, что перья были не просто белыми, но обладали всеми оттенками тени. Ангел был прекрасен, больше чем сама жизнь, и ужасал больше, чем что — либо из увиденного ею за полстолетия войн.

— Это должно произойти, — сказал он, и генерал почувствовала, как уходят ужас и благоговение. — Вы участвовали в штурме поселения --Х--. Меня там не было, и все же я видел его в ваших словах, а также в словах, которые вы не решились произнести.

Вернулись воспоминания, и Гален почувствовала, как дернулись глаза.

Когда --Х-- взорвал первую мину, в радиусе пяти километрах от взрыва нарушилась гравитация. Даже в десяти километрах от города генерал чувствовала, как поднимается в воздух. К горлу подкатила тошнота. Затем она услышала крик адъютанта и посмотрела вверх.

Взрыв расцвел совершенно бесшумно, поднимаясь все выше, выше и выше к тусклой синеве неба. Он мерцал, словно вода. Генерал разглядела детали. В расширяющемся столбе плясали тысячи крошечных точек. Она моргнула. Кожу лица покалывало. Затем Гален поняла, что точками были люди: десятки тысяч солдат, которых она отправила в город и сотни тысяч тех, кто там жил. Свет изгибался и сворачивался. Пятнышки тьмы росли и лопались, словно пузыри. А снаружи клубилась тишина, словно ужас увиденного генералом поглотил весь звук. Время остановилось, когда столб разорванной реальности достиг свода небес.

Затем он рухнул.

Все, что было внутри него, исчезло.

Воздух хлынул в оставленное пространство. Волна давления разорвала барабанные перепонки Гален и расшвыряла ее командную группу из машин.

Там, где взорвалась мина, не осталось ничего. Только черная рана, повисшая подобно туману над землей, поглощая свет.

Гален моргнула, и воспоминание исчезло во взгляде Сангвиния.

— И все же, милорд, даже если --Х-- готов использовать подобные устройства…

— То, что они сделали — это не просто бесчеловечность. Сопротивление истине — это трагедия, но оружие, с которым мы намерены бороться, связанно с потусторонним миром. Император постановил, что существование такого оружия не допустимо, а применение заслужит Его гнев.

— Как я сказала, я понимаю, что необходимо сделать, милорд, но…

Он опустил голову. Она почувствовала, как в ее легких остановилось дыхание.

В этом жесте было нечто столь простое, столь человеческое. Когда примарх поднял голову, от боли на его лице Гален едва не закричала.

— Я тоже понимаю, генерал. — Он взял ее руку в свои ладони. Взгляд Ангела по-прежнему был прикован к ее глазам, но ей показалось, что тень въелась в морщины и впадины под глазами. — Вопрос, на который вы хотите получить ответ, не в том, почему я настаиваю на такой мере, но как я могу совершить нечто подобное.

— Оружие, с которым мы намерены бороться, связанно с потусторонним миром, — сказала она ему.

Примарх кивнул, услышав собственные слова, но генерал увидела только твердость в его глазах.

— А я — творение Императора, Гален. Хотя я Его сын, я был сотворен, а не рожден. Я такой, каким Он создал меня. Создал для выполнения задачи в интересах человечества.

— Но совершая подобное, как мы можем заявлять, что мы лучше, чем люди, которых хотим вывести к свету?

— Мы не можем. — В этот момент он немного повернулся. Его зрачки растворились в потоке света, льющемся из кристаллического купола. — Вы и человечество можете притязать на свет, который останется после нашего ухода, но я могу только утверждать, что знаю свою природу.

Он взглянул на генерала ясными глазами.

— И даже в мифах прошлого, ангелов создавали не для добрых дел.

Я в одиночестве падаю сквозь свет новорожденного дня. За мной падает Воинство разрушения. Мимо проносятся облака. Под нами растет в размерах город-гора, с его склонов расходится туман. Я вижу ряды домов за завесами стен. Вижу дороги и людей, идущих в последних тенях ночи. Купола силовых полей сверкают, когда туман проходит сквозь них. Орудия на высоких башнях не поворачиваются, чтобы встретить нас. Мы слишком немногочисленны и малы для обнаружения их механическими системами. Те, кто установили орудия для наблюдения за небесами, совершили ту же ошибку, что и древние цари, прежде чем их царства сгорели из — за гордыни — они забыли самые старые уроки.

Высоко над нами появляется первый штурмовой корабль. Башенные орудия замечают его. Стволы поднимаются. Энергия наполняет зарядные каморы. Проводятся расчеты.

Мы падаем, а город растет.

Орудия стреляют. Столбы ослепительного света устремляются в небеса, сжигая гряды облаков. Воздух визжит. Штурмовой корабль штопором пронзает пылающую энергию.

Я вижу под нами сверкающую оболочку силового поля. Фигурки на дорогах и валах смотрят вверх, и одна из них поднимает руку и показывает. Я расправляю крылья, влажный воздух подхватывает перья. Надо мной мои сыновья запускают прыжковые ранцы. Огонь пронзает их падение в тот же миг, как мы касаемся купола силового поля и пролетаем сквозь него.

Над нами горит воздух, под нами нас видит проснувшийся город. Мои крылья расправлены, а в руке сжато копье. Я вижу приговоренных. Вижу их лица. Вижу ужас на лице солдата, когда он выходит на свет рядом со своим отрядом. Я вижу его глаза. Вижу, что до войны он не был солдатом. Вижу, что он убит. Вижу его страх смерти и его жестокость в дрожании поднятого оружия. Вижу любовь к жизни в глазах за оружием. Вижу все человечество в этом взгляде. Наконечник моего копье вонзается в середину лба.

Брызжет первая кровь этой жатвы под взмахи моих крыльев при приземлении.

Алефео, командир Второго Ангельского Воинства IX легиона, задержал дыхание и считал. Почувствовав, что момент настал, он поднял кисть. Ее кончик пропитан черной краской из древесной сажи. Он собственноручно сделал пигмент, используя древесный уголь, полученный из единственного дерева, которое он срубил в лесу Макрагга во время пребывания в рядах XIII-го. Ручка кисти была из кости, в данном случае — человеческой. Благодаря полости, она была легкой и идеально сбалансированной, когда щетину пропитывали верным количеством краски. Кость принадлежала родному брату Алефео, ее передали, когда последний его родич погиб во время испытаний, чтобы стать одним из Ангелов.

Алефео улыбнулся, когда грусть тех воспоминаний коснулась его мыслей. Он позволил ей стихнуть, чувствуя, как она смешивается с выбранным им сюжетом. Перед ним висел свиток бумаги, белый как свежий снег, казалось, он светился в сумеречном свете, проникавшем в комнату через высокие окна. Разрушенная крепость, выбранная ими в качестве базы для приведения к согласию --Х--, была наполнена тенями и отмечена шрамами забытых войн, но здесь, в высокой центральной башне было светло.

Кончик кисти коснулся бумаги. Алефео замер на секунду, а затем мысли растеклись по нервам и мышцам. Кисть заскользила по поверхности бумаги, оставляя черный след. Теперь она безостановочно двигалась. Поток мазков следовал ритму, подсказанному пульсом его сердец и песней его мыслей. Макание кисти, резкие и плавные линии краски, ее запах, когда она сохла — все находилось в ритме творения.

Закончив, Алефео отступил на шаг и посмотрел на то, что создала его душа.

— «И мною сотворено опустошение, — произнес голос за его спиной. — И тенью моего меча падет роса и взойдет солнце». Харабские ученые прошлого удивились бы подобному воскрешению их языка и искусства.

Алефео одним движением повернулся и преклонил колени, задев своей черной одеждой все еще сжатую в руке кисть.

— Милорд, — обратился он.

— Встань, — приказал Сангвиний. — Ты должен помыть кисть, пока щетина не слиплась.

Алефео подчинился, макая кисть в семь каменных чаш с водой и вытирая кусками ткани, которые он сложил рядом с ними. Сангвиний сделал один шаг вперед, не отрывая взгляда от каллиграфической работы, которая вилась по бумажному экрану.

— Не считаешь, что мертвые языки говорят более ясно, нежели голоса живых?

— А они мертвы, если кто — то все еще говорит на них? — спросил Алефео, промокнув щетину кисти мягкой черной тканью второго отреза. — Песня остается песней, даже если она не звучала на протяжении тысячелетий.

— Безусловно, мой сын, — сказал Сангвиний и замолчал, а Алефео вернул чистую кисть на ее место.

— Чем могу служить, повелитель? — спросил Алефео, повернувшись к своему примарху.

— Я отдал приказ о децимации --Х--. Ранее приведенное к согласию население будет расселено по Империуму. Прибудут другие и создадут новые города под этим солнцем. Но эти и все, что они сотворили здесь, будет уничтожено. Их имена будут вычеркнуты, а города стерты с лица земли.

Алефео на секунду замер, а затем кивнул.

— Это было предопределено, как только они использовали подобное оружие.

Глаза Сангвиния двигались по черным словам, написанным на бумаге.

— Приговор требует большего, — сказал он.

Алефео замер, а потом повернулся к чашам с водой, которые использовал для очистки кисти. Он начал сливать воду в грубый глиняный кувшин. В брызгах кружила черная краска.

— Мы все должны нести бремя своей природы, — сказал Алефео, не поднимая головы и сливая краску и воду из шестой чаши.

— Должны. Это ужасно — быть носителем ярости просвещенной эпохи.

Алефео повернулся, когда услышал тихий звон металла о каменный пол.

У ног Сангвиния лежал шлем. На Алефео пустыми глазами смотрело безмятежное лицо, отлитое в тусклом серебре. Ее щеки отмечали капли слез, а макушку венчал лучистый ореол. Это была посмертная маска, созданная умирающим братом легиона в последние часы его жизни, а затем отлитая в серебре. Такие носили только те, кто отказывался от своих имен и служил в рядах разрушителей легиона. Скрыть лицо под такой маской означало принять бремя жестокости, необходимого зла в эпоху просвещения и войны. Это бремя разделяли все в легионе, принимая и оставляя его после выполнения задания.

— Я назначу тебя Господством[1] Воинства разрушения, — сказал Сангвиний.

Алефео посмотрел на шлем, но не подобрал его. Он все еще держал в руках седьмую чашу с водой. Поверхность жидкости была зеркально-гладкой.

— Конечно, милорд, — сказал воин, не забывая контролировать свой голос.

— В этой миссии ты не будешь собой, мой сын. Ты станешь своей задачей. Алефео умрет на то время, пока твои руки будут заняты делом.

— Но вы всегда остаетесь самим собой, милорд. Если я должен участвовать в этом, почему мне даровано прощение анонимностью, в то время как вам — нет?

Ангел улыбнулся, и на лице мелькнула боль. Его выражение в равной степени демонстрировало любовь и печаль.

— Вы все созданы из людей, мой сын. Я — нет. Я не могу отбросить тьму, которую мы должны нести. Она — это я. В тени моих крыльев увядает жизнь, а земля пропитывается кровью.

Алефео склонил голову и опустился на колени, чтобы взять шлем.

Затем он встал, продолжая сжимать в другой руке чашу с окрашенной черным водой.

— Я стану смертью, — сказал он и вылил содержимое седьмой чаши на каменный пол.

Вокруг меня спускаются мои сыновья. Они разбрасывают гранаты, словно семена. Фосфекс загорается белым пламенем и разъедает камни домов. Радиационные гранаты падают и замирают среди растущих пожаров. Они убьют не сейчас. Они останутся здесь, тени нашего пребывания.

Из башен высыпаются солдаты. Свет рассеивается от углов их черных блестящих доспехов. Один из моих сынов приземляется на вершину башни. Пусковая установка в его руках ревет — радиационная ракета взрывается в плотной группе солдат. Я ощущаю соленый привкус урана и бария в воздухе.

На улицах раздается гудящий лязг. Я поворачиваюсь, зная, что увижу. --Х-- сохранил много чудес из эпох до Древней Ночи, но также сберег многие их ужасы. У существ, которые шагают по дороге из камня и стали, черная отражающая кожа, жучий панцирь и семь ног. Глаза находятся в многочисленных кристаллических капсулах на животе. Человеческие глаза, лишенные век, налитые кровью и выпученные. Эти создания были покараны за инакомыслие или предательство монархов --Х--. Каждое из них — это лишившаяся плоти и перекроенная семья. Братья, матери, сестры и отцы — их нервы, искалеченные мозги и органы чувств соединены в одну кибернетическую оболочку. Внутри нее слепая ярость и смятение, а также беспощадная целеустремленность.

Я смотрю в скопление глаз ближайшего, когда он приближается по дороге. Из оружейного контейнера вылетает рой тонкий как игла снарядов. Мои крылья поднимают меня в воздух. Враг смотрит на меня, орудия и налитые кровью глаза отслеживают мой подъем. Я бросаю копье. Оно поражает первое отродье, и молния разрывает его. Разлетаются куски черной блестящей брони, хрома и плоти. На секунду вонь статики перебивает запах пылающего города. Я приземляюсь на мертвую тварь, пока та дергается, вырываю копье и, не медля, атакую второго и третьего киборгов, кружа и перелетая с места на место.

Я вижу, как с вершины города-горы падают пилоны щитов. Оболочка энергетических щитов гаснет с грохотом грома. Секундой спустя из облачного покрова появляются штурмовые корабли и истребители-бомбардировщики. Они сбрасывают свой груз. Бомбы «инферно», цилиндры с фосфексом и радиационные ракеты рвутся среди ярусов уже горящих зданий. Жар обжигает кончики моих крыльев. Сквозь него наступают мои сыновья, мои ангелы разрушения, с серебряными лицами, в почерневших от сажи доспехах, стреляя во все, что движется.

Передо мной человек с поднятым оружием, а затем он исчезает. После моего удара. Я не останавливаюсь. Я в толпе людей, выскочивших на улицы, поднимаю и швыряю их в огонь, раскалываю их броню, кружусь, пронзаю, режу. И я не медлю, не останавливаюсь, чтобы подумать. Охваченные огнем приговоренные с выкипевшими глазами вслепую бегут от меня. Я мимоходом лишаю их жизни. Я даже не ощущаю удары копий. Стрелковый огонь из домов рвет мои крылья. Кровь отмечает мой путь, кровь бойни. Я не жив, я не живое существо. Я просто кара. Я — смерть. И сейчас я не чувствую сожаления.

Гор Луперкаль улыбнулся, когда в дверь вошел его брат. Примарх XVI легиона был без доспеха, снятая серо-белая броня висела на стойке у стены. Вместо доспеха на нем была черная туника. Комната была небольшой и пустой, а свет единственной светосферы не доставал до ее углов. Приемные и командные залы «Мстительного духа» многократно превосходили ее в размерах, а смертный мог пересечь комнату за десять шагов, но братья решили встретиться именно здесь.

— Ты опоздал, — сказал Гор, не поднимаясь.

— Верно, — согласился Сангвиний, оглядев немногочисленную мебель: низкий столик с игровой доской и пару металлических стульев. — Но я не хотел лишать тебя возможности указать на это.

Он бесстрастно посмотрел на брата.

— Поэтому я не торопился.

Гор рассмеялся. Сангвиний улыбнулся и сел. На нем была черно-красная ряса, перепоясанная золотой веревкой. Крылья были плотно прижаты к спине, а золотистые волосы коротко подстрижены, из — за чего он походил на ожившего героя древности. Ангел взял со стола глиняный кубок и сделал глоток. Гор наблюдал за тем, как Сангвиний медленно кивнул и посмотрел на темную жидкость в кубке.

— Если бы я не знал тебя лучше, то подумал бы, что ты сильно постарался, чтобы найти нечто настолько скверное.

Гор сделал большой глоток из своего кубка, замер и нахмурился.

— Ты ошибаешься… — Он сделал еще глоток. — Я не очень старался.

Гор поморщился, а потом снова засмеялся.

— Но у него действительно отвратительный вкус.

Он указал на доску между ними. На шестиугольнике из перламутра и гагата стояли высокие фигуры, вырезанные из кровавой слоновой кости и эбенового дерева.

— Кое — что новенькое для развлечения, это…

— Вариант Уллатур, которым пользовалась ученая каста скопления Полуденного предела, по форме похож на терранских предшественников, но с добавлением двух фигур — Вестника и Дьявола.

Сангвиний взял одну из фигур из кровавой слоновой кости и покрутил ее в пальцах, давая свету поиграть на трех клыкастых головах, растущих из верхушки.

— Эти сделаны слепым мастером Гейдосией после того, как она потеряла зрение.

Он поставил фигуру не на то место, откуда ее взял.

— Твой ход.

Гор поднял бровь.

Сангвиний медленно моргнул.

— Все в порядке, брат. В этом варианте право первого хода не считается преимуществом.

Он отпил из своего кубка.

— Я знаю, — сказал Гор и своим черным вороном взял красную старуху. Он поставил ее рядом со своим кубком. — Хорошо, что ты думаешь, будто можешь дать мне преимущество и выиграть.

— О, я знаю, что могу выиграть, брат. Мне просто нравится наблюдать за тем, что ты думаешь, будто тоже можешь выиграть.

Гор не ответил, и звуки в комнате уменьшились до далекого рокота двигателей «Мстительного духа», несущих его через пустоту. Стены дрожали, и этого было достаточно, чтобы поверхность вина в двух кубках покрылась рябью.

— Тебя что — то тревожит, — сказал, наконец, Гор. Глаза Сангвиния оторвались от доски. Хмурый взгляд исказил совершенство его лица.

— Как и тебя, — ответил Ангел, взяв одну за другой две фигуры. Основание его вестника постукивало по доске, когда он перепрыгивал от убийства к убийству.

— Верно, — согласился Гор, меняя позиции своих светлоносцев и рыцарей. — Но я спросил первым.

Сангвиний откинулся. Его крылья дернулись.

— Старый вопрос? — сказал Гор.

Сангвиний кивнул.

— Парадокс нашего существования, — сказал Гор, вернув взгляд к доске. — Хотя это не парадокс — просто факт. Мы существуем, чтобы уничтожать и таким образом мы творим.

— И что же мы должны уничтожить? — спросил Сангвиний.

— Трагедии, потребности, жертвы — все, что придет, будет значимее утраченного.

Снова воцарилась тишина, раздавался только стук фигур по доске из полированного дерева и морских раковин.

— А ты, мой брат? — спросил Сангвиний. — Твоя звезда сияет все ярче и ярче. Твои сыновья чтят тебя, становясь образцами для всех. Наш отец призывает тебя на войне и совете чаще любого другого… — Гор не отрывал взгляда от доски. Он протянул руку и положил палец на черного принца. — И все же ты встревожен.

Гор поднял глаза, на миг его взгляд стал мрачным и жестким, а затем он покачал головой.

— Нет. Дело в вопросах. Они — часть понимания, часть мудрости.

— А если они остаются без ответа? — спросил Сангвиний. — Я вижу это, Гор. Чувствую. Тебя что — то гложет.

Гор пошел принцем, но не убрал палец с его резной головы.

— Мы создаем будущее. Мы творим его кровью, идеями, символами и словами. Кровь — наша, а мы — символы. Но идеи? Отец хоть раз говорил с тобой о будущем?

— Много раз, и гораздо чаще с тобой.

— Он говорил об идеях единства и человечества в общих чертах, но он хоть раз сказал, что случиться между кровавым настоящим и тем золотым временем?

На лицо Сангвиния легла хмурая тень.

— Размышления о подобных вещах не пойдут на пользу, брат.

Гор улыбнулся.

— Хирург, исцели себя сам[2].

Выражение лица Сангвиния не изменилось.

— Настоящее далеко до завершения, Гор, а будущее хранит много печалей и много почестей. Звезды остаются дикими и незавоеванными.

Гор секунду не отрывал глаз от брата, а затем пожал плечами.

— Что случится после этого? Что будет с ангелами после сотворения нового рая?

Гор взял черного принца и сделал ход. Ангел посмотрел на доску и опрокинул своего красного короля.

— Еще сыграем? — спросил Гор.

Сангвиний улыбнулся, его хмурый вид рассеялся, как облака с лика солнца.

— Всенепременно. Думаю, ты можешь играть даже лучше.

Я стою на самой верхней башне города-горы. Жар пламени въедается в обнаженную плоть моего лица. Оно покрыто копотью. Волосы выгорели до самого черепа, а золотой доспех почернел от огня и крови. Щеки пузырятся из — за радиации и обуглены из — за пламени, через которое я прошел. Ко времени возвращения на стоявший на орбите корабль все заживет, но сейчас я не похож на ангела света и красоты. Я — ангел погибели, чье появление заставляет в ужасе просыпаться спящих.

Алефео падает в развалины за моей спиной. Его красный доспех иссечен, а пламя потемнело. Он смотрит на меня безжизненным серебряным лицом, проливающим вечные слезы.

— Все сделано, — говорит он. Я слышу бремя в его словах. Шрам содеянного останется в его снах, и оно проникнет в поэмы, которые он пишет на языке мертвых. Тогда он поймет, что мы — ангелы. Красота не наш удел, мы должны сжечь ее, чтобы стать теми, кто мы есть.

В городе под нами камни зданий в море огня начали плавиться.

Я поднимаю взгляд. За пеленой дыма проясняются облака, встречая рассвет. Солнце касается моих глаз.

— Да, — говорю я. — Сделано.

А затем я расправляю крылья и взлетаю, поднимаясь из огня и жестокости к свету будущего.

Аарон Дембски-Боуден. КРАЙ БЕЗДНЫ

I

— Что бы офицеры Восьмого Легиона ни записывали в своих архивах в этот момент — это дело их черных душ. Я — легионер Тысячи Сынов и имею дело только с истиной.

II

— Часть меня гадает, смягчит ли примарх свою оценку, дабы не говорить дурно о своем брате — варваре Кёрзе. Я ни на секунду не сомневаюсь, что он будет честен, но честность может быть обнаженной, а может быть скрытой покровом милосердия. Лорд Магнус — великодушный человек. Он — мудр, в то время как его брат — злобен. Милосерден, в то время как Кёрз — ожесточен.

III

— Разорение Зоа было всего лишь вторым случаем, когда я сражался подле моего примарха. Я не закрываю глаза на честь, оказанную мне во время этого приведения к согласию, когда я оказался в присутствии не одного, но двух сыновей Императора. Также я не закрываю глаза на совершенные ошибки, которые привели к катастрофическому провалу кампании.

Я не пытаюсь переложить вину по собственной прихоти. Наоборот, я хочу объективно и взвешенно найти ошибку, ее истоки. Повелители Ночи уже отбыли, оставив нас одних. Несомненно, они отправились куда — то еще со своей слабоумной злобой, кичась своим невежеством, как безусловной добродетелью, заявляя, что они сделали только то, что было необходимо.

IV

— И вот мы стоим здесь среди пепла, тщательно проверяя рассыпающиеся остатки откровения. Слишком поздно что — то изменить. Слишком поздно сделать что — то, кроме как скорбеть об утраченном.

Все потеряно. Все — прах.

Улатал опустил инфопланшет. На минуту наступила тишина, или, по крайней мере, нечто близкое к ней. Влажные и размеренные звуки его затрудненного дыхания прерывались нерегулярными тягами аспиратора. Не считая тихих болезненных звуков его продолжающейся жизни, в комнате стояла абсолютная тишина.

— И что мне с этим делать? — он швырнул инфопланшет на рабочий стол, почувствовав, как смещается жидкость в дыхательных путях при наклоне вперед. Улаталу осточертело это бульканье в груди.

— Прошу прощения, — отозвался из угла сервитор. — У меня возникли сложности с анализом вашего запроса. Что вы имели в виду?

Улатал оглядел монотонное существо с пустым взглядом и неопределенно махнул рукой в сторону инфопланшета.

— Это. Что именно я должен с этим сделать?

— Прошу прощения, у меня возникли сложности с анализом вашего запроса. Кажется, вы указали на стену комнаты. Это верно?

Улатал поборол желание закричать. Вместо этого он несколько раз постучал кончиком пальца по экрану инфопланшета.

— Нет, кусок ты… Это. Это. Доклад. Что мне делать с докладом?

Сервитор не пошевелился, даже не моргнул.

— Доклады должны быть систематизированы, заверены и поданы для доархивной вторичной обработки.

— Зачем они направили тебя ко мне? — Улатал не в первый раз задал этот вопрос. — От тебя столько же пользы, как от булыжника в регициде. Что мне делать с таким докладом?

— Доклады должны быть систематизированы, заверены и поданы для доархивной вторичной обработки.

— Заткнись, — приказал Улатал с опасным спокойствием.

— Исполнение, — покорно ответил сервитор и перешел в бесшумный режим.

— И если ты снова заговоришь в следующий дневной цикл, я тебя пристрелю. Это не просто обещание, а торжественная клятва.

Он вполне мог это сделать. У него не забрали личное оружие. Впрочем, он вряд ли когда — нибудь снова воспользуется им в профессиональной деятельности, но знакомый вес на бедре немного уравновешивал чувство беспомощности от наличия кровавой жидкости в его легких и животе.

Сервитор уставился на него, оказавшись между противоречивыми приказами.

— Я должен напомнить, что уничтожение материально-технических ресурсов экспедиционного флота запрещено согласно инструкциям…

Тонкий как игла луч концентрированной энергии пронзил грудь сервитора. Не было ни драматического удара, ни инерции тела, отбрасывающей киборга к стене, только выжженная дырка размером с ноготь большого пальца прямо в сердце сервитора. Он попытался отважно (или раздражающе, с точки зрения Улатала) закончить предложение, а затем упал там, где стоял. Бионическая пластина черепа почти нежно лязгнула о стену.

Улатал, тихо выругавшись, опустил пистолет. Чертова авария лишила его еще одного качества: он целился в голову ублюдка.

Раздосадованный Улатал воспользовался этой досадой, чтобы скрыть свое беспокойство, вложил оружие в кобуру и потер виски.

— А теперь заткнись, — сказал он дергающемуся сервитору.

Тот ответил с третьей попытки «Исполнение…». Затем изо рта пошли кровавые пузыри, и сервитор выполнил последнее распоряжение.

Пердита навестила его в тот же день. К ее приходу обслуживающий персонал убрал сервитора. Улатал пробежался взглядом по новым знакам отличия на ее плечах и груди и, черт подери, это задело его. Она пробралась через бардак в его кабинете, мельком взглянув на лазерный ожог в стене.

— Не надо, — предупредил ее Улатал. — Обслуга уже прочитала мне нотации.

Он выдавил неприятную улыбку, которая скривила только одну часть его лица.

— Я сказал им, что это был случайный выстрел.

— Я не собиралась ничего говорить, сэр. — Через секунду она сморщила носик. — За исключением того, что здесь пахнет покойником.

Улатал правильно понял ее оценку. После аварии душ не входил в число его приоритетов. Он занимал в три раза больше времени, чем привык Улатал, и боли причинял на порядок больше. Офицер мог бы принять болеутоляющие, выписанные врачом, но от них становился заторможенным и быстро уставал.

— Больше нет никакого «сэра», — заметил он.

Улатала удивило, что Пердита не стала реагировать на его резкий тон. Лучше бы она это сделала, тогда он был бы избавлен от мягкости в ее ответе.

— «Сэр» никуда не денется, — ответила женщина.

— Давай без снисхождения, Дита, — Улатал практически проворчал эти слова. — Как эскадрилья?

— Привыкает. Вы видели, мы снова летаем в патруль?

Конечно же, он видел. Она все так же каждую неделю присылала ему чертов график дежурств. Он не знал, что чувствовал по этому поводу. Было ли это милосердие? Сочувствие? Жалость?

Он кивнул в ответ на ее вопрос, не доверившись своему голосу. Пердита поправила форму и оглядела комнату, избегая его взгляда. Трон, если Дита пришла сюда и выглядит неловко, значит дела и в самом деле плохи.

— Ты забыла сказать, что я выгляжу лучше, — подначил он ее.

Напряжение тут же исчезло, и женщина усмехнулась.

— Вы ничуть не изменились за неделю.

— Ага, я нынче принц. Я слышал, что они собираются поместить мое лицо на двухкредитную монету.

Она вдруг стала навытяжку.

— Разрешите солгать, сэр.

Вот теперь больше похоже. Улатал понял, что тоже улыбается.

— Не разрешаю, коммандер.

— Так точно, сэр. Тогда с сожалением сообщаю вам, что вы выглядите, как дерьмо.

Улатал рассмеялся. Слизь в легких и кишках засмеялась вместе с ним, и он вполне мог обойтись без этого, но ему все еще нравилось смеяться.

— Вольно, коммандер.

Пердита подчинилась, а затем молча пихнула краем ботинка его нижнее белье под кровать. В ее глазах он прочел неодобрение, озвучить которое ей не позволяла вежливость. Его офицерское жилье, некогда столь чистое и ухоженное, стало немного… домашним.

— Ну и зачем я здесь? — спросила она.

— Затем, что мне нужен новый архивный сервитор. Последний умер в результате случайного выстрела.

Она подняла бровь и ткнула большим пальцем на дверь.

— Знаете, я могу просто уйти.

Улатал погладил небритое лицо и неуклюжей походкой новоиспеченного калеки направился вперед, хромая на бионическую ногу. Ему пришлось воспользоваться аспиратором, и после этого чудесного унижения, то, что осталось от его лица исказилось в полуулыбке среди шрамов от ожогов.

— Ты здесь, потому что, по-моему, у меня проблемы, Дита. — Он вручил ей инфопланшет. — Взгляни.

Не прочитав и половины, она побледнела. К тому времени, как она опустила инфопланшет, неверие боролось с беспокойством за контроль над выражением ее лица.

— Это правда? — спросила она.

Улатал ввел код в свой когитатор, запустив гололитический экран с планетой и тремя лунами, окруженными значками двух боевых флотов.

— Это Зоа и… как бы там не назывались его чертовы луны. А это 3283-й экспедиционный флот. Сейчас он разделен. Он вообще не был в прямом смысле экспедиционным флотом, просто еще одна временная армада, создаваемая в случае пересечения зон ответственности двух имперских флотов.

Он указал на два значка, подсветив их на экране и выделив названия. Первым был «Фотеп». Вторым — «Сумрак». Флагманы XV и VIII Легионов.

— На Зоа не просто два Легиона были вынуждены действовать вместе, но два примарха.

Пердита вернула инфопланшет Улаталу. Он принял его, хотя ему совсем не хотелось. Казалось, ни один из них не желал держать его долго.

— Значит Зоа — реален, — заговорила женщина, — но что на счет достоверности событий в этом докладе?

Улатал поднял палец как учитель, объясняющий урок.

— Вот в чем вопрос.

Пердита смотрела на него с выражением, которое он не смог точно прочесть. Неопределенность удивила его, учитывая, сколько времени они летали вместе.

— Что? Почему ты так смотришь на меня?

— Вы просили об этом назначении, сэр? Или они дали его вам?

Улатал усмехнулся.

— Я не хотел, чтобы меня отправили в отставку после выздоровления. Думаю, они согласились из — за опасения, что будь у меня слишком много времени на размышления, я пущу себе пулю в лоб. Если ты спрашиваешь, просился ли я именно в службу надзора за архивами, то я отвечу: нет. Я просто хотел чем — то заняться.

Он указал на скудную роскошь своей каюты.

— Что удивляет меня, так это высокопоставленные офицеры крестового похода, которые всю жизнь проводят, надзирая за этой работой.

Пердита уставилась на него неодобрительным взглядом.

— Это важная работа. Она — неотъемлемая часть Великого крестового похода. Самого человечества. Будущие поколения будут читать эти записи, узнавая, как мы завоевали звезды.

«Как величественно. — Доверительно увещал внутренний голос Улатала. — Как невероятно величественно это звучит».

— Это скучная служба, Дита. — Его ворчание почти превратилось в смех. — По крайней мере, это было до того, как я получил доклад, в котором говорится, что два примарха теперь презирают друг друга. Ни в одной другой операции, которую я заархивировал, не было ничего подобного.

— Я не понимаю вас, сэр. Вы с одной стороны умаляете значение этой работы, а с другой — зацикливаетесь на ней. Вас трясет от нерастраченной энергии.

— Я заметил, что ты тактично избегаешь слова «одержимость».

Тонкая приятная улыбка Пердиты смягчила ее взгляд.

— Вы это сказали, не я. Итак,… что вы собираетесь делать?

Улатал сделал вдох через аспиратор.

— Не знаю. Я нигде больше не могу найти ничего подобного. И как вообще реагировать на бредни легионера Тысячи Сынов? Мне нужно отправиться на флагман и поговорить с архивистами «Сумрака», но нет никакой гарантии, что я получу там правду.

— Вы подозреваете сокрытие?

«Подозревал ли он? В самом деле?»

— Я подозреваю там что — то произошло, что — то между двумя примархами, и они не хотят, чтобы кто — то из простых людей узнал об этом. Этот легионер нарушил приказ и написал этот доклад из — за… не знаю. Возможно, тщеславия. Превосходства. Как будто ему было, что доказывать.

Была ли польза от нахождения здесь Диты. Сейчас он едва ли обращался к ней, но ее присутствие позволило ему озвучить проблему вслух, с другой точки зрения.

И она тоже это понимала. Она знала его достаточно хорошо, чтобы понимать, как он работает.

— Сэр? — подтолкнула женщина Улатала.

— У меня есть полномочия для расследования, но…

Он позволил словам повиснуть в воздухе. Пердита не стала подхватывать их, на что он надеялся.

— И? — спросила она. Женщина была безжалостной, когда того хотела.

— И я должен. Мне это нужно. Это мой долг. — Сказав эти слова вслух, он впечатал их в реальность. — Это мой долг. Я надеялся, что ты отговоришь меня. Может быть, даже подскажешь, что файл мог потеряться или испортиться по дороге.

Пердита подтянула свой и так безукоризненный хвост. Когда она пошевелилась, Улаталу снова пришлось обратить внимание на ее медные знаки различия, отразивших свет люменов над головой.

— А вы бы послушали меня, если бы я попыталась отговорить вас? — Она посмотрела на него холодными глазами. — Только честно, сэр?

Он не ответил, что само по себе было ответом.

Пердита не была слепой. Улатал понимал, что она разглядела угрозу навязчивой идеи в поведении своего командира: одержимую жажду довести дело до конца. Она видела такое и прежде. Все они видели, в тот или иной момент — эту необходимость для воина добиться чего — то, отправившись в огонь и выкарабкавшись из руин.

В наступившей тишине она решила рискнуть.

— Летописцы добыли пикты из Джууварского сражения.

Горло Улатала дернулось. Он попытался и не смог сглотнуть, надеясь вопреки надежде, что сможет сдержать эмоции на небритом лице.

— Как?

— Каким образом секретные военные данные всегда становятся известными, сэр? Их кто — то сливает. — Она сделала вдох, прежде чем продолжить. — Вас называют героем. Пишут поэмы об этом, картины… Это уже дошло до других флотов.

Он усмехнулся, борясь с желанием надеть аспиратор. Позволить последнему легкому спасться. Позволить ему усохнуть в покрытой шрамами груди, несмотря на последствия. Все, что угодно, лишь бы Дита больше не чувствовала дрожь ужасного недомогания, змейкой ползущего по позвоночнику Улатала.

— Идиоты, — сказал он.

— Сэр, нет. Нет. Вы — герой. Тот бой был…

Она продолжала говорить, но Улатал больше не слушал. Он смотрел на нее, а его кишки заныли от мысли обо всех тех смехотворных хроникерах, поэтах и художниках, что смотрели на него, его последний вылет, сам бой, как он закончился в крови и удушливом дыме, вое двигателей, крови, пылающем железе и крови, так много крови и…

Улатал открыл глаза, точно не зная, когда закрыл их. Он проковылял к своему креслу, ненавидя инстинктивный выдох облегчения, когда сбросил свой вес с искалеченного бедра. Пердита вежливо сделала вид, что не заметила.

— Оно тебе идет, — наконец, произнес Улатал.

— Сэр?

— Мое звание. Ты достойно носишь его, и мы оба знали, что ты получишь его. По крайней мере, таким способом я не позволил тебе перейти в другую эскадрилью, когда тебя повысили.

Пердита улыбнулась.

— Хотите сказать, что я — лучший пилот из всех, кого вы знали, и что вы всегда гордились мной?

— Трон, нет. Я был лучшим. Но ты достойная ведомая.

— Вы вернетесь к нам…

Улатал поднял руку.

— Пожалуйста, давай без этого гроксового дерьма. С полетами покончено, если только они не оснастят мою новую кабину сиденьем для нейтрализации всей той тошноты из — за моего проломленного черепа и промывной системой, чтобы справиться с тем фактом, что я, кажется, гажу кровью. Трон, половина моих органов — синтетические клонированные копии, которые едва функционируют. Если бы они заменили все, что во мне сбоит, кибернетикой, я был бы сервитором.

В качестве доказательства он показал новые металлические зубы.

— Может быть, они отдадут под ваше командование корабль. Например, фрегат.

Он ощутил миг неподдельного ужаса, просочившегося в его неизменное раздражение.

— Я пилот космического истребителя. Я не хочу чертов корабль, ковыляющий в пустоте с торчащей толстой задницей, — Улатал замолчал, услышав раздражение в своем голосе. — Хотя… может быть, линкор? Одну из тех здоровенных «Глориан». Это было бы весело.

Пердита засмеялась, и звук ее смеха стал усладой для слуха бывшего командира. В этом смехе не было ни милосердия, ни сочувствия. Как и в ее глазах.

— Высоко метите, сэр, — сказала она с усмешкой. — Так, когда вы отбываете?

Улатал качнулся в фиксирующем троне, стараясь изо всех сил, чтобы не хрипеть от боли каждый раз, когда корабль встряхивало. В первый же миг, как заработали двигатели и направили корабль вперед, все раны офицера сразу проснулись, решив наказать за это маленькое путешествие. Транспорт снабжения не выполнил ни одного из маневров с высокой перегрузкой, которые Улатал проделывал всю свою жизнь в кабине истребителя типа «Гнев», но, тем не менее, полет был далеко не плавным. По ощущениям грузовое судно скорее с грохотом неслось в варпе, не разваливаясь больше благодаря удаче, чем умелому пилотированию или прочному корпусу.

Немного боевых кораблей направлялись в нужное Улаталу место. Это означало, что он должен был проявить смекалку. Трехнедельный перелет на транспорте снабжения туда, варп-прыжок протяженностью в месяц на судне колонистов сюда… Благодаря хорошему планированию и удаче Улатал сумел добраться до последнего этапа своего путешествия.

Ни один из этих кораблей не доставил особого удовольствия его ослабленному телу, но последний был самым худшим. При особенно мерзкой встряске его болезненное кряхтенье перетекало в стон сквозь сжатые зубы. Несколько других пассажиров бросали взгляды в его сторону. Улатал слизывал кислый привкус тошноты с задней части зубов и сглатывал. Он был слишком раздражен, чтобы смущаться.

С каждым вдохом офицер вдыхал потную вонь других пассажиров. При каждом движении он чувствовал на себе их взгляды. Беспокойные были тем, что надо, он мог принять их. Его резали по живому жалостливые взгляды. Сочувствующие, немного испуганные взгляды гражданских, видящих униженного воина.

Что ж, теперь он уже ничего не мог с этим поделать, кроме как не сблевать перед ними. В ближайшее время он точно не будет маршировать на победном параде.

— Вы в порядке?

Улатал поднял голову и взглянул на человек в фиксирующем троне напротив. Он сделал вдох для ответа и сумел выдавить четыре слова, прежде чем завтрак и куски слизистой оболочки желудка ударили в преграду сжатых зубов. Улатал повис в фиксаторах, и вместе со стоном окрасил пол платформы рвотой. Вокруг него раздались недовольные возгласы и проклятья.

— Да, — он тяжело дышал, опустив голову и уставившись в пол между коленями. — Лучше не бывает.

Улатал был не в состоянии слишком долго смотреть через иллюминаторы, когда корабль спланировал в док, но все же смог улыбнуться при виде пустотной обшивки цвета грязного кобальта и тусклой бронзы на фоне бесконечной черноты. «Сумрак» покрывали грязь путешествий и кровь сражений, но при этом он не утратил своего очарования. Если корабль задействует свои орудия, то сможет за минуты сравнять с землей города, и за часы уничтожить планеты.

Высадка прошла без сучка и задоринки, и флотский связной выделил ему каюту. Лучше, чем была у Улатала на борту «Змея черных морей», что его удивило. Конечно, связной знал о его прибытии. Ортос следовал протоколу и отправил сообщение до своего прибытия. Не было смысла производить плохое первое впечатление.

— Командир крыла Ортос Улатал, приписан к Восьмому Легиону, прикомандирован к архивным источникам боевого флота крестового похода. Благодарю за помощь. Я бы хотел поговорить с одним из ваших вышестоящих архивистов Легиона, — сказал он дородному назойливому товарищу, которому приказали его встретить. — При первой же возможности.

Связной был нострамцем, а значит, как и большая часть нездорового населения этого мира — почти альбиносом. Он говорил на готике с мягким произношением, типичным для самих Повелителей Ночи, и придерживался общего языка Империума, несмотря на то, что Улатал говорил на нескольких нострамских диалектах не хуже уроженцев планеты.

— Я сделаю, что смогу, — ответил нострамец.

— Это важно, — Улатал занервничал перед лицом такой безмятежности.

— Как я сказал, сэр, сделаю, что смогу.

Улатал поморщился, когда наклонился вперед, чтобы расшнуровать ботинки, и что — то неприятно влажное скользнуло в его заживающем брюхе.

— Ты меня не убедил, — отметил он. — Я служил Восьмому Легиону почти двадцать лет, мой друг. И знаю, какими могут быть офицеры Космодесанта. Так что не надо миндальничать и говори как есть: твои начальники — чопорные ублюдки.

Связной прочистил горло, выбирая верный баланс между правдой и дипломатией.

— Ну, они редко относятся по-дружески к смертному экипажу…

— Послушай, — перебил Улатал, снова взглянув на свой инфопланшет и пробежав глазами по данным. — Мне всего лишь нужно поговорить с одним из архивистов флагмана. Не с самим чертовым примархом, даже не с одним из офицеров. Всего лишь архивистом.

Связной замешкался, затем четко отдал честь.

— Думаю, это можно устроить, сэр.

На ответ ушло три дня. Связной не вернулся. Когда Улатал связывался с ним через устройство связи в каюте, ответы колебались от уклончивых до успокаивающих, всегда складные и без неточностей. Во время последней попытки, Улаталу вежливо отказал сервитор, проинформировавший его монотонной речью, что он должен оставаться в своей каюте и ждать прибытия того, кто сможет помочь в его расследовании.

— Твоя фраза кажется мне немного подозрительной, — ответил Улатал лоботомизированному киборгу с другой стороны аппарата связи. После завершения вокс-вызова интуиция подсказала ему проверить личное оружие.

Воин, постучавший кулаком в дверь Улатала, пришел в броне и при оружии. Легионер, облаченный в полночный керамит с бронзовой окантовкой VIII Легиона, возвышался над Улаталом, который сам был высоким человеком. Такое близкое присутствие Легионес Астартес никогда не вызывало приятных ощущений, даже у тех, кто привык к их огромным размерам. Этот воин на таком близком расстоянии был просто откровением огромности. В одной руке он держал цепную глефу с трехметровым древком. В другой — шлем с личиной в виде ощерившегося черепа и гребнем из двух крыльев. Работающий силовой генератор на спине космодесантника вызывал у Улатала зуд в деснах. Ему пришлось бороться с неприятным желанием потерять глаза, они словно вибрировали в глазницах.

Улатал знал, кто это. Он видел лицо воина в бесчисленных имперских воодушевляющих голограммах, рассказывающих о деяниях героев Легионес Астартес. Он видел закованного в броню гиганта почти во всех засекреченных послеполетных пиктах, описывающих многочисленные победы VIII Легиона за последнее столетие.

Повелитель Ночи уставился на него. Его нечеловеческие глаза выражали взгляд бесстрастной немигающей черноты. Когда он заговорил, его голос напомнил звук лавины, каким — то образом получившей власть усмехаться.

— Привет, — заявил Первый капитан Яго Севатарион. — Мы с тобой поговорим.

Первые несколько минут каждое движение воина вселяло в Улатала полную уверенность в скорой смерти. Он не был трусом. Никто не смог бы дослужиться до его звания и одержать столько побед, если бы в его жилах текла кровь труса. И все же Улатал вздрагивал каждый раз, как сочленения доспеха Севатариона при малейшем движении издавали рык. Внутренности смертного сжались от грохота боевого копья, брошенного легионером на стол. Офицер Космодесанта занял угрожающе много места в просторной каюте Улатала.

Ощущение неминуемой смерти уменьшилось, но не прошло полностью. Вместо этого его сменила уверенность, что Улатал не выйдет из комнаты живым после того, как только расскажет свою историю. Мысль выхватить для защиты личное оружие была слабым и забавным утешением. Воспользоваться служебным лазерным пистолетом против Первого капитана VIII Легиона будет равносильно метанию камней в «Лэндрейдер».

Он предложил космодесантнику чашку чая из своих гостеприимных запасов, и Первый капитан Севатарион улыбнулся, очарованный предложением, или же стараясь изобразить вежливость.

— Нет. А теперь говори.

С этими словами и заключенными в них приказом дело приняло серьезный оборот. Оба сели — один с кряхтеньем из — за ноющих ран, другой — с механическим рыком сочленений доспеха, приспосабливающихся к изменению позы. Улатал передал инфопланшет с записанным докладом и соответствующими гололитическими данными. Затем все, что ему осталось — ждать. Пока Повелитель Ночи читал, он сидел на своем месте, стараясь изо всех сил, чтобы не закашлять и не сжимать ноющий желудок. Последнее, чего хотел бы Улатал — это чтобы воин принял его болезнь за нервозность.

Бледное лицо Севатариона возвышалось над керамитовым горжетом доспеха, столь типичное для всех рожденных на Нострамо. При чтении его черные глаза мигали. В какой — то момент он провел пальцами по «вдовьему выступу» своих черных волос. В другой — его кривая усмешка сменилась сухим смехом.

Когнитивные способности космодесантников имели трансчеловеческую природу. Когда Улатал показал текст Пердите, ей понадобился почти час, чтобы прочесть его целиком. Севатарион закончил его изучение менее чем за шесть минут.

После того как воин завершил чтение, он не стал возвращать инфопланшет. Вместо этого он пристально посмотрел Улаталу в глаза с другой стороны низкого стола.

— Ты смотришь на меня так, словно ждешь, что я убью тебя.

Улатал осторожно улыбнулся.

— Эта мысль приходила мне на ум.

Севатарион не отрывая глаз от человека, кивнул на инфопланшет, который все еще держал.

— Из — за этого?

«Осторожно, осторожно».

— При всем моем уважении, лорд…

— В данных обстоятельствах вполне подойдет Севатар. Пожалуйста, забудь о «лорде». Я не король.

— При всем уважении… Вашей репутации не свойственно терпение и милосердие.

Севатар уставился на него, не моргая и не шевелясь. Сервитор продемонстрировал бы больше эмоций.

— Думаю это суждение о моем характере несправедливо, — сказал воин с идеальной невозмутимостью. — Твои слова огорчают меня. Я крайне расстроен.

Воцарилась тишина.

«Он… что, шутит? Это шутка?».

Улатал прочистил горло и набрал воздух, чтобы заговорить, но Севатар перебил его.

— Здесь едва ли достаточно информации, чтобы ты заслужил смерти. Это только часть истории.

Улатал наклонился вперед, чувствуя слабость в груди, а кишки скрутило так, что он предпочел бы об этом не думать.

— Я пришел за истиной, первый капитан.

Севатар смотрел на него, не моргая. Его взгляд был задумчивым и оценивающим.

— Ты гонишься за откровением с таким пылом в глазах, Ортос Улатал. Но подобное пламя сжигает душу человека.

— Это мой долг. Ни больше, ни меньше.

Губы Севатара скривились с налетом насмешливой брезгливости.

— И в самом деле. Между прочим, я видел запись твоей аварии с орудийного пиктора. Ты должен был трижды умереть от столкновения. Ты везучий человек.

Похвала была последним, чего ожидал Улатал.

— Я… благодарю, первый капитан.

— Хотя ты выглядишь так, словно тебя сшили из частей тел полудюжины людей. До аварии ты был хорош собой, Улатал?

Офицер снова замешкался. Он чувствовал, что проигрывает это противоборство. Улатал предпочитал ложной скромности правду.

— Так точно, сэр. Был.

Севатар плавным звериным движением наклонил голову. Космодесантник изучал человек так, словно пытаясь увидеть человека Улатала в той развалине, которой он стал.

— Что ж, по крайней мере, тебя выскребли из кабины, даже если забыли о твоей внешности.

Улатал промолчал. Поддерживать беседу с первым капитаном VIII Легиона было сродни попытке отпугнуть зерновую молотилку одной лишь молитвой.

— Итак, ты говорил, что хочешь пообщаться с тем, кто присутствовал при Разорении Зоа. — Повелитель Ночи легко стукнул костяшками пальцев по нагруднику. — Я был там. Так что спрашивай.

Улатал прочистил горло.

— Я не знаю, должен ли регистрировать эти доклады. Тысяча Сынов выставили наш Легион в… негативном свете.

Севатар по-прежнему не отпускал инфопланшет.

— Именно так, — согласился он. — Хотя это вряд ли первый доклад с такой оценкой. Кто зарегистрировал эти жалкие стишки?

— Офицер записан под именем «Хайон из Хенетаи», принадлежащий к так называемому «Ордену Шакала». Указывается, что он капитан боевого корабля «Тлалок».

Севатар едва заметно пожал плечами.

— Никогда не слышал о нем. Я не могу сказать, был ли он там или нет. На Зоа я мало обращал внимания на младших офицеров Тысячи Сынов. Они все были склоны к одинаковому нытью. И спустя некоторое время размывались в памяти.

Он замолчал, поразмыслив минуту.

— Орден Шакала. Хенетаи. Какие забавные названия используют другие Легионы.

«Странное оскорбление, — подумал Улатал, — от человека, которого зовут Принцем Воронья».

Вдруг взгляд Севатара стал звериным. Не агрессивным, но явно животным. Нечто почти похожее на улыбку медленно, дюйм за дюймом, расползалось по его иссеченным губам.

«Он слышит меня. — Улатал почувствовал, как в позвоночник впились ледяные колючки. — Кровь Императора, он слышит меня».

Но Повелитель Ночи ничего не сказал и ничего не сделал, кроме как жестом дал знак продолжать.

— Я не могу зарегистрировать последний доклад в такой форме, — сказал Улатал. — Он оценочный, унылый и воспринимается, как пропаганда. И кроме того в нем присутствует угроза для боевого духа. Во-первых, мне необходимо подтвердить достоверность доклада. После этого я смогу собрать контраргументы, которые уравновесят этот предвзятый тон.

Севатар, наконец, моргнул и его подобие улыбки погасло.

— Вот, что ты можешь сделать. Можешь зарегистрировать этот доклад в таком виде, оставив в архивах для будущих поколений, чтобы рассматривать его в качестве безобидной диковинки. Или же можешь уничтожить его, и никто об этом не узнает и не заинтересуется. Если ты выберешь один из этих двух вариантов, то ты покинешь эту каюту, а затем «Сумрак», доживать остатки своей жизни. Ты никогда больше не будешь пилотировать истребитель «Ярость», но твой разум не поврежден. Только тело. Ты почти наверняка получишь повышение по службе, либо в командный состав фрегата, или же звание капитана авиагруппы, командующего истребительными эскадрильями корабля. Хороша ли такая жизнь? Плоха? Я не знаю. У меня свои стандарты, у тебя — свои. Так что подыграй мне, и мы добавим красок этой величественной картине. Да, ты высоко поднимешься, в этом я не сомневаюсь. Но ты всегда будешь мочиться в мешок. Всегда будешь во время еды ощущать вкус своей крови из — за искусственных зубов и разорванных внутренностей. Всегда будешь с трудом дышать из — за единственного оставшегося в твоей груди искромсанного легкого. Даже если тебе выдадут больше клонированных органов и кибернетических трансплантатов, ты залечишь раны, но никогда по-настоящему не восстановишься. Эта авария разрушила твое тело, Ортос. Ты знаешь это. Я вижу по твоим глазам. Возможно, у меня нет таланта читать человеческие эмоции, но клянусь тебе, я читаю правду и ложь также легко, как другие читают буквы в книге.

Улатал медленно выдохнул. Он ничего не сказал, совсем ничего.

Повелитель Ночи потянулся к одному из поясных карманов и вынул сферу из полированной меди размером с кулак. Улатал поднял бровь при виде устаревшего голопроектора, когда Севатар поставил его в центр низкого стола, стоявшего между ними. Воин поднялся с мурлыканьем сочленений брони и снова заговорил.

— Ты можешь уйти и жить своей жизнью, Улатал. Или же посмотреть запись и получить ответы, за которыми пришел. Она не содержит важных данных, которые принесут пользу Великому крестовому походу, как и изобличающей правды, которая будет угрожать обоим вовлеченным Легионам. Там всего лишь слова разошедшихся во мнениях братьев. И они не хотят, чтобы кто — то узнал об этом за пределами их Легионов. Это… — он постучал большим пальцем по руне активации, но не нажал ее, — … дело легионеров и примархов. Семейное дело. Не для смертных глаз и ушей и определенно не для архивов крестового похода.

— Тогда зачем вы предлагаете мне ее?

Севатар тихо рассмеялся.

— И в самом деле, зачем? — Его тон придал вопросу риторический характер. — Прощай, командир авиакрыла.

Повелитель Ночи взял со стола огромное боевое копье.

— Эта запись, Первый капитан. Если я посмотрю ее…

Севатар впился черными глазами в поднятый взгляд Улатала.

— Ты спрашиваешь, лишишься ли жизни, узнав правду?

Улатал кивнул. Севатар — нет.

— Позволь кое — что спросить, Ортос Улатал. Если ты умрешь этой ночью … тебе и в самом деле это важно?

Шпиль в сердце города был построен из вулканического синего камня, добываемого только на самом восточном континенте Зоа. Признаваемое населением Зоа чудом их мира, здание было ошеломляющим достижением архитектуры, пронзающим облака, монументом тяжелому труду человечества и его способности создавать прекрасное.

Севатар посмотрел на башню, его прицельная сетка плясала с места на место, выискивая конструктивные слабости. Красота строения не отражалась в его размышлениях, как и мысль, что другие люди сочли бы его красивым. Его разум работал иначе.

На языке местной культуры Зоа здание называлось Ивил’куух, что на готике означало «Башня Просветления». Перевод был неточным, так как просветление в зоанской культуре подразумевало не мирное просвещение, но снисходительное чувство «положение обязывает» просвещенной элиты к невежественным массам. Капитан знал об этом из операционных данных, а их изучение входило в обязанности хорошего солдата. Знание специфики зоны боевых действий было жизненно важным.

— Красиво, не правда ли? — раздалось в воксе трескучее урчанье Шанга.

«Не знаю, — подумал Севатар. — Как ты определяешь, красиво что — то или нет?»

— Да, — произнес он вслух, потому что подозревал, что именно так должен был думать. — Настоящее чудо.

— Досадно, что придется разрушить его, — добавил Шанг.

— Закон есть закон, — заученно ответил Севатар. Шанг в ответ согласно хмыкнул.

Севатар посмотрел на основание башни, и прицельные перекрестия на ретинальном дисплее вспыхнули на нескольких более соблазнительных целях. Окружившую башню воины Тысячи Сынов стояли стройными рядами, сжимая болтеры и клинки по стойке «вольно». Они ждали, нет, охраняли, и единственное, что изменит ситуацию — слова примархов, находящихся сейчас на орбите.

Иногда усилия Тысячи Сынов были видны, иногда — нет. Время от времени Севатар видел в воздухе мерцание телекинетического барьера. При этом каждый раз башня колыхалась подобно миражу за невидимой стеной энергии, которая сохраняла ее невредимой.

Первый капитан Повелителей Ночи шел по разбитым камням завоеванного города, под сапогами хрустел запыленный гравий разрушенных домов. Он подошел к ближайшему офицеру Тысячи Сынов — темнокожему воину в красно-золотистом доспехе его Легиона. Под крашеными глазами были круги от усталости.

— Азек, — поприветствовал Севатар воина.

— Капитан Севатарион, — легионер Тысячи Сынов протянул руку в нострамском приветствии — открытой ладонью, чтобы продемонстрировать отсутствие злых намерений. Севатар улыбнулся этой любезности, поскольку людям следовало улыбаться.

— Есть новости?

Азек Ариман покачал головой.

— Ни одной.

Оба воина посмотрели на противостоящие ряды людей. В то время как воины Тысячи Сынов демонстративно стояли на страже, застыв словно автоматоны, Повелители Ночи разбились на разрозненные группы, разговаривая друг с другом и глядя на защитников башни с нескрываемым отвращением, застывшем на их белых лицах.

Патовая ситуация растянулась уже на три часа. Стаи Повелителей Ночи время от времени разбивались на пары и проводили дуэли — из — за оскорбленной чести или просто скуки. Тысяча Сынов не позволяли себе подобной недисциплинированности.

— Оно того стоит? — спросил Севатар, кивнул на противостоящие силы. За последний час обе стороны подтянули боевые танки.

На таком близком расстоянии до башни он ощущал покалывание на коже от телекинетического барьера. Сводящий с ума зуд, давление, которое просачивалось внутрь его черепа, от чего у него распухал мозг. Он сжал зубы и подавил подступившую тошноту. На миг ему показалось, что он слышит по вокс-каналам другого Легиона приглушенные напевы Тысячи Сынов. Они звучали призрачными, чуждыми, невыносимо уставшими.

— Да, — ответил Ариман. — Император будет рыдать, если мы позволим этому знанию погибнуть.

Севатар выдохнул сквозь сжатые зубы. Его так утомляли заблуждения других людей.

— Будь это так, мой примарх не приказал бы нам сжечь все дотла.

На лице Аримана отражалось терпение — терпение и сочувствие.

— Со всем уважением, капитан Севатарион, ты говоришь о том, чего не знаешь. Мы плаваем по течениям Великого Океана так, как ни один другой Легионе не может вообразить, не говоря о том, чтобы понять. Знания в этой башне имеют отношение к миру за Пеленой, и только мы имеем право судить о его ценности. Слово Алого Короля — единственный закон, имеющий здесь вес. Мы заберем эти знания на Просперо, а потом, после изучения, переправим на Терру.

Севатар сумел разжать зубы.

— Знаешь, а ты умеешь относиться к братьям-воинам, как к детям. Слащавость в твоем голосе не скрывает того факта, что ты высокомерный терранский говнюк.

Ариман покачал головой во второй раз, демонстрируя терпение в ответ на эту тираду.

— Я не стремился высмеять тебя, Яго.

Лицо Севатара дернулось.

— Я возвращаюсь на орбиту узнать, приблизились ли наши отцы к решению.

— Я с тобой, — ответил Ариман. — Но я бы хотел гарантии от тебя, что ваши силы не откроют огонь по башне после нашего отбытия.

— Но я пригнал всю эту артиллерию, — Севатар махнул рукой на разрушенный город, где рычали на холостом ходу бронемашины батальона VIII Легиона. — Было бы досадно не воспользоваться ею.

— Я это и имею в виду. Мне нужно твое слово.

Севатар уставился на своего коллегу.

— Если я дам тебе такую гарантию, ты и в самом деле поверишь, не так ли?

— Я буду надеяться, что ты держишь свое слово, — сказал Ариман.

Севатар фыркнул, но не насмешливо, а из искреннего удивления.

— Никто настолько наивный как ты не имеет права быть высокомерным, Азек.

— Знание — не есть добро или зло, брат. Оно приобретает нравственность только при его использовании. Если использовать со злым умыслом, оно становиться злом. Если применять во благо других, оно становится добром.

Двое братьев разговаривали уже некоторое время, и это было видно по их лицам. Первый был краснокожим гигантом, облаченным в броню из тизканской бронзы и просперовского золота. Оттенки обоих металлов обладали едва заметным намеком на алый цвет. Плавные символы украшали пластины доспеха загадочными узорами. Аристократическую красоту его лица портил сморщенный порез на месте правого глаза. От ока, что некогда гнездилось в закрытой глазнице, осталось только предположение.

Второй брат был поджарым, в то время как первый — мускулистым. Растрепанным, тогда как другой — величественным. Его кожа была цвета нечистого льда, а волосы — грязно-черными, как крылья летучей мыши. Он сидел, в то время как первый горделиво стоял.

Второй брат смотрел на свои руки в перчатках. Он снова и снова выпускал и втягивал пару огромных металлических когтей, с мерзким скрежетом адамантия о керамит.

— Закон есть закон, — сказал бледный брат, не отрывая взгляда от перчаток. Из ножен на предплечьях в очередной раз молниеносно выскочили когти под аккомпанемент металлического лязга.

По краям зала безмолвную вахту несли несколько космодесантников. Их имена, лица и шлемы были известны по всему новому Империуму, каждый из воинов был героем. Такое собрание, при лучших обстоятельствах, означало бы уничтожение или покорение цивилизации, сопротивляющейся Имперскому согласию. Сейчас же эти знаменитости стояли молча, наблюдая, как их отцы борются за право нанести заключительный удар по миру внизу либо спасти его от уничтожения.

Один из воинов в полночном боевом доспехе, такой же болезненно-бледный, как и его примарх, и с отметиной от клинка на губах, покачал головой и, наконец, заговорил:

— Пожалуйста, дядя, избавьте нас от вашего нравственного релятивизма.

Несколько легионеров Тысячи Сынов, блистательных в своих багровых доспехах, замерли от этих слов. Магнус прищурил левый глаз, глядя на своего брата и отказываясь посмотреть на заговорившего Повелителя Ночи.

— Если твои сыновья не могут удержаться от детских порывов, возможно, им лучше покинуть нас.

Растрепанный примарх снова выпустил когти. Вздох, выскользнувший сквозь острые зубы, был обременен усталостью. Кёрз промолчал. За него говорила поза утомленного пренебрежения.

Еле заметные движения стоявших в положении «смирно» офицеров Тысячи Сынов выдавали их переговоры по личных каналам связи. Командиры Повелителей Ночи стояли напротив в положении «вольно», не побеспокоившись последовать примеру визави. Стоявший навытяжку первый капитан XV Легиона Ариман держал свой посох прямо, представляя собой трансчеловеческого аватара застывшего совершенства.

Его темное отражении в зале Севатар опирался на цепную глефу. Для трансчеловеческого воина-убийцы выглядеть беззаботно было невозможно, но первому капитану Повелителей Ночи это почти удавалось.

— Мы должны… — начал Севатар.

— Молчать, — одновременно сказали оба примарха. Невероятно, но это сработало. Севатар снова уставился на Аримана, возможно, гадая, насколько мастерски владеет командир другого Легиона увешанным безделушками посохом. Ариман же, напротив, полностью игнорировал Севатара. Он сосредоточился на развернувшейся в центре помещения беседе.

Магнус Красный опустился на колени перед своим братом, оказавшись с ним лицом к лицу.

— Отведи своих людей от башни, Конрад, — сказал он мягким голосом. — Считаешь меня слишком гордым для компромисса? Это не так. Не в таком важном деле, ведь знания так необходимы. Дай мне две недели прочесать эту сокровищницу, отделить истину от вредной лжи. Я лично уничтожу все, что несет пятно обмана.

Когти выскочили. Затем скользнули обратно в наручные чехлы. А потом снова выскочили.

— Не делай этого, — с нажимом произнес Магнус. — Не предавай эти знания огню.

Конрад Кёрз поднял темный взгляд к полуприкрытым глазам брата.

— Я не выношу компромиссов. И не отступлю. Библиотека сгорит.

— Брат, — сдавленным голосом попросил Магнус. — Позволь сначала отправить сообщение нашему отцу. Пусть его слово станет нужным нам решением. Даю слово, он никогда не прикажет уничтожить библиотеку. А я останусь с тобой, пока мы ждем. И мои сыновья не войдут в Башню Просветления, пока Император не пришлет свое благословение.

— Какой ты уверенный, — ответил Ночной Призрак. Он снова уставился на свои руки. Когти снова выскочили.

— Да, это так, — признался Магнус, энтузиазм добавил чувств его голосу. — Я уверен, брат. За десятилетия до моего обнаружения и принятия Просперо в Империум, я разговаривал с отцом в волнах Великого Океана. Разум с разумом, душа с душой.

— Душа, — смех Кёрза напоминал скрежет пилы по кости. — Душа. Ты рассказываешь о таких милых глупостях, брат. Духи и тутеларии, Великий Океан и души.

Магнус поднялся. Блеснуло золото, когда он с сожалением отвернулся.

На бледном лице Кёрза застыла горькая маска снисхождения.

— Думаешь, ты единственный, кто разговаривал с отцом? Ты один знаешь его желания и тайны, и каких достижений он от нас ждет? Скажи честно, Магнус, ты действительно считаешь, что мы всего лишь глупцы, скачущие в твоей тени?

Лицо Алого Короля ожесточилось, как и его голос.

— Я говорю об откровении и мечте, а ты о мелочной злобе. Брат, я надеялся на гораздо большее. Разве твою жажду разрушения не утолила резня, которую ты устроил среди людей этого мира?

— Резня, — пробормотал Кёрз, — которую ты не остановил. Резня, которая пощадила девяносто процентов населения и добилась согласия вдвое быстрее расчетов Гиллимана. Так что не протестуй против моей «резни» и не произноси это слово, как будто оно какой — то отвратительный грех.

Магнуса нельзя было запугать.

— Проведение кампании лежало на тебе, как и методы. Но эта библиотека, эти знания…

— Снова это слово. Знание. Ты цепляешься за него, наделяешь его ценностью, выставляешь его перед собой, словно талисман. Что ты будешь делать с этим знанием, Магнус? Заберешь на Просперо? Сделаешь общедоступным для изучения и познания, полагая, что этим обогащаешь жизни людей?

Магнус ответил не сразу. Он взглянул на брата, чувствуя холодное прикосновения нежеланного открытия.

— Какая ненависть, — сказал, едва веря, Алый Король. — Какая глубина ненависти к самому себе.

Кёрз усмехнулся под его взглядом и вернул внимание перчаткам. Когти снова втянулись, а затем в который раз стремительно выскочили.

— Не злоба побуждает меня к подобным методам, — тихо произнес примарх Повелителей Ночи. — Знание в этом шпиле — это жемчужина развращенной культуры. Их верования необходимо уничтожить, чтобы помочь согласию и помешать возвращению в язычество. Покорность — вот что имеет значение, Магнус. Их научат повиноваться. Через покорность они станут имперцами.

— Нет, Конрад. — Почувствовав шанс на взаимопонимание, Магнус заговорил тем же тоном, что и брат. — Ты можешь быть правым на счет народа этого мира, но не в отношении накопленных ими знаний. Позволь мне отвезти их к Императору. Это все, о чем я прошу.

— Я уже сказал тебе. Я не потерплю компромиссов. Не отступлю. Опусти кинетический щит вокруг Башни Просветления, потому что если твои воины попытаются удержать барьер после начала бомбардировки, я не смогу пообещать, что они останутся невредимыми.

— Ты не сделаешь этого, — вздохнул Магнус. — Даже твое кровожадное племя не откроет огонь по собственным братьям.

Кёрз посмотрел на брата. У него было почти то же выражение, что и у Севатара, когда первые капитаны разговаривали на поверхности Зоа.

— Все, что ты докажешь, — сказал Кёрз, — это как плохо меня знаешь. Севатар, отдай приказ открыть огонь.

Единственный глаз Магнуса расширился. Он протянул руку.

— Брат…

— Это Севатар, — передал по вокс-сети Повелитель Ночи. — Открыть огонь по башне. Разрушьте ее.

— Брат! — позвал Магнус и… замолчал. Он напрягся, вздрогнув, когда почувствовал удары по психическому щиту, поднятому его сыновьями вокруг их сокровища. Несколько присутствующих Тысячных Сынов захрипели и зашатались из — за псионической восприимчивости.

В наступившей на краткий миг тишине втянулись и вышли когти Кёрза.

— Когда Император пришел в мой мир, он принес свет на Нострамо, в мир, который никогда не видел солнца. Он принес свет знаний, Магнус. Мой народ вдруг узнал об окружавшей его огромной галактике. Люди узнали о других мирах и других культурах, городах, которые не обитали в бесконечной темноте. Цивилизациях мира и смеха. Это знание не освободило их, брат. Оно сковало их. Наполнило их несчастьем. Нострамо забурлил от своего горя, осознав, что цена их общественного покоя — это страх и тьма. Мой народ страдает в мое отсутствие. Порядок рушится, так как люди не соблюдают законы. А почему? Из — за знания. Потому что исполненный благих намерений учитель дал им перспективу, которую они еще не готовы познать.

Лицо Магнуса напряглось от концентрации. Даже при этом он покачал головой и заговорил хриплым от осознания голосом:

— Ты злобное, слепое существо. Император узнает об этом.

Кёрз не торжествовал. Он даже не улыбнулся.

— Как долго ты сможешь удерживать этот барьер, Магнус?

— Вечность, если захочу. — Теперь Магнус говорил сквозь стиснутые зубы. — Дольше вечности.

Кёрз по-прежнему не улыбался, хотя в его глазах сверкнуло холодное веселье? По крайней мере, одному наблюдателю так показалось.

— А как долго протянут твои легионеры, прежде чем начнут падать от истощения? Как долго, прежде чем произойдут несчастные случаи, и рвущие снаряды убьют твоих сыновей внизу? День? Неделя? Месяц? У меня достаточно боеприпасов. Или же я могу отвести своих воинов и открыть огонь с «Сумрака». Как долго продержаться твои Тысяча Сынов на поверхности? Это все закончится только одним способом, Магнус. По-моему. Я бы предпочел, чтобы ты был со мной заодно и предотвратил кровопролитие. Твои люди не заслуживают смерти за свой ошибочный оптимизм.

Магнус кивнул, давая понять, что принял слова к сведению, пусть и не согласился.

— Я запомню это, Конрад. Обещаю тебе, я это запомню.

— Вот и отлично, — ответил Кёрз. — Уроки должны запоминаться. Именно поэтому их преподают.

— А! — теперь улыбнулся Магнус. Его царственные черты плохо подходили для злобы, но в улыбке не было ни намека на тепло. — Урок значит? Смелые слова для человека, только что утверждавшего, что неведение — это счастье.

Кёрз стиснул зубы — наибольшая эмоция, продемонстрированная им за все это время.

— Я прекращу огонь на тридцать минут. Забери свой Легион с планеты. Башня падет через полчаса.

Когти еще раз выскользнули, и образ Кёрза замерцал от искажения. То же произошло с Магнусом. Стены зала размылись от помех и…

… и Улатал уставился туда, где секундой ранее находились два полубога. Гололитическая запись закончилась, а устройство на столе продолжало щелкать, охлаждаясь. Тишину в каюте была осязаемой, словно ласковое прикосновение к коже.

— Боюсь, Магнус был прав, — сказал он себе.

— Может и так, — произнес Севатар. Улатал дернулся, поняв, что не один, и это резкое движение отдалось в его сросшихся костях.

Севатар стоял в дверях с копьем в руке. Улатал подавил стон от новой волны боли, захлестнувшей его от движения после столь долгой неподвижности.

Он не слышал, как вернулся Севатар.

— Почему? — спросил Улатал капитана. — Почему вы это сделали?

— Ты — военный и знаешь о значении засекреченной информации и множестве причин, по которым такие данные утаиваются.

— Но ведь Великий крестовый поход важнее этого. — Улатал услышал наивный оптимизм в собственном голосе, но ему не было стыдно. — Речь идет о… надежде. Просвещении. Истине.

— Некоторые люди не готовы к правде. — Севатар вошел в комнату, стуча сапогами по полу. Пяткой копья он как бы невзначай закрыл дверь. Она захлопнулась с металлическим скрипом. — Возможно, оба примарха правы или наоборот, неправы. Едва ли это важно.

— Как истина может быть неважной?

— Ах да, истина важна, — сказал Севатар. На миг он стал задумчивым, что не очень подходило его лицу.

— Но истина — это не то же самое, что и правота того или иного человека. Башня упала. Мы обратили все, что нашли внутри в пепел и шлак, а затем обстреляли шпиль, пока не превратили его в пыль. Вот в чем истина. Вот, что важно.

Он посмотрел черными немигающими глазами на человека.

— Ты узнал то, зачем пришел. Запись оказалась познавательной?

Улатал кивнул.

— Да, — он вдруг улыбнулся, что было редкостью на борту «Сумрака». — Никогда раньше не видел, как спорят полубоги.

— Да, в ней были занимательные моменты, — согласился Севатар. — Тем не менее, нам сказали, что она нанесет страшный удар по моральному духу, если станет общедоступной. Никто не должен видеть конфликтов между примархами. В этом вопросе задачи крестового похода строго определены. Я сомневаюсь, что большинству людей будет небезразлична или понятна важность этого довода, но я не создаю нормы поведения. Я просто слежу за их исполнением. Пожалуйста, не шевелись.

— Почему?

Севатар поднял цепную глефу. Сочленения доспеха хором зарычали. Зубья оружия не двигались, воину даже не нужно было активировать оружие, чтобы они с легкостью разорвали плоть.

— Вот почему.

Улатал сжал зубы и отказался закрывать глаза. Он смотрел в глаза своему убийце, ожидая стремительного движения, которое возвестит о смерти.

— Севатар.

Севатар застыл.

— Севатар.

В вокс-бусине на воротнике Первого капитана затрещал голос.

Воин все так же не двигался.

— В чем дело, Шанг?

— В калеке, — раздался голос. — Мы получили сообщение, что его назначили капитаном авиагруппы на «Пустотной пасти».

Севатар, не опуская оружия, взглянул на человека, которого собирался убить.

— Это те звание и должность, на которые ты претендуешь?

Улатал не пошевелился, даже не кивнул головой. Он искренне не знал, что собирался сказать, пока не сделал судорожный вдох и не заговорил.

Ник Кайм. МИЛОСЕРДИЕ ДРАКОНА

Последняя стена пала, а вместе с ней и Веников. Кровавая гвардия Ранкнара назвала город «Окровавленным бастионом». Они уверяли, что он неприступен. Теперь Веников пылал, его районы были так же пусты, как и та самонадеянность, с которой ранее город провозглашался неприступным.

И когда он пал и сгорел, имперская военная машина продолжила наступление.

Сарда наблюдал падение города через омнископ, радуясь тем километрам, что отделяли его от закованных в броню звездных воинов, осадивших его мир. Однако, холмы, куда он привел беженцев из погибшего Веникова, едва ли остановят поработителей.

— Сколько? — спросил Веддус. Сарда решил, что у жреца-гореова уставший голос, не из — за войны, но душевной тревоги, вызванной почти полной уверенностью в том, что твоя культура и все, что ты знал, скоро исчезнет и сменится другим.

Но Сарда всегда думал слишком много. Он размышлял с тех пор, как так называемый Император выступил с воззванием. Он говорил о единстве и согласии, но для Сарды это звучало, как завоевание и истребление. Он подтянул ремень кожаного хауберка, вдруг ставшего неудобным.

— Кровавый маршал Энох организовал последний оплот. В старой цитадели в южном Веникове.

— Сколько, капитан? — повторил Веддус, шагнув к нему под резкий хлопок плаща.

Сарда настроил медный омнископ, сфокусировав изображение на воинах и беженцах из Веникова. Они направлялись на юг, к холмам, к следующему городу на Эроде. Последнему городу. Капитан снова поправил броню. Сквозь стеганый поддоспешник давили заклепки. Там, где шлем соприкасался с кожей и выступал пот, лоб покрыла корка соли.

— Несколько тысяч.

— Это все? — спросил Веддус и замолчал от этой мысли.

Сарда слышал, как дыхание жреца отражается от медной маски.

— Больше ста тысяч людей вошло в этот город.

— С кровавым маршалом Энохом еще тысяча, чтобы попытаться сдержать их.

— Зубы Ранкнара… — прошипел Веддус.

Сарда усомнился, что их бог-покровитель слушает. Сейчас имел значение только один бог, и он был на другой стороне. Дракон.

— Нам нужно отступить к Ромистаду. Красная Цитадель — грозная крепость, — сказал Сарда.

Веддус кивнул, снова обретая уверенность.

— Да. Здесь, на холмах мы уязвимы. Красная Цитадель сможет выдержать осаду. Посмотрим, хватит ли этим шавкам духу атаковать ее. Я увижу, как Дракона убьют на наших стенах. Выпустят всю кровь! Клянусь Ранкнаром!

Огромный взрыв осветил горизонт на севере. Дрожь земли ощущалась даже на холмах. Веников и старая цитадель рассыпались в прах.

Сарда опустил омнископ и, сделав долгий судорожный выдох, повернулся к Веддусу. В его глазах отразился бесстрастный лик маски, выполненной под стилизованное худое лицо человека с острыми, а не плавными чертами. Она не могла скрыть страх Веддуса.

— В чем дело? — спросил он. — Что случилось?

— Кровавый маршал Энох мертв, гореов.

Веддус громко сглотнул.

— Ты уверен?

Сарда указал рукой в багровой перчатке на город.

Только вот города не было. Веников исчез.

Остался только огонь, пожар настолько огромный и неистовый, что он охватил небо, словно медленно растекающиеся чернила, окрашивая его в красный цвет. А в сердце этого пламени убивал клыком и когтем гигант в изумрудной чешуе.

Оживший жуткий миф.

Веддус едва смог произнести вслух его имя: «Дракон…»

— Я — сын кузнеца, — сказал Вулкан, глядя на пустыню, — а ты…

— Что? — спросил Чужеземец. — Что я такое?

Вулкан повернулся, чтобы рассмотреть стоявшего рядом воина.

— Ты не просто чужеземец.

На Ноктюрне дневная жара шла на спад, и племена выводили свои стада на пепельные равнины. А на высокой дюне две великие личности смотрели на мир огня.

Воин склонил Свою голову, признавая правду. Он поднял руку в перчатке к солнцу и посмотрел на отразившийся от металла свет. Это воин источал ложь, которая была призвана успокоить ноктюрнцев и их вождя.

— Я — не человек, Вулкан? — спросил Он. Лучи отражались не только от Его перчатки, но и от остального облаченного в доспех тела, так что Он сиял золотистым светом.

— Ты похож на короля, — ответил Вулкан, и впервые почувствовал себя неловко в грубом одеянии кузнеца.

— Я — не король, но разве король не является также человеком?

— Не для вассалов его королевства?

Воин улыбнулся, как учитель довольный своим учеником, и повернулся к Вулкану. Подхваченные порывом горячего ветра волосы Чужеземца напоминали шлейфы черного дыма. А сам Он в развевающемся коротком красном плаще выглядел, как государственный муж, собравшийся обратиться к своему народу.

— Я — Император.

— А, — пришла очередь Вулкана улыбаться, — больше, чем король. А твоя империя — звезды?

Император вслед за Вулканом обратил взор на красноватые небеса и помрачнел.

— Еще нет. В пустоте есть тьма. — Он снова взглянул на Вулкана холодными от грусти глазами. — Вот почему ты мне нужен.

Это настроение длилось всего миг, после чего вернулась теплота.

— Сын кузнеца. Чтобы помочь мне нести свет.

— Творения?

— Да. И стать одним из моих генералов.

Вулкан нахмурился, ему вдруг стало не по себе.

— Я не полководец.

— И все же в галактику пришла война. Она должна, Вулкан, и ты станешь одним из тех, кто ее возглавит. Человечество должно выйти из Древней Ночи и принять Истину.

— Твою истину? — Слова ужалили обвинением, и Вулкан не попытался его смягчить.

— Имперскую Истину. О том, что богов нет, и судьба человечества зависит от самих людей.

— Я знаю только истину металла и как он склоняется пред огнем, — Вулкан посмотрел на свои руки, словно представляя в них молот, — истину земли под ногами и того что я вижу.

— Именно поэтому ты мне нужен.

— Я все еще не понимаю.

— Поймешь.

— А что если я не захочу уйти? Генерал, полководец, называй, как хочешь, но я никогда не представлял меч в свой руке или армию под своим командованием.

— Ты правишь своим народом.

— Это другое. Я защищаю Ноктюрн от тех, кто хочет навредить ему или поработить. Ты говоришь о завоевании. Я — создатель, а не разрушитель.

— Ты бы предпочел мечу молот и наковальню.

Вулкан кивнул.

Император вышел из света, и показалось, что Его сияние поблекло. Он стал ниже и зауряднее. Лицо выглядело обветренным, как будто Он провел некоторое время в пустошах Его мира. Это было лицо фермера или охотника.

— Я хочу, чтобы ты присоединился ко мне по своей воле, Вулкан. Ты позволишь мне убедить тебя? Я уверен, ты поймешь необходимость твоего участия, как и мою цель.

В пустыне поднялся ветер, принеся с собой запах пепла. Вершина горы выбросила язык пламени, который коснулся небес. Из глубин земли раздался ответный рев.

— Скоро снова придет Время Испытаний, — сказал Вулкан.

— Верно, — согласился Император, — и оно коснется не только этого мира. Это испытание для всего человечества.

Взгляд Вулкана задержался на горе, которая звалась Смертельным пламенем, после чего снова вернулся к Императору.

— Я согласен на твое предложение. Если сможешь убедить меня, я покину Ноктюрн и отправлюсь с тобой. Но у меня есть вопросы.

— Тогда спрашивай, Вулкан, и я обещаю, что отвечу только истиной.

Они обещали истину, но пришли окутанные ложью.

Сарда помнил эти слова от Великого гореова, самого Алого. Они стали последними для жреца. Поцелуй неистового жара превратил храмовый помост в огненный шторм, а следом все было утоплено в крови.

Все жрецы, кроме одного, мертвы, их вера умерла вместе с ними.

— У нас по-прежнему есть месть, — сказал Веддус, наклонившись к уху Сарды. Тот почувствовал запах алкоголя в дыхании гореова, привкус теплого железа.

Они закрыли врата Красной Цитадели. Пушки опоясали ее высокие, красно-ржавые стены. Бойницы заполнили люди в полном боевом облачении: Кровавая гвардия в багровой коже и Красные рыцари в керамических доспехах, которые отражали их прозвище. Гарнизон занял длинную и толстую стену, протянувшуюся почти на километр, как на восток, так и на запад. В сердце города находилась старейшая цитадель Ранкнара — внушительная и грозная. Ее ни разу не брали штурмом. Никогда. Владеющий ею Алый владел Ранкнаром.

И все же, когда Веников превратился в грязно-оранжевое зарево на горизонте, люди за стенами сжались. Они боялись огня. Они боялись Дракона.

— Нам не следовало отказывать им, — сказал Сарда, и оказался лицом к лицу с Веддусом, который, схватив капитана за горжет, рывком притянул его к себе.

— Отрекаешься от нашей веры! — зашипел пьяный жрец, привлекая к ним внимание. — Ты — святой воин Ранкнара…

Он замолчал. С каждым прошедшим часом титул значил все меньше и меньше.

— И где теперь Ранкнар? — спросил Сарда.

Веддус отпустил его.

— Он не покинет нас, — заскрежетал он и посмотрел на внутренний двор внизу. — Мы должны принести жертву…

Сарда схватил жреца за руку, когда тот собрался обнажить кровопуск. Угасающий свет отразился от темного лезвия ножа и блеснул в глазах Веддуса, от чего тот прищурился.

— В этом больше нет никакого смысла. Какую пользу принесет жертвоприношение? — возразил Сарда.

Веддус вяло сопротивлялся. Те, кто встречался с его алчущим взглядом, отшатывались.

— Мы все еще можем провести жертвоприношение. И у нас есть оружие. Не одно. Оно веками служило Эроду. Благословенные Ранкнара. Он не… — слова застряли в горле жреца, когда он присоединился к сотням людей на стенах Красной Цитадели, пристально глядящих на горизонт.

Из дыма и гаснущего зарева пламени выступила черная, неровная линия. Это была медленно движущаяся волна длинных орудийных стволов, танковых гусениц и клепаной брони. И она собиралась очистить Ромистад и Красную Цитадель.

— Поднять щиты! — закричал дозорный.

— Ранкнар защитит нас, — прошептал Веддус, когда небеса содрогнулись рукотворным громом, и началась имперская бомбардировка.

Когда начали падать первые вражеские снаряды, а пушки на стенах Красной Цитадели стали отвечать, Веддусом овладело мрачное настроение.

— Собери их, Сарда. — Кровопуск поцеловал шею воина и выпустил бусинку в форме красного рубина. — Сколько сможешь.

Жрец посмотрел на имперскую линию и звездных воинов, беспечно идущих под канонаду Ранкнара.

— Я совершу миропомазание богатырей, а затем выпущу их.

— А если они потерпят неудачу? — спросил Сарда.

— С верой у них все получится, — ответил Веддус с желчью в голосе. — Но если нет, тогда мы оба знаем, что у нас останется последний гамбит.

— Это был трюк? — спросил Вулкан, глядя на небо и отчасти ожидая появления обещанного корабля, извергающего пламя сквозь пелену серного облака.

— Трюк? — спросил Император.

— Способ, при помощи которого ты сбросил свою маскировку. Ты не просто скинул плащ или снял маску, ты изменил… все. Это, — он указал на Императора в Его золотистом сиянии, — настоящий ты?

— Разве облик не вопрос восприятия? Ты видишь… что? Облаченного в золото правителя? Как ты сказал: короля. Другие могут увидеть нечто другое. Человека. Отца.

— Но это был трюк? — не отступал Вулкан.

— Какая разница? Пожалуйста, — произнес Император, подняв руку, чтобы показать Свою искренность, — я не пытаюсь уклониться от вопроса, но мне интересна разумная причина, по которой ты задаешь вопрос.

— Я хотел бы знать нрав и намерения человека, который предлагает мне покинуть дом и мой народ. Я — простой человек, но не считай меня доверчивым.

— Ты ни тот, ни другой, Вулкан, — ответил Император, но не стал вдаваться в подробности, — и да, я допускаю, что это был своего рода трюк. Способ установления истины.

— Значит, ты чародей? — спросил Вулкан. — Это была магия?

Настроение Императора помрачнело, но совсем чуть-чуть, так что только исключительно проницательный человек заметил бы это. Вулкан слегка поднял бровь.

— Не чародей, — сказал Император. — Магия… не реальна, это просто наука, которую еще предстоит понять. Покажи первобытной культуре огонь в первый раз, и они назовут его магией. Приведи звездолет на захолустный мир, где еще не изобрели двигатель внутреннего сгорания, и его провозгласят колдовством. Предрассудки, невежество прошлого и злодеяния, совершенные во имя них — вот с чем я желаю покончить.

— Так ты ученый?

— Упрощенный термин, — задумчиво ответил Император, — но вполне подходящий. У меня есть лаборатория, и я многое сделал, чтобы дойти до этой стадии, благодаря экспериментам и стараниям.

— И войне, — добавил Вулкан. — Ты ведь и воин.

— Да, и войне. Не буду лгать, на этом пути пролилась кровь и будет пролито еще больше. Я никогда и мысли не допускал, что просвещение человечества станет легкой задачей, которую удастся выполнить без насилия. Как это ни прискорбно.

На миг показалось, что взгляд Императора затуманился, а он задумался о чем — то отвлеченном.

— У меня были неудачи. О некоторых я никогда не расскажу.

— О моих братьях?

Император промолчал, и этого ответа было достаточно.

— Ты не расскажешь о них? — спросил Вулкан. — Они похожи на меня?

— Совсем не похожи, — ответил Император, посветлев, — и это твоя величайшая черта. И достижение, которым я горжусь более всего.

— Я встречусь с ними, если соглашусь следовать за тобой к звездам?

— Да, встретишься, хотя я еще не всех нашел. Ты многому научишься у них, а они — у тебя.

Вулкан посмотрел на песок, собравшийся вокруг его ботинок. Пустыня снова пришла в движение. Вскоре она проглотит этот гребень, а где — то появится другой.

— А их миры похожи на Ноктюрн?

— Имеешь в виду, такие же суровые и прекрасные? — спросил Император. — Некоторые — да. Некоторые из твоих братьев — короли, другие — ученые, вожди, рабы… — его взгляд обратился к Вулкану, — даже кузнецы.

— Что они подумают обо мне? Смогу ли я по-настоящему ощутить братскую связь с ними? А они со мной?

Император улыбнулся.

— Давай расскажу о Феррусе.

Горгон ухмыльнулся. Гримаса получилась совершенно безобразной для его мрачного лица.

— Он свиреп, — сказал примарх Железных Рук. Его голос был таким же суровым и грубым, как и внешний вид. Зарубки на черной броне кое-где обнажали голый керамит, хотя опалины от огня были едва заметны. — Судя по тому, как ты его описывал, я думал…

— Ты не ожидал увидеть воина, — сказал Император. Его позолоченные доспехи светились. Он стоял на разрушенном холме, не из — за того, что Ему была нужна возвышенность, чтобы выглядеть величественно. Его внешность и мощь говорили сами за себя. Несмотря на сражения, Он выглядел безупречно. Такой же сияющий и ужасающий, как ядерный рассвет.

— Я ожидал кузнеца, но он — разрушитель.

Большинство земель за пределами крупных городов Ранкнара превратились в пепел. Бомбардировка длилась несколько дней, ослабляя оборону туземцев, но надежды Императора, что их силы будут разбиты, не оправдались. Когда пришло время имперского наступления, оно пронеслось по всем шести континентам подобно безжалостному урагану. Но Ранкнар по-прежнему держался, поддерживаемый своей порочной верой, послужившей для Империума причиной для объявления войны на истребление.

А затем Император выпустил Своего Дракона, и земля запылала. Только тогда, медленно пожираемый огнем, Ранкнар проявил хоть какие — то признаки поражения.

— Я то думал Волчий Король неистовый, — признался Феррус, восхищаясь несдержанным духом своего новоявленного брата, — но это… Где ты нашел его?

— На мире-смерти, — сказал Император. Его пронзительный взгляд видел больше и дальше, чем кто — либо на поле битвы и второй линии, где Он стоял со Своим сыном Феррусом Манусом. — Пожираемым огнем.

Феррус рассмеялся.

Они наблюдали с разрушенного холма. Солдаты и бронетанковые дивизионы выстроились перед ними, готовые к приказу Горгона. Его воины, его Железные Руки. Дракон вел роту легионеров и несколько когорт армейской ауксилии. До них доносился запах двигателей и горячего металла от бездействующей артиллерии и тяжелых боевых танков, но к тому времени, как он достигал кипевшей менее чем в сотне метрах битвы, его подавляла вонь пота и смерти.

Феррус нетерпеливо сложил серебряные руки на груди. Они мерцали жутким блеском, покрывавший их металл был таким же удивительным, как и загадочным. Громадный боевой молот — дар Фулгрима — покоился на бронированном плече, и Горгон жаждал снова залить его кровью. Пока что примарх будет выполнять приказ отца. Он наблюдал, позволив Дракону дать волю разрушению. Феррус подозревал, что сегодня проверяется не только его новообретенный брат.

— Настоящий дракон, как внешне, так и по темпераменту, — сказал он, намекая на дикарский, украшенный зубцами боевой доспех Дракона.

— Ты его многому научил о своем искусстве, Феррус? — спросил Император.

— По правде говоря, ничему. В этом смысле ему не нужна помощь. Когда я пришел в кузню, его не было, как и доспеха.

Император улыбнулся, словно радуясь Своей работе.

— Твоя оценка?

— Чересчур напыщенный, но, кажется, хорошо послужит.

— Я о нем, а не о его доспехе, Феррус.

Ответу Горгона предшествовали поднятая бровь и понимающий рык.

— Он сражается как медузийский ур-вирм. Они все похожи на места, откуда вышли?

— Нет, он — уникальный. Как и ты.

Феррус не осознавая того, сжимал и разжимал серебряные пальцы. Примарх кивнул.

— Он производит впечатление, — признался Горгон, но затем вернулось пренебрежение, — но Русс с Гором, даже Фулгрим, не уступят ему в доблести. Я не вижу ничего особенного в нем.

— Увидишь. — Император резко замолчал, и Горгон почувствовал, как поднялись волосы на затылке. — Они открывают врата.

Феррус скрыл беспокойную реакцию на использование отцом своего дара предвидения, демонстрируя самоуверенность.

— Выходит, они настолько же глупы, насколько слепы. Вылазка — это безумие. Они не понимают, что уже проиграли.

— А зверь знает, когда его загоняют в угол?

— Они идут на риск полного уничтожения, — заметил Феррус, когда гигантские врата города действительно открылись.

— Отчаянные люди совершают отчаянные поступки. Я чувствую в них страх. Испуганного врага ничто не сдерживает. Это будет дорого нам стоить.

Вокруг открывшихся врат собрался красно-ржавый туман, скрывая то, что приближалось.

— Они все солдаты и знают о риске.

— Остерегайся расточительства, мой сын. Жизнь не так дешева, как ты можешь думать.

Ярко-красный туман разошелся, и то, что стояло перед вратами оборвало ответ Горгона. Его глаза расширились.

Дрожь земли была ощутима даже на второй боевой линии.

Феррус взялся за боевой молот обеими руками.

— Теперь мы можем вмешаться?

Император уже обнажил сверкающий золотой меч. Его лезвие вспыхнуло.

— Да, теперь можем.

Богатыри шли не одни, а там, где они ступали, дрожала земля.

Сарда смотрел, как они неторопливо выступают из ворот, как и подобало созданиям таких огромных размеров. Три машины-голема, их бактериофаговые мечи сочились красным эфиром, а окулярные оружейные установки настраивались на смертоносный огонь. Капитан практически смотрел в глаза богатырям, несмотря на то, что находился почти в двадцати метрах над землей на самых выдвинутых бойницах. Его благоговение при виде стражей Красной Цитадели скрыло тайное отвращение к способу, которым их подняли на войну.

С ними вышла армия. На флангах скакали шесть фаланг Красный Рыцарей орденов Сангров и Инкарнадов, в то время как двенадцать взводов Кровавой гвардии вместе с орудийными колесницами образовали арьергард.

Над головами гремел гром — это артиллерия обеих сторон обменивалась огнем на фронте протяженностью в несколько километров. Танки Империума расположились на гребне за городом, окопавшись за импровизированными частоколами. Они имели дело с орудиями на стенах Красной Цитадели. С каждым новым залпом воздух наполнялся дымом и пламенем. Богатыри бесстрашно шагали сквозь него.

С каждым взрывом в небеса поднимались султаны земли и пламени, захватывая с собой разорванные тела людей. Невредимые богатыри появились из смешавшихся облаков дыма, их энергетические щиты потрескивали частицами пыли.

Сарда увидел, как бледно-желтый гигант разрубил имперский танк пополам. Части машины распались, обнажив опустошенные внутренности. Никто не выжил. Красный эфир бактериофаговых мечей позаботился об этом. Богатыри походили на мраморные статуи древних рыцарей, но это было совсем не так. Созданные жрецами-гореовами, они являлись боевыми машинами, частично механическими, частично биологическими.

Они пожинали смерть в имперских рядах.

Десятки людей сгорели от радиационных лучей окулярных установок богатыря, другой превратил бронетранспортер в расплавленный шлак. Небольшие победы, но они придали смелость Красным рыцарям и Кровавой гвардии.

Цепляясь за край бойницы, почти желая оказаться в битве, Сарда осмелился поверить…

— Мы можем победить их, — прошептал Веддус. Кожа на его руках покрылась темными пятнами. Его поведение граничило с маниакальностью, но Сарда согласился. — Ранкнар не покинул нас. Он с нами.

Веддус повернулся, когда услышал, как воины на стенах поддакивают его словам. Он повторил их. Громче.

— Он с нами!

Защитники ответили ревом.

— Ранкнар!

— Стойте… — вопль Сарды перекрыл торжествующие крики. Он указал на поле битвы, и все взоры обратились туда, где одинокая фигура не думала отступать, бросая вызов богатырям.

Сарда задержал дыхание. Перед рыцарями цвета слоновой кости стоял дракон.

— Я верю тебе, — сказал Вулкан, вглядываясь в пустынные дали, пытаясь запомнить эту пустошь, которую звал домом.

— А в Имперскую Истину?

— Я верю, что ты хочешь спасти человечество. Я верю, что у тебя есть замысел и средства для его осуществления, чего бы это ни стоило.

— Так и есть и я это сделаю, — ответил Император. — Завоевания будут кровавыми. Они всегда таковы, но в галактике есть тьма, Вулкан, пережитки Древней Ночи. Ужасы, которые ты едва ли можешь вообразить. Предрассудки и страх, раса, порабощенная собственной изоляцией. У человечества остался единственный путь, которые не ведет к вымиранию. Путь, который предлагаю я. Я желаю превосходства человечеству. Его эволюции. Я создал армии и объединил мир, чтобы попытаться совершить задуманное.

— И создал сыновей, примархов.

— Да, — сказал Император серьезным, но не злым голосом. — Я создал тебя. И твоих братьев.

Вулкан нахмурился.

— Почему? Ты уже говорил, что мы — твои генералы, твое наследие, но зачем было создавать нас настолько отличными от людей и забрасывать подальше от твоих глаз?

Император сжал губы, и Вулкан заподозрил, что некоторые истины Он не откроет.

— Я — необычное существо, Вулкан. Я — человек, а также больше, чем человек. Иногда я считаю себя творцом, почти так же, как ты себя. Создателем. В другие моменты — отцом. Все же, я признаю, что я… отдален. Мои заботы имеют возвышенную природу.

— Ты не можешь найти общий язык с ними, — сказал понявший Вулкан. — С людьми, даже заявляя, что ты один из них. Ты создал сыновей, чтобы не быть одиноким, чтобы разделить общество с подобными, если не равными разумами.

Император улыбнулся.

— Ты частично прав. У меня есть лучшая судьба для человечества. Я увижу людей возвышенными, долгоживущими, вечными.

— А то ты скажешь о судьбе твоих сыновей, отправленных в пустоту на миры из огня и льда? Это тоже было частью твоего замысла?

— Я вижу многое, но не все, — только и ответил Император, и Вулкан снова почувствовал, в этих словах скрыто больше.

Над их головами хриплый рев двигателей сотряс небеса. За облаком появился корабль, его далекий силуэт рос в размерах.

— Корабль прибыл, — сказал Император. — Он следует на Терру и скоро отбудет.

Он повернулся к Вулкану.

— Я убедил тебя?

Вулкан смотрел на корабль, представляя, как его судьба смыкается вокруг него, а широкое окно возможностей сузилось до одной исчезающей точки.

— Вулкан… — позвал Император, когда ответа не последовало, — ты решил?

Вулкан встретился с взглядом отца, о существовании которого он не знал еще несколько часов назад. Его отцом был Н’бел, кузнец, хороший человек, просто человек. Мог ли этот Император претендовать на то же самое?

— Оставить Ноктюрн и мой народ без защиты — не такая простая просьба. Ты хочешь принести свет во тьму, и начнешь войну, чтобы добиться этого. Тебе нужны полководцы. Меч, чтобы убивать и завоевывать, не молот, чтобы строить.

— Ты мне нужен, Вулкан. Вот почему я здесь. Это единственная причина, по которой я пересек море звезд, чтобы добраться до тебя. Меч для завоевания, молот для строительства. Одно не делает ненужным другое.

Вулкан задумался над этими словами. Он снова оглянулся на пустыню, надеясь, что некая истина, которая до сих пор ускользала от него, откроется в кружащихся на песке вихрях.

— Я разрываюсь на части. Я никогда не считал себя воином или генералом. Я хочу только мира. Ты много рассказал мне о моих братьях, о Феррусе, о Фулгриме, Лемане и Горе. Они — генералы, воинственные и гордые. Они ремесленники и предводители людей, завоеватели для твоей эпохи Империума. Я — кузнец, создатель. Я понимаю, чему могу научиться у них, и они друг у друга. Но чему я их могу научить, отец? Ответь на этот вопрос и тогда я приму решение.

Но они были всего лишь людьми, а люди не могли противостоять примархам.

Феррус убивал каждого рыцаря, который осмеливался скрестить с ним меч. Молот в серебряных руках примарха был подобен смертоносному метроному. Горгон аплодировал про себя их храбрости, но разбрасывал их словно ос. Раздражающих, но не более того.

Его истинный соперник свирепствовал впереди, одержимый даже еще большей яростью и готовый атаковать врата города в одиночку. Когда Феррус наткнулся на первую сваленную статую-машину и увидел, что находилось в ее расколотой груди, он понял причину.

— Кровь Асирнота…

Горгон ощутил, как внутри него поднимается тот же чистый гнев, что овладел Драконом.

В корпусе статуи-машины лежал умирающий ребенок, иссохшее и жалкое создание, из которого выкачали половину крови. Это была отвратительная технология, машина, подпитываемая кровью живых, паразитический механизм, пожирающий детей, чтобы получить оживляющий его дух.

Потрясенный Феррус едва не пропустил треск вокса в своем шлеме. Это был Дракон.

— Сломай ворота, — сказал он хищным рыком, упиваясь яростью. — Сейчас же, отец!

Феррус увидел Императора на поле битвы, недалеко от себя. Когда враг отступил, имперская армия сомкнула ряды, концентрируя силы с высочайшей дисциплиной, вдохновляемая присутствием ее Императора. Если самопровозглашенный Повелитель Человечества и почувствовал что — то в словах Дракона, то не подал виду. Он просто поднял пламенеющий меч. Мгновение спустя концентрированный залп обрушился на главные врата города. Удар был настолько точным, что Феррус задумался, не применил ли Император свое загадочное мастерство, чтобы добиться такого эффекта.

Врата раскололись, в тот же миг обрушилась и стена вокруг них. Пыль и дым хлынули наружу, заволакивая поток горящих и раздробленных камней. Брешь была небольшой, всего лишь трещина в сплошной скалистой поверхности, но ее было вполне достаточно для Вулкана.

Дракон бросился к проему в стене, легко обогнав тех нескольких воинов, что все еще были рядом, и убивая врагов на своем пути.

Феррус грустно взглянул на умирающего ребенка и подарил ему покой. Затем он отправился за братом.

— К Дракону! — проревел он своим воинам, вокс настолько усилил его голос, что задрожал сам воздух.

Его брат исчез в затянутой дымом тьме прямо перед стеной.

— Он не может сражаться с целой армией, даже разбитой, и победить ее в одиночку, — сказал Горгон.

Император не ответил, а у Ферруса не было времени убедиться, услышал ли Он его.

А затем примарх увидел оружие, выкатившееся на позицию на большом железном лафете. Оно походило на иглу, высокую и безобразную. Ствол из темного металла, по которому тянулись шипы, заканчивался узким острием, наподобие наконечника стрелы. Он грозно выступал из — за разрушенных стен города, превосходя высотой его башни и источая красные миазмы.

Феррус знал, какого рода это оружие, пусть и не конкретную модель.

Вирусное оружие.

Оно было наведено прямо вверх. Туземцы намеревались заразить атмосферу отравой, созданной их мерзкой кровавой наукой.

— Отец…

Теперь заговорил Император.

— Я вижу, сын.

— Времени на отступление нет. Эта ракета…

— Я сделаю что смогу, чтобы остановить ее.

В ответ на эту очевидную угрозу имперская артиллерия удвоила усилия и выпустила многократные ракетные залпы по городу.

По стенам пробежались взрывы, снося защитные покрытия, разрывая солдат, и двигаясь к разбитым воротам.

Феррус не замедлился. Он доберется до своего брата, остановит запуск вирусной ракеты или они умрут вместе. Он почти смирился с возможной смертью, когда по воксу снова раздался голос Дракона.

— Прекратить огонь! Всем орудиям! Прекратить!

Его эмоциональная команда разнеслась над полем боя, достигнув как врагов, так и союзников. Воин стоял всего в метре перед брешью, хотя копоть и поднятая земля не давали увидеть, что заставило его остановиться.

Прошло несколько секунд, но непрерывный обстрел начал стихать.

Феррус продолжал бежать, одержимый незнакомой и тревожащей его срочностью, заботой о брате, с которой он никогда не сталкивался. Серое облако на минуту затмило видимость, потом оно ушло, и Горгон снова увидел своего загадочного брата, который бросился в брешь.

Последняя ракета уже падала по своей смертоносной траектории. Было слишком поздно изменить ее курс или сбить. Она ударила в ворота. Ударила в проем.

— Отец! — закричал Феррус, удивленный собственным внезапным испугом.

Ошеломленные легионеры повернулись туда, где огонь и разрушение сокрушили ворота. Солдаты в рядах Имперской армии потрясенно замерли. Никто прежде не видел смерть примарха. Большинство верили, что они бессмертны.

— Ничто не могло выжить… — прошептал Феррус, пытаясь не верить доводам собственных чувств. — Отец, он…? — громче спросил он.

Император не ответил. Над полем битвы повисла тревожная тишина. Сражение остановилось.

— Стойте… — раздался по воксу усталый голос, а из рассеявшегося дыма появился Дракон, ступая по углям сгоревших деревьев и камней, все еще мерцающих у его налившихся свинцом ног. Он потерял свой шлем, а один из наплечников свисал на рваном ремне. На воине была кровь. Его кровь. Трещина расколола нагрудник. Примарх прижимал левую руку к телу.

Феррус остановился в метре от него.

— Ты жив, хотя я не понимаю как, — сказал он и посмотрел на гиганта с ониксовой кожей с настороженным уважением.

— Должно быть я крепче, чем выгляжу.

Феррус коротко и невесело рассмеялся.

— Ты выглядишь крепким, брат. — Он прищурился, усиленные чувства по-прежнему были готовы отреагировать на любую неожиданную угрозу. — Ты пролил кровь за них. Почему?

Ониксовый гигант улыбнулся и отвел руку, показывая дитя, лежащее в его ладони, чуть старше младенца, перепуганное, но дышащее. Красные глаза Вулкана пылали, как раскаленные угли, дьявольские, но, тем не менее, теплые. Это было первое из многих противоречий, которые Феррус предстоит узнать о своем брате.

— Она тоже жива, — сказал Вулкан. — И я проливал кровь за жизнь, за невинность. Она — не одна. Есть и другие. А эта война закончена.

Когда воины города увидели, как Дракон бережно прижимает ребенка, они утратили тягу к убийствам и сложили оружие. Затем, несмотря на то, что дым еще не рассеялся, а пожары не погасли, вперед выступил Император и огласил свои указы. Он пообещал помилование для аборигенов и закон Империума. Он пообещал истину и поделился своей мечтой о владычестве человечества над звездами.

Сарда молча выслушал слова золотого повелителя и смутно вспомнил их, когда поднялся на борт транспорта. Он отправился на корабль, который отвез капитана и его родичей на другие миры, другие колонии. Он не удостоил взглядом свисающий с бойниц труп. Веддус теперь мог просто гнить. Сарда увидел самоотверженный поступок Дракона, ту жертву, что в его глазах придала новое значение одному слову. Милосердие. Они все увидели это. И он решил запомнить.

А еще Сарда услышал, как имперцы произносят его имя. Не дракон, не зверь, но все равно легенда.

Они звали его Вулканом.

— Так каков твой ответ? — спросил Вулкан.

— Он прост, — сказал Император, и его лицо не выдало ничего, кроме желания сказать правду. — Твои братья станут великими и могучими. Как и ты, они во многом превосходят людей. Они быстро научатся быть воинами, принципам завоевания и освобождения. Командование армиями, вдохновение простых людей на подвиги станет их второй натурой, как и твоей. Но твой урок, Вулкан, самый важный и только ты один можешь научить ему. — Император по-отечески положил руку на плечо Вулкана. — Этот урок — гуманность.

Они больше не говорили до самого прибытия корабля. Но когда он прилетел, Вулкан попрощался с Ноктюрном и последовал за своим отцом в море звезд.

Гэв Торп. ТЕНИ ПРОШЛОГО

Кальта-Ар презирал стук молотка по зубилу и зубила по камню почти так же сильно, как ненавидел лишенное солнца небо, которое словно высасывало его душу своею пустотой. Постоянное сумеречное свечение истощало резервы его воли не меньше, чем пустынный жар родного мира когда — то иссушал его силы.

— Неужели нельзя как — то приглушить этот адский стук? — рявкнул он Аркуле, своему заместителю.

— Не думаю, брат — ка… апостол. — Управляться с новым титулом Аркуле давалось с той же легкостью, что новобранцу с взведенной гранатой. — Им нужно как — то колоть камень.

И темный апостол, и его корифей были облачены в багровую боевую броню, эмблемы и узоры прошлой верности скрыл красный цвет, на доспехах были выведены символы новой преданности истинным богам. Они оба шли по вершине недостроенной стены, инспектируя окружавшее их масштабное строительство. Центральные клуатры были уже построены, как и гарнизонные помещения, а палаточный городок для рабов раскинулся по длинному пологому склону холма. Для четырех меньших часовен и центрального нефа того, что станет главным святилищем Бенефикты Диабола, лишь заложили фундамент. Шаткие леса покрывали белый камень внешних стен, а также две высокие башни по обе стороны от нефа. Повсюду ползали, карабкались и трудились несколько тысяч рабов.

Верхушки двух шпилей потрескивали от энергии, поглощая мощь эфира, что окружал почти пустынную луну. Дополнительные монолиты из рунного камня по периметру мерцали рассеиваемой мистической мощью, сдерживая массу эмпирей и хищных обитателей, которые в них обитали.

Кальта-Ар по привычке поднял глаза, думая увидеть отблеск далекой звезды. Та самая багряная бесформенность, что обволакивала все с момента их прибытия, неспешно гонимая странными течениями, но в остальном совершенно безликая.

В стратегических точках стройки располагалось тридцать бронированных фигур, расслабленно сжимавших свои болтеры и более тяжелое оружие, хотя легионеры Несущих Слово двигались с той же бдительностью, что и на поле битвы.

— Восхитительно, до чего легко подчинить обычных людей, — отметил темный апостол. — Никаких плетей и палок, и все равно они гнут для нас спины. Простой угрозы достаточно, чтобы они исполняли любую нашу волю.

— И даже не нужно цепей и заборов, апостол, — сказал Аркула. Его взгляд переместился за кольцо стен на пустынные земли, настолько же однообразные, что и небо, за исключением глубоких ущелий карьеров. Насыпь от места добычи до Бенефикты Диабола окружали линии покрытых рунами барьерных камней, защищавших непересыхающие потоки обнаженных фигур, что тянули каменные блоки и волочили пустые салазки к карьеру. Грубо возведенную дорогу патрулировало еще одно отделение в десять человек из числа легионеров Кальта-Ара.

— Дай им чуток еды и воды, и они будут с радостью выносить худшие унижения тела и гордости, — сказал Кальта-Ар. — Они рождены для рабства. Как было предопределено богами на Колхиде, так будет и на Сикариусе по воле Лоргара Аврелиана.

Упоминание нового мира-столицы примарха заставило обоих воинов перевести взгляд на искусственный курган за дальней стороной растущего храма-поселения. На севере, как за неимением иных способов ориентирования обозначил его Кальта-Ар. Насыпанный вручную холм был окружен собственным периметром охранных рун, и отделен почти километром голой земли, открытой эмпиреям. На вершине, высотой с пики охранных игл собора-городка, вырисовывался огромный черно-золотой портал.

— Когда прибудет Уризен? — спросил Аркула. — Апостол, — торопливо добавил он.

— Когда работа будет завершена.

По ближайшей каменной лестнице к ним спешно поднимался закованный в темно-красную броню гигант, сжимая в одной руке болтер. Пара дождалась его на вершине ступеней, где он и остановился, приветственно стукнув кулаком по груди.

— Темный апостол, брат Ригана пропал, — доложил Исайкаш.

Внимание Кальта-Ара резко переключилось на недостроенные опочивальни в северо-восточном квадрате, где должен был находиться означенный воин.

— Пропал? — переспросил Аркула. — Выражайся конкретнее, брат-сержант.

— Не могу, брат-корифей, — ответил воин. — Он не отозвался на ежечасной перекличке, и я отправился узнать, в чем дело. Его нет на своем посту, и я нигде не могу его найти. Он не отвечает на вызовы.

— И ни единой подсказки, что сталось с Геста-Пеком, Гесуатом и Такла-Гадом? — задал вопрос Кальта-Ар. — За последние двенадцать часов мы потеряли целых четырех легионеров. Это неприемлемо!

— Что мы можем сделать, брат-апостол? — спросил Исайкаш.

Кальта-Ар достал с пояса щербатый жертвенный кинжал, его острое лезвие замерцало без какого — либо звездного или солнечного света, которое оно могло б отражать. Он сошел по ступеням и указал кинжалом на центр комплекса, на изначальный ритуальный зал, где в ямах у стен гнили сваленные кости. Границы оккультных кругов внутри открытого зала озарялись пляской вирдовского пламени.

— Это знак демона. Должно быть, обереги сбоят. Приведите мне еще пятьдесят рабов.

Позволив трупу упасть, так что капли артериальной крови окропили ритуальный круг, в котором он стоял, Кальта-Ар посмотрел на колдовской огонь на охранных вершинах. Он не увидел никаких отличий от слабого зеленого пламени и переливающейся авроры, которые соединялись по всей территории. Беглый осмотр кровостоков, высеченных в полу широкого зала, также не выявил помех — его окружала поблескивающая красная метагеометрия. Он даже оглядел руны, вырезанные на самом клинке, однако на окровавленном ноже не было ни единой царапины. Руны мерцали варповской силой, от бритвенной кромки тянулись завитки темной энергии.

Он махнул Аркуле привести следующую жертву. Несущий Слово схватил одного раба за запястье, едва не выдернув ему руку из сустава. В ответ послышалось только болезненное бормотание. Кальта-Ар приподнял подбородок ничтожества между указательным и большим пальцами и покрутил его лицо из стороны в сторону в поиске малейшего признака жизненных сил. В нем читался страх, но небольшой. Раб выглядел уже мертвым, несмотря на все рвение, которое он пытался показывать.

— Возможно, мы сделали их слишком покорными, — отметил он, перерезая рабу глотку. Кровь фонтаном брызнула на его доспехи, когда он отбросил от себя обмякший труп. — Боги питаются болью и страхом, амбициями и отчаянием.

— Они существуют без надежды, апостол, — согласился Исайкаш. — Если незачем жить, возможно, их души слишком слабы, чтобы удовлетворить богов.

Кальта-Ар задумался над этими словами, указывая подвести нового раба.

— Разве великий Уризен и Кор Фаэрон не свергли алтари Завета в наказание за беззубые ритуалы? — спросил Аркула.

В вокс ворвался крик, заглушив всякий ответ.

Крик, затянутый и агонизирующий, звук, которого Кальта-Ар не ожидал услышать от легионера. Он продлился полных пять секунд, прежде чем резко оборваться.

Опознавательный сигнал передачи принадлежал брату Каи-Алаку.

— Аакас, Хора, Апалл-Аф, — темный апостол назвал имена ближайших легионеров. — Расследовать! Всем братьям — будьте настороже, и следите за рабами.

Потребовалось полминуты, чтобы трое легионеров достигли последней позиции Каи-Алака. Целых тридцать секунд Кальта-Ар встревожено мерил шагами зал.

— Каи-Алак мертв, — сообщил по воксу Хора.

— Мертв, не пропал? — уточнил Аркула.

— Определенно мертв, — сказал Аакас. — Вам лучше взглянуть самому, апостол.

Первой деталью сцены, что привлекла внимание Кальта-Ара, стала не кровь или куски тела, и не сорванные части брони, раскиданные по голому каменному полу. Их было семеро, послушно стоявших сбоку, головы опущены, но глаза прикованы к останкам. Из круговорота мыслей темного апостола незамедлительно всплыло два вопроса.

— Почему они еще живы, и почему они не шокированы? — спросил он, не обращаясь ни к кому в частности. Аркула попытался ответить, однако Кальта-Ар остановил его поднятой рукой. — Меня не интересуют твои теории, корифей. Пока нет. Давай сначала осмотримся, прежде чем делать выводы.

Отметки на разломанных кусках брони подтвердили, что ее действительно носил брат Каи-Алак. Он был не просто расчленен и обезглавлен, его тело разодрали до неузнаваемости.

— Боги… — пробормотал Исайкаш.

— Ты что — то нашел? — спросил Кальта-Ар.

— Просто вспомнил его крики, — объяснился легионер. — Он был жив некоторое время и чувствовал все, что с ним делали.

— Думаю, оно отрезало ему руки и ноги, а затем занялось остальным, — добавил Аркула с наслаждением большим, чем это было уместным. Он подобрал половину шлема, аккуратно разрубленную надвое. На пол вылились мозг и кровь. — Голову оно приберегло напоследок.

— Они наверняка видели, что случилось. — Хора указал на рабов, все еще сжимавших в руках молоты и рычаги. — Они были здесь, когда мы подошли.

Кальта-Ар приблизился к ближайшему человеку и посмотрел в его грязное лицо. Он активировал внешний вокалайзер боевой брони, звук снизился для личного обращения.

— Ты видел, кто это сделал?

Раб тупо кивнул.

— Расскажи, что ты видел?

— Тень, о владыка владык, — ответил ему раб. Он убрал с лица локон седеющих волос и посмотрел в линзы шлема темного апостола. — Тень взяла его и порезала на куски.

— Должно быть, это демон, — отозвался Аркула, его болтер указал на дверь, а после — на неостекленные окна, как будто в ожидании нападения. — Что — то прошло через обереги.

— Обереги работают, — ответил ему Кальта-Ар.

— Может, где — то на пери…

— Обереги работают! — Кальта-Ар взял себя в руки и смерил раба взглядом, его мысли медленно приходили к умозаключениям.

— Что, если это была сила, призванная ранее? — задумчиво произнес он вслух. — Нечто, поддерживаемое и скрываемое уже внутри оберегов?

— Кем поддерживаемое? — спросил у него Исайкаш. — Рабами?

— Возможно, отчасти. Может, они думали, что он их спасет. Ведь почему демон на них не напал? Почему он убил одного бронированного легионера, а не беззащитных трэллов?

— Что вы наделали? — нависнув над рабами, угрожающе спросил Аркула. Они немного отстранились от него, но, как и прежде, не выказывали особых эмоций. — Что вы выпустили, богами проклятые кретины?

Они смотрели на него отсутствующими взглядами, либо не понимая о чем он, либо не в состоянии сформулировать внятный ответ.

— Я хочу, чтобы комплекс обыскали сверху донизу. — Аркула ткнул пальцем на дверь. — Каждую комнату, каждый зал, каждый подвал и крипту. Если они что — то прячут от нас, мы это найдем.

— Погодите, — велел Кальта-Ар, когда остальные уже собрались уходить. — Есть другой способ.

Он занес ритуальный клинок и посмотрел на раба, с которым разговаривал.

— Ты сознаешься в своих злодеяниях или познаешь такую боль, которой не знал до сих пор.

Наконец, ответом ему стала искра реакции, мгновение страха.

— Я ничего не знаю, о владыка владык, — сказал раб. Он отступил на шаг, подняв руку. — Я сказал, что видел. Тень, это она разорвала вашего воина. Она подбросила его и разодрала на куски. Больше я ничего не видел.

Остальные хором принялись соглашаться с его словами.

— Хватит лжи, тварь, — сказал Аркула. Он наотмашь ударил ближайшего раба по лицу, так что тот отлетел в недоделанную стену. Его череп с хрустом треснул, оставив на белесой штукатурке кровь.

Кальта-Ар ожидал вспышки — криков гнева, боли. Ни один из рабов даже не дернулся к раненому товарищу. Он понял, что их внимание было приковано не к раненому рабу, или к Аркуле, или темному апостолу. Они глядели на нечто сзади и выше его со смесью растущего ужаса и тревожных улыбок.

Он резко обернулся, выхватывая крозий. Остальные легионеры отреагировали за ним следом, вскидывая болтеры.

Существо, похожее на тень, поджидало на вершине стены. Определить его настоящие размеры не представлялось возможным, но оно отдаленно напоминало человека. Прежде чем с губ темного апостола сорвался приказ, оно взметнулось вверх. Вырисовавшись силуэтом на фоне багровых небес, тень распалась с разрывающим уши воплем. На Несущих Слово упали десятки крылатых созданий, иссекая их доспехи клювами, похожими на пластальные клинки. Хора рухнул под первым шквалом, лишившись в падении руки, его боевая броня распалась, словно куски рваной бумаги.

— Отступаем! — крикнул Аркула, его командирские инстинкты взяли верх перед лицом противоестественного призрака. Тон корифея не терпел возражений и даже Кальта-Ар понял, что подчиняется ему, торопливо отступая через дверь. Ревя болтерами, Несущие Слово сомкнули ряды и последовали за ними.

— Хватить впустую тратить боеприпасы! — рявкнул Аркула. — У нас их без того в обрез. Думаете, болт-снаряды остановят это существо?

Несущие Слово прекратили стрелять. Бросая взгляды на Кальта-Ара, они сплотились вокруг духовного лидера в ожидании мудрости. Темный апостол воздел жертвенный клинок, будто щит, на его перчатке заклубились завитки энергии.

— Он в восточном хранилище! — возглас по воксу принадлежал Хасде в дальнем конце поселения. Передача с треском оборвалась, единственным звуком был сдавленный хрип.

Внезапно позади отряда темного апостола раздался болтерный огонь, заставив их всех обернуться с оружием наготове.

— Кто стрелял? — грозно спросил Аркула. — Доложиться, ради всего святого. Помните, что вы легионеры.

— Через первые крипты что — то движется, — Гоа-Лок говорил быстро, выпаливая слова из — за притока боевых стимуляторов, а не паники. — Думаю, оно под…

— Черное озеро только что поглотило Гоа-Лока, корифей. Мы отступаем через южный транзиторум. — Сержант Дарио сжато продолжил между краткими вдохами. — Впереди что — то есть. Оно просачивается сквозь стену южного притвора. Будто масло. Мы снова сворачиваем на север через президиум.

— Рабы ата… — отчаянный возглас Алекаса предупредил их о новой угрозе. Опять зазвенел болтерный огонь, и ему завторили сиплые крики.

— Думаю, демон не такой сильный, как кажется, — сказал Аркула. — Почему он нападает на нас поодиночке? Ничто из созданного этими отребьями не может быть для нас настоящей угрозой, апостол.

— У тебя есть план, корифей?

— Не биться болтами и клинками с тем, что мы способны одолеть верой, — произнес его заместитель. — Это демон, брат мой. Изгони его, или — еще лучше — подчини себе. Обрати его против ничтожеств, что хотели доставить нам проблем своими жалкими молитвами.

— Апостол, собор для нас больше не безопасен, — сказал Исайкаш. Он вышел из круга и направился к коридору в дальнем конце зала. — Если демон не явится за нами, то это сделают рабы.

— Ты хочешь, чтобы мы бежали от безоружного отребья? — прорычал Аркула. — Мы не покинем Бенефикту Диабола.

— Достаточное количество песчинок поглотит высочайшую башню, — произнес Кальта-Ар.

Темного апостола манила мысль воспользоваться одним из многочисленных ритуалов связывания, но для таких церемоний требовалось время. Кроме этого, в отличие от Аркулы, он не был такого же невысокого мнения насчет силы демона, и знал, что множество могучих сущностей завидовали зданию, возводимому в честь любимого сына богов. Принц-соперник ухватится за мельчайшую возможность нанести удар в таком стиле — существо, для контроля которого ему, возможно, могло не хватить познаний.

Апостол достал плазменный пистолет, больше по привычке, нежели с уверенностью, что он пригодится ему против охотящегося на них призрака.

— Умная голова держит сердце в узде и знает, когда подчиниться более мудрому разуму. Нам не хватит людей, чтобы подавить мятеж рабов, и опыта, чтобы одолеть демона-хищника. Мы отступим к мосту-порталу и попросим помощи у Уризена.

Приказ передали по воксу, хотя Кальта-Ар не знал, сколько бойцов оставалось под его началом. Разрозненные рапорты о контакте указывали на то, что чудовище бушевало в юго-восточных залах и коридорах, и это играло темному апостолу на руку. Ему нужно было идти на север, хотя скорость, с которой демон раньше менял свое местоположение, гасила всякую надежду на то, что им удастся преодолеть дорогу без помех. Продолжающийся беглый огонь из наполовину отстроенного поселения также свидетельствовал о ширящемся мятеже рабов.

Возглавляемые темным апостолом, они побежали прямиком к северным воротам. По пути они преодолевали залы, в которых выстроились неоконченные статуи, трудившихся над изваяниями рабов нигде не было видно. Стук инструментов, который раньше так раздражал Кальта-Ара, сменила угрожающая тишина, перемежающаяся грохотом их ботинок, далекими криками, отголосками болтеров и шипением мертвых вокс-каналов.

На полпути в притвор отряд Несущих Слово натолкнулся на приливную волну рабов, выплеснувшуюся из противоположной двери. Если ранее они были болванчиками с пустыми глазами, то теперь их лица были искажены отчаянным гневом. Злость вскипела в ярость, палец Кальта-Ара сжал спусковой крючок плазменного пистолета прежде, чем он успел подумать о последствиях. Энергетический шар попал в ближайшего раба, испепелив его от паха до горла и осыпав товарищей горящими останками.

— Кулаки и клинки! — проревел Аркула, ринувшись на внезапно взвывшую орду. Воин врезался в рабов, растоптав первого под бронированными ботинками, второго подняв за шею и приложив головой о стену.

Другие стремительно последовали за командиром, ломая бронированными пальцами кости и разрывая плоть. Кальта-Ар рубил и колол жертвенным ножом, натужно дыша после каждого удара. Ритуальный клинок горел внутренним светом, пока в гравированный металл просачивалась жизненная сила жертв, истекающая эссенция душ придавала темному апостолу все большее рвение. Он ухмылялся, прорубая себе путь сквозь массу тел пока, наконец, не вышел в пустой коридор позади толпы. Вокруг его братьев у стен были свалены груды тел, распухших и изувеченных от нечеловеческих ударов.

Упоение продлилось всего миг. По притвору с ревом пронеслась темная масса, заставив задергаться конечности и мертвые глаза рабов. В облаке, опустившемся на Апалл-Афа, разверзлись рты с десятками клыков-молний. Казалось, будто незримый клинок пробил живот Несущего Слово и вздернул его, вырвавшись из ранца в шквале керамитных осколков, раздробленных костей и брызг крови. Пластины брони раскололись, когда пасти погрузили фантомные зубы в легионера, отгрызши ему конечности и оставив в теле под ними кровавые борозды.

Его мучительные крики на секунду заполонили вокс, пока Кальта-Ар отключал связь. Аркула с рычащим цепным мечом кинулся на демона. Взмах когтистой конечности почти с презрительной легкостью снес ему голову с плеч.

— За мной! — прокричал Кальта-Ар. Темный апостол развернулся и побежал дальше по узким переходам, ведущим вдоль северной стены. Он слышал грохот шагов подчиненных за спиной, гул напрягаемых до предела силовых доспехов. Он пришел к выводу, что если демон был призван внутри рунического щита, то, возможно, он не сумеет выбраться наружу. Естественно, это делало их добычей для других обитателей варпа, которые скитались поблизости, но темный апостол предпочел бы рискнуть неизвестной угрозой, чтобы спастись от вполне явной.

Он достиг круглого окна, резная рама которого была готова принять стальное изделие в форме Восьмеричной Звезды богов. Утробный, влажный звук из вокса Аакаса в считанных метрах от Кальта-Ара засвидетельствовал его смерть от лап преследующего их демона. Темный апостол сменил курс и выскочил на подоконник. Не озираясь, он нырнул в багровый сумрак. Его омыла дрожь статики, верный знак того, что он преодолел пограничные обереги.

Не оглядываясь назад и не сводя глаз с увенчанного аркой выступа впереди, Кальта-Ар что было духа помчался по открытой местности. Каждый его шаг сопровождался ожиданием вонзающегося в спину наполовину материального когтя или многозначительного мысленного трепета, предупреждающего о том, что на него упал демонический взор.

Он услышал тяжелое дыхание из ребризера и, наконец, бросил взгляд назад.

Исайкаш был в нескольких шагах от него. Следом за ним из дверей и окон появлялись разрозненные фигуры в красных доспехах и бежали по невзрачной равнине. Чудовища нигде не было видно.

Кальта-Ар не замедлялся до тех пор, пока не достиг угловатых охранных камней, что окружали вершину холма. Внутри кольца, больше Несущих Слово надзирало за безустанным трудом рабов, что водружали блоки друг на друга, возводя храм для портальных врат.

Один из них был в богато украшенном терминаторском доспехе, массивные пластины брони отмечали символы первого послушника. Кальта-Ару они были знакомы.

— Мардук! — закричал он, раскидывая рабов у себя с пути. — Где Уризен?

— Уймись, брат, — ответил Мардук, приближаясь к темному апостолу с поднятой рукой, чтобы остановить его.

— Ты забываешься, первый послушник, — прорычал Кальта-Ар, замерев в паре шагов от Мардука. Его братья ворвались в арку-храм следом за ним и развернулись, направив оружие на Бенефикту Диабола.

— Я здесь по приказу повелителей Ярулека и Эреба, и говорю от их имени, Кальта-Ар. — Вокруг Мардука собралась его стража, когда он продолжил. — Что это за вторжение?

— Нечто могущественное, призванное рабами, я так думаю. Крайне гневный демон. Он уже перебил половину моей роты.

Первый послушник зло рыкнул, поднимая длинный цепной меч.

— И ты привел его сюда, к обители нашего владыки?

Пока Мардук отрывисто раздавал приказы своим воинам, Кальта-Ар разыскал среди собратьев Исайкаша.

— Сколько осталось? — спросил он другого Несущего Слово.

— К горе добралось семнадцать, апостол. Других на равнине я не видел.

Кальта-Ар обвел взглядом пространство между холмом и Бенефиктой Диабола. Тут и там на багровой земле лежали бронированные тела. Рядом с мертвецами появлялись темные дымки — демоническая эссенция, привлеченная отлетающими душами. Вскоре на пир явятся другие существа.

— Там, апостол! — раздался крик справа, там, где Укна-Тав указывал в северо-западный конец участка. Несущий Слово перескочил невысокую стенку, за ним следом струился поток обнаженных людей. Легионер развернулся и разрядил болтер, выкосив первую кучку рабов, осмелившихся последовать за ним.

Едва он обернулся, чтобы продолжить подъем, земля под Несущим Слово потемнела. Словно пузырящаяся в яме смола, по его ногам потекла сочащаяся чернота, быстро поглотив воина до самого пояса. Легионер открыл огонь по массе, но его болты просто исчезали, так и не разорвавшись. Густая тьма поднималась все выше, ручейки теней обвились вокруг его рук и горла.

Разрастающаяся тьма оторвала легионера от земли и сломала ему руку в локте, так что болтер выпал из его хватки. Кальта-Ар сочувственно поморщился, когда резко лопнула нога, согнувшись под неестественным углом. Вокс легионера явно не работал, и он был рад тому, что их избавили от еще более нечеловеческих звуков мучительной смерти. Теперь ломающие конечности искажения охватили всю бронированную фигуру, с треском керамита и хрустом костей практически завязав воина узлом.

Демоническая тень отбросила останки на пол и поднялась в подобии человеческой фигуры, хотя и вдвое выше легионера, которого только что повергла. Из ее спины выросли темные крылья, руки увенчались похожими на копья когтями.

— Что ты привел к нам? — Голос Мардука у плеча заставил Кальта-Ара обернуться, его сердца бешено колотились. Он рискнул бросить взгляд на первого послушника, прежде чем перевести глаза назад на призрака, с медленной, мрачной целеустремленностью шедшего по равнине.

— У меня не было выбора, — сказал темный апостол. — Он убил бы нас всех, и пришел за вами без предупреждения.

— Значит, ты опасался за свое доброе здравие?

— Посмотри на него, брат! Он нам не по зубам. Против подобного существа нам нужен Уризен. Ты должен вызвать его.

— Должен?

— Сейчас не время для твоего тщеславия, Мардук, — грозно рявкнул Кальта-Ар. Угроза быть разорванным на куски неодолимым демоном перевешивала трепет перед оскорблением одного из любимых слуг первого капеллана. Он указал на арку дремлющего портала. — Ты не мог бы связаться с Лоргаром?

— Примарх… занят более важным делами, чем твое выживание, Кальта-Ар.

Лай болтеров привлек их внимание обратно к кольцу охранных камней, где легионеры Кальта-Ара встретили приближавшегося монстра шквалом огня. Болт-снаряды детонировали по всему его телу, однако пламя их ярости гасло во тьме.

Подойдя ближе, демон изменился, его дымное тело уподобилось метели, и сам он стал существом белизны с парой эбеново-черных глаз. С поднятой руки сорвались черные молнии и пробили тело одного из Несущих Слово. Из прорех в его боевой броне заструился грязный дым, и легионер замертво рухнул на землю.

— Нужно отходить через мост-портал, — произнес Кальта-Ар. — Мы должны привлечь Лоргара.

— Привлечь, Кальта-Ар?

Голос раздался сзади них, столь же чистый, как расплавленное золото в душе темного апостола. Его тон мгновенно поднял дух Кальта-Ара, наполнив его теплотой.

Он обернулся, как и другие вокруг него. Арка пылала энергией, сквозь марево внутри черного портала открылся вид на гигантскую цитадель-собор. Перед ним стояла исполинская фигура, втрое выше любого легионера, золотокожее создание, облаченное в плащ с мантией горящих рунических форм, поднимавшихся из его тела. В одной руке он стискивал булаву с длинными шипами, пульсировавшую темной энергией. В другой был сжат жезл из вычурно завитого металла, который венчал трехглазый череп, покрытый слоями золотых знаков, что непрерывно извивались друг поверх друга. Пронзительные лазурные глаза впились в Кальта-Ара.

— Я услышал твою горесть, сын мой.

Голос омыл темного апостола, будто успокаивающий бальзам, уняв его беспокойство, усилив решимость. И все же присутствие примарха было практически необоримым, так что он невольно рухнул на колени и склонил голову.

— Мой лорд Аврелиан, простите меня за слабость. Существо демонической злобности порушило наши великие труды.

— Я не вижу здесь никакого демона.

Кальта-Ар кинул взгляд на собратьев. Преследовавшее их создание достигло вершины холма сквозь бурю болтерного огня. Оно разбрасывало воинов взмахами сверкающих когтей, оставляя на брусчатке внешнего святилища разодранные останки.

— Это не демон. — Лоргар воздел жезл и указал им на кровавый вихрь, прорывающийся через последних легионеров темного апостола. — Иди ко мне. Брат.

С последним стремительным рывком, превратившим легионера в осколки керамита и ошметки плоти, чудовище свернулось в узнаваемую фигуру. Ростом она не уступала демону-примарху, облаченная в черную боевую броню и перчатки с длинными когтями. Из вычурно украшенного ранца поднималась пара причудливых металлических крыльев, напоминающих вороньи. Лицо его было белое как снег, мрачное, с угольно-черными глазами, и обрамленное темными, по плечи, волосами.

Кальта-Ар почувствовал, как дыхание умирает у него в легких, едва только посмотрел на безошибочно узнаваемые черты Корвуса Коракса, примарха Гвардии Ворона. Его мысли захлестнул шквал вопросов, однако все они остались без ответа, когда Коракс заговорил.

— Что с тобой стало, брат?

— Я вознесся, — ответил Лоргар. Взмахом жезла он указал на Коракса. — Могу спросить то же у тебя.

Лорд Воронов двинулся вперед, направляясь к Лоргару Аврелиану. Кальта-Ар со своими воинами рассыпались перед ним, с радостью избегая его гнева. Мардук и его свита сомкнули строй вокруг своего примарха, но тот взглядом заставил их расступиться.

— Я тот, кем был всегда, — произнес Коракс. — Я — воплощение мести. Я — принесенная справедливость. Это место за пеленой открыло то, кем все мы в действительности являемся. Под налетом человечности, который создал для нас отец, мы все порождения варпа.

— Ты пришел дать клятву силам, что на самом деле сотворили тебя?

— Нет. Я поклялся изжить из галактики скверну Хаоса. Ты станешь первым из падших братьев, который умрет под моими клинками.

— Я не то создание, с которым ты бился на Исстване, — сказал Лоргар, занося булаву.

— Как и я!

Кальта-Ар едва успел заметить бросок Коракса, настолько стремительным тот был. Из жезла Лоргара вырвался потрескивающий черный огонь, и его сбило с ног темным ветром. С раскатистой ударной волной, раскидавшей Несущих Слово, два полубога сошлись в битве.

После долгой жизни кровопролития и поклонения Истинным Богам, Кальта-Ара мало что могло поразить. Вид же двух примархов, сражавшихся внутри сферы эмпиреев, потряс и шокировал его до глубины души.

Наделенные чистой первобытной силой, соперники горели энергией. Коракс походил на громадный, охваченный белыми молниями шторм, состоявший из бесчисленных воронов. Их карканье оглушало, сполохи когтей и клювов были искрами бури.

Лоргар поднимался из тени подобно огненному шару, озаряемому торнадо пылающих рунических символов. Метеоритные знаки обрушивались на воронью бурю, прорубая в плотной массе угольные борозды. Они сталкивались со зданиями вокруг моста-арки, кроша каменную кладку и испепеляя трупы Кораксовых жертв.

Лорд Воронов наносил ответные удары, шквалы сверкающих когтей рвали сам воздух и оставляли дыры в рунической мантии Уризена. После каждого его удара раздавался вопль, терзавший нервы так же, как когти полосовали имматериальную форму Лоргара.

Кальта-Ар невольно зажмурился, когда летящая булава Носителя Слова столкнулась с грудью охваченного бурей неприятеля. Удар прокатился громче любого раската грома, руша стены вокруг них.

Перекатившись на спину, так что с доспеха посыпался раскрошенный камень, темный апостол увидел, как титанические противники пронеслись мимо, Коракс направлял четверку мерцающих копий-когтей в горло Лоргару. Уризен пытался отбиться своей булавой, но Лорд Воронов не выпускал его из нечеловеческой хватки.

Они вместе врезались в землю, и их приземление снова разбросало Несущих Слово, успевших подняться на ноги.

— Мост-портал!

Крик Мардука заставил Кальта-Ара взглянуть на подрагивающее энергетическое поле внутри арки. На ее плывущей поверхности проскакивали темные искры. По всей видимости, оно слабело.

— Мы не можем застрять здесь, — сказал темный апостол, шагнув к гаснущему порталу.

— Его поддерживает воля Уризена, — услышав его, объявил Мардук. — Это означает, что наш владыка теряет силу!

Оба примарха вновь приняли полностью человеческие обличья в самом нутре кратера, созданного их падением. Левое плечо Лоргара висело, жезл покачивался в руке. Рунические формы по-прежнему ползли по его телу, уже больше не в виде мантии, но создавая пластины брони, покрытые выгравированными варповскими символами.

Коракс сжал когти, словно мечи, и с непроницаемым лицом шагнул к Лоргару.

Мардук выстрелил.

Буря из его комбиболтера врезалась Лорду Воронов в грудь и лицо, заставив примарха содрогнуться под шквалом разрывов. Кальта-Ар инстинктивно открыл огонь из плазменного пистолета, заряд попал Кораксу в живот, расплескав голубую энергию по вычурным черным доспехам.

Следом за ними стрелять начала остальная стража Мардука, выпуская ракеты и новые болты.

Лоргар призвал нимб энергии и выбросил силовой щит, который внеземным ураганом оторвал Коракса от земли и смял крылья. Лорд Воронов вновь обратился стаей огненнооких черных птиц, но воля Лоргара продолжала поднимать воплощения другого примарха вверх, рассеивая их в небе.

— Быстрее, наш лорд, — воскликнул Мардук.

Лоргар потопал к ним, его раны истекали маленькими багровыми рунами, подобными крови.

Кальта-Ар поднял глаза. Лорд Воронов вновь собрался в целую массу, темная комета, направленная прямо на них. Уризен вошел в портал первый, его массивное тело оставило после прохождения тень, пока другие Несущие Слово кидались следом за ним. Последние несколько шагов Кальта-Ар преодолел одним прыжком, с головой нырнув в миазмы под аркой, и его поглотила холодная тень.

Он оказался в огромном зале, под ногами была разноцветная мозаика, стены покрыты свежими фресками, высоко наверху раскинулся белый сводчатый потолок с куполами. Часть Темплума Инфицио. У него не было времени осмотреться внимательнее, поскольку его глаза были прикованы к вратам.

Вопящая стая воронов скребла и била клювами, но не могла преодолеть варп-барьер.

Лоргар смотрел на чудовище с другой стороны, его грудь тяжело поднималась, словно пытаясь отдышаться, голову венчал нимб черных варп-ветвей.

Коракс принял обратно смертную форму, одна щека была окровавлена, ссадина почти закрывала глаз. Его доспехи получили сильные повреждения, но он подался к порталу, глаза буравили преграду.

— Я взял твой запах, Лоргар, — грозно прорычал Лорд Воронов. Его лицо исказилось от чудовищной ярости. — Я разыщу тебя, Лоргар! Я уничтожу тебя и каждый сосуд, который ты наполнил своей скверной!

Лоргар побрел назад, и арка портала потускнела, оставив посреди колонн лишь голый камень.

— Мы соберем отряд и вернемся, наш лорд, — произнес Мардук, заторопившись следом за примархом.

— Не все потеряно, — пообещал Кальта-Ар, не желая показаться менее решительным. — Я отстрою Бенефикту Диабола.

Они продолжали говорить, идя за Лоргаром по коридорам и залам к центру огромного строения, раскинувшегося в их новой столице на Сикарусе. Они поднялись по ступеням на самый верх, к башне в сердце всего. Черные двери открылись при приближении Лоргара и он вошел внутрь, не проронив ни слова и не бросив на них взгляда.

Со звуком, который эхом разнеся как в душе Кальта-Ара, так и его ушах, двери гулко захлопнулись, оставив его вместе с Мардуком на пороге. В них не было ни ручки, ни щели для ключа, ничего, с помощью чего они смогли бы открыть их. Вдруг на двери загорелась белая колхидская руна, а затем еще одна.

— Одолей судьбу, — прочел Кальта-Ар. Он обернулся к первому послушнику. — Что это значит?

Мардук отступил на несколько шагов и взглянул на вершину внеземной башни. На ее верху горел золотой огонь.

Остальные выбегали из соседних притворов, требуя узнать, что случилось. Кальта-Ар узнал среди них Кор Фаэрона и подавил стон.

— Что это предвещает? — спросил один из приближающихся Несущих Слово.

— Мы ожидаем его возвращения, — ответил Мардук. — До тех пор, великий труд должен продолжаться.

Гай Хейли. ЗОДЧИЙ ИМПЕРАТОРА

Грезы Императора распространялись на все человечество.

Но его подданные грезили о другом.

Оливье переживал самый свой мучительный кошмар. Он смотрел, как железные гиганты уничтожают толпы безликих людей, чьи абстрактные формы отрицали их принадлежность к человечеству. Угловатые, с заостренными ступнями и кистями рук, они напоминали фигурки, сложенные из листов бумаги. Но это были люди. Их крики и кровь не оставляли в этом сомнений.

Он записывал происходящее. Столько-то бумажных человечков убиты здесь, столько-то искусно уничтожены там. Оливье водил рукой так быстро, как мог. По какой-то нелепой причине средством письма ему служило старомодное перо — настоящее перо, а не автописец, который он обычно использовал в работе. Бумага нескончаемой лентой струилась у него с коленей. Он пытался записать все, что видел, и его рука мчалась по странице, запечатлевая каждый нюанс резни. Это было непередаваемо, немыслимо, однако и прекратить работу ему не удавалось. За спиной притаился некто грозный. Какой-то рассерженный призрак… Оливье всхлипнул. Почерк превратился в неразборчивые каракули, он строчил столь быстро, что перо треснуло и кисть заныла, но все же не мог не записать то, чего желал присутствующий. Бумажные человечки гибли толпами, разорванные стальными кулаками на части. Их кровь лилась подобно чернилам.

Существо придвинулось ближе. Оно хотело ему навредить.

— Взгляни на это — ну разве не прекрасно!

Он не мог это все записать!

— Оливье, проснись!

Резко проснувшись, он судорожно вздохнул. Жена приветствовала его вкрадчивой улыбкой и немым вопросом в кротких глазах.

— С тобой все в порядке? — спросила она вслух.

Оливье утер пот с лица.

— Все нормально. Нормально.

— Кошмары?

— Я же сказал, со мной все нормально, Марисса! — отрезал он.

Она как-то странно посмотрела на него. Оливье не думал, что ей известно, как сильно она стала бесить его, хотя и старался изо всех сил, чтобы она поняла. Это его тоже раздражало. Все в ней раздражало его.

Жена указала на иллюминатор возле их сидений:

— Мы прибыли!

Оливье и Марисса соединились узами брака тридцать долгих лет назад, и она взяла его родовое имя Ле Бон. Жизнь оставалась к ним благосклонна. Они принадлежали к высшему классу общества, жили и питались лучше простых граждан Империума. Их социальное положение означало, что даже транзитная яхта, перевозящая Ле Бонов с пустотного корабля, отличалась роскошью.

Сквозь бронестекло, потускневшее от ударов межпланетной пыли, было видно, как отраженный свет блестит на глади несметного числа озер и снежных шапках. Не наблюдалось ничего, заслуживающего названия океана. Почти непрерывный земной массив покрывал львиную долю поверхности, преимущественно зеленовато-коричневый и весь изрезанный горными хребтами. Если бы планеты обладали человеческими лицами, эта приобрела бы черты старой женщины. Оливье и Марисса побывали в дюжинах миров. Ле Бон давно уже получил прививку от чудес приближения к планете. Повторение делало чудесное банальным.

Марисса же сохранила инфантильную восторженность, что раздражало ее супруга. На поверхности планеты их ждала очередная неблагодарная задача — очередная бессмысленная беготня в попытке достичь невозможного и привлечь внимание существ, которым наплевать на их старания. Оливье уже опротивело все это. Но с каждым разочаровывающим поручением Марисса относилась к их работе все фанатичнее.

Это великая честь — так сказали Оливье в ордене летописцев, когда он и Марисса получили должности. Тогда они еще не были женаты, и Ле Бон поверил начальству.

Биографы примархов. Немногие избранные в братии летописцев удостаивались этого титула. Оливье и Марисса приняли его с гордостью. Теперь, спустя четыре десятилетия беготни за полубогами, которые не желали с ним говорить, Ле Бон считал гордость своего молодого «я» спесью. Он прожил жизнь впустую.

Марисса никогда не теряла энтузиазма.

— Олимпия! — благоговейно выдохнула она. — Родной мир Пертурабо, примарха Железных Воинов. Смотри, Оливье, это прекрасный мир. Прекрасный.

— Ага, — откликнулся он без особой уверенности. — Прекрасный.

Его жена предвкушала радости исполнения долга, едва ли не священного. А Оливье — наказание.

Думая, что муж не смотрит, Марисса поцеловала свою подвеску в форме аквилы. Корабль начал спуск.

— Император защищает, — прошептала она.

Сознание возникает в развивающемся мозгу поэтапно. Вообразите аккреционный диск[3] вокруг звезды. Под воздействием времени и силы притяжения рождается планета. Кто бы мог предвидеть, что из пыли возникнет мир? Грань между пылью и планетой неопределенна. В какой момент одно состояние переходит в другое? Когда клетки растущего зародыша превращаются из совокупности отдельных живых существ в общность, функционирующую как орган? В какой момент новое сердце совершает свой первый удар? Когда химические реакции в теплом бассейне перестают управляться внешними факторами и вместо этого начинают самовоспроизводиться? Когда химия становится жизнью? Какова грань между каждой из стадий? Какой момент служит границей дли предшествующего мгновения? Где проходит рубеж для мгновения последующего? Существуют самоочевидные моменты, когда нечто — или то, или иное. Но что насчет промежуточных моментов? Как определить эти пограничные стадии?

Подобные мысли плавали без якоря. Однажды они заполнят исключительный ум существа, приближенного к божественности. Но пока это были частицы, притягивающиеся друг к другу, из которых составлялось нечто большее, подобно тому, как из пыли возникает мир, из клеток — дитя, а из простейшего бульона — жизнь.

Так рождается сознание.

Снаружи тела существа были только теплая темнота и механические ритмы искусственного чрева. Прежде оно слышало голоса и чувствовало, как что-то касается и формирует его, но теперь и то и другое исчезло.

Можно ли сказать, что в процессе перехода от одной стадии к другой изменяющийся объект — любой из дискретных объектов, которым только будет или которым был прежде? Сколько стадий существует в промежутке? Бесконечная градация или бесконечно малые фрагменты различного существования?

Существо ощущало медленное, но жадное тяготение гигантского предмета, настолько массивного, что он искривлял пространство-время вокруг себя.

Гравитация, подумало существо. Гравитация оказывает влияние. Влияние производит изменение.

В барицентре[4] существа произошел сдвиг. Тряска и подпрыгивание вокруг его сердцевины. Вторжение внешних стимулов определило для существа форму его тела: оно восприняло себя как мужчину. Прежде он вообще не сознавал, что обладает телом. Но теперь знал: четыре конечности, туловище, голова. Гладкая кожа чувствовала вибрации, проходящие сквозь жидкость, и тепло, которое та проводили извне.

Раньше существо считало все эти вещи частью себя. Увеличение числа стимулов побудило его отделить себя от других вещей. Тело, жидкость, оболочка. Вот его вселенная. Оболочка гудела в гармонии с давлением. Жидкость двигалась ленивыми волнами.

«Высокоплотный сплав», — подумал он об оболочке. Он осознавал его прочность. Эту же прочность он ощущал в себе.

Ускорение толкнуло его вверх. За него цеплялись предметы — не части его тела, но сопряженные с ним.

«Я отделен от своей оболочки, но связан с ней», — понял он.

Понял он и другое: «Я падаю».

С глухим рокотом вернулся звук. Затем стало жарче. Гравитация тянула его, ускорение толкало. Некая газообразная среда противилась его прохождению сквозь нее.

«Атмосфера, — подумал он. — Планета».

Спуск длился минуты, а затем жестко оборвался. Удар от прибытия прогремел в его замкнутом мирке. Свет устремился внутрь сквозь прорехи в оболочке. Жидкость, которая прежде согревала и защищала его, хлынула наружу.

Зашедшись в жестоком кашле, он обнаружил, что у него есть легкие.

За эти несколько минут его сознательного бытия оболочка превратилась из его неотъемлемой части в защитный кокон, потом в западню. Ее гибнущие машины вопили о бесчисленных неполадках. Существо отодрало скользкие трубки, что пронизывали его кожу, и пробилось из металлического плена на свободу.

Его овеял холодный воздух. Ослепил белый свет. Тело его — столь же исключительное, сколь и развивающийся ум, — быстро приспособилось к изменениям окружающей среды.

Он взирал на неровный ландшафт.

«Камень, — подумал он. — Осадочное образование. Тектонический сдвиг. Гора. Небо. Атмосферная оболочка планеты». Он узнавал имена и суть всех вещей по мере того, как воспринимал их, будто родитель шептал эти слова ему на ухо в тот же миг, когда на них падал его взгляд.

Он перевернулся на спину. От голого тела поднимался пар. Его оболочка — его транспорт, его лоно — вертикально стояла на склоне горы, истекая маслянистыми жидкостями. Серебристое покрытие почернело, однако еще виднелась большая цифра «IV», выведенная трафаретом на боковой стенке.

Существо лежало на твердом холодном камне и смотрело на эту машину.

«Что я такое? Я — этот номер? Я… Четвертый?»

Нет, он — не номер. Он был твердо уверен. У него есть имя. Оно пришло к нему без приглашения.

Он сжал скользкие от амниотических гелей кулаки и встал на ноги, которые никогда не использовал прежде.

— Я Пертурабо! — возвестил он горам.

Как и следовало ожидать, примарх отсутствовал на Олимпии.

Вокс-связь с диспетчерскими башнями была запутанной. Так продолжалось еще долгое время после того, как приземлился корабль. Оказалось, они прибыли в самое неподходящее время: Даммекос — имперский губернатор и отец Пертурабо — недавно умер, и государство пребывало в потрясении. Почему их не известили об этом до посадки, оставалось лишь догадываться. Это грозило их миссии катастрофой. Оливье предположил, что приемная сестра Пертурабо — Каллифона — унаследует губернаторский пост, но олимпийская политика была крайне сложной, и супруги Ле Бон очутились в разгаре ожесточенных споров.

Они трижды отсылали пакеты данных, содержащие всю документацию, трем разным органам власти. Разговоры быстро скатились до пререканий. В конце концов вызвали представителя IV легиона. Беседа с этим человеком-слугой оказалась краткой и ничего не обещающей.

Летописцев заставили прождать несколько часов. С этого все всегда и начиналось. Их никогда не ждали.

Ле Боны остались у себя на корабле. Полеты на орбиту и с орбиты подлежали обязательному контролю на большинстве цивилизованных планет, и особенно в мирах легионов. В текущих обстоятельствах была вероятность, что летописцам не удастся покинуть космопорт. С другой стороны, попытайся они это сделать, власти могли просто позволить им затеряться в городах, где они станут проблемой для кого-то еще. Здесь, в порту, они были занозой, а занозы редко оставляли на месте. Так что они тянули время, намеренно превратившись в источник раздражения.

— Кто-нибудь придет, чтоб отделаться от нас, — сказал Оливье.

Мог бы и не говорить: именно так происходило множество раз в прошлом. Марисса уважала мужа за изворотливость, пока из-за долгого общения с легионерами тот не стал считать все свои качества ничтожными. Люди не в силах тягаться с богами.

«Я — маленький человек, — подумал он, — и я слишком устал, чтобы расти дальше».

Ле Боны ждали у подножия единственной аппарели пустотного корабля. Из вентиляционных отверстий по мере охлаждения двигателей вырывался газ. Стоял ранний вечер и облака загрязнения от космопорта казались коричневыми в последних лучах света. На западе бледно-голубая полоска неба подпирала силуэты гор со срезанными вершинами. На востоке сквозь дымку пробивались звезды.

Все космопорты походили друг на друга. Каждый состоял из открытых равнин с твердым покрытием, разделенных на посадочные площадки и сходни. Они вмещали все виды кораблей. Суда малой дальности, вроде того, на котором прибыли супруги, почти всегда объединялись с лихтерами «поверхность — орбита» и исключительно атмосферным транспортом, вдали от настоящих средств транспортировки. Повсюду на искусственных равнинах теснились гигантские подъемники, военные корабли и грузовые лебедки, чьи размеры превышали даже здания. В самом деле, слишком большие, чтобы их мог вместить человеческий разум. Их существование было неоспоримым, но мысль, что они способны летать, вызвала у Оливье головокружение. Подобно горам, окружающим порт, корабли казались не транспортом, а частью пейзажа.

Порты различались в деталях. Чтобы разместить их, ландшафт всякий раз меняли по-своему. Даммекос производил особенно сильное впечатление. На Олимпии практически не имелось ровной земли, поэтому для его строительства расчистили целый горный хребет. Вершины сровняли с землей, а их щебнем заполнили долину между ними. Два пика сохранилось в измененной форме — из них изваяли гигантские статуи легионеров Астартес, застывших на страже у входа в космопорт.

— Он гиперкомпенсирует[5], — кивнул Оливье в сторону колоссов. Они были изображены превосходно, в живых, динамичных позах. — Сотни миллионов тонн камня сбалансированы так, чтобы не падать. И посмотри-ка, это ведь не просто украшения, но и фортификационные сооружения. Пушки вместо глаз. Как чудно!

На саркастичную реплику супруга Марисса откликнулась в своей раздражающе благостной манере:

— Изумительные произведения искусства!

— Правда? Не кажется ли тебе, что он слишком усердствует?

— Имей чуть больше уважения, — пожурила она.

«У тебя-то самой его хоть отбавляй», — подумал Оливье.

— Возрадуйся. Нам предстоит написать новую книгу! Нас ждет новое приключение! — воскликнула Марисса. — Подумай, как много мы скоро узнаем о Пертурабо. Мы напишем официальную хронику его жизни. Нет чести выше этой.

«Я больше не хочу этой чести».

— Это не то, чему я мыслил посвятить свою жизнь, — произнес он вслух.

— Ты должен радоваться. Помнишь Фулгрима?

Оливье кивнул:

— Единственный, кто уделил нам достаточно времени.

— Он понимал, почему это столь важно, — сказала Марисса. — Такое могло бы случиться вновь.

Ле Бон взглянул на нее:

— Не думаю.

— Тогда поведай мне, что ты думаешь, мой дорогой муж. В последнее время ты рассказываешь мне так мало.

Уж не наблюдал ли он только что вспышку раздражения? Летописец надеялся, что да: это оправдало бы его собственные приступы досады.

Оливье сделал резкий вдох через нос.

— Фулгрим тщеславен. Ему слишком не терпелось поведать нам, какой он расчудесный. Будто ребенок, хвастающийся своими драгоценными сокровищами.

— Нельзя сравнивать примархов с детьми! — возразила она.

«Но ведь они и есть дети», — подумал Ле Бон. Он вспомнил напыщенное самодовольство Фулгрима. Несмотря на все совершенство, которое приписывалось ему по умолчанию, примарх, казалось, отчаянно жаждал похвалы. Легкомысленный пустозвон. Оливье отвлекся, припомнив ту встречу.

Такая отчужденность накатывала на него все чаще.

— Ты меня слушаешь? — вопросила жена.

Он часто отвечал ей мысленно. Высказать свои соображения означало нарваться на спор. Оливье забыл, что никто, кроме него, не слышит этих внутренних замечаний. Он опять заставлял ее ждать и, наверное, казался грубым.

— Оливье!

— Извини. Я устал.

— Ты раздражен! — засмеялась Марисса. Этот звук действовал на нервы. — Муженек, тебе не нравится ни то ни другое. Ты недоволен, когда наши информанты не желают с нами говорить. Ты недоволен, когда они с нами говорят. Но ведь наверняка кто-то из них тебе симпатичнее, чем другие?

— Вулкан. Не болтает ерунды. Здравомыслящий.

— Мы едва ли провели с ним час.

— Этого хватило, — сказал Оливье.

Возможно, маловато для того, чтобы написать достоверную книгу, — а впрочем, когда подобное им удавалось? — но Ле Бон и лишних пяти минут не выдержал бы под прицелом горящих красных глаз. В остальном же Вулкан оказался занудным малым, чересчур серьезным.

— А что насчет Дорна? Он тебе понравился?

— Нет, — сказал Оливье. — Как вообще кому-то может понравиться любой из них? Примархи, может, и потрясают воображение, но как люди они ужасны.

— Они существуют не затем, чтобы нам нравиться.

— А зачем же тогда? Чтобы им поклоняться? — резко спросил он.

Марисса выглядела уязвленной.

— Оливье, я не знаю, что на тебя нашло. У нас ведь чудесная жизнь. Мы с тобой создали пять из этих книг.

«Пять томов поверхностных догадок, трудных, но бесплодных исследований и утомительных спекуляций, выдаваемых за факты».

Лоргар наотрез отказался от встречи с ними. Леман Русс даже не позволил им ступить на поверхность Фенриса. У Оливье не было ни малейшего желания приступать к шестому тому.

— И хотя с некоторыми пришлось трудновато, — продолжала Марисса, — мы все-таки встретили самых удивительных людей в Галактике. Возможно, самых удивительных из всех когда-либо живших.

Она взяла мужа за руку, и тот постарался не отпрянуть. Он больше не любил, когда супруга прикасалась к нему.

— Ты ведь, конечно, этим доволен?

«Доволен? Жизнью, связанной с теми, кто раздавил бы меня, даже не задумавшись? С теми, кто говорит с нами так, будто делает одолжение? С теми, кому ты, моя когда-то дорогая женушка, поклоняешься?»

Он чувствовал себя неполноценным. Какой человек способен здраво судить о собственных достижениях в сравнении с заслугами примархов? Статуи в космопорте служили тому примером. Оливье никогда не смог бы создать нечто подобное. Способности Железного Владыки находились на совершенно другом уровне. Стоило ли тогда удивляться, что эти боги не удостоили их разговора? Рядом с ними они, Ле Боны, были муравьями.

Марисса сжала его ладонь. Ее кожа стала дряблой. Глаза терялись в окружающих складках. А ведь когда-то она была красавицей. Тогда он любил ее.

— Ты счастлив, не так ли?

Оливье уже давно не чувствовал себя счастливым. Он промычал что-то двусмысленное, и, похоже, это ее вполне устроило.

— Смотри! — Воспользовавшись случаем, Ле Бон высвободил руку и показал вдаль. — «Лэндспидер» в цветах легиона. Кто-то явился за нами.

Пастухи гнались за Пертурабо, когда на них набросилась ялпида. Пертурабо видел в этих пастухах собственные отражения, но он от них отличался. Уже тогда он это знал. И размышлял над этим, пока бежал впереди них.

Пастухи ничего о нем не знали. Они просто хотели убить этого странного маленького дикаря, окрасившего свои зубы кровью скота из их стад и носившего вместо одежды украденные шкуры.

Он без труда обогнал преследователей, легко запрыгивая на крутые склоны под стать капридам[6], на которых охотился. Казалось, его ловкость беспокоит чабанов. Его усовершенствованные глаза издалека различали их ироничные лица. Они боялись, но все же гнались за ним. Он этим восхитился.

Преследователи начали отставать, когда Пертурабо услышал первые крики. Он не замедлил бег, поднимаясь еще выше, к участкам, до которых пастухам нелегко было добраться. Уверенный в своей безопасности в этом холодном разреженном воздухе, он ухмыльнулся. Чем выше он забирался, тем тише становились крики.

Он уже почти достиг кряжа, который скрыл бы его из виду, как вдруг призадумался. Пастухи завопили отчаяннее.

Он обернулся, чтобы посмотреть.

У подножия склона пастухов атаковал пятнадцатиметровый пернатый змей. Его толстое тело высотой доходило человеку до пояса. Шея существа была раздутой, а клыкастая пасть — достаточно большая, чтобы целиком проглотить человека, — надежно держала некий сверток. Любопытствуя, Пертурабо подождал, пока змей развернется, чтобы взглянуть, что же у твари в зубах, и мельком увидел торчащие из ее рта голову и плечи мальчика. Его по сантиметру затягивало в пищевод чудища, и вскоре оно проглотило бы ребенка. Остальные пастухи, взволнованные и удрученные, колотили змея палками и безуспешно тыкали в него длинными ножами. Змей не собирался отпускать мальчика.

Почему они не отступают? Существо получило свою еду. Оно не отдаст ее и, пока мальчик у него, не съест пастухов. Они не имели оружия, способного навредить этой твари, тем не менее продолжали бесплодные атаки, подвергая себя опасности. Как неразумно…

Пертурабо вознамерился уйти, но вдруг обнаружил, что и сам хочет остановить зверя и спасти мальчика. Удивившись инстинктивному желанию помочь пастухам, он начал спуск. Затем остановился. Его быстро взрослеющий мозг рассчитал вероятность победы. Результат ему не понравился.

Змей всколыхнулся, ошеломительно увеличив скорость и опередив людей. Его шкура задела пастухов, сбив их с ног, и тварь скрылась где-то в скалах.

Один из пастухов стенал громче остальных, когда змей ускользал с добычей. Заметив юного примарха, мужчина — на языке, который Пертурабо никогда не учил, но сразу же понял, — прокричал:

— Помоги нам! Помоги нам!

Полуоформившийся ум Пертурабо оценивал пастуха. Слишком ничтожен тот или заслуживает помощи?

Он размышлял над этим целую минуту.

А потом развернулся и направился обратно к гребню горы.

Собеседник Ле Бонов оказался громадной глыбой генетически измененного мяса, заключенной в броню. Типичный представитель улучшенных воинов Императора. Его коренастое и быкоподобное лицо едва напоминало человеческое, из-за толстой шеи голова казалась продолжением плеч, а лоб словно позаимствовали с утесов Олимпии. Когда-то Оливье предполагал, что длительное общение с легионерами позволит ему лучше различать их, но обнаружил, что верно противоположное. Он уже оставил напрасные попытки выискивать в них различия и ориентировался по отметкам на их боевой броне.

Этого звали Крашкаликс. Субкапитан IV легиона.

Принять летописцев он решил в тесном пассажирском отсеке «Лэндспидера».

— Приношу извинения за то, что вас заставили ждать, и за отсутствие примарха. — Субкапитану пришлось перекрикивать отдающийся в зубах шум гравитационных импеллеров, которые удерживали транспорт в воздухе. Гористый ландшафт порождал жуткую турбулентность, и машина проскакивала сквозь нее. — Его отозвали в Глубины Сак’Трады несколько месяцев назад. Великий крестовый поход не ждет никого.

— Понимаем! — прокричала Марисса, — Мы встречаемся с примархами, если нас удостаивают внимания, и понимаем, что их долг перед Императором превыше всех остальных соображений.

Ответ устроил Крашкаликса:

— Как и должно быть.

Оливье не согласился. Он мог бы и промолчать, но не стал:

— Наша жизнь — беспрерывная погоня за вашими генетическими отцами. Их никогда нет там, где они должны быть, а даже если они там, у них никогда не находится для нас времени.

«Он сейчас нахмурится», — догадался Ле Бон. Космические десантники хмурились часто. Их диапазон эмоций был крайне ограниченным.

Крашкаликс нахмурился.

«Ну вот».

Собственная правота вызвала у Оливье чувство усталого удовлетворения.

— Мы, если вкратце, — продолжил летописец, не дожидаясь неизбежных возражений легионера, — частенько бываем разочарованы.

— Мне жаль, но мы сражаемся за Империум, за будущее всего человечества, — молвил Крашкаликс.

— Идет война? — подсказал Оливье.

— Ты глумишься надо мной, — флегматично сказал космодесантник. — Я понимаю, у вас тоже имеются обязанности. Про вас не забыли. Сам Пертурабо велел мне встретиться с вами, как только вы прибыли. Он сожалеет, что не может побеседовать с вами лично. Это правда. Вы явились в непростое время. Сатрап Даммекос скончался меньше месяца назад. Возникли проблемы с определением кандидатуры его преемника на посту губернатора. Нас, Железных Воинов, здесь мало. Мы предпочитаем не вмешиваться в политику, но у нас нет выбора. Ситуация напряженная.

Известие о том, что о них не забыли, вернуло Оливье к воспоминанию о статуях и Фулгриме. «Итак, — решил он, — еще один нарцисс».

— Вы правы, у всех нас свои обязанности, — сказал Ле Бон. — Но если завоевание Галактики кажется трудной миссией, то наша вообще невыполнима.

— Увы. будущее человечества должно иметь приоритет над прошлым, — отозвался Крашкаликс. — Поддерживать стабильность в настоящем и без того достаточно сложно.

Оливье пожал плечами:

— Ну, если вы так говорите…

— Прошу, простите моего мужа.

Крашкаликс поглядел на них обоих:

— Вы супружеская пара?

— Иначе не могло случиться, мы же столько времени проводим вместе. — Марисса похлопала Оливье по руке.

Космодесантник не выглядел ни впечатленным, ни безучастным, лишь сохранял выражение бычьего равнодушия.

— Но я вынуждена кое в чем не согласиться с вами, субкапитан. Прошлое важно, ибо если мы не знаем, откуда пришли, то как сможем ценить то, что имеем?

— Это не заботы Железных Воинов. Мы — завоеватели. Мы стираем прошлое, но я не вправе подвергать сомнению мудрость слуг Императора, — сказал Крашкаликс, хотя по манере, в какой он произнес эти слова, Оливье понял, что воин все же сомневается. Ле Боны привыкли к такому — к невольным нянькам, рассыпающимся в извинениях и банальностях сквозь стиснутые зубы. Оливье пришло в голову: не считается ли сопровождение летописцев чем-то вроде наказания? Если да, то в чем провинился субкапитан?

— Раз примарха здесь нет, чем вы хотели бы заняться? — осведомился Крашкаликс. — Если нужно что-нибудь для вас организовать, чтобы вы быстрее выполнили свое задание…

«И перестали надоедать мне» — мысленно продолжил Оливье.

— …лишь попросите. У вас авторитет самого Сигиллита. Я обязан подчиняться.

«Но не шибко этому рад».

— Благодарим вас, субкапитан! — радостно воскликнула Марисса. — Мы займемся тем, что обычно и делаем в подобных случаях.

«А именно — всякий раз, когда строчим одну из гребаных книжек».

— Мы соберем информацию и начнем составлять заметки для биографии, — сказала она. — Интервью с примархом может подождать до его возвращения. Для начала было бы целесообразно посетить важные места времен его юности. Конечно, мы уже приступили к исследованию, но я нахожу осмотр достопримечательностей наиболее полезным.

— Не желаете ли ознакомиться с последними данными? — спросил субкапитан.

— Мы могли бы поговорить с его семьей. Я надеялся на аудиенцию у Даммекоса, но ведь сестра примарха еще жива, — вставил Оливье. — Возможно, она побеседует с нами?

Снова нахмуренные брови.

— В настоящее время отношения между избранным губернатором Каллифоной и Четвертым легионом плохие. Не уверен, что правящая семья согласится, а я не уполномочен им приказывать.

— Тогда побеседуем с ними в удобное время. Мы наверняка останемся здесь на несколько лет, — сказала Марисса.

— Столько времени обычно и требуется, — небрежно добавил Оливье.

— Я мыслю прямолинейно, — продолжала его жена. — И люблю начинать сначала. Так что начнем с мест, связанных с юностью Пертурабо.

— Очень хорошо, — согласился Крашкаликс. — Легион организовал для вас проживание в Лохосе. Вечером вы сможете подкрепиться и осмотреть многочисленные улучшения, которые мой господин произвел в столице. А завтра я отвезу вас к месту, где мой отец впервые прибыл в этот мир.

Пертурабо знал все, что нужно, без всяких подсказок. Его растущий ум был библиотекой, полной книг, которые предстояло прочесть. Стоило подумать о чем-либо, и сведения всплывали сами собой. Иногда информация задерживалась лишь ненадолго, прежде чем вновь утонуть в глубинах подсознания, но с каждым новым днем в распоряжении мальчика оказывалось все больше сведений. По мере взросления ума росло и тело. Украденные грубые шкуры больше не прикрывали его, и Пертурабо заметил, что становится крупнее. Если он вернется к месту своего приземления, то не поместится в емкость, которая доставила его в этот мир гор, капридов и людей.

Подобно собаке, он за километры чуял в воздухе то, что ему требовалось, — сильный запах, богатый возможностями. Огонь и металл.

Впервые он спустился по горному склону ниже границы леса[7] и направился к зеленым долинам, где во множестве обитали люди.

Запах привел его в село. Откуда-то раздавался звенящий звук — ровный, как биение сердца. Пертурабо сосредоточился на нем, перелезая через стены, пробивая себе путь сквозь изгороди, двигаясь напрямик к своей цели. Дети, стайкой игравшие в поле, заметили его первыми. Он глянул на них сердито, и те, крича, убежали.

К тому времени, как он достиг поселка, поднялась тревога. Местечко было маленьким — двадцать домохозяйств суровых горских семей, расположенных вокруг мощеной площади на пологом склоне горы. Пертурабо отыскал дорогу и зашагал по ней, твердо ступая босыми ногами по неровным булыжникам. Когда он пришел, на площади уже собралась толпа. Люди не осмелились преградить ему путь, пока он шествовал к кузнице.

Кузнец, поглощенный работой, поднял глаза лишь тогда, когда Пертурабо протиснулся внутрь. Кузница была закрытым пространством, красно-черным миром тайн. Ее хозяин оказался мощным, мускулистым и искусным в своем ремесле. Но телосложением юный примарх ему не уступал, и кузнец не посмел возражать.

Пертурабо огляделся, узнавая имена инструментов и предметов в тот же миг, как их видел.

— Дай мне железо. Дай мне уголь. Высший сорт, горит долго. Дай мне инструменты. Дай мне их сейчас, — произнес он.

Примарх экстраполировал нужные слова из кратких обрывков речи пастухов. Речь, исходящая из его уст, была запутанной, но понятной. Он впервые разговаривал с другим человеческим существом.

Кузнец подчинился. Юный примарх источал власть. Остальное сделал страх.

Долгими часами трудился Пертурабо в кузне, создавая изделие, которого никогда раньше не видел, но чью форму носил в своей душе. Знание того, как работать с металлом, ковать из железа сталь, закаливать и оттачивать, пришло к нему так же инстинктивно, как и эта форма. Поначалу кузнец держался в стороне, хотя и не желал покидать свои владения. В конце концов он приблизился, чтобы помочь. В те суеверные времена богам молились, богов чтили, но никогда их не видели. И вот оно — доказательство их существования. Лишь посланник богов мог быть настолько странным, появиться настолько таинственно и творить кузнечную магию, несмотря на столь дикий облик.

Пертурабо принял помощь кузнеца.

Миновал целый день, прежде чем работа завершилась. В заключение Пертурабо поднес к лицу обыкновенный железный меч и изучил взглядом кромку. Это был первый меч, когда-либо виденный им. Он удовлетворенно фыркнул и развернулся, чтобы уйти. Не считая первоначальных требований, примарх не произнес ни слова.

— Кто ты? — спросил изумленный кузнец.

Мальчик задержался на пороге кузни.

— Я Пертурабо, — ответил он.

Снаружи молча ждали взволнованные люди, сжимая бесполезное оружие в дрожащих руках. Пертурабо прошагал мимо них, и они пропустили его.

Холодный ветреный участок, где, как предполагалось, примарх впервые появился на Олимпии, был отмечен лишь пирамидой, сложенной из камней. Оливье задался вопросом, почему здесь нет более крупных монументов, ведь уже стало совершенно ясно, что Пертурабо нравятся монументы. Они имелись в Лохосе, имелись на горных вершинах. И на обочинах дорог. Многие из них изображали Железных Воинов — как отдельных героев без шлемов, так и безликие воплощения IV легиона в целом. Но ничуть не меньше было и статуй Пертурабо. Крашкаликс гордо заявил, что многие из них — дело рук самого примарха.

Место посадки оказалось вовсе непримечательным.

«Лэндспидер» завис у горного склона под громкий гул двигателей. Этому склону — одной из многих граней покрытой льдом исполинской горной глыбы, поднимавшейся над Халдицейским нагорьем, — не хватало всего нескольких градусов крутизны, чтоб называться утесом. Здесь не было ничего живого. Оливье заметил, что ему стало трудно дышать. Не наблюдалось никаких признаков человеческого жилья, даже вездесущих древних рудников и карьеров, что испещряли всю Олимпию. На пути сюда транспортник пролетел над многими из них. То, что вначале казалось естественными образованиями, на самом деле было обширными разработками из Темной эпохи технологий. Но только не на этой горе. Пертурабо прибыл в саму первозданность, холодную, мрачную и печальную для человеческой души. Пожалуй, никто не стал бы сюда подниматься по собственной воле.

— Какое тоскливое место… — пробормотал Оливье.

— Это действительно произошло здесь? — осведомилась Марисса.

Крашкаликс выглядел озадаченным.

— С большой вероятностью. К тому времени, когда примарх сюда вернулся, его капсулу кто-то забрал. Даже на такой высоте подобный трофей непременно отыскали бы и похитили. На Олимпии нет доступных месторождений многих полезных ископаемых, поскольку их выработали тысячелетия назад.

— Разве он не помнит точно? — удивился Ле Бон. — У большинства примархов отменная память.

И вновь на лице космодесантника появился тот вариант хмурого выражения, что означал неловкость.

— У моего владыки тоже, но из своих ранних дней в этом мире он помнит немного. Воспоминания примарха начинаются с восхождения на Фригейские утесы близ Лохоса. Легенды халдицейских горцев — источник наших знаний о первых днях примарха. Они видели падающую звезду. Немного времени спустя в горах заметили странного ребенка. Тот убил часть их скота, и на него объявили охоту — до тех пор, пока он не сразил ялпиду и других местных хищников. После того люди решили, что примарх — дар прежних богов, и он странствовал из деревни в деревню, мастеря чудеса и убивая опасных зверей.

— Дар богов, в которых никто больше не верит, — уточнил Оливье.

— Не верит, — согласился Крашкаликс. — В соответствии с Имперской Истиной.

Марисса сделала подробные заметки и приступила к работе с пиктером. У ее мужа интерес не пробудился. Голый камень и вероятная зона посадки не предвещали обилия фактов. Летописец опасливо наблюдал за женой. Ей следовало бы знать, что не надо придавать этому месту никакого значения. Каркнула птица. Она летела на уровне глаз Оливье всего в тридцати метрах впереди, и под ее брюхом зияло больше километра пустого пространства. От взгляда вниз, мимо птицы, у Ле Бона закружилась голова.

— Здесь особо не на что смотреть, — сказал он. — Давайте двигаться дальше.

Космодесантник кивнул:

— Недалеко отсюда есть мемориальный музей. Там вы увидите больше.

— Еще минутку! — Марисса суетилась вокруг, фотографируя и делая зарисовки.

Летописец нетерпеливо ждал, пока она закончит. Крашкаликс устремил взор к далеким туманным лесам, озерам и скалам Олимпии. Холод его ничуть не беспокоил.

— Город впечатляющий, как вы и говорили, — сказал ему Оливье в надежде хоть немного разговорить легионера. Интересовала летописца вовсе не архитектура.

— Мой владыка Пертурабо наделен множеством великих талантов. И желает посвятить их мирным целям, когда закончится эта война.

— Я слышал, некоторые называют его Зодчим Императора.

Крашкаликс вновь нахмурился:

— Этот титул не из числа его любимых. Как и «Полководец Лохоса», «кузнец войны» или «магистр осад». Ни один из них не отражает всю полноту его мастерства.

— Но он искусный архитектор, — сказал летописец.

— Да.

Ле Бон выждал мгновение.

— Прошлым вечером я слышал на улицах крики.

Железный Воин обернулся и медленно моргнул.

— Звучало как протест, — продолжал Оливье.

— Среди населения есть элементы, которые выступают против необходимости снабжения Четвертого легиона, — пояснил Крашкаликс. — После смерти Даммекоса они стали активнее.

— Я не заметил здесь, на Олимпии, много молодежи. Город кажется каким-то пустым.

— Войны Императора взимают подать со всех миров. Олимпия не исключение, — напомнил субкапитан.

— Как поступят с протестующими?

— Их накажут.

Больше ничего из легионера вытянуть не удалось и Оливье продолжил медленно замерзать до смерти.

К тому времени, когда Марисса закончила, он дрожал.

Ее глаза над раскрасневшимися от ветра щеками светились: воодушевленная открывавшимися возможностями, она уже обдумывала историю Пертурабо, сплетая очередную паутину лжи.

— Куда теперь? — осведомилась она у Крашкаликса.

— В кузню первого меча.

По команде субкапитана «Лэндспидер» подлетел достаточно близко к поверхности скалы, чтобы они могли ступить на борт.

Пертурабо вошел в пастушью усадьбу, неся, будто младенца, голову змея. По контрасту с этой фермой — горсткой простеньких хижин и сломанных оград — селение, где жил кузнец, казалось грандиозным.

Примарх был весь в крови, и на бедре у него висел обнаженный меч. Пастухи заметили его приближение. Они ждали внутри, испуганно выглядывая из окон без стекол.

Пертурабо швырнул голову на пыльную землю перед главным жилищем и стал ждать.

Со скрипом открылась дверь. Вышел мужчина. Пертурабо подумал, что это пастух, который звал его на помощь. Но не был уверен. Воспоминания примарха никак не желали успокаиваться. Они постоянно соперничали со знанием, которое плавало в его разуме и вытесняло их прежде, чем они могли укорениться. Знание обернулось недугом в той же мере, что и подарком. Примарх надеялся, что этот пастух — тот самый человек. Голова предназначалась ему.

Пастух посмотрел на трофей:

— Ты убил ялпиду.

— Убил, — подтвердил Пертурабо.

— Ты украл у меня семь голов скота.

Пришелец глядел на него бесстрастно.

— Но она украла гораздо больше, — сказал мужчина. — И забрала моего сына. Ты отомстил за него.

— Отомстил.

— Какова цена?

Пертурабо нахмурился.

— Чего ты хочешь? — спросил пастух. — За услугу. Все имеет цену.

Быстрый ум примарха проанализировал шаблоны речи пастуха, совершенствуя его собственное владение языком по ходу разговора.

— Я ничего не хочу.

Пастух растерялся.

— Тогда зачем ты нам помог?

Пертурабо задумался.

— Это было правильно. Вы слабы, я силен.

— Ты пришел защитить нас. — Мужчина выглядел обнадеженным. Жалкое выражение.

Юный примарх пристально смотрел на пастуха, затем неуверенно кивнул:

— Да. Вот зачем я здесь. Всех защищать и всё улучшать.

Еще одно чувство отразилось на лице пастуха — то самое, презрению к которому Пертурабо научится в ближайшие годы. Все олимпийцы, даже самые скромные, умели мастерски использовать ситуацию в своих интересах. Если бы примарх знал это еще тогда, то развернулся бы и ушел обратно к высоким горным пикам, чтобы не иметь больше дела с людьми.

— Мы бедны, — пожаловался пастух. — В этих горах много зверей, которые лакомятся нашими капридами. Некоторые нападают на нас и забирают наших детей, как ты уже видел. Нам не под силу их убить. А тебе?

Пертурабо ждал. Воодушевленный его молчанием, человек продолжал:

— Неподалеку логово гидраки. — Он указал на северо-запад, где теснились в небе вершины скал. — В трех долинах отсюда, рядом с выступом, похожим на рогатую голову. Мы не смеем пасти стада на той территории — гидрака убивает все живое. Там полно хороших пастбищ, но нам их не использовать.

— Она вредит вам?

— Да.

— Тогда я убью ее.

Казалось, пастух почти сожалеет. Наверное, он не ожидал столь быстрого согласия. Или осознал, что из-за его алчности странный юнец может погибнуть. Однако, каковы бы ни были опасения крестьянина, он не стал отговаривать пришельца слишком настойчиво.

— Гидраки сильны и хитры. Они как ялпиды, но со множеством голов. Чтобы уничтожить гидраку, ты должен рубить стремительно: раны от клинка она быстро заживляет. Она тебя обезоружит. Она тебя убьет.

— Не убьет! — убежденно заявил Пертурабо.

Он покинул деревню. Той ночью он попировал мясом ялпиды, не зная, что оно ядовито для смертных людей. Ему оно вреда не причинило.

На следующий день примарх отправился к выступу. Когда он прокладывал себе путь по тропе с высоких пиков, где спал, то нашел сверток, втиснутый под скалу. Мальчик с любопытством раскрыл его и обнаружил комплект одежды вроде той, что носили пастухи, скроенной для его мускулистого юного тела. Качество изготовления было неудовлетворительным. Пертурабо видел мириады способов его улучшить и усовершенствовал костюм, прежде чем выбросить свои шкуры и надеть его.

На пути к долине гидраки он остановился, чтобы вырезать себе дубину из сердцевины дерева. Пастух был прав. Тварь быстро исцеляла раны от его меча. Она вырвала клинок у него из руки и отшвырнула прочь, но, когда Пертурабо размозжил дубиной три из пяти ее черепов, все равно издохла.

Головы он принес в ту же самую усадьбу, и на следующий день ему оставили еще больше даров. Еда и посуда — миска, ложка, ножи и прочее. Ничего подобного у него раньше не было, но в тот миг, когда он их увидел, примарх знал, что это такое, и понял, что эти вещи низкопробные. Он отказался от подаренных предметов и смастерил собственные.

Спустя неделю буря новых знаний вытеснила его воспоминания, и он забыл, что все это с ним произошло.

А еще через шесть месяцев он обнаружил, что цепляется за Фригейские утесы, и так началась его настоящая жизнь.

«Лэндспидер» доставил чету Ле Бон в маленький высокогорный городок. Современные здания, лепившиеся к голым скалам, составляли большинство улиц, но центр представлял собой неровно вымощенную площадь на вершине холма в теснине, на том месте, где кончался один утес и начинался другой. Площадь была старой, как и здания вокруг нее, сложенные из грубого камня задолго до пришествия Императора на Олимпию. Чуть в стороне от остальных построек стояла примитивная кузница. Из ее трубы валил дым.

Центр площади занимало идеализированное изображение Пертурабо. Отлитый в золоте примарх высился над наковальней, подняв кузнечный молот для удара. Каменная кладка пьедестала была безупречной, художественность исполнения — грандиозной. Так много золота — на обнищалой Олимпии оно имело баснословную ценность.

Стиль и роскошь статуи нелепо контрастировали с ее окружением.

Простой занавес из шкур отделял кузню от внешнего мира. Крашкаликс зашагал прямиком ко входу и придержал его открытым, пропуская летописцев. Их обдало жаром. Внутри работал кузнец.

— Сюда, — позвал легионер.

— Храм? — недоверчиво спросил Оливье.

— Музей, — поправил его Крашкаликс.

— Как по мне, похоже на храм, — сказал Ле Бон. — Мы уже видели такое раньше — чуть ли не культ сынов Императора в их легионах. Нам нужно не это, нам нужна истина.

— Тише, Оливье! — шикнула Марисса.

— Я не буду молчать, когда вижу, что Имперскую Истину игнорируют.

Крашкаликс уставился в пол. Легионы действительно почитали своих генетических отцов. Ле Бон был убежден, что в один прекрасный день это приведет к неприятностям.

— Я вас привел не для поклонения. Вы хотели поговорить с людьми, связанными с примархом. С честными людьми.

— Да, — согласился Оливье. — Хотели.

Он обвел взглядом городок. Подобно Лохосу, он был малонаселенным. Те немногие люди, что вышли поглядеть на чужаков, оказались стариками.

— Местный кузнец — Герадем, внук Андоса.

— Андоса? Приемного брата Пертурабо? — удивился летописец. — И что же он здесь делает?

— Почему бы нам не спросить у него, дорогой муж? — предложила Марисса и вошла в кузню.

Ле Бон глубоко вдохнул холодный воздух. Прежде чем он успел последовать за женой, его остановил Крашкаликс:

— Будьте осторожны, повторяя то, что он скажет. Герадем не боится высказывать свое мнение. В основном он говорит правду, но это неудобная версия правды.

Оливье изумился вновь:

— И ему позволяют?

— Он родственник нашего генетического отца и господина. Я уже говорил, что мы предпочитаем не вмешиваться в политику.

Летописец нырнул в жаркое нутро кузни. Крашкаликс зашел последним, нагнувшись, чтобы не задеть притолоку. Занавес из шкур опустился, погасив яркий свет дня и оставив посетителей в красноватой темноте.

Кузнец обматывал проволокой связку железных прутьев. Затем включил современную машину, приводящую в движение мехи, засунул связку в огонь и долго регулировал ее положение, прогревая металл. Минут пять мужчина, занятый делом, игнорировал Ле Бонов и их сопровождающего. И наконец, когда Оливье уже начал терять терпение, заговорил, не отрываясь от работы:

— Ничего не скажу, пока он тут.

— Прошу прощения? — переспросил летописец.

Легионер должен уйти. Что бы вы ни надеялись выяснить, при нем ничего не скажу.

— Откуда вы знаете, что мы рассчитывали на беседу? Может, мы просто смотрим. У вас наверняка бывают визитеры.

— Не часто. Не так часто, как хотел бы Пертурабо. — Герадем вынул связку, теперь светящуюся оранжевым, из огня и положил на наковальню. — «Спидер», — сказал он. — Этих «Спидеров» тут немного. И с вами один из них. Вы — иномирцы, важные шишки. Вам что-то надо, ясное дело. Но я не стану болтать при нем.

Оливье взглянул на субкапитана. Крашкаликс изобразил форменную нахмуренность Легионес Астартес, кивнул и вышел.

— Думаю, вы пришли сюда поговорить о примархе. — Трижды ударив, чтобы прицелиться, Герадем начал бить по размягченному металлу; его удары сваривали железные прутья в одно целое.

— Предположения ненадежны, — сказал Ле Бон.

Жена посмотрела на него с безмолвным упреком.

— Они забирают лучших, — проронил Герадем между ударами по металлу. — Не только мальчишек в легион, но и почти всю молодежь. Их забирают для флота, для верфей и ауксилий, а отбросы оставляют здесь. Но то, что не забрали меня, еще не значит, что я идиот. — Металл пел от его усилий. — Вы здесь, чтобы поговорить о примархе. Вы не первые.

— Тогда расскажите нам о нем, — попросила Марисса.

— И зачем это мне? Я не люблю Пертурабо, — без страха признался он и вновь засунул железо в огонь.

Скрипучая кожа мехов, приводимая в движение сверкающим технологичным устройством, вдохнула в угли жизнь, и жар усилился. Через несколько секунд кузнец вынул металл и молча возобновил сварку.

Оливье посмотрел на жену. Ее роль в партнерстве заключалась в разрушении барьеров, которые воздвигали вокруг себя информанты. Удобная стратегия, не входившая в какой-то специально составленный план, а выработанная на практике за время долгого брака. Ле Бону нравилось наблюдать за талантом супруги в действии. Их все еще связывало это. Но больше — почти ничего.

Марисса обходила тесную кузницу, все разглядывая, но ни к чему не прикасаясь. Она остановилась перед грудой того, что Оливье сначала принял за бронзовый лом, но, присмотревшись, понял, что в этих обломках еще видны следы прежнего великолепия.

Женщина указала на искореженный металл:

— Наверное, это было нечто изумительное. Работа вашего предка? Что с ней случилось?

— Это? Нет, это не моего деда работа. Это сделал Пертурабо своими собственными руками. — Кузнеца окутал пар, когда он погрузил металл в закалочную бочку. — И своими же руками уничтожил.

— Почему? — спросил Оливье.

Герадем засунул металл обратно в огонь. Вишневый свет омыл его лицо. В его глазах отразились рубиновые угли, когда он прислонился к угольному брусу. Кузнец был напряжен. Ему не нравилось, что эти люди здесь. Он обернулся:

— Ладненько. Я расскажу вам о своем предке, Андосе, который рос вместе с примархом и всего лишился из-за него. Делайте из этого любые выводы, какие вам угодно. А потом вы уйдете.

— Спасибо вам, — тепло сказала Марисса. — Кажется, это справедливо.

— Андос был человеком благородным, — начал Герадем. — Добрым и радетельным. На самом деле он настолько отличался от остальной родни Даммекоса, что люди шептались, будто он — чужое семечко, проросшее в ядовитой почве.

— Это правда? — спросил Оливье.

— Нет. Я лично прошел генотипирование, чтоб решить этот вопрос. Даммекос был моим прадедом.

— Тогда вы могли стать богатым, — заметил Ле Бон.

— Богатым? — Герадем невесело улыбнулся. — Не желаю иметь к нему никакого отношения. Он был таким же ублюдком, как и его приемыш, — сердито сказал кузнец. — А вот мой дед, великий искусник, прослыл бы, если б не Пертурабо, гением нашей эпохи. Андоса не обделил вниманием практически ни одного вида искусств или ремесел, и все в его руках становилось прекрасным. Никто не мог его превзойти, даже Пертурабо. Думаете, Даммекос, его родной отец, видел это? Нет, не видел. Даммекос был ослеплен Пертурабо и той пользой, которую этот юноша-чужак мог ему принести.

Герадем вынул из огня железо и принялся обрабатывать его молотом. Между звонкими ударами он продолжал свой рассказ:

— Зато Пертурабо видел, на что способен Андос, и злился. Он постоянно вызывал моего деда на состязания, чтобы посмотреть, кто из них сотворит чудеснейшее произведение или самое лучшее оружие. Все знали, что Пертурабо превосходит Андоса во всех отношениях, и никто не знал этого лучше, чем сам Андос. Но гнев примарха разжигал даже малейший намек на то, что он может уступать кому-либо, даже своему приемному брату, талантами. А гнева у него и без того Пертурабо всегда хватало. И поэтому он соревновался с Андосом, и побеждал его, и состязался с ним вновь, и вновь побеждал, и каждый раз упивался триумфом. Жалкое зрелище — ни дать ни взять десятилетка, ликующий, что одолел в борьбе трехлетнего братишку.

— Это не согласуется с официальной версией жизни примарха, — сказала Марисса.

От сильного удара металл вспыхнул веером искр. Герадем взял железо в щипцы и оценил заготовку. Она принимала форму меча. Металл остыл до светло-рубинового оттенка, и кузнец сунул его обратно в угли. Вновь заработали мехи.

— Ну разумеется, нет. Официальную версию написал Пертурабо. До пришествия Императора он являл миру лик, который сам считал спокойным и властным, но в действительности — угрюмый. Он прятал зависть, но гнев полностью скрыть не мог.

А вот история, поведанная мне отцом, который слышал ее от моего деда. И это самое правдивое, что вы узнаете о примархе, раз уж так этого хотите.

Однажды Пертурабо снова бросил Андосу вызов. К тому времени терпение моего деда истощилось. Достигнув средних лет, он затворился в своих мастерских. И больше не имел ни малейшего желания кому-то что-то доказывать, а лишь как мог продолжал свои труды в тени Полководца Лохоса. Но Пертурабо не собирался оставлять его в покое. Упрямо продолжал требовать нового состязания талантов. Андоса не так-то просто было раззадорить, но в конце концов он вспылил, как и всякий человек на его месте, и принял вызов. Они должны были изготовить статуи Шашала из Драста — это один из героев нашей культуры, — кисло пояснил кузнец. — Очередной кровавый убийца-тиран. Мы к ним слабость питаем.

На этот раз Андос трудился усерднее, чем когда-либо прежде. Весь свой талант вложил в эту статую. Пертурабо закончил свою гораздо раньше, но мой дед не хотел торопиться. Шли недели. Пертурабо тешил самолюбие мыслью, что одержал еще одну победу. Но затем Андос завершил работу, статуи поставили рядом и сняли с них покрывала.

Кузнец достал металл из огня и снова начал бить по нему, между ударами продолжая говорить:

— Статуя Шашала работы Пертурабо была идеальной во всех отношениях. Ни единого изъяна. Завораживающая композиция, дивно переданный человеческий облик. Казалось, Шашал вот-вот сойдет с пьедестала, бронзовый призрак станет дышать и жить. Придворные растрогались до слез.

— Так почему же Пертурабо ее уничтожил? — спросила Марисса.

Герадем издал горький смешок:

— Потому что возникла одна проблема, и для Пертурабо то была очень большая проблема. — Молот звенел по металлу. — Статуя, отлитая Андосом, оказалась лучше. Намного лучше. Разумеется, произведение примарха было технически совершенным, но Андос каким-то образом заключил в бронзе душу героя. Когда на нее смотрели под разными углами, статуя раскрывала новую грань характера Шашала. Андос изобразил пафос и трагедию. С помощью тонких средств он поведал историю жизни тирана в одной-единственной фигуре. В сравнении с шедевром Андоса статуя Пертурабо смотрелась пустышкой. Говорят, никогда еще не создавали на Олимпии более прекрасного произведения искусства, и Пертурабо это знал. Его лицо посерело. По он поздравил моего деда, и двор удостоил того высоких почестей. Статуи собирались установить бок о бок над Кефалонскими вратами Лохоса в честь обоих скульпторов. Этого так никогда и не случилось.

— Потому что обе разрушил Пертурабо, — сказала Марисса.

Молот вновь прозвенел много раз, прежде чем Герадем ответил.

— А вы понятливая, — заметил кузнец. — Он уничтожил статую Андоса полностью. Ясное дело, никто об этом и не пикнул. Это осталось незамеченным, как и все прочие мелкие вспышки ярости примарха. Статую своей работы он разбил на осколки, которые вы здесь видите, но позаботился сохранить достаточно, чтобы ее искусность все еще можно было распознать. Один из тонких уроков, преподанных нам нашим благородным господином. Андос и Пертурабо никогда больше не разговаривали. Дедушка состарился естественным путем и умер почти девяносто лет назад. Такой талант растрачен впустую, и его больше нет, а эти паразиты — его сестричка и папаша — управляют нами. — Он сердито покачал головой. — У Андоса было то, чего никогда не имел Пертурабо.

— И что же это? — спросила женщина.

Герадем фыркнул:

— Человечность.

Лезвие на минуту окунулось в огонь. Кузнец осторожно его поворачивал, следя, как оно впитывает жар. Марисса ждала, позволяя Герадему успокоиться.

— У меня последний вопрос, — сказала она.

— Вы хотите знать, почему я работаю здесь, если это место так тесно связано с примархом? — догадался он. — Ну, во-первых, оно отдаленное. Здесь я говорю свободней чем в городах. Не позволяйте статуе снаружи вас одурачить — сюда лишь иномирцы заглядывают. Легионеры всегда в походах, а остальным из нас, олимпийцев, наплевать. У меня гостей немного, и это мне по душе. Эта кузня была человеческим местом, для человеческого искусства. Работая здесь, я возвращаю ее нашему собственному виду. Память о Пертурабо запятнала это место. Он утверждает, что в глубине души заботится о благе народа, но на деле — такой же неуверенный в себе параноик, как и худшие из сатрапов. Здесь большинство людей его не любят, но уважают, а если и не уважают, то боятся. Ну а я не люблю, не уважаю и не боюсь чертова киритоя, — ввернул кузнец крепкое олимпийское словечко. — Если я когда-либо и чувствую нечто подобное, то смотрю на обломки статуи вон в том углу. Это напоминает мне, что невозможно создать идеального человека. Всегда есть изъян. Андос был лучшим человеком, потому что был человеком. Его не какой-то Император сотворил в склянке. А Пертурабо — чудовище.

Герадем опустил металл в закалочную бочку. Пар окутал кузнеца. Он вынул заготовку обратно. Металл приобрел небольшой изгиб.

— О, так это не меч, а коса, — отметил Оливье.

— С чего б это мне делать меч? — откликнулся Герадем. — Хватит с нас войны, вам не кажется? — Он бросил молот в бочку с инструментами и поднял точильный камень. — А теперь извините, конечно, но мне надо работать. — Кузнец отвернулся от них, ясно давая понять, что разговор окончен.

— Очаровательно, — сказал Ле Бон, когда они миновали монумент на обратном пути к «Лэндспидеру». — Великая прозорливость. Я удивлен, что его не заставили умолкнуть, с такими-то речами. — Он понизил голос, чтобы не услышал Крашкаликс, который шел в нескольких шагах позади.

— Некоторые миры более терпимы к несогласным, чем другие, — отозвалась Марисса.

— Не думаю, что мы в одном из таких миров, — возразил Оливье. — Кузнец, протесты… Здесь что-то происходит. Возможно, нам удастся изучить эту историю глубже и докопаться до истины? — Он оглянулся на космодесантника, но Крашкаликс не выказывал признаков того, что услышал их.

— Нет. Достаточно. Мы не можем включить это в книгу.

— Мы должны! — холодно отрезал летописец. — Ведь это истина.

— Истина или нет, ты и сам знаешь, что мы не можем, — твердо произнесла его жена.

— Я хочу показать вам, как видят Железного Владыку его сыновья, — объявил им в то утро Крашкаликс, прежде чем они улетели из Лохоса к горной крепости.

Непосредственный просмотр записей с легионерских шлемов обычно вызывал у Оливье головокружение, поэтому он выпил таблетку от тошноты перед тем, как ему на голову надели шлем с эффектом погружения. Устройство предназначалось для легионеров, поэтому субкапитан не без некоторых усилий отрегулировал внутренние лямки и подложил внутрь достаточно набивки, чтобы шлем подошел по размеру.

Поток цифр, обозначающих дату, время и местоположение, пронесся у летописца перед глазами, и он нырнул в самую гущу яростной битвы. И хотя знал, что его ждет, подпрыгнул от внезапного шума.

Кадры сохранились благодаря авточувствам Железного Воина. Все, увиденное им, теперь видел Ле Бон. Он как будто смотрел глазами другого человека. Использовался пикт-канал на внутренней стороне визора космодесантника, и на записи, помимо сумятицы, царившей снаружи, отображался дисплей самого шлема.

Энергетические заряды, потрескивая, проносились мимо головы легионера. Вид резко сменился, когда воин ринулся бежать по узкому коридору, чьи стены из цельного рифленого камня напоминали текстурой и блеском стекло. Космодесантник метнулся я укрытие, вскинул болтер и сделал четыре быстрых выстрела. Картинка тряслась в такт отдаче. В ответ коридор вспороло несколько пушечных турелей. Между этими огневыми позициями Оливье заметил врагов Железных Воинов: трэллы в черных мантиях при поддержке кибернетических воинов-рабов, на чьих плечах были закреплены энергетические пушки. Строевые бойцы с пусковыми установками вышли вперед, выпустили ракеты по турелям и отступили назад. Пушки исчезли в какофонии взрывов. Коридор затянуло дымом. Вражеский огонь на мгновение прекратился, и Ле Бон вздохнул с облегчением — как оказалось, преждевременным.

Мощный взрыв сотряс изображение, и оно заплясало во все стороны. Оливье мельком увидел безвоздушное небо за крышей из бронестекла, когда легионер повалился на спину. Воин быстро пришел в себя и снова побежал вперед, минуя изломанные серебристые тела своих братьев, лежащие между куч дымящегося стеклокамня. Дыхание легионера хрипело в ушах Ле Бона. Монотонно звучал сигнал тревоги. Какая-то часть доспехов легионера была повреждена. Воин пробормотал обращение к машинному духу своей боевой брони, перенаправив энергию из одной ее части в другую, и сигнал смолк. Одновременно с этим легионер продолжал стрелять. Он не промахнулся.

Сосредоточенность и умения Легионес Астартес внушали летописцу дрожь всякий раз, когда он становился их очевидцем.

Легионер сбил с ног воющего фанатика, который размахивал боевым молотом, оснащенным, подобно цепному мечу, множеством гусеничных лент с зубьями. Внезапно повсюду возникли десятки людей в черном, которые бросались в самоубийственные атаки. Владелец шлема срубал их дюжинами. Они были маленькими, слабыми, как и все люди по сравнению с бойцом Астартес в броне, но рвение влекло их вперед. Оливье увидел, как упал один Железный Воин, его доспех раскололся от частых ударов фанатиков. «Его» легионер скосил их очередью автоматического огня, а затем обернулся, только чтобы увидеть, как ему в лицо ударило вращающееся навершие дубинки. Заискрили помехи. Пикт-запись отключилась.

Ле Бон судорожно вздохнул и поднял руки, чтобы снять устройство погружения.

— Подождите! — вторгся в черноту голос Крашкаликса. — Есть продолжение.

Начался новый файл. Опять промелькнул набор данных, слишком быстро, чтобы Оливье успел разглядеть, и образ очередного минувшего боя ворвался в нынешнюю реальность.

Перед космодесантником взвился на дыбы кибернетический раб. Оливье не знал, смотрит ли он хронику того же самого легионера, или тот воин погиб и его сменил другой. Его противник выглядел так же, как сервиторы. используемые во всем Империуме, но, судя по выражению лица, прекрасно сознавал, что с ним сделали, в процессе лишившись рассудка. Вживленная в него технология была продвинутой, хотя ее интегрировали с его телом, нисколько не заботясь о сопутствующей боли.

Размытым виброклинком, прикрепленным к кисти руки, раб диагонально замахнулся на Железного Воина. Тот отскочил назад и пробил грудь врага выстрелом. Кровь забрызгала космодесантника с головы до ног и залила щель визора, пятная изображение. Он беспрепятственно продолжил сражаться, завалив еще три конструкта.

В его ушах протрещали приказы, и он побежал вперед, влившись в строй вместе с другими Железными Воинами. Они бежали через ярко освещенную операционную палату. Ее чистота лишь подчеркивала безжалостность инструментов, висящих над столами для вивисекции. Мертвые легионеры и кибернетические конструкты лежали в лужах крови на кафельном полу.

Воины ворвались в тоннель, увешанный рядами сосудов из мутного стекла, в которых плавали и дергались расчлененные тела. Мгновение была тишина, а потом — жуткий крик, который оборвался, и вновь громко раздались звуки битвы, когда бойцы специального отделения вбежали в огромный зал под ребристой крышей. Сотни киберневольников собрались здесь. Позади них были машины войны — размером с легионные дредноуты и увешанные смертоносным оружием.

— Черные Судьи… — прошептал Оливье.

Рассказы об их царстве ужаса достигали даже Тронного мира. Увидав Черных Судей так близко, летописец вздрогнул от страха.

Массы Железных Воинов сражались с бывшими хозяевами скопления Мератара. Воины Пертурабо вошли через западные стены, продвигаясь по длинным залам и укрываясь от продольного огня энергетических лучей за грудами собственных мертвецов. Потери, о которых Ле Бону доводилось читать, были ужасающими на каждом этапе кампании.

Несмотря на всю свою мощь, Черные Судьи проигрывали.

В центре возвышался Пертурабо в окружении терминаторов Тирантикос. Атмосферное электричество и остаточный туман телепортации еще стекали с их доспехов. Они прибыли всего несколько секунд назад.

Когда легионер, чьими глазами смотрел Оливье, вбежал в помещение, Пертурабо заканчивал расправу над одним из Судей. Выдернув руку из гладкой куполообразной передней части машины, он за горло выволок наружу дряхлого старика. Жидкость жизнеобеспечения брызнула из бреши, пробитой в корпусе кулаком примарха. Мертвые провода и трубки оторвались от тела мужчины, когда Пертурабо высоко поднял его и, удушив, выдавил из него жизнь. По всему экзоскелету вспыхнули огни, и тот рухнул на землю.

Увидев, что один из их господ мертв, киберневольники яростно бросились в атаку. Примарх открыл по ним огонь, стреляя сквозь труп Черного Судьи, пока с его кулака не посыпались кровавые ошметки.

Закрепленные на запястьях орудия примарха оставляли просеки смерти в этой орде. Податчики патронов, идущие от наспинника его уникальной терминаторской брони, вздрагивали, посылая в пушки непрерывный поток снарядов, но Пертурабо не стрелял без разбора. Он переключался с одной цели на другую со сверхъестественной скоростью, убивая каждого врага единственным выстрелом в голову так быстро, что человеческий глаз не мог за ним уследить.

На мгновение Ле Бон потерял Пертурабо из виду. Мелодичный разряд пурпурной энергии отбросил безымянного космодесантника в сторону. Над головой, крутясь, пролетел мертвый Железный Воин, черный на фоне лиловой молнии. Изображение выровнялось, и легионер побежал к своему примарху, все это время продолжая стрелять, пока не иссякли снаряды. Он вынул пустой магазин и со щелчком вогнал на его место новый, не прерывая бега.

— Железо внутри, железо снаружи! — кричали космодесантники, врезаясь плечами в средоточие ужасов вокруг Железного Владыки.

Враги были порождением кошмаров, анатомической коллекцией освежеванных образцов, пробужденных к вопящей жизни. Бескожие тела служили лафетами для тяжелого вооружения. Лишенные век глаза мучительно вращались в кровоточащих черепах. Все они визжали, словно проклятые из какой-нибудь примитивной религии. Их страдания отравляли Оливье душу. А над ними высились гигантские боевые машины самих Черных Судей — знаменитые чудовища из народных легенд, живые свидетельства тому, в какие бездны зла может низринуться человечество. Их формы различались, но все они были смертоносны. Оружие Темной эпохи технологий подчинялось их велениям.

Один терминатор погиб от удара слепящей белой вспышки нейтронного луча. Воин, чью запись смотрел Оливье, отшатнулся назад. Радиоактивный поток заставил сработать внутришлемные сигналы тревоги.

Пертурабо врезался всем телом в Черного Судью. «Машины правосудия» возвышались над своими рабами — измененными людьми, но примарх не уступал им в росте и, ударив плечом, отшвырнул зашатавшегося противника назад. Он открыл огонь из обеих наручных пушек, отгоняя машину еще дальше. Она дергалась в стороны, растаптывая в кашу собственных воинов, изо всех сил пытаясь удержаться на ногах. Но снаряды не могли пробить ее бронированную шкуру, а многочисленные орудийные установки развернулись, целясь в Пертурабо. Оливье знал, что все это уже история — ведь кампания состоялась больше века назад, но видеть эти события теперь было все равно что проживать их наяву, и он боялся за жизнь примарха.

Ракета, за которой тянулся шлейф дыма, врезалась Черному Судье в бок, смяв его. Вторая пробила аккуратную круглую дыру в его броне. Желтая вспышка предшествовала кашице из мокрой размягченной плоти и жизнеобеспечивающих жидкостей, что хлынула из пролома.

— Прибыли разорители, — сказал владелец шлема. Голос его звучал на удивление спокойно и хладнокровно, несмотря на то что воина медленно поджаривала радиация, окружающая Черных Судей. — Продвигаемся вперед. Железо внутри.

— Железо снаружи!

Несколько обезумевших киберконструктов напали на легионера Оливье. Когда воин вновь поглядел на своего примарха, того скрыли от глаз огненные цветки ракетных взрывов. Рубиновые лазразряды рассекали все вокруг него, расчерчивая воздух лазерной сеткой. Пертурабо уже снял с пояса громадный молот. Одной рукой он сжимал орудийный рукав боевой машины, а другой с силой обрушил молот на противника. Лезвийный бич Судьи, как будто наделенный собственной жизнью, обвился вокруг наруча примарха.

Жгучий свет отшвырнул воина Оливье в сторону. Системы его брони закоротило, и летописца ослепило невнятным мельтешением помех и мутных изображений.

Вновь наступила темнота.

Крашкаликс снял с головы Ле Бона шлем. Летописец изумленно заморгал. Образ Пертурабо, размахивающего молотом в самой гуще насилия, не оставлял его. Он посмотрел туда, где сидела Марисса, держа собственный шлем на коленях. Святая радость наполняла ее. Это ужаснуло его больше, чем все, увиденное в записи.

— Если вы пытались меня шокировать, субкапитан, то это не сработает. — Дрожа, Оливье поднялся на ноги.

— Это не входило в мои намерения, — сказал космодесантник. — Я хотел показать вам нашего владыку таким, каким мы его знаем, в разгаре битвы.

— Сейчас он для меня фигура не менее пугающая.

Легионный служитель Железных Воинов принес Ле Бону стакан воды, и тот жадно осушил его. Голова болела от шлема.

— Почему же? — спросил Крашкаликс. — Война ужасна. И его создали, чтобы вести ее. — Легионер наклонился вперед. — Кажется, тебе недостает уважения к моему генетическому отцу. Черные Судьи были злодеями. Они высасывали чужие жизни, чтобы продлить собственные. Ради этого они господствовали над всей данной областью космоса и принесли свой ужас даже на Олимпию. В горах Железный Владыка убивал змеев. В космосе он свергал древнее зло — и Судьи оказались лишь первыми из многих. Ради этого он сражается и теперь, против хрудов[8]. Пертурабо — не чудовище, а убийца чудовищ. Он — твой защитник, летописец. Ты должен чтить его.

Оливье мрачно взглянул на космодесантника:

— Я сам себе судья и сам решу, кого мне чтить.

Крашкаликс встал в полный рост и свирепо воззрился на него. Летописец пожалел о неудачном выборе слов.

— Завтра мы увидим больше.

Ле Бон чувствовал, что уже увидел предостаточно.

Зевнув, Оливье встал с пола. Нагромождения документов, повествующих о каждой из кампаний Пертурабо, валялись по всему номеру госпиция[9].

— Он подверг свой легион децимации. Его манера вести войну расточительна. Он разбрасывается своими людьми. — Летописец поднял книгу и позволил ей упасть обратно: «История Олимпии» за авторством Пертурабо. — Нельзя не задаться вопросом, почему он это делает, зачем упивается этим образом — несокрушимого и безразличного человека-скалы. Он тычет свою безжалостность людям в глаза. — Ле Бон спрятал лицо в ладонях и потер их ребрами глаза. — Он превратил всю свою жизнь в спектакль. Ни капли правды, сплошное позерство эгоиста. Неудивительно, что люди бунтуют. Мы должны уехать. Должны вернуться на Терру и сказать, что не можем завершить книгу. Это самая худшая миссия из всех.

Марисса молчала. На улицах опять стало людно. Оливье слышал, как горожане скандируют вдалеке. Их неповиновение было соблазнительным.

— Это неважно.

— Что?.. — Летописец убрал руки от глаз и поднял голову. В поле зрения плясали цветные пятна.

— Это неважно, — повторила она. — Факт — не то же самое, что истина.

— Глупости. Мы ведь уже об этом говорили. Почему ты так настойчиво к этому возвращаешься? Мы здесь, чтобы написать историю.

— Наша задача — представлять примархов героями, каковы они и есть в действительности. Ни один великий полководец не безупречен. Ни один.

— Мы создаем исторические документы! — воскликнул Ле Бон. Он начинал распаляться. — Это слишком важно, чтобы становиться жертвой… жертвой…

— Культа? — закончила за него жена. — Истина важнее фактов, — тихо сказала она.

Усталость Оливье отступила. Ее вытеснило раздражение.

— Это не жизнеописания, это жития святых.

— Может, именно это и нужно Империуму.

— Империуму нужны факты, — парировал он. — Я не стану участвовать в мифотворчестве.

Марисса взглянула на мужа:

— Ты что, не видишь, Оливье? Примархи превыше истины. Они не люди. Нужно ли Галактике знать об изъянах и характере Железного Владыки? Разве ты не понимаешь, освещение его недостатков подорвет все, чего он достиг? Книга, которую ты предлагаешь написать, никогда не выйдет в свет, да и не должна.

— Это не важно! — возразил он. — Важна только истина.

— Мы не владеем истиной, Оливье. Да она нам и не требуется. Мы — хранители современных легенд. Эти книги, эти восемнадцать книг — начало нового Священного писания.

Ее глаза блестели. Подвеска с двуглавым орлом красовалась на ее груди.

— В этом истинный смысл Имперской Истины? — спроси он с презрением. — Ты что же, связала свою судьбу с верующими, которые шепчут, что Император — бог?

— Император — бог! — пылко подтвердила она.

— Не могу поверить, что это говоришь ты!

Однако он верил: все признаки были в наличии. Ле Бон слишком долго их игнорировал.

— Император защищает, Оливье, — сказала Марисса. Маска безмятежности исчезла, и женщина выглядела расстроенной, даже отчаянной.

Скандирующие горожане приближались. Внезапно звуки стали громче. Сборище завернуло за угол и двинулось по их дороге.

Оливье отпрянул от нее.

— Не защищает. Не может! Взгляни, что происходит снаружи, и честно ответь, защитил ли Он людей от эгоизма Пертурабо? Когда ты предала все, что мы намеревались сделать?

— То, что мы намеревались совершить, предает Императора. История не важна. Обретение трансцендентной истины — вот что важно. Чистота… чистота видения… квинтэссенция…

— Божественности? — прошептал Ле Бон.

Они воззрились друг на друга, окончательно став чужими. Шум становился все громче и громче, люди шли уже под окнами госпиция. Протестующие кричали по-олимпийски. Оливье мог читать на этом языке, но пока еще не вполне хорошо владел им, поэтому не разбирал слов на слух.

Визжащий гул гравициклов легиона пронесся с одного конца улицы к другому. Летописец потрясенно пригнулся. Толпа взвыла от страха.

Еще больше гравициклов с ревом промчалось на уровне комнаты Ле Бонов, отчего затряслись окна. Затем раздался шум двигателей более крупной авиации, с трудом заходящей на посадку. К их жилью вплотную приблизилось нечто большое. Мебель вибрировала через пол. Упал и разбился о паркет люмен. Если бы Оливье захотел что-то сказать Мариссе, она не услышала бы его. Он сжался. Жена уставилась на него, ничем не выдавая, что ее заботит гам снаружи.

Тон уличных выкриков изменился. Пропало всякое подобие слов. Глас толпы превратился в глухой рев на фоне воя двигателей. Где-то поблизости разбилось стекло.

Двигатели выключились. С лязгом опустился трап.

Рявкнули пушки. Люди закричали. Громоподобный топот тысяч бегущих толпою людей сотряс гостиницу. Так много криков одновременно. Ле Бон подкрался к краешку шторы и выглянул сбоку от окна, боясь, что его увидят. Скопище двинулось дальше, оставив после себя плакаты и мусор вперемешку с телами, разорванными на куски реагирующими на массу снарядами. Отставшие мчались вверх по улице. Легионеров Оливье нигде не видел. В здании напротив вспыхнул пожар.

После стольких лет циничной отрешенности летописец почувствовал, как внезапный ревущий гнев охватил его.

— Вот что тебе принесла твоя легенда. Угнетение и бунт. — Он показал в окно. — Что это навлечет на народ Олимпии? Не представляю себе, что Пертурабо такое простит.

Марисса была готова расплакаться.

— Это необходимо. Это все ради нашего блага. — Она продемонстрировала свой амулет. — Император защищает! Прощу, Оливье, ты должен увидеть!

Она была ему противна.

— Все это — глупая греза, — сказал он. — Империум, мир, всё. — Ле Бон смотрел на опустевшую улицу. — Всем грезам приходит конец, Марисса. — Он вздохнул. Чувство невероятной печали грозило захлестнуть его. — Я не могу идти туда же, куда и ты. — Оливье опустил штору. Он не решался смотреть в лицо жены, опасаясь, что ударит ее. Он задался вопросом, что делать. Ярость сделала выбор за него. — Я ухожу. Я скорее пойду на риск там, снаружи, чем погрязну в твоем лицемерии. Прощай.

— Оливье!

Но летописец уже вышел за дверь их квартиры и спускался по мраморной лестнице. Он прошел через безлюдный вестибюль и оказался на улице. Поперек дороги валил дым. Сквозь него надвигались темные очертания легионеров в силовой броне.

Ле Бон бросился бежать от них, все время озираясь, пока почти случайно не примкнул к толпе, как раз когда олимпийцы сплотились. Вначале он испугался, но его засосало в нее и поглотило ею. Он не мог сбежать и поэтому погрузился в людскую ярость, как в теплую ванну. Годы возмущения выкипели из него — возмущения Мариссой и пустыми посулами Империума. Будь дело только в ней, он бы отделался всего лишь разбитым сердцем. Но дело было не только в ней. Слишком многие миры трудились под игом Согласия, освобожденные от своих прежних господ только на словах, в то время как их население постепенно приближалось к благоговейной покорности.

Поток людей Лохоса подхватил Оливье и повлек его вверх, к сияющему дворцу, занимавшему самый высокий уровень городского рельефа. Они хлынули на главную площадь. Все больше самолетов прибывало в пределы города, но им больше не удавалось приземляться свободно. На улицах шли бои. Сухой треск лазразрядов откликался на грохот болтерных выстрелов.

На балкон вышла женщина. Оливье предположил, что это — Каллифона, сестра примарха. Он ожидал, что она произнесет примирительные фразы, успокоит толпу и велит людям разойтись по домам. Вероятно, Железные Воины также ожидали, что она разрядит ситуацию, поскольку сдерживались.

Она этого не сделала.

Она провозгласила Олимпию свободной.

Через миг после того, как женщина благословила восстание, на площадь выступила когорта Железных Воинов и открыла огонь. Люди-солдаты в мундирах Лохоса отреагировали из окружающих зданий. Железные Воины были в серьезном меньшинстве. Невероятно, но Ле Бону показалось, что они начали падать.

Оказавшись под перекрестным огнем, толпа вновь побежала. Оливье помчался вместе с ней, одержимый единственной мыслью — животным желанием выжить. Он выбежал с площади, пока вокруг него разлетались на куски тела, навсегда оставив клочья несбыточной грезы позади.

Марисса сидела неподвижно, уставившись на дверь, через которую ушел ее муж. Она была уверена, что больше никогда его не увидит. Толпы скандировали громче прежнего, эхо их гнева разносилось сквозь лабиринт улиц, составляющий Лохос. Через дорогу ярко горел свет пожара.

Ее бездействие прервал вздох. Она встала и открыла выдвижной ящик, ключ от которого был только у нее. Женщина бережно вынула обернутый тканью сверток и положила его на стол.

Она произнесла краткую молитву о защите и развернула шелковую ткань, являя взору книгу. Марисса уважительно склонила голову и раскрыла обложку.

Пока взрывы открытого мятежа сотрясали город, она читала вслух «Лектицио Дивинитатус».

Лори Голдинг. ПРИНЦ КРОВИ

— Я — в крови. Зашел так далеко, что, если остановлюсь, возвращение будет таким же скучным, как и путь вперед.

приписывается безымянному тану Старой Альбии

Флагман пытался их убить. Другого объяснения не могло быть.

Изможденная Лотара смотрела на флягу, которая лежала на подлокотнике командного трона. Из — за жажды язык вздулся и еле ворочался во рту. Она рассеянно встряхнула крошечную серебряную коробочку для пилюль, и внутри застучали несколько последних болеутоляющих таблеток. Голова раскалывалась, напоминая о том, что она ничего не пила почти два дня.

И, конечно, у нее не было ничего, чтобы запить болеутоляющие.

«Завоеватель» точно пытался убить их.

Ее корабль. Ангрона корабль.

Ангрона тюрьма.

Ее первый офицер ходил по кругу позади возвышенной платформы. Раньше Ивар Тобин был эталоном морского офицера Легиона, теперь он постоянно расхаживал по палубе, напоминая нервной возбужденностью наркомана. Его лоб тускло блестел высохшим холодным потом.

Он резко остановился, прикрыв наушник одной рукой.

— Дверь закрыта изнутри, мадам. Они послали за резаком. По-прежнему нет связи с госпожой Андрастой и ее свитой.

Лотара нахмурилась. Ей никак не удавалось собраться с мыслями.

На мостике было тепло и душно, хотя это, возможно, был еще один эффект обезвоживания. Экипаж предпочитал тусклое освещение, потому что люмены-канделябры стали беспорядочно мигать и шипеть, словно разозленные шершни, и даже самые закаленные из членов экипажа не выдерживали полную вахту без приступов мигрени и галлюцинаций. Лотара лично приказала закрыть вентиляционные отверстия систем рециркуляции воздуха в попытке избавиться от вони скотобойни, цепляющейся к каждой нитке их униформы. В пространстве, предназначенном для более чем трехсот душ, этой ночью вышли на вахту едва ли шестьдесят, у многих были покрасневшие глаза, и они разделись до запачканных комбинезонов. Некоторые растянулись на своих постах и спали урывками.

Капитан мало что могла с этим поделать, разве что притащить их по одному на мостик и колотить уставшими руками в двери каждой каюты в поисках пригодной смены. Все ее надсмотрщики — нет, мастера дисциплины, поправила она себя — были заняты в других местах корабля. «Завоеватель» должен продолжать полет, а жажда мучила его двигатели даже сильнее, чем экипаж.

Тобин выпрямился, безучастно глядя мимо своего командира, как чумазый рекрут на плацу. Это был его новый способ напомнить Лотаре о ее обязанностях и вышестоящем положении, не говоря ни слова. И это ее очень раздражало.

— Мадам… Вы можете попросить уважаемого капитана вмешаться, — предложил он. — Возможно, отправить одного или двух легионеров в покои навигаторов? Мы отстаем от «Трисагиона» и остального флота Несущих Слово, а терпение лорда Аврелиана не беспредельно. — Тобин замолчал ровно настолько, чтобы создалось впечатление, будто он ждет ответа, а затем обратился к воину напрямую. — Милорд, что скажете?

Кхарн был единственным легионером на мостике, хотя в этом не было ничего необычного. Он, как обычно стоял, на открытом пространстве слева от платформы, немного раскачиваясь и потирая виски ободранными костяшками. Лотара знала, что его голова болит намного сильнее, чем когда — либо у нее. Боль усиливалась, когда они плыли по течениям варпа, как сейчас, и не имела никакого отношения к количеству воды в его крови. Она не помнила, когда капитан прошел через главные двери, но он явно снимал свой боевой доспех, когда приступ боли в очередной раз выгнал его в коридоры флагмана. Левая рука воина была обнажена, а правая перчатка висела на поясе.

Кхарн пробормотал ответ сквозь стиснутые зубы. Он не открыл глаза, не повернулся к ним, но продолжал массировать голову.

Тобин поднял бровь.

— Милорд?

— Они называли моего отца Повелителем Красных Песков… — повторил он громче. Дернулся бицепс, как внешний признак более глубокой нервной судороги.

Лотара сердито уставилась на него. Она трижды попыталась сглотнуть, прежде чем смогла прохрипеть ответ.

— Мы все называли.

Теперь она редко удосуживалась обращаться к нему по имени или званию. Кажется, он не обращал внимания.

— Он был Непобежденным, — продолжил Кхарн. — Его веревка триумфа удлинялась. Он стал Палачом Народом, Пожирателем Городом, а потом и Миров, с нами подле себя. Кое — кто даже осмелился назвать его «Красным Ангелом»…

Словно в ответ корабль заскрипел и содрогнулся. Это напоминало левиафана, который пошевелился во сне, дрейфуя по невидимым течениям эфира за закрытыми иллюминаторами. Лотара неуверенно поднялась на ноги, бросив беспокойный взгляд на обезумевший от помех окулюс, который располагался высоко над головой. У нее часто возникало ощущение, что она не знает, был ли ее некогда почитаемый корабль все еще…

Кхарн резко развернулся и схватил ее, от чего Тобин вздрогнул. Искаженное лицо легионера почти стало похожим на шлем его любимой модели Сарум.

— Это не его имена! — прошипел он, его глаза вспыхнули в тусклом свете, и Лотара почувствовала тошнотворную вонь немытого трансчеловеческого тела. — Ни одно из них. Моего отца зовут Ангрон. Это все, что у него осталось.

Последовала долгая неловкая пауза. Кхарн вцепился в рукав кителя Лотара все сильнее дрожащей рукой, но она удерживала его взгляд. Тобин все так же пристально смотрел мимо них, претворяясь, что ничего не заметил.

Затем взгляд легионера опустились на Красную Руку, украшавшую грудь Лотары — неаккуратный отпечаток, который он лично оставил в честь ее образцовой службы. Сейчас казалось, что это было в прошлой жизни. Похоже, его решимость растаяла, и он снова отвернулся.

— Тебе стоит просто выпить ее, — пробормотал Кхарн. — Через некоторое время вы едва будете замечать вкус.

Лотара собралась разгладить складки на своей форме, но поняла, что не видит в этом никакого смысла. Вместо этого, она взяла флягу, открутила крышку и вылила содержимое на палубу.

— Я не сделаю этого, Кхарн. Ты знаешь, что не сделаю.

Это была кровь.

В какой — то жуткой пародии на древние терранские верования, «Завоеватель» превратил каждую каплю воды, которую они смогли очистить, в густую, вязкую, медленно сворачивающуюся кровь.

Воины Легиона, казалось, получали удовольствие, глотая ее, когда не было выбора. Особенно, Поглотители примарха. Хотя это усиливало их одержимость, их гнев и соперничество, и приводило к большему, чем обычно, числу смертей в бойцовских ямах.

Но у смертных членов экипажа она вызывала тошноту. Конечно, вызывала, даже у тех, кто больше всех стремился впечатлить своих легионных хозяев. Это была кровь…

Этого хотел Ангрон? Никто, даже Кхарн, не мог сказать.

Отвращение Лотары выросло, и она поняла, что у нее кружится голова от усилий, которые она прикладывала, чтобы оставаться на ногах. Она позволила фляге выпасть из ее пальцев, продолжая другой рукой осторожно трясти крошечную коробочку для пилюль, и пытаясь придумать, что бы сказать о разнице между людьми и зверьми. Но слова просто путались в ее затуманенных мыслях.

И в этот момент варп выбросил их.

Кхарн явно заметил что — то неправильное за долю секунды до того, как это случилось. Его голова резко повернулась, а тело рефлексивно присело в защитную стойку.

Тогда и Лотара почувствовала — выворачивающий рывок неожиданного варп-перехода. Миг растянулся в бесконечность, но снова сжался вопреки своей воле, холодная хватка варпа соскальзывает с корпуса, поля Геллера растягиваются с почти бесконечным замедлением между имматериумом и реальностью…

Палуба накренилась. Заработали ревуны и сигналы тревоги. Лотара покачнулась, но удержалась на ногах даже на скользкой поверхности пролитой крови. Более старый Тобин оказался не настолько проворным, и их головы столкнулись, когда он споткнулся об угол площадки. Лотара упала, на периферии зрения поплыли яркие пятна. Она испустила болезненный выдох за миг до того, как ее плечо ударилось о металлическую палубу.

К чести ошеломленных рулевых офицеров, они смогли взять под контроль вращательное движение бедствующего «Завоевателя», когда корабль вывалился в реальное пространство.

Сверху на Лотару взглянул Кхарн. Его боевые рефлексы все еще были на высоте.

Он покачал головой.

— Что…

Другой корабль, возможно, эскортный фрегат «Мецгерай» врезался в кормовую четверть флагмана.

«Завоеватель» заревел от боли.

От удара Кхарна сбило с ног. Лотара увидела, как он сначала столкнулся головой с вертикальной кристалфлексовой панелью тактического дисплея истребительного патруля, мгновенно разбив ее. Тобин заскользил по палубе в том же направлении и покатился в отсек сенсориума правого борта.

Люмены на мостике, мигнув, погасли. Воздух быстро наполнился едкой вонью невидимого электрического возгорания. Сервиторы тараторили непонятные полуслова, их механические мозги работали на несколько миллисекунд быстрее, чем могли справиться аугмиттеры. Кто — то кричал. Корпус содрогнулся от второстепенных взрывов, возможно, произошла детонация в одном из небольших складов боеприпасов.

В замкнутом пространстве замигали маяки предупреждения о декомпрессии. Надстройка корабля застонала, когда он пришел в себя от столкновения, ковыляя прочь из растущего поля обломков.

В ушах Лотары звенело. Он не могла сказать, где заканчивались сигналы тревоги, а начинался собственный звон в ушах. Но, к счастью, он заглушал крики. Перевернувшись и встав на четвереньки, измазав при этом форму кровью, она сумела осмотреть пространство вокруг командного трона.

У нее отвалилась челюсть.

Это был Кхарн. Он стоял на коленях.

Он кричал.

Одной рукой капитан сжимал изувеченное лицо. От левой глазницы до открытого рта свисал влажный багровый лоскут. В свете аварийных ламп мостика среди кровавой массы блестели зубы, десна и скула.

Другой рукой он держал за шею то, что осталось от Ивара Тобина.

В бессознательной агонии Кхарн разорвал человека на куски.

Они называли моего отца Повелителем Красных Песков. Какое — то время они любили его.

Он был Непобежденным. Его веревка триумфа удлинялась. Он стал Палачом Народов. Пожирателем Городов, а затем и Миров, с нами подле себя. Кое — кто даже осмелился назвать его «Красным Ангелом»…

Но это не его имена. Ни одно из них. Он был всего лишь рабом, который стал мясником, но мясника короновали примархом, а примарх превратился в чудовище.

Несмотря на все это, мы тоже любили его. Какое — то время.

Моего отца зовут Ангрон. В эти все более краткие мгновения ясности, между яростью, застилающей глаза кровью, и бесконечностью боли, которая, кажется, выжигает его череп изнутри, имя Ангрон — все, что у него осталось. Только оно и ничего больше, так как я подозреваю, что он больше не узнает существо, отражение которого видит в лужах пролитой крови вокруг скрипучего неустойчивого трона, которые мы сделали для него.

Мы должны благодарить за это только его ханжеского, лицемерного брата Лоргара.

И однажды мы так и сделаем.

Кровь. Выпей ее всю. Ее вкус…

Как только Терра сгорит, а претензии Магистра войны на Трон подтвердятся, XII Легион украсит Империум черепами сынов Лоргара, вероломных Несущих Слово. Мы убьем их, искалечим их и сожжем останки. Возможно, тогда наш отец обретет толику покоя на своем пути сквозь вечность. Нравится ли он мне? Идем ли мы с ним тем же путем?

Возможно. Я знаю, что отмечен… чем — то.

Чье око обращено на меня. Несомненно, то же бдительное и немигающее око наблюдало за моим отцом всю его жизнь. Я чувствую этот злобный взгляд, невидимо пылающий в небесах с силой сверхновой. Восьмеричный жар проходит через основание моего черепа, покалывая кожу между плечами в минуты отдыха. Эхо полузабытого имени звенит внутри черепа.

Око следит за всем. Оно видит все, чем я являюсь и все, чем я никогда не смогу быть.

Кхарн. Кхарн. Кхарн. Предатель.

Убей их. Искалечь их.

Хотел бы я, чтобы меня судили за мои злодеяния. Я мог бы ответить им без колебаний и плюнуть в любого, кто сказал бы, что надлежащая роль для легионера — не быть цепным псом.

Но меня скорее будут осуждать за те немногие крупицы милосердия и здравомыслия, на которые я все еще способен после того, как убийства заканчиваются, а Гвозди Мясника сыты. Такие понятия, как «милосердие» и «благоразумие» не представляют интереса для того, кто таится по ту сторону реальности.

И покой для души моего отца нисколько не волнует его.

Сожги их. Сожги их.

Тьма отступает. Пламя в мозгу остывает. Что…

Кровь.

Кровь, и боль, и ничего больше.

Флот XII Легиона сомкнулся вокруг терпящего бедствие лидера. Большая часть флота. Основная боевая группа «Завоевателя» приготовилась выйти из варпа, как только корабли обнаружили колебания в схемах работы его двигателя. За исключением «Мецгерая», чей нос был разбит, они совершили относительно упорядоченный переход и построились стандартным дозорным ордером вокруг зверя типа «Глориана». Другие группы, в частности «Красной гончей», «Безжалостного» и «Рогимнала», продолжали поход более часа, пока не поняли, что происходит нечто необычное, и были вынуждены развернуться.

Несколько других беззаботно продолжили путь в эфире. То ли намеревались не отстать от Несущих Слово, то ли решили испытать свою судьбу где — то в Ультима Сегментум, сказать было невозможно.

— Вздернуть бы их всех, — едва слышно пробормотала Лотара, добравшись до неотмеченного коридорного пересечения. — Пусть эти непослушные псы потеряются и зовут это свободой.

Она замолчала и попыталась сориентироваться. Оговоренный док был одним из трех в этой нижней секции, и из него редко совершались полеты, кроме как межгрупповые доставки припасов. Она вбила номер, который записала на тыльной стороне руки, в клавиатуру пустого экрана, затем прочистила горло и насколько смогла успокоилась.

Честно говоря, Лотару больше беспокоили действия Лоргара. «Трисагион» и «Благословенная Леди» даже не остановились, когда «Завоеватель» выскочил из варпа. Единственный эсминец с багровым корпусом, имя которого намеренно скрыли на данных ауспика, появился на считанные минуты после инцидента, обошел эскорт с открытыми орудийными портами, затем вернулся в варп. За долгие последующие часы ни один корабль Пожирателей Миров не смог вызвать XVII Легион ни на одном воксе среднего и дальнего действия. Астропатические вызовы также остались без ответа.

Стало очевидным, что Несущие Слово умышленно бросили их.

Перед ней со скрипом тяжелых пневмомеханизмов открылся люк пустотного шлюза. За ним оказались несколько армсменов с боевой баржи «Скатлок», спускающиеся по рампе шаттла. Капитан почувствовала некоторое облегчение, обнаружив, что они выглядят такими же неорганизованными и неопрятными, как и ее экипаж, но встретила их неуверенные приветствия настолько суровым взглядом, насколько смогла.

Двигаясь с некоторой осторожностью, они расступились перед своим начальником — самым своеобразным представителем рода людского со свитой угодливых подхалимов.

— Капитан корабля Саррин, — поздоровался он, подходя танцующей походкой с жезлом-астролябией в руке. — Вы никого не привели из Легиона, чтобы поприветствовать нас на борту флагмана?

Он был высок и жилист, одет в непомерно длинное парчовое пальто, сшитое так, чтобы он выглядел еще выше. На лоб была надвинута бархатная шапочка. Он замер на минуту, рассматривая Лотару и потягивая из серебряной фляги, пока его сопровождающие перешептывались друг с другом. Она задумалась: сколько пройдет времени, прежде чем содержимое этой фляги тоже покраснеет?

— Я — флаг-капитан Саррин, дорогой господин, — ответила она, цокнув языком. — У этого корабля другой хозяин. Вы, возможно, слышали о нем.

Человек виновато кивнул.

— Прошу прощения, флаг-капитан. Мы не хотели проявить неуважение. Мы — Навис Сцион Рамош, из дома Теву.

— Что, все четверо?

Рамош скривил губы.

— Мы… Для нас будет большой честью ответить на вызов лорда Ангрона и предложить наши услуги на борту могучего «Завоевателя». Мы просто удивлены, что даже из его центурионов никто не соизволил присутствовать при этом важном событии. Ненадежный и сомнительный дом Андраста подвел Двенадцатый Легион, и примарха, и новый Империум Магистра войны, в последний раз, а дом Теву…

Лотара шагнула в сторону, приглашая его внутрь и ограничившись всего лишь вздохом и пожатием плеч.

— Дам совет, господин, — сказала она. — Лучше оставьте подобные мысли при себе.

Немного смущенный навигатор спустился по рампе, но резко остановился, когда его нога коснулась палубы корабля. Он задрожал, кожа побледнела, а его спутники тревожно вцепились в рукава его пальто.

— О, это странно, — пробормотал он. — Очень странно.

— Господин?

Рамош крепко сжал жезл. Сделал следующий шаг.

— «Завоеватель»… Он не такой, каким мы его помним. Здесь… есть… что — то еще. Мы чувствуем это повсюду, даже в его железных костях. Он искренне жаждет крови и хочет… освободиться. И мы ему не нравимся.

Он вынул из кармана истрепанный кружевной платок и приложил к шее.

— Нет, мы ему совсем не нравимся.

Один из армсменов зажег палочку лхо в пустом коридоре за люком. Лотара выбила ее из его рта, когда проходила мимо.

— Просто подождите встречи с Кхарном, — бросила она через плечо. — Он вас тоже возненавидит.

Рамош и его свита старались не отставать от нее, хотя нарядная стража вокруг них перешла на легкий шаг, прижимая к груди снятые с предохранителей лазерные карабины. Изредка Лотара замечала, как хмурые матросы или сервы Легиона украдкой смотрели на них сверху, прежде чем нырнуть обратно в тени. «Завоеватель» продолжал рычать и стонать. Здесь, ближе к центральным батарейным секторам, шум приводил в замешательство, напоминая звуки огромного пустого желудка.

Лотара протянула руку и Рамош сразу передал ей флягу. Она разочарованно почувствовала вкус не холодной воды, о которой так долго мечтала, но какого — то утонченного пряного вина.

«По крайней мере, пока».

— Мне бы хотелось сказать вам, что вы привыкнете к тому чувству тревоги, что описываете, — со вздохом сказала она. — Но это не так. Найдите утешение в том, что вы отчасти будете защищены от него в покоях навигатора. Полагаю, что они самые уютные.

Они прошли мимо лежавшего на палубе трупа. Юноша был мертв несколько недель, а на его оборванной униформе отсутствовали все знаки отличия. Личного оружия тоже не было, как и ботинок.

Рамош прикрыл рот. Его спутники впервые с момента прибытия не издавали ни звука.

Лотара вернула флягу.

— Извините. Наши команды техобслуживания…

У нее не хватило сил закончить извинение.

К счастью, до артиллерийского отсека, где разместили медицинский сортировочный пост, было не больше, чем девять уровней без транспортера. Когда они повернули за угол ведущего к посту перекрестка, первые два армсмена остановились, как вкопанные, а один из спутников навигатора испуганно захныкал.

В широком дверном проеме стоял на страже легионер. Он держал наготове два зазубренных топора, а некогда белый доспех был измазан старой кровью и другой, менее приятной грязью. На нем был кольчужный плащ, а на пояса висели три удручающе маленьких черепа.

Воин не пошевелился, чтобы остановить Лотару или сопровождающих ее смертных. Он просто взглянул на них через холодные изумрудно-зеленые линзы, медленно перенес вес с одной ноги на другую, шумно дыша через вокс-решетку шлема.

Оценки потерь от столкновения менялись, так как точная численность действующего экипажа флагмана оставалась неизвестной, и конечно не хватало людей для проведения организованного осмотра наиболее пострадавших участков корабля. Отсеки, в которые произошла полная декомпрессия, были автоматически изолированы, и Лотаре пришлось признать, что они будут оставаться в таком состоянии какое — то время. Она лично видела замерзшие в пустоте тела по другую сторону внутренних иллюминаторов переборок.

Но даже при этом, в медицинском отсеке находилось десятки тел.

Многих упаковали в мешки. Когда последние закончились, трупы накрывали снятыми кителями или грузовым брезентом, или всем, что попадалось под руку. Водостоки палубы стали темно-красными, теперь довольно обычное зрелище в любом месте корабля. А несколько оставшихся адептов-медиков больше походили на учеников мясника.

К счастью, о Кхарне позаботились. Апотекарий Каргос сидел на его бронированной груди, сшивая скобами ему лицо.

На то, чтобы усмирить его, ушло время. Его безумие стоило жизни еще двум матросам с мостика, прежде чем прибыли на помощь легионеры, а Каргос ввел ему достаточно транквилизаторов, чтобы убить огрина. Когда спустя почти два часа Кхарн пришел в сознание, он оказался на удивление вменяемым и не помнил ничего из произошедшего.

Руки капитана держали этот ухмыляющийся бледный упырь Скане и воин из отделения разрушителей, хотя Лотара не была уверена, что в этом все еще есть необходимость. Сержант посмотрел на нее и усмехнулся. Возможно, улыбка должна была напоминать акулью, но капитан видела больше пустые десна, чем зубы, а акулам не было свойственно пускать слюни.

— Флаг-капитан, — прохрипел он, напрягая аугметические голосовые связки. — Мы пытаемся решить, кто наградил его этими новыми шрамами — рулевой «Мецгерая» или ваш навигатор. Ну, бывший навигатор. Не припоминаю никого, кто бы разрезал ему лицо, даже в бойцовых ямах. Это стоит отметить. И все же счеты надо свести.

Лотара не ответила. Капитан привыкла видеть Кхарна в крови, но она выглядела ярче и неприятнее, когда принадлежала в основном ему.

Она повернулась. Рамош и группа его спутников не отрывали глаз с собственных ног.

— Кхарн, — позвала Лотара. — Он здесь.

В ответ она услышала всего лишь вопросительный рык. Лотара дал знак Рамошу пройти вперед.

— Главный навигатор с «Скатлока». Он из дома Теву. Мы не нашли никаких кровных уз с Андрастой.

Рамош низко поклонился и даже опустил свою астролябию.

— Лорд, для нас честь служить вам и примарху. Безусловно, у вас нет причины вспоминать подобный пустяк, но несколько лет назад мы какое — то время состояли в свите госпожи Ниши.

Кхарн зарычал.

— Больше не произноси ее имя. Безвольная сучка.

Сделав паузу, чтобы бросить на Рамоша язвительный косой взгляд, Лотара приготовилась, чтобы снова проявить свое упрямство.

— Он — лучшее, что у нас есть. Никто и близко не подойдет, чтобы направлять «Глориану».

К ее удивлению протестов больше не было, но Кхарн беспокойно пошевелился под весом апотекария.

— Ты еще не закончил? Слезь с меня Плюющийся кровью. Сейчас же.

Каргос поднялся, вытерев свои инструменты о тыльную сторону кожаной перчатки, пока двое разрушителей поднимали сопротивляющегося пациента.

— Восстань, Кхарн Кровавый! — рассмеялся Скане, хлопнув его по наплечнику. — Будь…

Кхарн свалил сержанта одним ударом голой руки в голову. Тот отлетел в подъемную телегу для пустых гильз. Наступила долгая пауза.

— Где мы? — спросил капитан. Кожа вокруг креплений из грубого металла опухла и покраснела, левый глаз был наполовину закрыт и налился кровью. — Ты. Навигатор. Можешь сказать хоть это?

Рамош по-прежнему не поднимал глаз.

— Мы сверили позицию флота с картами, лорд. Мы думаем, что находимся где — то на периферии Рутанской марки. Безусловно, за пределами радиуса местной системы обнаружения.

— Рутан. Одно из завоеваний Дорна. Нам ожидать присутствия Седьмого Легиона?

— Маловероятно, — ответила Лотара. — За последние годы было мало докладов о его действиях за пределами Сегментум Солар, так что я сомневаюсь, что мы встретимся с ними раньше Тронного мира. Если только он все еще наша цель.

Под ногами тихо вибрировала палуба. Бросив беглый взгляд на ряды тел в комнате, Кхарн повернулся и собрался выйти без лишних церемоний.

— Прикажите всех сжечь. Не беспокойтесь на счет похоронных церемоний. И немедленно задействуйте нашего нового навигатора. Мы должны быть готовы.

— Готовы к чему? Лорд Аврелиан руководил нашими совместными нападениями от системы к системе, а теперь он ушел. У нас нет цели.

— Мне не нужно разрешение Лоргара на ведение войны, — прошипел Кхарн, переступив бессознательное тело Скане. — Теперь мы сами по себе, Лотара. Мы будем служить нашему примарху. И больше никакому.

Она устало кивнула, перевязав свои гладкие волосы.

— Так куда мы направляемся?

— Время на исход. Прошло больше месяца с тех пор, как мы проливали кровь врагов. Мне сказать Ангрону, что его брат бросил его здесь умирать? Или нам просто спросить его, кого нам убить следующим?

Легионеры из охраны расступились, но Кхарн неуверенно остановился у открытой двери. Он прижал ладони к черному железу переборки и медленно приложил одно ухо к металлу.

Другие Пожиратели Миров просто смотрели, не уверенные в том, что видят.

— Что — то не так? — спросила Лотара.

— Возможно, — пробормотал капитан. — Впервые за долгое время я не слышу рев моего отца.

Что за варпорожденное колдовство может превратить пласталь и адамантий в пульсирующую плоть? После возвращения на Нуцерию я часто проходил по этим залам, но они по-прежнему тревожат меня. Здесь пульс огромного реактора корабля словно становится настоящим сердцебиением. Вот только сейчас меня больше беспокоит тишина за ударами сердца.

Когда — то это была широкая колоннада, которая вела к триумфальному залу Ангрона. Вестибюль с его огромными дверьми, широкие ступени, ведущие все вниз и вниз. Давным-давно, после Де’шеа, горстка нас стояла здесь и узнавала, что его продолжительные промежутки тишины могли предвещать.

Вздувшиеся и пронизанные венами эти живые залы почти, но не полностью, скрывали древние миры, которые украшали арку высоко над головой.

IRA VINCIT, IN SANGUIS LAVANTO[10].

XII Легион теперь и в самом деле купается в крови.

Два воина стоят под этой надписью. Их громоздкие доспехи «Катафракт» оставили вмятины на палубе, там, где они прохаживали вперед и назад. Они облачены в красное, медь и бронзу, в подражание марсианской броне примарха с поздних лет Великого крестового похода.

Мы, все мы — эхо Ангрона, в той или иной степени. А может быть, осколки его расколотой души?

— Поглотители, — обращаюсь я. — Расступитесь. Я пройду.

Первый поднимает клинковые кулаки, пренебрегая моим званием, узоры энергии извиваются между бритвенно-острыми когтями. Над краями его слишком большого зубастого горжета видны усталые глаза.

— Стой, капитан. Тебе здесь не рады.

Его зовут Таругар. Обычный, ничем не примечательный центурион, который занял свое место в предполагаемой почетной страже примарха после того, как я убил его предшественника Борока и ушел. Таругар даже не заслужил эту жалкое место.

Он — не чемпион Легиона.

Я не замедляю шага. Иду прямо на них. Второй воин поднимает цепную глефу и запускает моторы.

Щелчок-вой тяжелых приводов терминаторского доспеха выдают его намерения. За миг до слишком очевидного выпада, я одной рукой отбиваю лезвие вниз и ломаю сапогом рукоять оружия.

Таругар рубит когтями раз, другой. Нырок. Поворот. Заход за спину. Другой легионер пытается схватить меня, удержать на месте для убийственного удара. Его сила чудовищна. В легких не хватает воздуха. Я срываю комбиболтер с его бедра и прижимаю ствол к голому лбу.

Один выстрел.

Мозговое вещество, темная кровь.

Сколько Поглотителей я уже убил? Сколько еще убью?

Мертвый воин валится на спину, увлекая за собой меня. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы выскользнуть из его дергающихся рук. Я отбрасываю болтер.

Ошарашенный Таругар замирает. Он еще немного поднимает когти, но отступает на полшага, когда я без сопротивления подхожу вплотную. Я чувствую, как от энергетических полей клинков покалывают волосы на моей руке.

Я наклоняюсь. Уровень адреналина в его крови подскакивает. Я говорю холодным шепотом.

— Ангрон хоть знает твое имя, Таругар? Сомневаюсь. Прочь.

Он скрипит зубами. Он борется не со мной, но с Гвоздями Мясника. Я читаю моих братьев с той же легкость, как и нашего отца, и чувство самосохранения Таругара вскоре перевешивает его потребность дальше испытывать себя против любимого сына примарха.

— Будь ты проклят, Кхарн, — шипит он. — Надеюсь, он сожрет тебя заживо.

Я молча и свирепо смотрю на него, отодвигая засов и распахивая двери. Он отворачивается, ругаясь едва слышно на гортанном награкали.

Не чемпион Легиона. Не подходящий страж для нашего примарха.

Если у нас все еще есть примарх, которого нужно охранять.

Передо мной зияющий мрак, ступени ведут в импровизированную тюремную камеру Ангрона. Я медленно ступаю по ним, по одной за раз, отбрасывая краем сапога мусор. Воздух спертый. Я размеренно дышу, замедляя работу сердец.

Не ведай страха. Не показывай страха. Не показывай ни жалости, ни сомнения.

Раньше мы много раз играли в эту игру — примарх и я. Я пытался извлечь уроки из каждой полученной взбучки.

С последним шагом я оказываюсь в триумфальном зале.

— Отец?

Я замираю. Меня останавливает слово, наполовину сформировавшееся на моих губах, но произнесенное вслух другим голосом.

Я всматриваюсь вглубь зала. В пространство между грудами черепов. В своды высокого потолка. Единственный свет исходит из вестибюля за моей спиной. Я медленно осторожно решаюсь сделать еще один шаг вперед, и под ногой хрустят разбросанные осколки костей. Я не вижу моего примарха, но, по крайней мере, точно знаю, что он все еще здесь.

На плитах, словно брошенная игрушка, лежит изувеченная половина легионера — его нижняя часть. Она увенчана выступающей петлей сломанных позвонков. На вмятом керамите боевого доспеха следы больших зубов. Не вижу смысла гадать, кем он был и где остальная часть его тела.

Еще один шаг. Еще. Я осторожно поворачиваюсь спиной к ближайшей стене и позволяю зрению приспособиться.

Там.

Глаза Ангрона тлеют собственным адским светом, хотя намного меньше, чем в последний раз, когда я стоял перед ним в этом месте. Тогда его нечеловеческий взгляд был свирепым и зловещим, и никто из нас не мог долго выдерживать его. Убийственный взгляд самого смертоносного творения бога. Но сейчас демон-принц смотрит на меня с чем — то похожим на… настороженность?

Он присел в тени своего трона, и для существа с такими дарованными варпом размерами и великолепием это немалое чудо.

Нет. Не присел.

Сжался.

Я не могу понять, что вижу. В ушах и в моем разуме тикают аневризматическим пульсом Гвозди.

— Отец? — снова зовет он. Исчез звериный рык, хриплое урчание горла больше не способно издать настоящий крик. Я бы скорее сказал, что примарх говорит как раньше. Как старый он. Как прежний он. Сломанный воин, которым он был до… до его…

Я не знаю правильного определения. И у меня нет никакого желания знать. Это не касается меня, не касается любого из нас. Мы больше не утруждаем себя удивлением.

Его огромные когтистые пальцы соскальзывают с края трона, когда он отползает во мрак, отодвигаясь от меня…

— Отец… все кончено?

Он снова разорвал свои цепи. Я вижу, как они тянутся по полу. Никто и никогда не мог лишить свободы Ангрона. Не надолго. И все же он не пытался уйти.

Я беру себя в руки и делаю осторожный полупоклон. Отвести взгляд означает пригласить смерть. Я неотрывно смотрю на освободившееся чудовище.

— Сир, это Кхарн из Восьмой роты.’’

— Кхорн…

— Кхарн, сир.

Тишина. Затем: «Могильный червь Кхарн. Да. Да, я помню тебя».

Он уже много месяцев не был таким здравомыслящим. Смею ли я мечтать, надеяться, молиться, что это могло быть началом чего — то большего? Возможно, даже спасения, которое, как утверждал лорд Аврелиан, он искал для Ангрона?

— Где другая бумажнокожая?

— Сир?

— Зрячая. Я не чувствую ее рядом. Та… Та…

Он старается, но не может вспомнить.

— Главный навигатор Андраста. Мне жаль говорить об этом, сир, но она мертва.

Демон сдвигается, и сухие кости раскалываются под его огромным весом.

— Это ты прикончил ее? — спрашивает он. Вопрос застает меня врасплох.

— Нет. Она покончила самоубийством. — Я представляю, как этот разговор может закончиться, и решаю, что дальнейшие подробности станут ненужным риском. — Мы не знаем причины. Но подготовили замену.

Примарх медленно тянется к своему клинку, наполовину засыпанному осколками зала, но не забытому. Когда его пальцы смыкаются на покрытой чешуйчатой шкурой рукояти, вытравленные на черном металле руны начинают пульсировать несветом, от чего за моими глазами шипят и гудят Гвозди. Это оружие не похоже на Дитя кровопролития или Медный зуб, ни на любое другое, что раньше использовал Ангрон. Оно выковано исключительно для него, и оно всегда голодное.

Я видел, как оно разрубает корпуса имперских боевых танков.

Но сейчас примарх не поднимает огромный меч. Возможно, ему просто нужно вспомнить ощущения от клинка в руке. Звенья цепей царапают плиты.

— Как долго они живут, раз никто не забирает их черепа?

Я не могу вспомнить, когда в последний раз так долго разговаривал с ним. Я медленно и осторожно опускаюсь на пол, удостоверившись, что наши взгляды не отрываются друг от друга. Я отвечу на любой вопрос, каким бы рутинным он ни был, если это удержит его в этом состоянии еще ненадолго.

— Смертные — слабые существа, сир. Без улучшений они живут меньше ста лет, и большую часть этого времени проводят в страданиях. Но госпожа Ниша Андраста каким — то образом прожила дольше и обладала на удивление хрупким разумом. Возможно, она не позволила себе понять, чем становится ваш Легион.

Ангрон становится чересчур неподвижным для существа, способного на такой сверхъестественный и непредсказуемый гнев.

— Мой Легион, — рычит он.

Я не отвечаю. И жалею, что сел так близко к нему.

— Что происходит, Кхарн?

В моем возбужденном разуме возникают не прошенными слова тюремщик и игрушка, почти заставляя меня вздрогнуть. У меня нет причины считать, что демон-принц может читать мои мысли, но, тем не менее, они вызывают чувство вероломности и непочтительности. Я задумываюсь над ответом.

— Мы следуем за вами, сир. Мы пойдем за вами в вечность.

— Почему?

— Потому что вы — наш отец.

Кажется, истина этого заявления ставит его в тупик. Он осматривает меня с головы до ног, затем внимательно изучает свои когти, руки, кончики сложенных крыльев, задержавшись на миг дольше, чем я бы хотел, на тяжелых железных браслетах на кистях. Затем он трясет головой, дребезжат кабели-локоны, которые все еще обрамляют эти звериные черты. Я словно наблюдаю за сервитором с заблокированным разумом, который пытается осмыслить бесконечную фальшь Апокрифа Терры. Разум, который когда — то обладал способностью понимать, теперь разорван между воспоминанием о том, кем он был и обещанием того, кем он мог стать.

— Я не твой отец, могильный червь. Ты не похож на меня. Я не должен быть здесь.

Эти слова причиняют боль. Всегда.

Ангрон начинает медленно подниматься из — за трона. Он возвышается надо мной. Волочит сжатый в руке огромный меч, сутулые плечи отталкивают пустые люмены, висящие над головой.

Я говорю ровным голосом: «Мы всегда хотели только одного — радовать вас, сир. Я и мои братья…»

— Я не должен быть здесь, — снова рокочет демон. Его внимание смещается к дверям на вершине лестницы. Взгляд набирает свирепости. Я должен вернуть его, удержать в этом сокращающемся моменте.

У моих ног лежит пустой мятый шлем. Он пригодится.

— Вы помните красные пески, сир? — быстро спрашиваю я. — Вы помните почет каэдере ремиссум? Помните, что он означает?

Ангрон дергается. Он снова смотрит на меня. Из рыла вырывается волна горячего дыхания.

Я продолжаю.

— Когда вы нашли нас, мы не знали, чего вы хотели от нас. Не совсем. Что бы мы ни делали, это не вызывало у вас одобрения. Правители Нуцерии, высокие всадники, быстро заключили договор о мире с Гиллиманом после окончания вашего мятежа и с радостью присоединились к империи Ультрамара. Хотя вы бы не позволили нам вернуться туда, мы решили отметить жертву, на которую вы и гладиаторы Деш’еа неосознанно пошли ради нас. Ради Империума.

Я подобрал шлем. Глазные линзы разбиты, решетка вмята внутрь.

Выражение примарха непонятно. Но он все еще не убил меня. Уже что — то.

Я повертел шлем в руках.

— Вот — двойной гребень ремиссума, напоминает клинковидные рога. Когда воин на арене понимал, что теряет разум, когда он проливал слишком много крови и больше не находил радости ни в чем другом, тогда он надевал его, как предупреждение врагам. Схватка будет сангвис экстремис. До смерти. Мои братья и я поняли, что было бы храбро и благородно объявить себя лишенным надежды, сир. Лишенным искупления.

— И когда Псы Войны стали Пожирателями Миров, многие из наших ветеранских рот украсили таким образом свои шлемы. Мы хотели, что вы знали — мы скорбим вместе с вами, и что каждая битва, в которой мы бьемся подле вас, будет до смерти.

— Не для тебя! — рычит он. — Этот знак не для тебя!

— Значит, вы помните достаточно, чтобы знать — это не привело ни к чему хорошему, сир? Мы пытались узнать ваше прошлое, и вы убивали нас за это. Мы пытались праздновать разрушение цепей, и вы убивали нас за это. Мы пытались научить вас, как Империум ведет войны, а вместо этого вы вбили Гвозди Мясника в наши черепа, чтобы мы, в конце концов, перебили друг друга, и избавили вас от хлопот.

Ангрон без предупреждения издает рев нечеловеческой ненависти и ярости, настолько громкий, что задрожали пластины моего доспеха. Огромный клинок опускается пылающей дугой, в один миг уничтожив его трон из черепов, который мы сделали по его приказу.

Дождем сыпятся щербатые зубы и фрагменты костей.

Я держу глазами закрытыми секунду или две — насколько мне хватает смелости. Меньше чем в метре от меня тяжело дышит демон. Когда он говорит, я вижу, как блестят в его пасти острые железные клыки.

— Если хочешь проявить себя передо мной, Кхарн из Легиона, тогда ты должен пойти этим путем до самого его конца. Мы все рождены проливать кровь, но благосклонность бога не дается легко или быстро. Ты должен заплатить за нее кровью и черепами. Кровью, чтобы залить звезды, и бесчисленными черепами. Крестоносец скажет тебе то же самое.

— Вы говорите о лорде Аврелиане?

Кажется, Ангрон не узнал имя.

Я медленно выдыхаю.

— Как мы и опасались, сир, Несущие Слово покинули нас. Наш флот теперь один, посреди Сегментум Ультима.

— Тогда почему ты держишь меня здесь? Почему держишь в темноте?

— Это ваш флагман, сир. Ваше место среди нас. Мы вместе проливаем кровь, чтобы вы могли остаться. Он вздрагивает, зажмуривается и испускает мерзкий звук, который почти похож на хныканье.

— Нет. Нет. Легион — не мой, больше нет. Кровавый Бог зовет меня. Зовет к себе… чтобы… чтобы…

— Сир, уверяю вас, вы свободны…

— Нет! — орет он. — Сама реальность сопротивляется этим несовершенным конечностям! Моя сила иссякает! Я должен быть намного больше, но ты… ты не позволишь…

Примарх начинает царапать собственное лицо.

— Это не свобода! Это рабство!

Я падаю на колени. Вид его страданий терзает мою душу, как и понимание, что мы держим его здесь по собственным эгоистичным причинам. Это гораздо больше, чем бойня ради бойни. Ради собственных грехов мы приковали Ангрона к материальному миру, к чему нас побудил Лоргар.

Мы просто не хотим снова потерять нашего отца.

Я не хочу потерять его.

Но, если потеря себя — это цена бессмертия, то я не хочу следовать по его стопам. Я не хочу потерять его, но я не потеряю себя.

Демон-принц поднимается в полный рост, раскрывает свои кожаные крылья так широко, что они почти касаются столбов по обеим сторонам зала. Палуба под его раздвоенными копытами начинает содрогаться от бушующих вокруг нас потусторонних энергий. Он снова ревет, от чего с арок сыпется пыль.

— Я получу кровь! Кровь! Кровь для Кровавого Бога! Кровь для моего повелителя Кхорна!

Руны на его клинке пульсируют в такт с его черным сердцем, освещая самые острые углы его выкованной в преисподней брони. Я жду, когда его удар снесет мою голову с недостойных плеч.

Прошло больше часа, прежде чем Кхарн вернулся на мостик. Он небрежно нес боевой шлем с растрепанным гребнем центуриона.

Лотара провела пальцами по внутренней стороне воротника униформы. Кожа на шее саднила.

— Я не знала, вернешься ли ты в этот раз, — пробормотала она. — Это была скверная тряска. Мы лишились энергии в системе жизнеобеспечения верхней части левого борта. Я приказала выполнить полную герметизацию посадочных палуб в качестве меры предосторожности.

Легионер, проходя мимо, на миг задержал на ней взгляд.

— Ты побрила голову.

Она пожала плечами и поднялась на командную платформу, вложив в ножны боевой нож.

— Да. Здесь всегда было чертовски жарко.

Лицо легионера скривила свирепая улыбка, но ненадолго. Кхарн поморщился, когда тонкая струйка крови выбежала из — под скобы под глазом. Она почти выглядела, как кровавая слеза.

— Где Вел-Хередар? — спросил он, вытирая ее.

— Наблюдает за ремонтными работами.

— Вызови его, Лотара. Мне нужны его таланты.

Флаг-капитан вздохнула и заняла свое место на троне. С ее места Кхарн выглядел силуэтом на фоне мерцающего окулюса. Его внимание сосредоточилось на запятнанных палубных плитах.

— Восхищаешься своей работой? — спросила Лотара, резко цокнув языком. — Если хочешь, не стесняйся, бери щетку. Уверена, мне не нужно тебе говорить, что от крови практически невозможно избавиться без помощи воды.

Он не ответил.

Она вытерла воображаемую грязь между медными кнопками на клавиатуре подлокотника.

— Итак… лорд Ангрон отдал нам новые приказы? У нас есть конкретная цель?

Кхарн покачал головой.

— В таком случае, милорд, каковы ваши приказания?

Он устало прошел к своему обычному месту слева от площадки и осторожно надел шлем.

— Прикажи мастеру Теву связаться с его товарищами-навигаторами на флоте, — ответил он, — и проложить курс на ближайшую оккупированную систему. Если мы хотим, чтобы наш примарх продержался до того, как достигнем Тронного мира, то должны принести жертву.

Флот Пожирателей Миров бороздил пустоту во главе с «Завоевателем». За флагманом волочились несколько поврежденных Медвежьих когтей. Огромные магнитные гарпуны стучали об иссеченный корпус спешащего корабля. Он пренебрегал всякой стратегией, кроме как безотлагательной гонкой за кровопролитием.

Первым, на кого они наткнулись, стал мир леденящего холода Текели. Дом для одного из огромных комплексов-донжонов, возведенных Рогалом Дорном на пике крестового поход. Он задумывался как оплот, из которого будущие поколения смогут править значительным населением Рутанской марки. В те невинные времена искренне верили в идеи галактического Единства и Имперской Истины, и даже XII Легион неохотно согласился, что может наступить день, когда они смогут навсегда отложить свое оружие.

Конечно, этого не произошло.

Не было ни орбитальной бомбардировки, ни пустотной войны. Пожиратели Миров просто набросились на планету, отчаянно желая почувствовать под ногами твердую землю и оружие в руках. Небо почернело от ошеломляющей мощи десантного штурма — от высоких горных перевалов до замерзших морей. Защитники знали, что уже обречены.

Манипула машин из Легио Танатарис — единственного подразделения Титаникус в секторе — приняла командование над местным гарнизоном. Развернувшись на низменностях за стенами донжона с наземными силами секуторов, занявших земляные укрепления на их флангах, они собирались заставить предателей дорого заплатить за каждый метр земли.

Но когда первые волны десантных капсул изменников приземлились в гражданских центрах к северо-западу, принцепс понял, что совершенно неправильно оценил намерения Пожирателей Миров.

Легион прибыл не с целью разрушить бастион, но вырезать всех до последнего мужчин, женщин и детей на Текели.

Это продолжалось несколько дней. Пока действовала вокс-сеть открытые каналы наполнились какофонией мучительных криков, предложениями о капитуляции и мольбами о пощаде. Наконец, все растворилось в прерывистых помехах.

На восьмой день, когда пал последний из титанов, зловещая тень, наконец, раскинула крылья над самыми высокими бастионами донжона, а в небесах багровая молния разорвала тучи.

Окутанный дымом сотни погребальных костров, демон Ангрон воздел к небесам свой черный клинок и заревел в нечестивом триумфе. А через ворота ворвались его обезумевшие от крови воины.

Кажется, Вел-Хередар хорошо знает меня.

Архимагос перековал Дитя Кровопролития. Теперь он перековал меня.

22.

Я буду носить красное, медь, бронзу, только что из арсенала и выкрашенные моей собственной рукой, хотя я не Поглотитель. Я плюю на Таругара и остальных. Наш примарх — новорожденное существо варпа, принц крови. Ему не нужна защита, которую могут предложить легионеры.

Скорее я освящен цветами, которые, как говорят, более всего радуют нашего нового бога.

Но я не потеряю себя.

23.

Многие из моих братьев последовали моему примеру, равно как и следуют теперь за мной на полях войны. Пламя в мозгах поддерживает жар в нашей крови. С каждым взмахом наших клинков мы помазываем ледяную землю перед нами.

24. 25.

Мы последуем Восьмеричным путем.

Мы наденем знак каэдере ремиссум, даже если примарх запретил это.

Мы взбунтуемся, как он взбунтовался.

Мы будем убивать не потому что нам приказывали, но потому что мы живем ради этого. Кровь и боль, и ничего более.

26.

Это последнее дополнение к самой подлинной форме поклонения, которое я могу представить. Оно ярко и кроваво светится в углу дисплея визора. Это успокоительный противовес яростному тиканью Гвоздей…

Вел-Хередар в самом деле хорошо меня знает.

27.

Счет. Мера моего мастерства и узы для моей души.

Прочие могут делать, что хотят, но я не потеряю себя.

28.

Я не уподоблюсь нашему примарху.

29.

30. 31.

Это не братское состязание прежних дней. Это мои подношения Кровавому Богу. Я докажу свою ценность количеством их черепов, ведь они все, что я могу предложить вместо своего перед окончанием каждой новой битвы.

Текели. Хорган Прайм. Даброск и все три его луны. Стенир. Орбитальные города над Парлиаксом. Следующий мир, чье название я забыл. Небе VI. Небе II. Потоп.

И так далее до самого священного Тронного мира.

32. 33. 34. 35.

Моего отца зовут Ангрон. Это все, что у него осталось.

За это мы должны благодарить только Лоргара.

И однажды мы так и сделаем.

Грэм Макнилл. ДРЕВНИЙ ЖДЁТ

Имена обладали силой.

Любой послушник Тысячи Сынов мог сказать вам об этом.

Знать чье — то имя означало понимать его, иметь доступ в самое сердце его сущности и видеть, как работают лежащие в ее основе механизмы.

Чтобы подобрать ключ к душе, нужно имя.

Имя говорило обо всем. Традиции имени рассказывали о народе, который его придумал. Этимологические корни раскрывали исторические обстоятельства его происхождения, а каждое лингвистическое изменение, произошедшее с ним, передавало уникальную историю.

Имена были всем.

Вот почему Вистарио так раздражало, что он не знал имени этого мира. Звездная карта, которую Муршид эмпатически извлек из стоячей воды планетария, не сохранила записи о нем, а жгучие ветра, веющие над облученными равнинами планеты, только шептали то же проклятие, которое главным образом и привлекло их на эту пустынную глыбу.

— Я все еще слышу его, — сказал Ахтар, прижав пыльную перчатку к выцветшей эмблеме Раптора на боку шлема.

— Мы все его слышим, — огрызнулся Муршид. Он был атенейцем и воспринимал причитания планеты сильнее остальных.

Когда — то он сравнивал хождение по поверхности мертвых миров с погружением в поток жидкого азота и ощущением мучительного холода, медленно проникающего в твое тело, пока оно полностью не застывало. Дары Великого Океана были разнообразны, но такими же были и его тяготы.

Вистарио относился к братству корвидов, в те времена, когда идея братства еще что — то значила. Он изучал свое искусство под опекой Магистуса Амона в его механической пирамиде из меди, оттачивая умение расплетать мириады нитей потенциального будущего. Он обладал сильным инстинктом различать истинность возможного, но за прошедшие после бегства с Терры века корвиды ослабли, превратившись в тень былой славы.

Великий Океан, всегда являвшийся вероломным господином, превратился в непредсказуемого воителя психической ярости. Даже спустя столетия после гибели магистра войны его последний вдох продолжал отдавать эхом.

Но даже у самых могучих океанов бывают не только приливы, но и отливы. И иногда затмевающая будущее пелена расходится, позволяя на миг узреть бесконечные, разветвляющиеся вероятности будущего.

Один такой беглый взгляд засел в разуме Вистарио подобно отколотому осколку кремня. В блеске отражающего клинка он увидел этот мертвый безымянный мир, пустой город и скорбное послание из времени, которое уже покрылось пластами мифической аллегории, как затонувший остов корабля, обросший слоем глубоководных обитателей.

Вистарио отринул бессмысленное видение, выбросив его из головы на волю эфирных ветров Планеты Чародеев.

Всего лишь очередной фрагмент неизвестного пророчества.

Бесполезный.

Или он так думал, пока Алый Король не появился в кристаллической башне, пылая психической мощью: ужасающий монстр самолюбия и ярости.

«Отправляйся, — приказал Магнус. — Прислушайся к этому посланию. Найди посланника».

Прислушайся к этому посланию.

Найди посланника.

Два простых приказа, и все же исполнить повеление примарха было практически невозможно. Следовать обрывочному видению без контекста было подобно погоне за шепотом мысли в рассерженной толпе. Сотни отголосков расходились от источника, каждый усиливался по экспоненте и изменялся, пока не заглушались все следы оригинала.

Трое воинов покинули Планету Чародеев на борту «Клавис Ауреа». Корабль настолько изменился под влиянием хаотичной природы этого мира, что его бы не узнали даже собственные кораблестроители.

Ахтар, направляемый психической картой Муршида, вел корабль через буйствующую безбрежность Великого Океана при помощи провидческого камня, взятого из руин Отражающих Пещер.

В выси отсека навигатора Вистарио путешествовал в третьем исчислении, цепляясь за тонкое, как паутинка воспоминание об отвергнутом видении. Он прокручивал его в своем разуме снова и снова, пытаясь отыскать до сих пор незамеченную подсказку об источнике, какой — нибудь отголосок, который мог привести к лучшему пониманию.

Вистарио потерял счет времени их поисков.

Скорее всего, годы, но кто мог знать точно в царстве, где время первой из вселенских «констант» не принималось в расчет?

Легионер Тысячи Сынов утратил надежду когда — либо снова увидеть это видение. Их поиски были такими же тщетными, как если бы, найдя послание в бутылке, выброшенной на берег, написать ответ и бросить его снова в море в надежде, что первоначальный отправитель прочтет его.

Но Магнус Красный отдал приказ, а невыполнение задачи, даже невозможной, означало накликать ужасную кару.

Лучше не появляться, чем вернуться с пустыми руками.

И вот, когда надежда почти утрачена…произошло чудо. Толпа разошлась, шепот превратился в крик и его источник открылся. Простая фраза: неоднозначная, и в тоже время зловещая.

«Древний ждет».

Немного осталось от грандиозного великолепия города, хотя Вистарио полагал, что когда — то он был прекрасен.

Его разрушители подошли к делу основательно. Земля все еще носила шрамы столь беспощадной орбитальной бомбардировки, что весь ее верхний слой обратился в пепел и спекшиеся камни. Поверхность напоминала плато из вулканического стекла, а ее очертания можно было распознать только с воздуха.

Вистарио примагнитил болтер к бедру и наклонился, чтобы поднять хрупкий кусок очень тонкого стекла в форме наконечника копья. Он повертел его в руках. Из отражающих глубин на него смотрели линзы его же шлема.

В один миг образ изменился.

Вистарио выпустил осколок и тот разбился, рассыпавшись неестественным порядком кусочков. Легионер увидел в этом смысл, но внезапный порыв ветер разметал осколки, прежде чем Вистарио отгадал его.

— Что ты увидел? — спросил Муршид. Он поднял болтер к его плечу, когда прочитал внезапное изменение в ауре Вистарио.

— Не знаю, — ответил тот. — Это было всего лишь мимолетное видение.

— Видение чего? — спросил Ахтар, наведя оружие на руины.

— Множества осуждающих глаз, словно отраженных в разбитом зеркале.

— Видение будущего или отголосок прошлого? — уточнил Муршид.

— Зачем спрашивать, если ты и так знаешь, — ответил Вистарио.

Они продолжили путь, направившись к центру города. Корвид точно знал это, хотя не мог объяснить откуда. Развалин стало больше. Возможно, здесь находился королевский дворец или иное важное городское строение.

— Вот, — сказал Муршид, остановившись у груды шлифованных гранитных блоков розового цвета, внешнюю сторону которых украшало подобие вихревого орнамента. — Они когда — то были частью чего — то большего.

— Разве все мы не были? — пробормотал Ахтар.

— Осторожнее, — предупредил Вистарио. — Любое оброненное слово, в конце концов, возвращается на Планету Чародеев. Судьба Ультара вас ничему не научила?

Это замечание заставило всех замолчать. Воспоминания об участи осколка культа атенейцев были слишком острыми.

— Ты можешь восстановить это? — спросил Муршид, вернув внимание блокам.

— Легко, — сказал Ахтар, очень хотевший задействовать свои силы. Он перешел в седьмое исчисление, чтобы поднять блоки, переворачивая их грубой психической силой и вращая вокруг их оси, пока камни не сложились вместе, словно трехмерный ребус.

Образовалась часть свода, семь метров в высоту и три в ширину, со шнуровым орнаментом, вырезанном на каждом циклопическом камне.

Вистарио подошел к возвышающейся арке и взялся за изучение резьбы.

— Они напоминают музыкальные ноты.

— Это именно то, чем они являются, — сказал Муршид. Он наклонил голову вбок и движением пальца повторял их линии, словно дирижер. — Каждый блок — это песня и часть большего творения, хоровой симфонии, воспроизведенной в камне и спетой теми, кто шел по боковым путям.

От слова Муршида в голове Вистарио пронеслась серия спутанных видений. О певцах и войне, об огне с небес: последняя какофония, заключительный занавес драмы…

— Нет, не заключительный занавес, — прошептал он. — Первое действие…

Чья — то чужая воля привлекла его внимание к потрескавшемуся терраццо некогда крытого черепицей прохода, а теперь открывшемуся благодаря восстановлению арки. Черепица блестела золотистыми пятнами в тусклом свете мертвого мира, и Вистарио опустился на колено, чтобы поднять одну вещь.

— Что там у тебя? — спросил Ахтар.

Вистарио перевернул находку, словно эстрадный исполнитель, крутящий монету между пальцами.

Когда — то это был конический цилиндр, теперь же расплющенный весом блоков. Легионер увидел, что это не золото, но медь, а ее поверхность покрылась полосками из — за высокой температуры. Выцветший знак говорил о происхождении предмета.

Вистарио встал и показал свою находку.

— Это болтерная гильза, — сказал Муршид и протянул руку, чтобы коснуться, но передумал в последнюю секунду, когда увидел клеймо оружейника.

У Ахтара не было подобных опасений, и он взял гильзу с ладони Вистарио. Раптор покрутил ее и Вистарио прочел смущение в его ауре, когда он тоже узнал метку.

— Пожиратели Миров, — произнес непонимающий Ахтар.

Ветер усилился от его слов, и снова воины услышали это — диссонирующий визжащий психический зов. В этот раз сильнее и ближе. Они почувствовали его скорбь, услышали его ярость, и более всего они ощутили его бесконечное терпение.

Древний ждет.

Последовать за психическим воплем к источнику было не сложно.

Поверхность планеты словно открылась перед ними, и прежде скрытые пути бежали прямо как стрела через разрушенную местность, словно великие романийские дороги древности. Прежде невидимые следы теперь стали очевидными, и подлинный план города становился все яснее с каждым шагом легионеров к его сердцу.

Ахтар шел впереди, словно ретивая ищейка, идущая по следу добычи.

Муршид шагал рядом с Вистарио.

— Разум Ахтара груб, но ты наверняка должен чувствовать, что мы не одни в этом мире, — сказал он.

— Я почувствовал… что — то, — согласился Вистарио. — Сможешь опознать?

— Могучий разум, — сообщил Муршид. — Это все, что я могу сказать. Каждый раз, как я пытаюсь сосредоточиться на его мыслях, он ускользает от моего восприятия.

— Мы ищем нечто желанное для Алого Короля, — заметил Вистарио. — Следовало ожидать, что мы будем не одни.

— Верно, но любого, кто желает расстроить планы Магнуса Красного, нелегко будет взять.

— Делай, что можешь, — приказал Вистарио.

— Буду, но меня больше волнуют не те, кто также прибудут на этот мир. А то, что тот, кто отправил это послание, знает о нас.

— Значит, не только я чувствую, что нас заманивают в ловушку, — сказал Вистарио.

— Нет, — согласился Муршид. — Не только ты.

Дорога привела трех воинов Тысячи Сынов к похожему на каньон провалу, образовавшемуся из — за падения с небес чего — то огромного. Он вел в черную бездну, подобно вратам в мифическую преисподнюю.

— Не лучше предвестие, — заметил Муршид.

— А мы ожидали чего — то еще? — отозвался Вистарио. — Но западня — это не западня, если добыча знает об охотнике.

Ахтар снова возглавил путь.

Темнота внутри была абсолютной, но авточувства их вычурных боевых доспехов легко проникали сквозь нее. Порода здесь была гладкой и расплавленной невообразимыми температурами. Проем уходил вниз под крутым углом, а затем переходил в огромное сводчатое пространство с парящими арками, высокими колоннами с каннелюрами и разрушенными залами.

— Катакомбы? — удивился Ахтар.

Взгляд Вистарио последовал по изгибу сводчатой крыши к месту, где она была проломлена. Сверху осыпалась пыль, и тонкие лучи света устремились в темноту.

— Нет, — сказал он. — Некоторые части когда — то были открыты небу. Весь этот район был выстроен как над, так и под землей.

— Это был город секретов и лжи, — сказал Муршид, опустившись на колено и приложив руку к земле. — И за его угодливой маской был скрыт змеиный облик.

В ветре послышался шепот, тысячи голосов бормотали сразу за порогом слышимости. Вистарио почувствовал их гнев, насторожено наблюдая периферийным зрением за кружащимися пылевыми вихрями. Его следы потревожили шлифовальный песок, и корвид услышал скрип, словно он шагал по пепельным призракам народа этого мира.

«Кто знает, может так и есть», — подумал он.

Наклонная дорога изгибалась в темноту, и Вистарио пошел по ней, пробираясь через упавшие камни и скрученные страшной температурой и давлением балки.

— Ярость бомбардировки была беспредельной, — отметил Ахтар. — То, что это место уцелело, просто чудо.

— Не чудо, — сказал Вистарио, указав туда, где в каменной кладке подземного города обнажилась арматурная сталь. — Это район города спроектировали выдерживать обстрел.

— Верхний мир был построен руками людей, — сказал Муршид. — Если я правильно прочитал отголоски Древней Ночи, то эта культура относится к периоду до крестового похода. Зачем им строить мир, способный противостоять ярости Легиона?

— А вот это действительно загадка, — признал Вистарио. — Возможно, тот, кто завлек нас сюда, сможет ответить.

Путь вел через бронированные противовзрывные двери, и с этого места грубый и поврежденный камень верхнего города принял утилитарный вид промышленного объекта. Стены были покрыты пласкритом и древесно-стружечными плитами, потолок усилен сводами из решетчатой стали.

Стены были черными, словно здесь прошелся огненный шторм, и Вистарио увидел негативные отпечатки на стене — там, где воины сгорели заживо. Очертания со временем помутнели, но были подозрительно знакомыми.

— Ты их тоже видишь? — спросил дрогнувшим голосом Муршид.

Вистарио прочитал боль, которую чувствовал воин-атенеец.

— Да, — ответил он, и на скулах проступили желваки.

Они шли все дальше вглубь планеты, по проходам с металлическим покрытием, спускались по винтовым лестницам и шахтам неработающих грузовых лифтов. Присутствие, которое они ощутили на поверхности, оставалось в разуме Вистарио, подобно отдаленному давлению. Что бы это ни было, оно оставалось вне досягаемости чувств легионеров.

— Это был какой — то военный пусковой комплекс, — сказал Ахтар.

— Нет, — возразил Вистарио. — Он слишком мал для эскадрилий штурмовиков.

— Знаю, — резко ответил Ахтар. — Больше похоже на тайный частный комплекс, который мог построить планетарный губернатор.

— Возможно, мы следуем за последними словами давно умершего имперского командующего, — предположил Вистарио. — Какая ирония, что на его зов, в конечном итоге, ответили воины, которых он бы счел предателями.

— Предателями? — прошипел Ахтар. — Мы никого не предавали. Это нас предали.

Вистарио поднял руку, в равной степени, чтобы не допустить неосторожные вспышки адепта Рапторы, так и приказать остановиться после долгого путешествия.

— Мы на месте, — сказал он.

Несмотря на то, что инфраструктура вокруг пускового комплекса пережила бомбардировку, сам ангар не оправдал расчеты строителей. В его дальнем конце находился небольшой орбитальный корабль, чей корпус придавили рухнувшие обломки, а одно из крыльев обратной стреловидности отсекла от фюзеляжа упавшая балка. Часть пещеры позади корабля блестела, превращенная в стекловидную массу реактивной струей.

— Он взлетал в момент, когда упала крыши, — сказал Вистарио. — Ему не хватило нескольких секунд, чтобы избежать катастрофы.

— Кем бы он ни был, он бросал мир на его погибель, — ответил Ахтар. — И заслужил умереть со своей планетой.

— Мы бросили наш мир, — напомнил Муршид.

В ауре Ахтара вспыхнул гнев.

— Нет, нас вырвали из Просперо в момент его величайшей нужды, — возразил он. — Алый Король не дал нам шанса сразиться с Волками и заставить их заплатить за свою трусливую атаку.

— Мы бы погибли, — сказал Вистарио.

— Лучше так, чем эта жалкая жизнь, брат, — ответил Ахтар. — Бегая по теням, словно мальчики на побегушках у хозяина, который размышляет исключительно о своих неудачах.

Вистарио поднялся в более воинственное исчисление и вперил в Ахтара стальной взгляд смотрящего в будущее.

— Осторожнее выбирай свои следующие слова, брат, — сказал он. — Братства могут быть расколоты, но то, что было разделено, можно восстановить. Мы оба прочли пророчество Темелухи.

Ахтар насмешливо фыркнул.

— Слова сумасшедшей.

— С каких пор пророки не сходят с ума от того, что видят? — заметил Муршид, хлопнув по плечу Вистарио. — Наш брат-корвид не в себе с самого отступления с Терры. Мы так долго обитаем в Великом Океане, что возможно все немного сумасшедшие.

Напряжение между Ахтаром и Вистарио иссякло.

— Прости меня, брат, — извинился Ахтар. — Пламя великой войны, может быть, и погасло, но мое все еще пылает.

Вистарио кивнул.

— Великая война может, и закончилась, но долгая война продолжается. Мы все еще участвуем в ней, и я верю, что у Алого Короля есть план, как ее выиграть.

— Ты и в самом деле веришь в это? — спросил Ахтар.

— Я должен, — ответил Вистарио. — Это все, что у меня осталось.

Дальнейшую дискуссию оборвал грохот камня с передней части звездолета и визг скручиваемого металла. Все трое легионеров вскинули болтеры к плечам и поднялись в боевые исчисления. Вистарио расширил свое сознания, выискивая враждебные разумы.

И закричал, когда мощь древнего разума пронзила его мозг лучом раскаленной добела силы. Корвид пошатнулся, ощутив удар терпеливой ненависти. Ее сила была настолько могучей и небывалой, что у легионера лопнуло основное сердце и заработало второстепенное.

— Вистарио! — закричал Ахтар, когда его грудь подскочила от резкого вдоха.

Вистарио поднял руку, переключившись с боевых исчислений на оборонительные. Шаг за шагом он возвел ментальную крепость, из которой его разум мог действовать, будучи защищенным от психической атаки. Какофонический рев уменьшился, и воин, моргнув, избавился от ослепительного света внутри глаз.

— Я в порядке, — сказал Вистарио, поднимаясь на ноги.

— Что это было? — спросил Муршид, вставая с колен. Из его горжета сочилась вязкая жидкость. Как бы Вистарио не был ошеломлен обрушившейся на его чувства психической силой, Муршиду досталось гораздо больше.

Пострадал даже нечуткий Ахтар.

— Это был не псайкер.

— Нет, — согласился Вистарио. — Четвертое исчисление. Вперед.

С потолка пещеры посыпалась пыль и камни, смещенные мощью атаки. Которая, как теперь понимал Вистарио, имела не просто психическую природу, но звуковую. Страшная акустическая атака и диссонирующие звуки объединились в визжащий вопль, который уничтожил бы их слух, если бы не предохранители доспехов.

— Осторожно, Вистарио, — предостерег Муршид. — Здесь присутствует великая ненависть.

Вистарио кивнул, обходя выступ из упавших камней и стали. Болтер корвида выискивал источник психозвуковой атаки.

Нос корабля был вскрыт неудавшимся взлетом. К отсеку пилота протянулась шестиметровая дыра.

Вистарио не сразу понял, что он видит.

Из звездолета свисала масса кабелей, напоминая колонию извивающихся змей. Они были соединены со странным устройством, о предназначении которого Вистарио не имел ни малейшего представления.

Но это было не самое удивительное открытие.

На боку лежал разбитый остов дредноута, частично придавленный упавшим сверху огромным стальным брусом. Адамантиевый саркофаг покрывал толстый слой пыли и пепла, почти полностью скрывая цвет доспеха. Одна нога была оторвана от тела, а левая часть корпуса настолько сильно вдавлена внутрь, что плоть внутри него, несомненно, была мертва. Его оружейные руки — штурмовая пушка модели «Херес» и разжатый силовой кулак — были подняты, словно этот древний герой Легионов из последних сил пытался направить свою ярость к небесам.

Дредноут лежал на каком — то предмете, выступавшем из каменного пола пещеры. Его оплавленная поверхность не позволяла разобрать, что это. К нижней части, а также к самой боевой машине цеплялись тянувшиеся из разбитого звездолета кабели.

— Дредноут? — произнес Ахтар, опустив оружие.

— Держи его на прицеле, — рявкнул Вистарио, подбираясь ближе, чтобы лучше изучить странное устройство. Оно походило на чудовищный гибрид музыкального инструмента и пыточного прибора, разработанного безумным садистом. Окраска выцвела, но когда — то устройство носило яркие цвета и сложный орнамент. Оно гудело могучей энергией, и Вистарио высматривал способ отключить его.

Когда он попытался отцепить ближайший кабель, раздался сердитый гул, словно механизм был живой и знал о намерении легионера.

— Не. Надо.

Вистарио вздрогнул от звука — скрипуче-хрипящего вокс-выдоха. Он резко развернулся и навел болтер на не-такого-уж-и-мертвого дредноута. Палец напрягся на спусковом крючке, затем расслабился, когда Вистарио понял, что смотрит в многочисленные стволы штурмовой пушки «Херес».

— Ты. Не. Он, — произнес дредноут.

Вистарио медленно опустил оружие и поднял свободную руку.

Муршид был зажат в кулаке дредноута, тщетно борясь с мощью, которая могла вскрыть корпус «Лендрейдера». Ахтар стоял в стороне, целясь точно в саркофаг боевой машины.

Всего лишь жест непокорности. Даже если бы масс-реактивный снаряд пробил слабую точку в теле дредноута, Вистарио и Муршид были бы мертвы до того, как Ахтар сделает первый выстрел.

— Так. Долго. Я… ждал, — произнес дредноут. — Забыл. Имя. Забыл братьев. Только ненависть осталась. Только жажда отмщения поддерживала меня.

Голос огромной биомашины источал мощь. Поначалу сбивчивая речь постепенно обретала слаженность, словно само обращение к воинам возрождало воспоминание о ней.

Внутри треснувшей аугметической сферы разгорелся мягкий свет — все, что осталось от сенсориума боевой машины. Видела ли она Вистарио, и как бы она расценила цвет его боевого доспеха?

— Из какого вы Легиона?

— Пятнадцатого, — ответил Вистарио.

— Сыны Магнуса Красного. Циклопа. Алого Короля. Верховного Чародея, Повелителя Просперо. Как поживает Пятнадцатый после стольких лет? Скажите, что вы не попали в ту же западню, что и мои братья. Скажите, что вы выстояли и по-прежнему верны нашему отцу.

«Он не знает, — понял Вистарио. — Все эти годы он был заточен здесь, ничего не ведая. Да и как он мог знать?»

— Тысяча Сынов выстояла, — сказал он.

— Я может и разбит и едва жив, но распознаю увертку, когда слышу ее.

Вистарио пожал плечами.

— Тебе не понравится истина.

— Мое отношение к истине не существенно, — сказал дредноут. — Она — это все, что у нас есть. Это наш щит против лжи. Когда факты искажаются, превращая их в оружие, не останется ничего хорошего. Этому меня научил Император, но очень немногие из нас приняли урок близко к сердцу и поняли его жизненную важность.

Вистарио на миг подумал было указать на ложь, лежащую в сердце крестового похода Императора, ее разъедающем воздействии, подобному отравленной таблетке, что растворяется под языком. Но он и без предвидения корвида понимал, что дредноут его тут же убьет за эти слова.

— Как тебя зовут? — спросил дредноут.

— Малин Вистарио, из братства корвидов. А тебя?

— Я… тот, кто помнит, — сказал дредноут. — Или когда — то был им. Древний мистик сказал, что забывание — это рок людей, но моя память теперь разбита, как и мое тело. Мое предназначение… у меня оно было. Оно заключалось в том, чтобы знать. Помнить. Примеры прошлого создают настоящее. События будущего подчиняют прошлое.

Вистарио отлично понимал, насколько шатким было его положение. После долгих столетий, проведенных дредноутом в изоляции, без технодесантников для обслуживания сложных биомеханических циклов его существования и поддерживания бессознательного состояния сна, он явно спятил.

— Что ты должен был знать? — спросил легионер Тысячи Сынов.

— Ты спрашиваешь, что нужно знать? — раздраженно прорычал дредноут. Покрытые ржавчиной автопогрузчики с грохотом отправили снаряды в штурмовую пушку. — Неужели Пятнадцатый не сохранил того, чья задача знать? Сознавать все! Когда — то я знал все, что имело значение — имена, даты, места. Важные события. Данные клятвы. Нарушенные клятвы. Литании неверных. Я — тот, кто помнит. Я — Старейшина Ритуалов.

Внезапная вспышка предвидения пронеслась в разуме Вистарио, и он повернул голову, чтобы оглядеть помещение, его мысленное око вернулось по пути, которым они прибыли на поверхность. Он увидел разрушенную войной планету, на которую с орбиты падали снаряды, круша город и уничтожая его защитников.

— Я знаю имя этого мира, — сказал легионер, когда жуткое наследие прошлого наполнило его.

— Да, — согласился дредноут. — Конечно, ты знаешь. Гор вырезал его в сердце каждого легионера, был тот здесь или нет.

— Это Исстван III.

— Да.

— А ты… — сказал Вистарио. — Ты…

— Я — Древний Риланор, — закончил дредноут.

Древний Риланор.

Вистарио знал это имя. Как он мог не знать?

Истории о предательстве на Исстване III заполнили целые крылья галереи Пергамума. Именно в этом мире впервые раскрылась язва в сердце Легионов, здесь они впервые пролили кровь своих братьев в открытой войне. Магнус отправлял кабал за кабалом в поисках истины от тех, кто сражался в той битве, желая разгадать ее первопричины. Для Вистарио это задание казалось неблагодарным, так как каждый адепт корвидов знал, что в действительности не существовало никакого начала. Не могло быть одного момента, с которого то или иное событие начиналось, нити всегда тянулись к более ранним мгновениям и действиям, которые им предшествовали.

Попытки привязать начало любого события к одному моменту времени доведут разум до безумия.

«Возможно, уже довели», — подумал Вистарио, размышляя об отчаянной необходимости, которую он предпочитал не замечать во взгляде примарха.

Те, кто бился на вычищенных вирусом адских ландшафтах Исствана III, рассказывали о верных воинах Пожирателей Миров, Гвардии Смерти, Сынов Гора и Детей Императора, которые месяцами сражались против своих братьев, выдерживая невообразимые ужасы перед лицом неминуемого истребления.

Единственное упоминание о судьбе дредноута пришло от самого ненадежного из рассказчиков — Люция Мечника, который утверждал, что, по словам Саула Тарвица, дредноут нашел подземный ангар.

— Почему ты не покинул планету? — спросил Вистарио.

— Я бы так и сделал, но сейсмические толчки, вызванные гибелью Исствана, оказались сильнее и продолжались дольше, чем кто — либо предвидел. Потолок пещеры рухнул, заперев меня здесь.

Вистарио взглянул на странное устройство, прицепленное к внутренней части разбитого звездолета.

— А это что такое?

— Своего рода звуковое оружие. Несколько моих бывших братьев нашли это место и попытались убить меня. У них не вышло, но мощь их оружия искалечила меня и превратила в то, что вы сейчас видите.

— И ты переделал его, во что? Своего рода аварийный передатчик?

Вокс-передатчик дредноута заскрежетал, и Вистарио решил, что это грустный смех.

— Аварийный передатчик? — повторил Риланор. — Нет, приманку.

— Для кого?

От звука мертвой кожи, скользнувшей по камню, у Вистарио забегали мурашки по спине.

Вкрадчивый голос ответил на вопрос дредноута.

— Для меня. Не так ли, Риланор?

У Вистарио открылся рот, когда из теней пещеры появилась огромная змеиная фигура. Гибкая и прекрасная, многорукая, с белоснежными волосами, рассыпавшимися по кричащему пурпуру рельефного боевого доспеха.

— Наконец — то, — произнес Риланор. — Фулгрим.

Примарх был мерзостью, даже по стандартам воинов, которые видели, как страшно изменился их отец под воздействием преобразующих энергий Великого Океана. Вистарио ощутил эфирное пламя, пульсирующее в теле Фулгрима. Способность примарха манипулировать энергиями эфира была невероятно могучей, но далекой от утонченности.

Посередине его тела сверкнули мечи, а глаза рыскали по помещению, оценивая живописную сцену. Как долго он наблюдал и слушал? За прошедшие со времен битвы за Терру столетия поведение Фениксийца не поддавалось никакому рациональному осмыслению или чувству предсказуемости. Сам Магнус отказался от любых форм предсказания, касающихся поступков его брата, поэтому как мог Вистарио даже пытаться спрогнозировать следующее действие Фулгрима?

— Древний, — обратился Фулгрим, скользя по полу причудливыми волнообразными движениями. — Выглядишь ужасно. Даже безобразно.

— А что стало с тобой, мой примарх? — спросил Риланор. Испорченный вокс-передатчик не смог скрыть его шокированное отвращение. — Ты — чудовище.

— Говорит клочок погибшей плоти, поддерживаемый при жизни несуразными механизмами, — ответил Фулгрим, кружа вокруг четырех воинов. Его глаза превратились в перламутровые сферы без зрачков, бездушные и лишенные всего, что некогда придавало ему величие. Они рассматривали воинов с одним только преходящим интересом.

— Зачем Магнус отправил своих сломленных сынов на Исстван III? Вы ничему не научились из разрушения Волками Просперо? Моему брату-отшельнику уже бы следовало понять, что его назойливое любопытство ведет только к беде.

Вистарио старался обрести голос, что всегда было проблемой в присутствии примарха. И вдвойне перед лицом столь измененного. Но, несмотря на то, что внешний облик Фулгрима так ужасно изменился, в груди Вистарио шевельнулась тоска.

— Мы услышали его послание, — выдавил корвид.

— Как вам не повезло, — ухмыльнулся Фулгрим, оценив их затруднительное положение. Муршид все так же висел, словно вялая рыба в хватке Риланора, Вистарио был под прицелом штурмовой пушки, а Ахтар застыл, наведя болтер на саркофаг дредноута.

Фениксиец приблизился к Риланору.

— Что ж, старый друг, — сказал Фулгрим. — Ты привлек мое внимание. Что ты хочешь сказать мне? И уж постарайся, чтобы было занимательно, в конце концов, ты располагал тысячелетиями на подготовку.

Риланор отпустил Муршида и использовал скрежещущую конечность, чтобы выпрямить корпус. Вистарио увидел, что ствол штурмовой пушки уже не целиться в него, но следует за движениями примарха.

Корвид переключил свой разум в воинственные исчисления, пустив силу Великого Океана в свое тело.

+Будьте готовы,+ передал он братьям одним лишь проблеском мысли.

Он почувствовал их понимание, и приготовил душу к применению своих сил. В его разум хлынули противоречивые видения: кромсающие пули и масс-реактивные снаряды, пламя и неудержимая волна смертельного разрушения.

«Плохие знамения».

Пыль и камни осыпались с брони Риланора, как песок в песочных часах. Показались новые детали разбитого предмета под телом дредноута и гудящие силовые кабели, тянущиеся от саркофага Риланора к открытой панели управления.

Вистарио почувствовал, как застыла кровь в жилах, когда он, наконец, понял, что это такое.

— В самом деле, прошли тысячелетия? — спросил Риланор. Его голос окреп, доносясь из давно минувших дней и наполненный бесконечной печалью и терпеливым сожалением.

— Да, — Фулгрим приблизился. — Подумай об этом напрасно потраченном времени. О славе, которую ты так и не заслужил, о недостигнутых победах.

Риланор снова издал скрипучий отрывистый смех.

— Слава? Думаешь, я жаждал славы? Как плохо ты понимаешь свой собственный Легион. Да, я и в самом деле подготовил то, что тебе следует услышать, — сказал Риланор, когда Фулгрим потянулся, чтобы коснуться его. — И хотя я уверен, что ты найдешь эти слова занимательными, не я произнесу их.

Ухмылка Фулгрима замерла, когда он тоже увидел, что скрывало тело дредноута.

— Нет, — произнес примарх, словно полагая, что остановит одним словом то, что вот-вот произойдет.

— Да, — ответил Риланор, отправив активирующий импульс энергии во взведенную боеголовку неразорвавшейся вирусной бомбы.

Вистарио увидел момент детонации за долю секунду до того, как это случилось. Он мгновенно узрел картину взрыва, рассеивающего вирус пожирателя жизни, как тот поглощает их, растворяя, словно иней под лучами солнца. Он увидел, как их обреченные тела превращаются в воспроизводящие плоть установки, в которых гиперразвивающиеся вирулентные цепи видоизменялись и находили все более изобретательные способы по уничтожению органического материала.

Все это он узрел за миг между жизнью и смертью, самое мимолетное видение в неминуемом будущем.

Но мимолетное видение было всем, в чем нуждался адепт корвидов.

+Ахтар!+

Уже находящийся в прямолинейных боевых исчислениях Ахтар выпустил свою силу в тот же миг, когда запустилась детонационная цепь вирусной бомбы. Ее корпус лопнул, когда взрывчатое ядро бомбы рвануло и изолированные вирусные соединения смешались в точном количестве, чтобы катализировать неудержимую реакцию. Из боеголовки разошлись в замедленном движении извивающиеся языки пламени, растекаясь по саркофагу Риланора подобно низкосортному вязкому прометию.

+Я не смогу ее долго удерживать+ закричал Ахтар, его силы раптора достигли пределов, удерживая взрыв. Вистарио потянулся к нему своим разумом и влил энергию в воина, чувствуя, что Муршид делает то же самое.

Фулгрим рассмеялся, глядя, как ползучая смерть медленно скользит по телу дредноута.

— В этом дело? — спросил он. — Ты стремился завлечь меня сюда, чтобы убить.

Риланор задействовал штурмовую пушку, но быстрый, как ртуть Фулгрим смял ее прежде, чем она открыла огонь.

— Нет, я так не думаю, — сказал примарх, без усилий оторвав руку от тела дредноута. Из вырванной конечности посыпались искры, и Фулгрим, пренебрежительно взглянув на оружие, отшвырнул его.

— Ты предал нас, — взревел Риланор. — Своих сыновей! Ты отправил нас сюда на смерть. За это нет прощения. Ты должен умереть от моей руки! Над тобой свершится правосудие Императора. Даже Фулгриму Просветителю не избежать пожирателя жизни.

Фулгрим наклонился к Риланору и покачал головой.

— Ты желаешь мне смерти? — спросил он. Из каждого слога сочилась язвительная жалость. — Почему? Потому что считаешь, что я предал тебя? Легион? Ах, Риланор, ты так узко мыслишь. Если бы ты только нас видел, какими прекрасными мы стали. Мы сияем так ярко, каждый из нас подобен ослепительному солнцу.

Фулгрим потянулся вниз, скользнув обнаженной рукой в дыру в броне дредноута. Примарх улыбнулся, закрыв глаза и проведя языком по губам, когда засунул руку глубже.

— А, вот ты где! — сказал Фулгрим, когда вокс-передатчик Риланора заскрежетал от ярости. — Влажный и извивающийся. Я чувствую твою панику. Она восхитительна!

Окутанный пламенем силовой кулак Риланора размахнулся и ударил Фулгрима в плечо, но психическая сила Ахтара сковала не только взрыв пожирателя жизни. Фулгрим рассмеялся над этим вялым ударом, и одна из его нижних рук извлекла сверкающий меч чужацкого происхождения. Клинок рубанул безжалостно точной дугой, рассекая пучки псевдомышц и сервомеханизмы.

Рука Риланора безвольно упала рядом с ним.

Вистарио смотрел, как вирусное пламя растекается по панцирю дредноута, просачиваясь внутрь покореженных бронеплит. Риланора не волновало, умрет он или нет, только чтобы Фулгрим ушел вместе с ним.

— Не. Делай. Этого! — рявкнул дредноут.

— Почему? Я — твой господин, и могу делать все, что захочу. Я могу раздавить тебя или же возродить. Вернуть в Легион. Прими дары Темного Принца, и ты будешь шествовать подле меня, снова облаченный в плоть. Ты сможешь быть кем угодно, старый друг! Я превращу тебя в нечто прекрасное — бога для этих смертных!

— Никогда! Все, что осталось между нами — это то, что умрем вместе! — проревел дредноут. Верхняя часть его панциря пылала синим пламенем. — Я Риланор из Детей Императора. Старейшина Ритуалов, Почтенный из Палатинского Воинства, и гордый слуга Императора Человечества, Возлюбленного всеми. Я отвергаю тебя навеки!

Фулгрим рассмеялся и сказал:

— Мне жаль, но разве похоже на то, что я даю тебе выбор?

Примарх вырвал руку из саркофага Риланора, волоча влажную массу из плоти и жидкости. С пальцев стекали тягучие капли. Примарх походил на повивальную бабку, держащую в руках хныкающего новорожденного. Из лопнувших трубок вытекала настолько застоявшаяся амниотическая жидкость, что она, несомненно, отравляла Риланора каждой прошедшей секундой.

— Я переделаю тебя, брат, — сказал Фулгрим. — Ты станешь моим высшим достижением.

Хотя от тела Риланора остались всего лишь ошметки влажной плоти, Вистарио ощутил его ужас от этого последнего надругательства. Ужас от неотвратимости судьбы стать тем, что он ненавидел более всего.

+Что мы делаем?+

Вопрос задал Муршид, а связь между легионерами Тысячи Сынов была столь сильной, что эмоциональное восприятие атенейца передалось остальным.

Вистарио ощутил бесконечную злобу Фулгрима, его жестокое наслаждение мукой Риланора и беспомощностью Тысячи Сынов. Примарх Детей Императора упивался своей высокомерной гордыней. Чертой, которой, как не единожды говорил Магнус Вистарио, он обладал задолго до своего падения.

Но более всего, даже сильнее злобы Фулгрима, Вистарио почувствовал гордость и честь Риланора, несгибаемый стержень величия, которое восстановило его против своих братьев и привело к навязчивой мании под поверхностью мертвого мира.

Вистарио оценивающе посмотрел на Фулгрима, не увидев ничего достойного в нем.

Его братья в тот же миг почувствовали, что он принял решение.

+Примарх Фулгрим+ отправил мысль Вистарио. +Риланор заслуживает лучшего, чем ты.+

Примарх поднял голову, его некогда яркие глаза почернели и наполнились темнейшим из ядов.

+Он заслуживает лучшего, чем все мы.+

Вистарио поднял болтер и выстрелил в затылок Ахтару. Голова раптора взорвалась, и с его смертью исчезла психическая сила, что сковывала взрыв боеголовки.

Вистарио увидел пламя.

И еще раз вся жизнь в этом мире сгорела.

Пожирателю жизни потребовалось гораздо меньше времени, чтобы принести Исствану III вторую смерть. Первая забрала восемь миллиардов жизней, убив их за считанные часы после того, как Гор провел бомбардировку с «Мстительного духа». Такое обилие смертной плоти, давшей пищу ярости био-убийцы, вызвало по слухам психический вопль, который затмил сам Астрономикон.

Из подземелий появилась тень. Змеиные очертания из пепла удерживались паутиной нерожденной энергии. Даже вирусные яды, сотворенные древней наукой, не смогли уничтожить то, что породили самые темные силы варпа

Тело Фениксийца уже заново сплетало себя, но его душа была разбита. Ведь никакая боль, рана или травма не могли ранить подобное существо сильнее, чем отрицание его великолепия.

И в этом заключалась окончательная победа Древнего Риланора.

Дэн Абнетт. ВЫРОДОК

— Каждый человек отбрасывает тень, не только телом, но и несовершенным духом.

Эмерсон, М2

Спустя многие годы после Улланорского триумфа, великого кровопролития Ереси и тьмы Падения, которое закончило ее, люди забыли надежду, которую некогда разделяли.

Она была прекрасна. Ее дух окружал и укреплял каждую душу, как людей, так и постлюдей, когда те покинули Терру ради воссоединения человечества. Каждый из них был факельщиком, несущим надежду, как чистое пламя, чтобы озарить миры и звезды, которые затерялись в долгих тенях Древней Ночи.

История знает то время под названием Великий крестовый поход, но оно не вызывало одобрения у возглавлявших его людей. Император, который ныне является бдительным богом, в разговорах со своими сыновьями неоднократно выказывал желание найти более подходящее имя. Слово «крестовый поход» подразумевало возмездие и очищение, наказание миров и беспощадную гибель для всех врагов. «Врагов вообще может не быть, — говорил Гор Луперкаль. — Расстояние и раздор отрезали от нас галактику, а старые дальние маршруты и транзитные пути перестали использоваться и покрылись нетревожимой пылью. Веками мы не проходили этим путем. Мы не могли. Да, мы вооружены и облачены в доспехи, готовы сразиться с появившимися врагами. Но мы не должны надеяться на это, как и не должны считать ими всех, кого встретим на своем пути».

Случались войны и деяния насильственного приведения к согласию, вызванные необходимостью. Из той эпохи история помнит именно эти события. Но на каждый мир или культуру, оказавших сопротивление или отказавшихся от предложения дружбы, на каждую ксенорасу, обнажившую оружие при приближении людей, сотня миров возликовала и воспела с облегчением при виде экспедиционных флотов, вставших на высокий якорь в их небесах. Великий крестовый поход, названный так теми, кто пришел позже, был по большей части бескровным. Хотя экспедиционные флоты разлетелись с Терры подобно фрагментам самодельной бомбы, они путешествовали не для того, чтобы уничтожать, но находить утраченные и разбросанные ветви человеческого рода, чтобы восстановить и снова зажечь галактическую культуру, которую разорвали на куски Раздор и Древняя Ночь.

Люди забыли об этом. Они забыли надежду, которая влекла их. Рана от событий Войны Ереси, как чудовищной кляксы на страницах истории, сделала невозможным вспомнить или даже поверить в тот дух оптимизма, который преобладал в предшествующие Ереси годы.

По слухам за два дня до своей смерти Гор Луперкаль воскликнул, что всякая надежда потеряна.

Он предвидел не свое убийство, которое положило конец гражданской войне. Приближенные, хотя к тому времени их осталось немного, считали, что он оплакивал эпоху, предшествующую Улланору, Давину, Исствану и Калту. Времена возвышенного духа и решимости, что представлялась несокрушимой. Славный и вдохновляющий образец для будущего, которое происходило из грез благородного величия, а не видений ереси.

Будущее, которое казалось возможным, пока вдруг оказалось, что это не так. Будущее, ради которого стоило умереть и, несомненно, стоило жить.

Улланор был знаковым местом. Зеленокожие ксеносы, в экспедиционной терминологии «орки», выросли в одного из самых величайших врагов проекта Воссоединения. Договориться с ними было невозможно. Их звериная природа не допускала уступчивости и переговоров. Планы составили, угрозы оценили, и Улланор был назначен местом, где с ксеноугрозой будет покончено.

Экспедиционные флоты пополняли боекомплект для развертывания. Время было на вес золота. Флотские стратеги предполагали окно в восемь месяцев, прежде чем Улланор перестанет быть реальной зоной боевых действий и придется перенаправлять кампанию против ксеносов на другой мир.

63-й Экспедиционный флот Луперкаля задержался в гелиопаузе системы Иссиний, ожидая возвращения миссий по приведению к согласию на Кест’с Суне и Велих Тарне. Хотя Гору очень хотелось отбыть, не дожидаясь их, он не стал этого делать.

63-й оставался на позиции у границы Иссиния двадцать месяцев, и за это время зарегистрировал шесть согласий, все мирные. Первый капитан Абаддон возглавил миссию на Кискайд и Фокис и добился радостной присяги на верность от цивилизаций на обоих мирах. И действительно, ординаторы Кискайда снабдили экспедицию ауксилариями в знак готовности поддержать имперское дело. Кискайдинские десантники в гравированных хромированных доспехах, размещенные в кубриках флагмана, тренировались приводить к согласию ксеносов и с энтузиазмом изучали историю Терры, чего прежде были лишены. Кискайд был человеческой колонией, созданной во время массового исхода в Эру Технологий. Хотя их произношение и обычаи были необычными, они не забыли обряды рождения и крови.

Капитаны Таргост и Седирэ договорились о мире с феодальными мирами на Орлюстре. Капитан Гошен добился урегулирования с осторожным и недоверчивым Отечеством Нового Очага, аккуратно успокоив их тревоги дарами высокой науки и заверениями о постепенной интеграции. Гор Луперкаль похвалил Лева Гошена за его искусную и деликатную дипломатию.

Сам Луперкаль возглавил посольство на Иссиний и добился добровольного согласия Верховных Забот, правящих системой. Он пировал с ними девять дней и не продемонстрировал утраты энтузиазма в ходе исполнения ими своей устной истории, которое длилось на протяжении всего пира, продолжаясь и продолжаясь монотонным чтением.

Из Кест’c Суна пришли сообщения. Капитаны Локен и Круз доложили, что жизнь там давно мертва. Сигналы, привлекшие внимание флота, оказались автоматической передачей старых телекоммуникационных систем. Какая — то давно исчезнувшая вирусная чума забрала древние колонии во времена Древней Ночи, и их маяки бессмысленно взывали к помощи семь столетий. Локен и Круз провели месяцы, изучая пустые могилы городов в поисках жизни или выживших в стазисе. Теперь они возвращались к флоту.

Семь цивилизаций: шесть новых друзей и союзников возвращаются в паству, и один утрачен. Прекрасный результат за двадцать месяцев работы, да еще без потерь. Хотя Морниваль тихо жаловался на отсутствие боевой практики.

— Передай им, они ее получат, — сказал Гор своего советнику Малогарсту. — Нас ждет Улланор, и он даст им испытание, которого они, похоже, жаждут. Но также скажи… что им не стоит желать его. Что мы можем объединить наших родичей, не проливая кровь, и именно такой способ предпочел бы мой отец. Мы — разумные существа, поэтому подготовились к войне лучше любого другого вида в море звезд. Но, несмотря на готовность к битве, мы всегда должны желать ее менее остальных возможных исходов.

Велих Тарн оказался тем самым наименее желанным из всех исходов. Принятый поначалу за аванпост или чудом уцелевшую крепость, он оказался противником согласия. Капитан Сеянус, самый приближенный из командиров Луперкаля, отправился туда с посольством и с самого начала встретил яростное сопротивление. Его доклады на ожидающий флот были короткими и сухими. Окружающая среда неблагоприятна, а человеческий анклав хорошо укреплен и располагал по классификации капитана «биомеханоидным» оружием. Они сначала пренебрегли, а затем отказали запросам Сеянуса об установлении контакта. Все надежды на согласие рухнули, когда анклав на Велих Тарне начал открытые боевые действия. Население было небольшим — сканеры обнаружили только четыре сотни людей, но еще более ограниченным оказалось их мировоззрение. Велих Тарн не подчинится Имперской власти и даже не пойдет на контакт.

— Они — крайние ксенофобы, — написал Сеянус в оперативной сводке, явно с тяжелым сердцем, — и отказываются иметь с нами дело. Несмотря на небольшую численность, они обладают устрашающим количеством вооружения. И решительно настроены оказывать сопротивление. Боюсь, если их оставить в покое, то они станут значительной угрозой для стабильности в этой зоне. С сожалением, милорд, я прошу вашего позволения просветить их.

Гор молча прочитал послание. Малогарст и другие присутствующие видели по его настроению, что примарх разочарован и глубоко сопереживает нежеланию своего друга Гастура Сеянуса перейти к крайним мерам. Слишком много очагов выживших людей реагировали на экспедиционные силы в ходе Великого Воссоединения с ненавистью и страхом, чаще всего самые небольшие и изолированные. Просвещение было последним средством.

Гор удовлетворил просьбу и отправил Сеянусу сообщение со словами утешения и призывом к сдержанности.

Неделю спустя Сеянус попросил отправить к нему остальную часть Четвертой роты.

Его доклады теперь ссылались на сопротивление «биомехов» или «биомеханического непотребства» и оценивали сопротивление, как «серьезное». Сеянус установил, что их возглавляет человек по имени Фо, и предположил «… здесь не добиться ни соглашения, ни возможности к перемирию. Просвещение должно продолжаться вплоть до своей самой печальной стадии, а эту скверну необходимо уничтожить.

— Я отправляюсь к Сеянусу, — сказал Гор Малогарсту.

— Милорд, — мягко попрекнул советник. — Планета в руках Гастура и он получил подкрепления. Круз и Локен должны вернуться с Кест’с Суна через два дня. Мы готовы отправиться к Улланору.

— Мой храбрый волк Гастур бьется над этой проблемой, — пояснил Гор. — Это кровавое предприятие, худшее из тех, с чем мы должны бороться в этом проекте. Они хуже ксеносов, потому что это наши одичавшие сородичи. Я поддержу его. О, не смотри на меня так, советник. Это последнее операция, которую мы должны провести в этом районе, и единственная, которая оказалась кровавой. Я вместе с Гастуром прослежу, чтобы она завершилось чисто. Я не оставлю незаконченное дело в этом квадранте, как и не брошу одного из моих сыновей разбираться в одиночку с этой горькой ношей.

— Если на то ваша воля, повелитель, — ответил Малогарст, так как понимал, что даже его мастерски сплетенное убеждение не сработает.

— Так и есть, — сказал Луперкаль. — Кроме того, я читал.

— Читали, милорд?

— Одним глазом. В старых анналах. Думаю, я знаю, кто этот Фо.

Даже во время орбитального спуска Велих Тарн не выглядел местом, где человек пожелал бы остаться больше чем на день, не говоря уже о тысячелетиях, за которые народ Фо поверил, что здесь он в безопасности.

Скалистые шпили цвета кости поднимались рядами клыков из миазматических низин и магматических озер, токсичность которых совершенно не объяснялась химическим составом окружающей среды. По небу ураганные ветра гнали слоистые облака — низкие, густые и насыщенные загрязняющими веществами.

Просвещение захватило уголок ландшафта — регион главного анклава. Возвышенности разрушил орбитальный огонь, и километры валунов все еще светились источаемым жаром. Перепаханную завесу холмов накрывал огромный покров серого дыма, вздымающийся, словно дыхание супервулкана за считанные часы до его самоуничтожения.

В жарких сумерках под шлейфом долину освещали тысячи щелкающих, мигающих, вспыхивающих черточек стрельбы. Вся Четвертая рота Лунных Волков с механизированной поддержкой вела огонь, чтобы вскрыть анклав Фо.

Гастур Сеянус в покрытом вмятинами и зарубками доспехе спешил по грунтовке к посадочной зоне. За линией пустых транспортных судов и посадочных барж на широкие сетчатые настилы садилась белая «Грозовая птица» с перепачканным атмосферной сажей корпусом. Корабль выбросил кинжалы голубого пламени из двигателей с изменяемым вектором тяги. Сеянус почувствовал толчок через временную сетчатую палубу.

Сеянус был один. На то, чтобы отозвать людей с передовой для почетной стражи, просто не было времени. Луперкаль со свойственным ему озорством решил не передавать капитану Четвертой роты предварительное оповещение о своем прибытии.

Сеянус прошел по площадке. У его ног клубился пар. Посадочные мачты мигали желтым светом. Посадочный люк «Грозовой птицы» открылся. Гор уже стоял на рампе.

— Милорд, — начал Сеянус.

Гор в полном боевом доспехе вышел из корабля и обнял капитана.

— Не стоит, Гастур, — сказал он.

— Милорд?

— Я знаю тебя, старый друг. Сначала извинения за отсутствие должной церемонии. Затем просьба о выговоре за затяжку времени с этим гнездом вредителей.

— Признаю, я приготовил и то, и другое.

— Забудь о них, — приказал Гор. — Поговорим внутри.

Они прошли к ближайшему модулю. Внутри воздухоочистители продули воздушный шлюз, а рециркуляционные насосы омыли воинов обеззараживающей жидкостью. Они вошли в главный командный модуль и сняли боевые шлемы.

— Освободить помещение, — приказал Сеянус.

Присутствующие офицеры отдали честь и вышли. Примарх и капитан остались одни в командном пункте с низким потолком, автоматические когитаторы выдавали боевые данные на поднятые стеклянные экраны.

— Вы прибыли, чтобы…? — Сеянус не закончил вопрос.

— Предложить помощь, — сказал Гор. Он положил шлем, огляделся, а затем улыбнулся капитану. — Твои доклады объективные, но краткие, Гастур. Из твоей немногословности я могу сделать вывод, что это место изводит тебя.

Сеянус пожал плечами. Его лицо осунулось. Гор никогда ранее не видел Сеянуса настолько подавленным нагрузкой.

— Я пытался быть лаконичным, — ответил капитан. — Это проклятое место. А враг… бесчеловечен. В свете последних славных приведений к согласию я решил, что должен умолчать об этом ужасе. Когда мы здесь закончим, лучше забыть обо всем.

— Правда — есть правда, Гастур. Я не неженка, которому нужна нянька. И даже в наши худшие моменты жизни мы можем научиться тому, что принесет нам пользу в дальнейшем. Ты сохранил полный боевой отчет?

— Конечно. Позже могли бы просмотреть его вместе. Повелитель, эта война почти выиграна. Мои передовые отделения возьмут главную часть анклава в ближайшие часы.

— Сколько людей ты потерял, Гастур?

Сеянус задумался.

— Шестнадцать погибли, — доложил он. — Еще тридцать получили такие ранения, что понадобится аугметика. Чаще всего утрата конечностей. Мне стыдно за такую статистику потерь.

— Потому что у тебя полная рота лучшего Легиона Империума, а тебе противостоят всего четыре сотни душ?

— Да, повелитель.

— Должно быть, люди Фо и в самом деле нечто особенное. Это небывалое соотношение потерь.

— Так и есть, — подтвердил Сеянус, — вот почему я до сих пор не делился этой информацией. Но люди Фо… не люди. Четыре сотни жизненных показателей недостоверны. Полагаю, в этом мире находятся меньше тридцати реальных людей. А возможно ни одного. Наши системы проанализировали множественные и смешанные жизненные показатели и предоставили цифру четыреста. Но каждый показатель мог означать… дюжину… тысячу…

— Дюжину или тысячу чего?

Сеянус подошел к одному из основных когитаторов, ввел код и извлек пикт-снимок из боевых архивов. Движением пальца он начал переносить изображения на стеклянный экран, словно раскладывая распечатки на столе.

— Подожди, подожди, на что я смотрю? — спросил Гор. — Что это?

Примарх коснулся экрана. Желтая руна выделила одну картинку и увеличила ее, выведя поверх остальных. Размытый стоп-кадр. Стальные зубы, похожие на человеческие резцы, размещенные перемалывающим кругом, напоминающим головную часть горной бурильной установки. Рыло из костяной брони кремового цвета. Мощные обнаженные челюстные мышцы, усиленные гидравлическими преобразователями энергии и защищенными горловыми складками, которые расширялись как у змеи.

— Биомех, — ответил Сеянус. — Биомеханические конструкции. Спроектированные убивать. Некоторые размером с ладонь человека, другие — больше десантного корабля.

— Спроектированные?

— Генетически измененные. Сплайсированные, переработанные из генетического материала людей.

Гор вывел другие картинки и изумленно просмотрел их. Каждая демонстрировала новый ужас, как будто примарх просматривал пикт-книгу кошмаров безумца.

— Все, что вы видите — это человек, — сказал Сеянус.

— Они крайне отдаленно напоминают людей, — тихо ответил Гор.

— Именно. Но биосканирование точное. Все, что атакует нас — генетически люди. Сотканное из изначального генофонда колонии. Некоторые сочетают гены из более чем одного отдельного источника. Множество других сделано из единственного гено-донора. Все усилены и вооружены кибернетикой.

— Отсюда недостоверность сканирования на наличие жизни?

Сеянус кивнул.

— Мы столкнулись с тысячами отдельных биомеханических врагов. Возможно, свыше сотни тысяч. Каждый из них способен убить легионер в полной броне. Но все они происходят из тех самых четырехсот человеческих образцов.

Он взглянул на Гора.

— Мои волки дали им имена, повелитель. Я пытался помешать этому. Киберзеркеры. Биомехканнибалы. Ублюдки. Они дикие твари. Зеленокожие на фоне самых мелких из них выглядят слабаками. А вот худшие… для них не существует разумного объяснения.

— Разумного объяснения?

— Я имею в виду, повелитель… в смысле формы. Они просто выглядят как кошмарный сон. Кошмары из плоти, обретшие плоть. Некоторые настолько нескладные и абсурдные, что, кажется, служат только, чтобы вызывать отвращение.

Сеянус открыл новые изображения. Бледное существо, напоминающее морскую звезду, с человеческими руками вместо конечностей и клювом посредине тела. Шипастая змея толщиной со ствол дерева, созданная из прозрачной кишки. Нечто сотворенное исключительно из плачущих глаз. А вот четыре толстые человеческие ноги, несущие мешок, который открывается в зияющую дыру, которая была ртом внутри рта внутри рта. Блестящие существа, покрытые волдырями и рогами. Пульсирующие твари, украшенные колючками. Существа, сделанные из соединенных рук, которые заслоняли пускающие слюну рты и свирепые зрачки. Создания, заключенные в рог из ногтей, их обнаженные бока были покрыты грубыми черными волосами и открытыми язвами.

— Это конструкты, созданные Фо, — сказал Сеянус.

Гор посмотрел на капитана.

— В Темную Эру, — сказал он, — до наступления Древней Ночи, жил человек по имени Фо. Базилио Фо. Биоинженер. Самопровозглашенный Труженик Непристойности. Данные крайне обрывочные…

— Неудивительно, — заметил Сеянус. — Эра Технологий завершилась пять тысячелетий назад.

Гор кивнул.

— Упоминаемое в летописях существо по имени Фо было чудовищем даже по меркам той безбожной эпохи. Преследуемый за свою богохульную работу он сбежал с Терры во время звездного исхода. Считалось, что он давным-давно мертв.

Он посмотрел на Сеянуса.

— Но, учитывая его таланты и навыки, он мог выжить. Пожалуй, больше подойдет «пережить». Сеянус, возможно, мы нашли тайный оплот одного из самых мерзких существ в истории.

Зазвенела вокс-система. Сеянус повернулся и, приняв вызов, внимательно его выслушал.

Затем снова обратился к Луперкалю.

— Просвещение завершено, — сказал капитан. — Мы достигли согласия. Отделение терминаторов Дэрека докладывает о проникновении в главный бункер анклава и пленении Фо. Они ведут его сюда. Других людей не найдено. Целых людей.

Гор кивнул и хлопнул Сеянуса по руке.

— Твоя суровая борьба вознаграждена, Гастур.

Сеянус позволил себе тонкую улыбку.

— Думаю, это вы переломили ситуацию, повелитель. Известие о вашем неожиданном прибытии быстро разошлось. Ваше присутствие вдохновило Четвертую. Воины удвоили усилия, чтобы не разочаровать вас.

— Уверен, это совпадение, — ответил Гор. — С каких это пор Четвертая стала вялой?

— Возможно, — сказал Сеянус. — Но вы дали результат. Враг тоже должно быть узнал о вашем прибытии из перехвата вокса. Они утратили мужество, узнав, что против них примарх. Дэрек докладывает, что ярость биомеханических ублюдков заметно уменьшилась, как только мы возобновили натиск. Их сопротивление сломлено, словно они, наконец, испугались нас.

— Они дрогнули в момент моего прибытия? — спросил Гор.

— Как только разошлись новости, — сказал Сеянус.

Гор задумался. Затем взял свой боевой шлем.

— Гастур.

— Милорд?

— Берись за оружие, — прорычал примарх. — Они ждали меня.

Сеянус начал отвечать, но его слова заглушил грохот. Всю западную часть командного модуля разорвало, и на легионеров обрушился ад.

Ублюдок был размером с три десантных корабля. Он пробуравил путь через камень и землю под передовой базой Лунных Волков, преодолев кору планеты с той же легкость, с какой океаническое животное могло подняться из темных глубин и вынырнуть на поверхность. Бесконечные ряды зубов перемалывали землю. Огромные узлы и гребни мышц дрожали, перемещая гигантское существо по его норе.

Он не имел формы, и в то же время обладал всевозможными формами. Его обширную плоть укрепляла грудная клетка, их которой можно было сделать каркас огромного зала. И в то же время он был лесом извивающихся конечностей, когтистых рук, ампутированных обрубков, которые придавали устойчивость его массе. Он был глазами, выпученными и рыдающими, собранными наподобие яйцевых камер. Он был пастями, некоторые раскрывались в центре массы, другие выбрасывались вперед на колючих шеях. У каждой глотки было свое предназначение. Одна хватала, другая — кусала, третья — перемалывала, четвертая — рвала, следующая хватала и держала, пока другие пожирали.

Он не обладал никакой симметрией. Это был образец органического ужаса и анатомического шока, сплавленных в одну плоть, не похожую ни на земное существо, ни на ксеноса.

И все же, весь ужас состоял в том, что сам ублюдок и каждая его несовместимая часть принадлежали, вне всякого сомнения, людям.

И он был быстр. Несмотря на свои размеры, он нащупывал дорогу и скользил со скоростью атакующего грокса. Тварь разнесла модульный зал, превратив армированное волокно в ураган осколков, раскромсав когитаторные станции в искрящие обломки, разорвав плиты настила и фундамент, словно бумагу.

Отшатнувшись от ударной волны, Луперкаль и Сеянус встали плечом к плечу, выхватили болтеры и выпустили потоки огня в надвигающегося ублюдка. Его лицо усеяли попадания болтов, разрывающие плоть и выбрасывающие фонтаны крови. Каждая зияющая рана стала бы смертельной для любого зверя сопоставимого размера.

Ублюдок не вздрогнул.

Даже у самых странных ксеновидов имелся какой — то характерный биологический облик. Продиктованное здравым рассудком расположение жизненно важных частей, головы, сердца и главных органов.

Отсутствие симметрии ублюдка сделало подобные определения невозможными.

— За мной, — приказал Гор.

Они отступили через переходной зал в соседний модуль, перезаряжая оружие на бегу. Уже визжали сигналы тревоги, запущенные сейсмическими прерывателями, ауспиком периметра и датчиками герметичности. Ревуны заглушил скрежещущий рев чудовища, который превращал в пыль модульные отсеки, чтобы добраться до них.

Гор увидел впереди людей, собирающихся для отражения атаки: перепуганных флотских офицеров, занимавших передовую базу, армейских ауксилариев, штабистов и несколько Лунных Волков, ответственных за оборону базы.

— Легионес Астартес, ко мне! — выкрикнул Гор. — Остальным отходить!

Только у закованных в броню будут шансы. Прочие умрут за считанные секунды. Некоторые уже задыхались: едкий воздух Велих Тарна заполнил разгерметизированное жилище.

И все же они замешкались, ведь это был Луперкаль. За ним следовала по пятам смерть, а эти люди поклялись в верности своими жизнями и отправились вместе с ним к звездам.

— Это приказ! Спасайтесь! — закричал примарх.

Они неохотно подчинились. Шестеро Лунных Волков встали в шеренгу с Гором и капитаном Четвертой. Ублюдок ворвался внутрь, из земли виднелась сгорбленная спина. Он полз сквозь настил пола и камни под ним, расшвыривая попадавшиеся на пути плиты. Стены рассыпались. Внутрь ворвалась буря. Восемь болтеров открыли огонь, кромсая плоть и наполняя воздух кровавым дымом.

Он добрался до них, без колебаний и сомнений. Передняя часть существа пробила настил и утянула Лунного Волка, вращающиеся зубы-буры искромсали его ноги и нижнюю часть тела.

— Милорд! — завопил Сеянус.

Ублюдок встал на дыбы, его титаническое тело поддерживали напрягшиеся придатки и угловатый трансскелетный каркас.

Гор не дрогнул, сжимая в бронированном кулаке светящийся клинок.

— Возвращайся в пекло, — прошептал Луперкаль.

— Вы убили его? — спросил Фо.

Гор сидел напротив в пустой камере. Примарх был залит кровью, а нагрудник и наручи были покрыты вмятинами и ободраны до голого металла. Гор не сразу ответил. Кровь стекала с него на пол. След из небольших кровавых лужиц вел к двери.

— Он неохотно умирал, — сказал Гор. — Я разобрал твое творение, пока не нашел ту часть, без которой оно не могло существовать.

Фо кивнул. Он был мал и походил на птицу, лоб широкий, глаза — ясные. И даже сидел скорее, как птица, чем человек, сгорбившись в своей простой черной одежде.

— Ты ждал меня, — заявил Гор.

Фо пожал плечами.

— Я знал, что однажды вы придете, и когда это случится, мне не победить. Я решил сделать свое сопротивление чего — то стоящим. Если не победить врагов, то уничтожить величайшего из их лагеря. Их лидера.

— Ты знал, что я приду? — спросил Гор.

Фо кивнул.

— Угу. Ты или кто — то подобный тебе. Однажды. В конце концов. Прошло много времени, но это было неминуемо. Терра выстояла.

— Ты покинул ее очень давно.

— Мое искусство не ценилось.

— Это меня не удивляет. Я видел его воочию. Они — мерзости, Фо.

— Мерзости? — Фо улыбнулся, продемонстрировав маленькие и идеальные зубы. — Вижу, вкусы не изменились.

Он откинулся на спинку.

— Я следил за твоими действиями с момента прибытия в эту зону двадцать месяцев назад, — сказал он. — Через свои станции перехвата и наблюдательные сети я наблюдал за тем, как ты вел дела с местными культурами. Твое послание. Твое предложение дружбы. Я знал, что в скором времени ты постучишься в мою дверь.

— И ты подготовился, — сказал Гор. — Боялся, что мы отнесемся к тебе так же плохо, как когда — то люди Терры.

Фо нахмурился.

— Нет, ты ошибаешься, — ответил он. — Ты думаешь, я покинул Терру, потому что меня изгнали? Избегали? Демонизировали? Нет, нет. Всех творческих личностей и изобретателей неправильно понимают.

— Тогда почему?

— Потому что я видел начало его возвышения, — ответил Фо. — Даже тогда, в ранние годы, я понимал, кем он станет. Я имею в виду твоего отца. Я знал, какая судьба ждала человека с такими помыслами. Пусть на это ушли десятилетия, столетия или даже больше, но я знал, что его не остановить. Я не желал в этом участвовать. И хотел быть как можно дальше.

— Почему? — снова спросил Гор.

— Его мечта немыслима, но он обладает силой воплотить ее в реальность. Я вижу, что он уже начал. Ты… вы достигли звезд.

— Да, неся его послание. Его надежду на…

— Надежду? — Фо печально покачал головой. — Ну да. Конечно же, именно это он бы сказал своим детям. Он всегда умел придавать словам столько оптимизма. Славное и бесконечное будущее. Но ты, конечно, не поймешь.

— Нет, — признался Гор, вставая. — Ты создатель мерзостей. Творец самых отвратительных существ, которых я когда — либо видел. Я допускаю, что такой греховный разум, как твой, видит только ужас в величии его амбиций. И страшится правосудия, которое он свершит над тобой за преступления против человечества.

— О, боже, нет! — удивленно вскричал Фо и на секунду замолчал. — На Терре все еще говоря о боге? Там еще верят? Думаю, что нет. Теперь им и не нужно. В любом случае, ты ошибаешься. Я не страшусь его правосудия. Ты говоришь, что я создал мерзостей. Посмотри, что он создал.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Гор.

— Тебя. И подобных тебе. Ты считаешь, я сотворил чудовищ? В своем самом безумном бреду я не смог бы придумать чудовищ подобных тебе. Я практикую простое и затейливое искусство генетики и анатомии. Я подправляю и корректирую, создаю головоломки, потехи и необычные чудеса, вещи, которые заставляют нас думать, размышлять над природой нашего бытия и местом в картине жизни.

Он взглянул на Гора.

— Я не создаю существ, которые сожгут галактику дотла. Я не создаю существ, которые обрекут наш род и заведут его в бесконечное безумие войны. Ты — самое омерзительное творение, что я когда — либо видел. Абсурдное. Отвратительное. Презренное. Я не надеялся убить вас всех, но покончить всего с одним, прежде чем тот полностью реализует свой потенциал… что ж, это было бы утешением.

Фо поднялся и отряхнулся.

— Я бы хотел умереть сейчас, — сказал он. — Я не хочу жить в космосе, в который выпущены подобные тебе существа.

— Что вы сделаете? — спросил Гастур Сеянус.

— Мы очистим это место. Пусть не останется ничего из работ Фо. И сделай это быстро, Гастур. Флот ждет.

— Вы казните его, как он просит?

Гор покачал головой.

— Полагаю, за его преступления против нашего рода, я должен, — ответил примарх. — Но я посажу его на корабль и отправлю к нашему отцу. Фо — безумец, но я очень хочу, чтобы он краем глаза увидел всю истину, прежде чем его жизнь подойдет к концу.

— Вы хотите его согласия?

— Его идеи столь ложны, Гастур. Это просвещенная эра, а мы посланники надежды. Надежды, которой не хватало нашему виду на протяжении всех эпох вплоть до этой эры. Я хочу, чтобы этот человек осознал свою ошибку и понял истину. Это меньшее, что я могу сделать для него.

— Вы слишком милосердны, — сказал Сеянус.

— Если это мой единственный недостаток, то я доволен, — ответил Гор. — Взгляды Фо расстроили меня. Как мог человек настолько абсолютно не понять величие нашего предприятия? Как мог человек страшиться подобных мне?

Спустя многие годы после Улланорского триумфа, великого кровопролития Ереси и тьмы Падения, которое закончило ее, люди забыли надежду, которую некогда разделяли.

В те последние дни Падения на древней Терре Базилио Фо услышал приближающийся гром сквозь прочные стены своей тайной темницы в глубинах Императорского Дворца.

И, несмотря на безумие, к тому времени поглотившее его, он знал, что все время был прав, не поддавшись надежде.

Примечания

1

Один из ангельских чинов.

2

Измененная латинская пословица «Medice, cura te ipsum!» (лат. Врач, исцели себя сам!).

3

Аккреционный диск — газовый диск, образующийся вокруг компактных звездных остатков (белых карликов, нейтронных звезд и черных дыр). Состоит из вещества, которое захвачено с поверхности соседних звезд, либо представляет собой остатки разорванных звезд или межзвездную среду.

4

Барицентр — центр массы тела.

5

Компенсация — защитный механизм психики, заключающийся в бессознательной попытке преодоления реальных и воображаемых недостатков.

6

Каприд — принадлежащий к подсемейству капринов, или козлиных (зоол.).

7

Граница леса — в горах линия или высота, над которой не растут деревья.

8

Подробнее об этом см. в повести Г. Хейли «Пертурабо. Молот Олимпии».

9

Госпиций (лат. hospitium) — гостевой дом, гостиница, приют.

10

Гнев побеждает, купаясь в крови.

Content

СЫНЫ ИМПЕРАТОРА
Антология

Джон Френч. КОГДА УЛЕТЯТ АНГЕЛЫ

Аарон Дембски-Боуден. КРАЙ БЕЗДНЫ

Ник Кайм. МИЛОСЕРДИЕ ДРАКОНА

Гэв Торп. ТЕНИ ПРОШЛОГО

Гай Хейли. ЗОДЧИЙ ИМПЕРАТОРА

Лори Голдинг. ПРИНЦ КРОВИ

Грэм Макнилл. ДРЕВНИЙ ЖДЁТ

Дэн Абнетт. ВЫРОДОК

Примечания