Иэн Сент-мартин

АНГРОН: РАБ НУЦЕРИИ

Это легендарное время.

Могучие герои сражаются за право властвовать над Галактикой. Огромные армии Императора Человечества завоевывают звезды в ходе Великого крестового похода. Его лучшим воинам предстоит сокрушить и стереть со страниц истории мириады чуждых рас. Человечество манит рассвет новой эры господства в космосе. Блестящие цитадели из мрамора и золота восхваляют многочисленные победы Императора, возвращающего под свой контроль систему за системой. На миллионах миров возводятся памятники во славу великих свершений Его самых могучих чемпионов. Первые и наиболее выдающиеся среди них — примархи, сверхчеловеческие создания, что ведут за собой на войну легионы Космического Десанта. Они величественны и непреклонны, они — вершина генетических экспериментов Императора, а сами космодесантники — сильнейшие воины, каких только видела Галактика, способные в одиночку одолеть в бою сотню и даже больше обычных людей. Много сказаний сложено об этих легендарных созданиях. От залов Императорского Дворца на Терре до дальних рубежей Сегментума Ультима — повсюду их деяния определяют само будущее Галактики. Но могут ли такие души всегда оставаться непорочными и не ведающими сомнений? Или соблазны великого могущества окажутся слишком сильны даже для самых преданных сыновей Императора?

Семена ереси уже посеяны, и до начала величайшей войны в истории человечества остаются считаные годы…

Действующие лица

ПРИМАРХИ

Ангрон примарх Пожирателей Миров

XII ЛЕГИОН. ПОЖИРАТЕЛИ МИРОВ

Магон центурион 18-й роты

Оронт первый топор 18-й роты

Астакос знаменосец 18-й роты

Ганнон димакурий 18-й роты

Саликар воин 18-й роты

Кептра, прозванный Красным центурион 37-й роты

Госс сержант 85-й роты

Делвар сержант 44-й роты

Каурагар центурион 21-й роты

Вайон апотекарий 18-й роты

Корит технодесантник 18-й роты

Вориас лекцио-прим корпуса библиариев

Тетис лексиканий корпуса библиариев

Иокар кодиций корпуса библиариев

Кхарн центурион 8-й штурмовой роты и советник примарха

Лорке, прозванный Первым дредноут «Контемптор»

Талан Сурлак апотекарий

МЕХАНИКУМ МАРСА

Вел-Хередар магос

НЕИМПЕРСКИЕ ПЕРСОНЫ

Уна из Многих

Пролог

ТРИ ДНЯ

Когда б отцы наш брак благословили,

Согласьем наше счастье закрепив![1]

Приписывается безымянному вельможе

Древней Альбии

Из ста с лишним лет своей жизни Иокар считал истинно судьбоносными всего три дня. Первый — на Терре, когда он был еще мальчиком на пороге зрелости. Тогда его забрали из привычного мира и поставили на службу легиону, навсегда лишив возможности изведать участь простого смертного.

Второй день наступил много лет спустя, когда после долгих часов психологической обработки, хирургических операций и генетических манипуляций из человека Иокар превратился в орудие, призванное завоевывать для человечества звезды. Десятилетиями он страдал от бессонницы, неумолкающего шепота вокруг, которого больше никто не слышал, и необъяснимых приступов боли, сводивших судорогой все тело, и это сделало его чужим среди братьев. Разгадка отыскалась, когда воина определили в корпус библиариев XII легиона, Псов Войны, где из того, что он считал проклятием, взрастили талант, который затем перековали в оружие.

И наконец, третий, последний, день, в который завершится старая и начнется новая жизнь Иокара, предначертанная ему судьбой. Библиарий шагал по палубам «Песьего клыка», рассекая пенящееся море разумов тысяч живых существ, которое накатывало на него беспрерывным прибоем, и грозное точеное лицо его растягивалось в искренней улыбке.

Третий день наступил сегодня.

В главном апотекарионе «Песьего клыка» Иокара ждали братья-библиарии 18-й роты. Они следили за его приближением со спокойным, едва ли не равнодушным выражением на лицах. Но для общения внутри ордена им не требовались ни мимика, ни речь. Иокар потянулся сознанием к своим братьям и легонько коснулся их разумов. В одних он почувствовал смятение, в других — гнев. А в некоторых, хотя никто из них никогда бы в подобном не признался, библиарий уловил едва ощутимые отголоски восхищения, надежно спрятанные за психическими барьерами.

Иокар хорошо знал, чего опасаются родичи, и прекрасно их понимал. Ему было известно, почему его называют глупцом, даже самоубийцей. Ни один из воинов XII легиона, раньше звавшихся Псами Войны, а ныне ставшие теми, кто Пожирает Миры, ни один, кто решился на операцию, не выжил. Никто, будь то библиарий или рядовой легионер, не пережил вживления Гвоздей Мясника в мякоть мозга.

Но он переживет.

С тех пор как легион воссоединился со своим примархом, над воссозданием его невральных имплантатов бился целый консилиум лучших апотекариев и технодесантников, ибо таков был приказ самого повелителя. Однако, несмотря на все старания, ни одна схема, ни один прототип не давали нужного результата. Работоспособную копию Гвоздей не удалось создать даже при содействии Вел-Хередара, гениального магоса со священного Марса.

В легионе надеялись, что сегодня все изменится.

Разрозненные группы сородичей Иокара собрались неплотными рядами у просторных окон, чтобы наблюдать за операцией из-за пределов апотекариона. Лица за бронестеклом не выражали никаких эмоций или скрывались под мраморно-белыми шлемами. Иокар ощущал любопытство своих братьев — их ауры исходили предвкушением, словно паром.

Однако Магона, центуриона роты, среди зрителей не было. И это влияло на каждого пришедшего сюда, ибо отсутствие командира означало его категорическое несогласие с трансформацией, которую намеревался пройти Иокар. Но сам воин видел свою судьбу в том, что центурион считал безрассудством и неоправданным риском, видел в этом исполнение воли примарха, желающего переделать сынов по своему образу и подобию. Он станет связующим звеном между легионерами и их повелителем — отцом, который едва терпел их теперешних. В особенности братьев-библиариев.

Иокар обратит внимание отца на легион. И непременно обратит внимание Ангрона на себя.

Растянувшись на холодной поверхности хирургического стола, он спокойно наблюдал, как команда медицинских сервиторов снимает с него доспех и фиксирует руки и торс массивными адамантиевыми оковами. Такая предосторожность обуславливалась не только опытом предыдущих операций, но и необходимостью. Вопреки тому, что весь процесс уже много раз проходил цикл от разработки к вживлению, конкретный эффект на подопытном ни разу не повторился, за исключением смертельного исхода. Никто в легионе не знал, чего ожидать от имплантации новейшего прототипа Гвоздей Мясника.

За слаженную работу лоботомированных рабов отвечали представители как технодесантников, так и апотекариев. Галан Сурлак, избравший создание рабочей копии Гвоздей целью всей своей жизни, не пришел, хотя следил за операцией глазами сервиторов. Им с Вел-Хередаром и без того хватало работы на недавно переименованном «Завоевателе».

Безмолвные сервиторы обрили Иокара наголо и отметили на голове точки для надрезов под бдительным псионическим оком товарищей библиария. Его оковы проверили и перепроверили. Тяжелая скоба накрепко прижала голову у висков и под челюстью. Когда с подготовкой было покончено, к столу подошел апотекарий по имени Вайон. Его белоснежный доспех засиял под ярким стерильным светом зала.

— Я могу применить седативный препарат, — предложил он, поднимая руку в перчатке с нартециумом, — и ввести тебя в глубокий наркоз или заблокировать нервные импульсы в зоне операции. Это никак не скажется на вживлении имплантата.

— Нет, — отказался Иокар, глядя брату прямо в глаза.

— Такое вмешательство повлечет существенные болевые ощущения, — предупредил Вайон.

Посмотрев в потолок, Иокар ответил на награкали, гортанном наречии, вытеснявшем низкий готик по мере того, как таяло число рожденных на Терре легионеров:

— В боли — суть Гвоздей Мясника. Боль сотворила примарха тем, кто он есть сейчас. Единство примарха и легиона должно быть закалено в страдании.

Вайон уступил и медленно кивнул:

— Как пожелаешь, кодиций.

Апотекарий взглянул на Корита и отошел в сторону. Технодесантник занял место Вайона. Установленные на ранце серворуки с разнообразными инструментами загудели от наполнившей их энергии. Иокар мельком просмотрел мысли своих братьев. В ауре Вайона опасения противоборствовали с надеждой, тогда как Корит оставался каменно спокойным.

— Ты готов? — спросил тот. Его голос вышел грубым рыком сквозь оскал решетки алого шлема.

Иокар смежил веки, медленно вдохнул и снова поднял на него глаза.

— Опускай молот, брат мой.

Вайон надел шлем, тихонько щелкнув магнитными замками, и повернулся к одной из стоек у операционного стола. Его рука скользнула над рядами аккуратно разложенных инструментов и замерла у бронированного контейнера, по размеру чуть больше головы легионера. Апотекарий вбил на контрольной панели рунический код. Прибор считал его генетическую информацию и отключил модульный предохранитель, удостоверявший, что никто не получил доступ к содержимому контейнера в пути на «Песий клык». Когда раздвинулся последний запорный механизм, Вайон взглядом подозвал Корита.

На лицо Иокара упала тень нависшего над ним технодесантника — гиганта в темно-красном доспехе, окруженного жужжащими манипуляторами и подергивающимися механодендритами. Вторым зрением Пожиратель Миров заметил, как спокойствие, окутавшее разум Корита, кристаллизовалось в абсолютную концентрацию, когда тот приготовился сделать первый надрез. Из скопления линз на левой стороне шлема технодесантника вырвался луч изумрудно-зеленого света. Основная серворука с идеальной точностью следовала за направляющим лазерным указателем, который нацелился в надбровную дугу библиария.

— Мы начинаем! — рыкнул Корит. — Отметь время.

— Понял тебя, — отозвался Вайон.

Все звуки в апотекарионе вытеснил визг заработавшей хирургической пилы.

От пронзительного жужжания у Иокара защипало во внутреннем ухе. Когда режущая кромка впилась в плоть библиария, визг зазвучал иначе — приглушенно, мягко, влажно. Веко левого глаза дрогнуло от брызнувшей на лицо мелкой алой мороси. Воздух наполнился густым металлическим запахом постчеловеческой крови. Первое жжение от разреза сменилось зубодробительной вибрацией, когда мономолекулярное лезвие рассекло генетически модифицированные мышцы и вгрызлось в усиленную черепную кость Пожирателя Миров.

Для вживления в мозг предыдущих версий Гвоздей в черепе подопытного требовалось высверлить целую сеть входных отверстий. С тех пор конструкция непрерывно совершенствовалась, и последняя модель позволила обойтись лишь креплениями у висков. Но ее испытания, как и всех прочих, закончились неудачей, и в крематории 203-й экспедиционной флотилии отправилась очередная партия погибших или впавших в бешенство легионеров.

Модель, которую тестировали на Иокаре, основывалась на совершенно новых принципах: каплеобразный прибор из темного металла с отходящими кабелями подкожного соединения крепился поверх надбровной дуги наподобие короны. Вайон извлек устройство из контейнера и поднес к столу, как только Корит отвел серворуку с пилой, обильно истекавшей кровью бойца Легионес Астартес.

— Основной надрез выполнен, — бесстрастно произнес технодесантник. — Приготовься к имплантации.

Вайон склонился над Иокаром и четкими движениями проделал над его головой несколько манипуляций. Он оттянул и зафиксировал плоть вокруг надреза, непрерывно отсасывая вытекающую кровь специальным прибором нартециума. Время имело первостепенное значение из-за ускоренного заживления — одного из свойств организма космического десантника, — и поэтому оба старались работать как можно быстрее. Вайон потянулся к стойке за своей спиной. Когда апотекарий вновь повернулся к операционному столу, у него в руках поблескивало по стальному расширителю, которые он ввел в широкую борозду на черепе кодиция. Приладив инструменты, апотекарий принялся медленно их разводить. Вырез в постчеловеческой кости со скрипом расширялся, пока в нем не показалась лоснящаяся розовато-серая ткань мозга.

Мучения библиария усилились. Жгучая боль, заливающая глаза ослепительным светом, волнами расходилась со лба по всему его существу. Усовершенствованная физиология позволяла легионеру выдерживать и не такие повреждения и заглушать муки даже от тягчайших ран. Даже без систем силового доспеха организм Иокара мог секретировать химические болеутоляющие и боевые стимуляторы прямо в кровоток, лишая нервы чувствительности и не позволяя болевому шоку вывести воина из строя.

Силой воли, рожденной сверхчеловеческой дисциплиной и полным контролем над собственным телом, библиарий пресек все подобные реакции. Он распахнул чувства навстречу мукам, накатывавшим на нервную систему спазматическими приступами. Иокар смаковал боль как очистительную пытку, благодаря которой перейдет на следующий уровень бытия.

— Зона имплантации готова и соответствует оптимальным параметрам, — пробормотал Вайон, поднимая в руках Гвозди. — Начинаем первую фазу имплантации устройства.

Из шлема Корита к Гвоздям Мясника вытянулся механодендрит с тремя контактными датчиками, которые вошли в соединительные разъемы устройства со звучными щелчками. После этого имплантат как будто ожил — вдоль корпуса по очереди бесшумно мигнули крошечные индикаторы, а безвольно висевшие подкожные кабели резко натянулись, когда технодесантник взял их под свой контроль.

Вайон поднес Гвозди к голове Иокара, почти касаясь ее. Корит поднял левую руку и, вращая запястьем, коротко и быстро задвигал в воздухе пальцами. Кабели, управляемые сенсорным интерфейсом, с точностью повторяли его движения, которыми технодесантник подводил соединительные иглы к нужным участкам. В следующий миг они впились в мозг Иокара.

В человеческом мозгу отсутствуют болевые рецепторы, поэтому Иокару не причиняли страданий провода, извивающиеся в его сером веществе, однако тело все же реагировало на вторжение. Лицо библиария исказили судороги. Конечности вздрагивали, непроизвольно натягивая ремни, удерживающие его на месте. Ощущения то обострялись, то вовсе пропадали — слепота, онемение и странные, незнакомые запахи сменяли друг друга за доли секунды.

Не спеша и соблюдая крайнюю осторожность, Вайон позволил кабелям, проникающим все глубже в мозг, увлечь за собой Гвозди Мясника, пока в конце концов устройство с влажным хряском не вошло в разрез на голове. Апотекарий снял расширители, и кости черепа плотно сжали имплантат. Поспешно отцепив удерживающие плоть зажимы, Вайон принялся сшивать ее вокруг устройства. Когда апотекарий сбрызнул его отекший лоб ледяным обеззараживающим раствором, от внезапного холода кожа Иокара покрылась мурашками.

Пальцы Корита замирали один за другим по мере того, как соединительные кабели до предела погружались в мозг. Едва заметным кивком технодесантник перевел питание Гвоздей от систем своего доспеха на внутренний источник энергии и, в мгновение ока выполнив целый ряд проверок, отсоединил механодендрит, который скользнул обратно в шлем.

В тишине, нарушаемой лишь потрескиванием медицинских когитаторов и неумолкаемым рокотом корабельных двигателей, минута тянулась за минутой. Иокар с хрустом костяшек стиснул кулаки, призвав свою легионерскую выучку, чтобы взять под контроль все еще содрогающееся тело.

Пожиратель Миров чувствовал в себе перемены, чувствовал, как перестраивается его разум, приближаясь к единению с разумом Повелителя красных песков. В библиарии зародилось нечто новое, что-то неясное, будто эхо, слепой инстинкт, который обволакивал сознание и просачивался в самые базовые мыслительные процессы.

Внезапно тело его наполнилось теплом, разлившимся от головы до самых кончиков пальцев. Жар становился все интенсивнее, пока не запылала каждая жила в его теле. Библиарий с хрустом сжал сведенные судорогой челюсти.

Глазами, исчерченными сеткой напряженных сосудов, он смотрел то на Вайона, то на Корита, причем с каждым мгновением все враждебнее. Библиарий упивался неуверенностью, пронизавшей ауры братьев, и остановился лишь тогда, когда боль в глазах стала практически нестерпимой. Он и без помощи дара ясно читал в их взглядах сомнение и страх.

Они боятся его, словно бомбы, готовой взорваться в любой момент.

Они наблюдают за ним.

Рассматривают его.

Осуждают.

«…щелк…»

Братья не посмели бы глядеть на Иокара свысока, если бы тот не лежал вот так, скованный по рукам и ногам. Они столь уверены в своем превосходстве. Какое высокомерие! Где было их мужество, когда искали добровольцев для испытания Гвоздей? Почему только Иокар откликнулся на призыв Ангрона, а они нет?

«…щелк-щелк…»

Иокар беззвучно задвигал челюстью, но теперь не от боли, а от злости. По нервам хлестнула всепоглощающая ярость, выходящая за пределы всего, что он знал. Новая злость, черная с алыми прожилками, бездонная, будто на самом дне его души разверзлась зияющая клыкастая пасть.

«…щелк-щелк-щелк…»

Неужели отец испытывал такую же ярость? Тот ли это необузданный гнев, который вычищает миры и проливает океаны горячей живой крови? Иокар упустил нить размышлений, которые под гул, все нарастающий в голове, лишились всякого смысла и значимости. Больше ничего не имело значения, ничего, кроме удерживающих его пут и того, что он сделает, как только от них освободится.

«…щелк-щелк-щелк-щелк-щелк…»

Легкие сковало спазмом, отчего вздохнуть стало невозможно. Тени на стенах апотекариона удлинились и заметались, когда тело библиария окутали яростные сполохи псионического огня.

Вайон и Корит засуетились. Иокар понимал, что они что-то выкрикивают и что стерильное безмолвие апотекариона разрушено красными отсветами и воем тревоги, но ничего не слышал. Все звуки исчезли — остались лишь первобытный рев крови в ушах и нескончаемое…

«…щелк-щелк-щелк…»

«…щелк-щелк-щелк…»

«Щелк! Щелк! Щелк!»

Иокар не услышал собственных воплей. Не сознавая, что творит, он выпустил из себя столь разрушительную силу, что даже при всем желании не смог бы ее остановить. И не переставал кричать, когда его плоть исторгла языки жидкого пламени, которые неистово хлестнули в разные стороны. Чудовищный всплеск энергии испарил на атомы адамантиевые кандалы, удерживавшие библиария на столе.

Корит погиб раньше, чем Иокар понял, что это его рук дело. Вайон прожил лишь на мгновение дольше, разорванный на сгустки раскаленного пепла так быстро, что даже не успел вскрикнуть от боли. Мгновенная бескровная смерть братьев взбесила Иокара — нечем запятнать стены, некуда окунуть руки, нечему течь меж зубами, — и он завопил столь неистово, что у него лопнула глотка.

Иокар поднес руки к лицу, но от них остались лишь кости в сполохах колдовского огня, переливающегося пестрыми болезненными оттенками. Вопль библиария слился с ревом ширящегося огненного смерча, который разгорался сильнее и пожирал все вокруг себя, пока и сам Иокар не канул в небытие.

Часть первая. ТРИДЦАТЬ ОДИН ЧАС

Дорн воспитал строителей. Магнус — мыслителей. Жиллиман воспитал сановников, Лоргар — священников, а Хан — скитальцев. Из всех легионов лишь мы стали теми, кем задумал нас Император, теми, кем должны были стать все Легионес Астартес. Завоевателями.

Мы не созданы для грядущего мира, который восстанет из пепла войны.

Наша единственная задача — сжечь нынешний.

Приписывается Гиру,

магистру легиона Псов Войны

1

Местом встречи эмиссаров двух цивилизаций выбрали давно заброшенную космическую станцию в форме диска, которая поблескивала устойчивым к вакууму серебристым покрытием на фоне величественного изгиба планеты. Именно там и решится ее судьба.

Одно посольство прибыло на вихрях бесшумного урагана — на огромном флоте из многих десятков воинственных звездолетов, чьи бронированные корпуса сияли идеальной белизной с темно-синей окантовкой, а артиллерийские отсеки щетинились смертоносными орудиями. Корабли вырвались из бреши в материальной вселенной, и в леденящем безмолвии космоса стремительность их прибытия показалась еще более устрашающей. Словно порожденный самим варпом, флот, не сбавляя хода, начал принимать строгую форму, разворачиваясь в оптимальные, жестко регламентированные порядки. Малые звездолеты и эскадроны скоростных эскортов четким строем заплывали в тень колоссальным левиафанам, величаво идущим во главе боевых групп.

Пространство перед новоприбывшим флотом тут же зарябило от волн ауспиков и сканеров дальнего радиуса. Каждый боевой корабль раскинул вокруг себя незримые сети, сквозь которые не могли просочиться даже мельчайшие частицы информации об окружающем космосе. Сведения о звездной системе и ее единственной обитаемой планете были скудны, если не считать самых базовых, собранных несколько десятилетий назад, когда небесное тело открыли во второй раз. Названная «Девяносто три Пятнадцать», как пятнадцатый мир, приведенный к согласию 93-й экспедиционной флотилией, планета перешла под сень Императора без кровопролития. Поняв, что клинки здесь не понадобятся, завоеватели покинули Девяносто три Пятнадцать сразу же после учреждения имперского регентства, взявшего на себя задачу управления планетой и завершения ее интеграции в Империум.

Но регент перестал выходить на связь. Более пятнадцати стандартных солнечных лет с 93–15 на Терру не поступали ни сообщения, ни подать. Столь колоссален был масштаб непрерывно расширяющихся владений человека, что внимание Тронного мира это обстоятельство привлекло лишь полтора десятилетия спустя. И тогда флотам легионов был разослан призыв: тому, кто находится ближе всего, немедленно расследовать ситуацию. Терра желала знать причину молчания Девяносто три Пятнадцать, будь то катастрофа или предательство.

И случилось так, что волей судьбы или вмешательством некоей злонамеренной силы на зов откликнулся XII легион — те, кто Пожирают Миры.

Другая сторона переговоров, по всей видимости, не явилась. Никто не гнул спины и не пресмыкался перед сокрушительной мощью Легионес Астартес, умоляя воинов сменить гнев на милость. Высокую орбиту планеты не обороняли заградительные флоты, а по вокс-сетям не разносились воинственные кличи или требования о независимости от власти Императора. Планета внизу не была опустошена — там в изобилии цвела яркая развитая цивилизация, однако намерения ее оставались неясными, отражаясь лишь намеками в сновидениях флотских астропатов.

Всех до единого провидцев межзвездной сети связи Империума, которые служили в хорах по всей армаде, посетило одно и то же короткое видение. Пусть астротелепатия и считалась субъективной, экзотической дисциплиной, способность транслировать одно сообщение сразу по всей флотилии ясно указывала на незаурядную псионическую мощь того, кто передал послание. А еще на то, что военным следует поостеречься. Сразу после варп-перехода в разумах астропатов мелькнуло изображение заброшенной станции на орбите планеты, сопровождаемое смешением бессловесных чувств, которые пробуждали мысли о мире и переговорах. После должного толкования и расшифровки в выборе места встречи не осталось сомнений.

Делегация Пожирателей Миров прибыла на станцию на «Грозовой птице». Этот десантно-штурмовой корабль мог доставить ударную группу из пятидесяти легионеров в самую гущу жесточайшей схватки, но на этот раз вниз по передней рампе сошли всего шестеро воинов. После этого челнок, словно мифический дракон, изрыгнул пламя из двигательной установки и вылетел обратно в пустоту.

Перед космодесантниками на километр в каждую сторону раскинулась ровная серебристая поверхность станции. На мраморно-белых доспехах Пожирателей Миров, окантованных синевой океанской волны, играли блики звездного света, который немногим отличался от сияния Солнца Терры. Астартес не получили ни указаний, куда следовать, ни конечной точки, где будут проходить переговоры, и поэтому направились к единственному выделяющемуся объекту — невысокому хрустальному куполу в центре платформы, — гулко лязгая по настилу магнитными сабатонами и взбивая осколки заледеневшей вековой пыли.

Легионер во главе делегации шагал с уверенностью того, кто не страшится никакой опасности, которая может ждать впереди. Такая походка могла принадлежать лишь непревзойденному воителю, рожденному покорять миры. Лицо его скрывал бронированный шлем доспеха типа II, окованный бронзовыми ветеранскими пластинами и увенчанный высоким гребнем, какой обычно носили центурионы и командиры рот. На плечо он непринужденно закинул копье, по длине превышавшее рост воина, а на поясе на ремнях висели цепной топор и волкитная серпента.

Лишь одним этот боец отличался от своих спутников, один из которых тоже носил плюмаж центуриона. Все они были закованы в одинаковые мраморно-синие доспехи, лишенные каких-либо украшений или филигранной гравировки, которые нередко встречались в других легионах. Но одна вещь в облачении предводителя выделяла его среди прочих членов посольства, ведь по ней любой Пожиратель Миров с первого взгляда понял бы, что перед ним — Магон, капитан 18-й роты.

И этой вещью был плащ — простое полотно, сшитое из гибких металлических нитей. Накидка бронзовых, кремовых и полночно-синих оттенков позвякивала о доспех, приобретший другую, новую расцветку — ту, которую легион принял после перерождения в тех, кто Пожирает Миры. Магона не волновала сочетаемость цветов, а братьям хватало ума не поднимать эту тему в разговорах с центурионом. Он будет с гордостью носить этот плащ до последнего вздоха.

Облачение капитану вручили вскоре после завоевания Кибермантии Вулскеона, во время которого Магон повел 18-ю роту в самое пекло яростного боя на помощь своим братьям из легиона Псов Войны, попавшим в окружение. Именно благодаря его полководческому мастерству имперцам удалось переломить ход того сражения. Капитан умело вывел своих воинов во фланг несметной орде кибернетических чудовищ и разметал их порядки. Именно его копье повергло архимага, который вел войска против Двенадцатого, и именно его топор отнял голову верховного колдуна. Мантию на плечи Магону возложил сам Гир, когда кампания по приведению к Согласию была выиграна и весь легион собрался на борту «Твердой решимости» в Зале побед.

Тогда магистру довелось чествовать одного из своих бойцов в последний раз. Следующий приказ, отданный самим Повелителем Человечества, привел Псов Войны к окраинной планете на галактическом востоке, которая, как позже они узнали, называлась Нуцерией. Магистр легиона Гир был из тех полководцев, кто командует своими подчиненными из самой гущи сражения, кто первым обагряет клинки кровью, против кого бы ни бились Псы Войны. И он стал первым, кто встретился лицом к лицу с отцом XII легиона.

И отец хладнокровно его убил.

Сразу позади капитана шагали еще четверо легионеров. Окраины их наплечников украшали тонкие красные линии — знак различия командного отделения. Оронт, первый топор Магона, никогда не отходил далеко от своего центуриона. В неплотно сжатом кулаке он держал двуручный цепной топор огромных размеров, которым отмечали чемпионов 18-й роты. За спиной командира следовал Астакос, ротный знаменосец, служивший в легионе с самого основания на Терре. В конце процессии шагали бойцы, которые совсем недавно вступили в отделение Магона: Ганнон, димакурий[2], вращавший в руках парные клинки-фалаксы, разминая запястья, и Тетис, на чьем доспехе библиария едва успела высохнуть синяя краска.

Пройдя под аркой, зиявшей в стене, Астартес остановились в центре хрустального купола. Магон поставил копье на заостренный вток[3]. Звука не последовало — лишь толчок, едва ощутимый подошвами. Воины огляделись, регистрируя каждую деталь скромной обстановки помещения сквозь линзы на бронированных лицевых щитках. Вверху простиралась бездонная чернота космоса. С их положения открывался вид на молочно-белую сферу планеты, истерзанной штормами. Никто из легионеров не произнес и слова, однако в их позах не чувствовалось напряжения, пока они дожидались посольства другой стороны.

Последний воин Пожирателей Миров остановился в шаге позади остальных. Этот легионер не принадлежал ни к командному отделению, ни к 18-й роте. Как и Магон, он родился на Терре, и оба вступили в XII легион примерно в одно и то же время. Доблестью и пролитой кровью он тоже заслужил звание центуриона. И после обнаружения примарха сумел выделиться как никто другой в легионе, став первым Псом Войны, кто предстал перед генетическим отцом и выжил. Убедить Ангрона принять командование сыновьями удалось в первую очередь благодаря его стараниям. В тот день легион Псов Войны умер, а на его месте восстали те, кто Пожирают Миры.

И этим воином был капитан 8-й штурмовой роты, советник примарха — его глаза и уши.

— Кхарн! — окликнул Магон второго центуриона, когда в шлеме звякнул ауспик.

Тот инстинктивно сжал древко цепного топора, отчего рукоять подалась с едва слышимым хрустом.

Вход в купол, оставшийся за спинами Пожирателей Миров, закрыла плита из такого же кристалла, которая без заметного шва слилась с окружающей стеной. По залу разнеслись приглушенные вздохи, и визоры космодесантников зазвенели и замигали сигналами, как только авточувства обнаружили изменение окружающей среды.

— Атмосфера, — сообщил Оронт.

И в следующее мгновение посольство явило себя.

2

Там, где всего миг назад никого не было, теперь стояла троица практически идентичных фигур. Трое мужчин, не носившие ни доспехов, ни оружия, высоко запрокинули головы, чтобы с добротой и спокойствием взглянуть на керамитовые шлемы Пожирателей Миров.

— Добро пожаловать, — произнес один из них тихим благозвучным голосом.

— Мы рады… — подхватил второй почти с такой же интонацией.

— …Что вы верно истолковали наше сообщение… — добавил третий.

— …И прибыли сюда на встречу с нами, — закончил первый.

Магон потянулся к горжету и отсоединил герметичные крепления шлема, ухватившись за маску, стянул его с головы и взял под локоть. Центурион хотел взглянуть на представителей 93–15 собственными глазами.

Перед ним стояли лишенные волос существа неопределенного пола, в сверкавших преломленным светом мантиях поверх тонких фигур. На их одежде отсутствовали какие-либо опознавательные знаки Империума Человечества или иных союзов. Каждый с идеальной точностью повторял движения других, начиная мерным, едва заметным колыханием груди и заканчивая легким морганием век. От послов исходило абсолютное спокойствие, немыслимое для любого смертного человека, узревшего легионеров так близко от себя. Офицер не уловил запаха страха, как и вообще какого-либо запаха.

— Меня зовут Магон, я центурион Двенадцатого легиона, Пожирателей Миров, на службе Повелителя Человечества. — На эти слова легионеры отозвались, одновременно ударив себя кулаком по груди, однако послы даже не вздрогнули от неожиданного громкого звука. — Назовите себя.

Послы синхронно улыбнулись, продемонстрировав белоснежные зубы.

— Меня зовут Уна, — ответил первый.

Центурион перевел взгляд на его спутников:

— А вас?

Все трое тихо засмеялись и ответили в один голос:

— Мы все — Уна.

Магон недобро сощурил серые глаза:

— Что сталось с имперским представительством? Почему сюда не явился регент Иктилеон, чтобы лично объяснить молчание планеты Девяносто три Пятнадцать?

— Девяносто три Пятнадцать, — тихо повторил Уна.

Послы вновь принялись заканчивать друг за друга фразы:

— Так ее называл регент…

— …Но наш дом называется иначе.

— Узрите! — Все вместе они воздели к небу руки, скрытые рукавами. — Это Генна.

— Наш дом.

— Семя, где мы переродимся и прорастем…

— …Чтобы рассеяться среди звезд.

+Им нельзя доверять.+

Центурион стиснул зубы. Мысль Тетиса пронзила разумы Пожирателей Миров подобно короткому приступу мигрени. Необузданному, могучему дару библиария недоставало тонкости, которую можно развить лишь за многие десятки лет обучения у Вориаса и других старших библиариев. От такого вторжения у центуриона закололо в глазах.

+У меня нехорошее предчувствие, братья мои. Я чувствую в их разумах… холод и отчужденность, непостижимую для меня.+

Магон выслушал предупреждение своего брата, и ни один мускул не дрогнул на его лице. За спиной тихо заскрипел керамит, когда воины нервно переступили с ноги на ногу. Безмолвное послание брата-библиария и отталкивающий вид эмиссаров заставили воинов крепче сжать рукояти оружия.

— Выражайтесь яснее. — Центурион в упор посмотрел на Уну сверху вниз. — Я не понимаю. Где регент? Отвечайте.

— Как мы ни старались… — Теперь их голоса зазвучали печально, и послы опустили глаза. — Он тоже не понял…

— …Где мы сейчас…

— …Куда мы идем…

— …И по какому пути должны прибыть туда.

— Мы посчитали, что столь фундаментальные разногласия невозможно решить миром.

По спине Магона пробежал знакомый холодок. Доспех тут же отреагировал, впрыснув центуриону в кровь боевые стимуляторы, обострившие чувства.

— Мы сделали все возможное… — продолжил Уна.

— …Чтобы расширить его горизонты, вытянуть за рамки его ограниченности…

— …А затем, когда наши усилия не возымели эффекта, — чтобы регент не испытал неудобств.

— Пожалуйста, будьте уверены…

— …Он не почувствовал боли…

— …Когда погибла его телесная оболочка.

Неуловимым движением центурион приставил острие копья к горлу Уны. Оронт принял третью боевую стойку без щита, слегка опустив левое плечо и удерживая топор вертикально справа. Чемпион сжал кулаки, и двигатели под кожухом топора взревели, раскручивая противонаправленные парные ленты, усеянные наточенными зубьями.

— У нас нет причин для раздора, — продолжил Уна все тем же невыразительным тоном и задрал подбородок. Двое других повторили его движение, открывая горло клинкам. — Никто не повинен в том, что наш путь и путь вашего Императора не совпадают.

— Мы не желаем войны…

— …Мы желаем жить сами по себе.

— Не стоит печалиться об этом.

— Вы пойдете своей дорогой, а мы — своей.

— В конце концов… — сказал Уна, чуть опустив голову, чтобы встретить взгляд Магона. В его широко распахнутых глазах теплилась надежда. — Какое дело песочным часам…

— …До отдельной песчинки?

И тогда центуриону открылась истина. Неудачным движением геннец укололся о наконечник копья. Выступившая на шее Уны крошечная капелька сползла к воротнику, но жидкость имела отнюдь не насыщенный красный оттенок живой человеческой крови.

Из ранки вытекла струйка водянистой бледно-янтарной жидкости, совершенно не похожей на кровь людей.

— Ты не человек, — сурово процедил Магон, до хруста сжимая в руках древко копья.

Уна наклонил голову. Лицо его по-прежнему выражало едва ли не младенческое спокойствие.

— Конечно, я человек, Магон из Двенадцатого.

— Конечно, я человек…

— …Это всего лишь оболочка.

— Лишись я руки…

— …Перестал бы я считаться человеком?

— Разве человечность определяется лишь данной нам от рождения плотью?

— Разве вы не…

Наконечник копья вышел с обратной стороны шеи Уны, исторгнув потоки чужеродной янтарной жидкости. Оронт обрушил ревущий зубьями топор на второго геннца и раскроил того от ключицы до паха. В тот же миг Ганнон подскочил к третьему и уложил его стремительными взмахами парных клинков. Все было кончено в мгновение ока.

Центурион выдернул копье, и Уна рухнул навзничь. Его лицо оставалось умиротворенным, пока живительная влага охряного цвета вытекала на пол.

Ганнон хмыкнул, подтолкнув носком убитого геннца:

— До жути правдоподобные истуканы, а? Выглядят точно, как мы.

— Как и отражение в зеркале, — ответил Оронт, — но ты же не назовешь его человеком.

— Вообще-то, — Ганнон ухмыльнулся под маской шлема, — нас самих нельзя назвать людьми, первый топор. Только с большой натяжкой. Слишком далеко мы от них ушли.

— Довольно!

Голос Магона тут же пресек все сторонние разговоры. Когда центурион водрузил на голову шлем, в ухе негромко щелкнул входящий вызов по закрытому вокс- каналу, а на визоре загорелась знакомая руна.

— Хорошо, что мы взяли с собой твоего новоиспеченного лексикания, — сказал Кхарн.

Советник примарха нагнулся и поднял за воротник изорванной мантии верхнюю часть геннца, разрубленного Оронтом.

— Не учуй он так скоро, кем на самом деле были эти твари, нам пришлось бы до сих пор выслушивать их загадки.

Низкий голос восьмого капитана звучал спокойно и тихо. Кхарн крайне редко проявлял сильные эмоции, и открывшаяся им правда о геннцах не вызвала у него и намека на удивление или гнев — вообще ничего. В голосе Кхарна слышалась обычная отстраненность, даже усталость, как будто порожденная не одним лишь физическим напряжением. Магон взглянул на брата и представил его лишенное шрамов узкое лицо под шлемом, чуть приподнятые уголки губ и никогда не улыбающиеся глаза.

— Я возвращаюсь на «Завоеватель». — Кхарн повернулся и, волоча за собой мертвое тело, направился той же дорогой, которая привела воинов сюда. — Нужно сообщить отцу как можно скорее.

Купол вновь раскрылся, и перепад давления высосал весь воздух в космос. Прежде чем выйти наружу, Кхарн оглянулся через плечо:

— Тебе бы поторопиться обратно на «Песий клык», Магон. Теперь ты уже должен знать, что он скажет и что будет потом.

3

Покои примарха окутывала темнота. После своего обнаружения — события, которое сам Ангрон даже в относительно светлые времена называл не иначе как пленением, — он методично уничтожил каждый источник света в огромном зале, и никто не посмел войти сюда и заняться ремонтом или заменой. И сейчас Кхарн вновь спускался в эту непроглядную тьму по растрескавшимся мраморным ступеням, как и в день первой встречи с генетическим отцом.

Здесь рев сердца «Завоевателя» отдавался лишь слабой вибрацией. Сырой холодный воздух вместе с кромешной тьмой придавал залу сходство с первобытной пещерой.

Сверхчеловеческое зрение Кхарна и авточувства доспеха приспособились мгновенно, и взгляду капитана открылось разрушенное убранство покоев: иззубренные осколки расколотых колонн и глубокие воронки, выбитые в стенах. Даже в шлеме Кхарн ощущал тяжелые запахи, висевшие в воздухе, а когда обнажил голову, они хлестнули его обоняние со всей силы. В зале пахло обожженным металлом и камнем, но явственнее всего чувствовался терпкий насыщенный аромат ангельской крови.

Здесь был кто-то еще.

В паре шагов от лестницы стоял Пожиратель Миров. Его доспех насквозь пропах обеззараживающими веществами, а от навязчивого гудения силовой установки и глухих щелчков хирургических приборов, выраставших из-за спины воина, подобно конечностям жуткого механического паука, кололо уши. В ровном зеленом сиянии инфопланшета, встроенного в массивный наруч, широкое лицо, иссеченное шрамами, показалось Кхарну зловещим, почти отталкивающим на фоне окружающего мрака.

— Галан, — коротко кивнул он апотекарию.

— Приветствую, советник, — ответил Галан Сурлак, поднимая взгляд от наруча и повторяя почтительный жест.

Кхарн смотрел мимо него, в самый плотный мрак.

— Старший.

Предводитель тех, кто Пожирает Миры, сидел на корточках в дальнем конце зала, где темнота сгущалась в непроглядный мрак. Оба воина видели лишь контуры его спины и необъятных плеч, которые порывисто вздымались и опускались в такт дыханию, проходящему меж стиснутых железных зубов с влажным урчанием. Как Кхарн ни напрягал улучшенное зрение, он не мог пронзить тьму, окутавшую силуэт отца: она казалась чем-то большим, нежели простым отсутствием света.

Советник швырнул мертвого геннца. Тело прошуршало в воздухе обрывками одежд и глухо стукнулось о растрескавшийся каменный пол, разметав безвольные конечности.

— Измена, старший! Регент планеты убит, а ее города заполонили вот такие механические чудовища, выдающие себя за людей.

В зале надолго повисло молчание, прерываемое лишь хриплым сдавленным дыханием повелителя.

— Тогда зачем ты пришел сюда и сотрясаешь понапрасну воздух? — раздался наконец раскатистый звериный рык.

Примарх XII легиона чуть повернул голову, продемонстрировав острый профиль с хищным оскалом. Кхарн успел разглядеть только матово поблескивающие кибернетические имплантаты, ниспадающие с головы отца подобно косицам, и нить слюны, свисающую с подбородка.

— Ты уже знаешь мой ответ. Убирайся и выполняй!

Кхарн выпрямился.

— Вы не пойдете с нами, отец? — Он быстро взглянул на Галана, но безучастное лицо апотекария ничего не выражало. — Вы не поведете свой легион в бой?

— Хр-ргх! — зарычал Ангрон и принялся яростно расчесывать голову. — Какой толк от тебя и твоих тонкокожих солдатиков, если мне приходится постоянно выигрывать войны за вас? — Он резко отнял руку от головы, и советник услышал, как о пол забарабанили капли крови.

— Функционирование имплантатов примарха разладилось, — мягко вмешался в разговор Галан. — Я занимаюсь устранением неполадок, но мне хватило времени изучить орбитальные снимки планеты, полученные нашим флотом, восьмой капитан. Образумить этих клятвопреступников не составит вам труда.

Кхарн поймал взгляд Галана и шагнул в его сторону.

— Он не желает сражаться? — спросил капитан, переходя на беззвучный шепот, который мог услышать только другой легионер. — Что происходит, Галан? Такое случалось только однажды, и ты помнишь, как все обернулось.

— Думаешь, я не слышу тебя? — громыхнул Ангрон. Его голос звенящим эхом отразился от стен. — Сговариваетесь там, в углу, как парочка трусов. Я велел тебе уходить, Кхарн. Убирайся. Прочь!

Советник отвернулся от Галана Сурлака и вновь посмотрел на массивный силуэт отца, сгорбившийся в тени.

— Таков ваш приказ, старший?

От надрывного рыка Ангрона тело Кхарна выплеснуло в кровь адреналин.

— Убейте их, — прошипел полубог, брызгая кровавой пеной на пол. — Убейте их всех.

Кхарн ударил кулаком в грудь. Он присел, чтобы подобрать брошенные им останки, но остановился, когда на плечо ему легла рука.

— Оставь его мне. — Апотекарий опустился на корточки и провел пальцами по черепу мертвеца. — Возможно, он еще способен принести хоть какую-то пользу.

Советник пожал плечами и поднялся. Бросив украдкой взгляд на Ангрона, он развернулся и взошел по ступеням.

По всему флоту XII легиона разошелся один-единственный приказ. На экранах командных палуб каждого звездолета, тесной кабины истребителя, десантно-штурмового корабля или бронемашины, как и на ретинальных дисплеях каждого Пожирателя Миров, начался обратный отсчет с одной и той же временной отметки.

Тридцать один час.

Этот отрезок времени стал для всего легиона источником привычной горечи. Столько же времени отводилось и на предыдущее приведение к Согласию, и на то, которое проводилось до него, и на завоевание каждой без исключения планеты, куда отправлялся XII легион с того дня, когда был найден примарх. Неумолимый отсчет еще даже не начался, а по техническим коридорам и переходам уже мчались слуги, сервиторы и рабы, хорошо усвоившие, что подготовку лучше начинать загодя. Штурмкатеры заправлялись топливом, загружались боеприпасы, на лебедках опускались десантные капсулы, готовые принять на борт смертоносных Пожирателей Миров. Десять тысяч легионеров ожидали в полной боевой готовности, сверкая начищенными доспехами, с оружием и щитами в руках.

Отсчет начался в ту же секунду, как Кхарн объявил приказ примарха. На этот раз легиону улыбнулась удача, ибо у 93–15 их не встречал враждебный флот, и планета вообще не имела какой-либо противокосмической обороны. Двенадцатому не придется расходовать драгоценные часы ни на затяжные, математические выверенные дуэли в пустоте, ни на кровавую свалку абордажных операций. Не встречая препятствий на пути к цели, корабли Пожирателей Миров хлынули на низкую орбиту планеты. Заразительная воинственность Ангрона вытеснила из сердец его сынов всякую осторожность. Сабатоны легионеров будут попирать землю Генны уже в первые часы отсчета.

Магон прошествовал по посадочной палубе «Песьего клыка» вдоль стройных рядов легионеров 18-й роты, проводя последний смотр перед высадкой. В легионе Восемнадцатую называли Несломленной. За все время существования она ни разу не дрогнула даже в самых жестоких схватках. Закаленные в крови и огне единство и братский дух позволили этим воинам выстоять не в одном испытании.

Три передние шеренги целиком составляли гордые ветераны роты с тяжелыми ростовыми щитами, сверкающими полировкой. Астартес сомкнут их в сплошную стену, выставят копья в прорези, которые в других легионах применяются для стрельбы, и фаланга отправит врага в небытие, как уже случалось на бесчисленных полях сражений.

— Эта планета называется Девяносто три Пятнадцать! — взревел Магон над гомоном подготовительных работ, так что его слова донеслись до противоположного конца строя Несломленных. — Живущий там народ зовет ее Генной. Но вам, братья мои, следует знать лишь одно название для нее — мятежный мир.

В ответ воины коротко громыхнули по настилу кромками щитов.

— Когда-то этот народ принял свое место в составе Империума Человечества, — продолжил центурион, — однако сейчас он повернулся к нашему государству спиной.

Эти люди осмелились на бунт, а значит, к ним следует относиться так, как если бы они отвергли Согласие сразу. Эти клятвопреступники решили противостоять воле Императора. Но что гораздо безрассуднее, они решили противостоять вам. И за это они отведают наших клинков.

Несломленные ответили громовыми ударами кулаков о доспехи и лязгом щитов и копий о железную палубу.

— Вы все меня знаете, — Магон остановился, купаясь в блеске роты Космодесанта, готовой ринуться в бой, — как и то, что я не люблю тратить время на долгие речи. Бейте стремительно. Доверяйте братьям-щитоносцам, как они доверяют вам. Сражайтесь, как один, и пред вами падет любой враг. Мы идем на войну, Несломленные, за Ангрона и Императора!

Легионеры издали боевой клич, который разошелся по отсеку громовым эхом. Оно все еще металось под потолком, когда сержанты и младшие командиры принялись отрывисто выкрикивать приказы. Воины разошлись по своим отделениям и пустились легким бегом к десантным кораблям и капсулам. Воздух задрожал над раскаленными выхлопами пробудившихся двигателей. Заняв свои места в отсеках, Пожиратели Миров опустили фиксаторы, и десантные рампы капсул сошлись, словно пальцы в кулак. Тугие цепи подняли посадочные модули над палубой и перенесли к пусковым шахтам.

У подножия рампы «Грозовой птицы» Магон и Оронт ударили по наручам, пока их отделение всходило на борт и рассаживалось по местам в отсеке.

— Мы успеем, — уверенно проговорил первый топор. — На этот раз мы завоюем мир точно в срок.

Центурион водрузил на голову бронзовый шлем. С низким шипением активировались магнитные замки, и на щитке тут же вспыхнули рубиновые огоньки линз.

— Пусть будет так, брат. Ради блага легиона, пусть будет так.

4

Второе приведение к Согласию Генны или, как впоследствии запишут имперские историки, Геннская чистка, практически ни в чем не походила на войны, к которым привыкли Пожиратели Миров.

Впервые со времен своего обнаружения на Нуцерии примарх легиона остался на орбите, чтобы со стороны наблюдать за высадкой своих воинов. Но даже в отсутствие повелителя легионеры чувствовали его. Тень отца нависала над всеми воинами, пока с каждым ударом их сердец уходило драгоценное время.

К этому времени командиры уже привыкли самостоятельно разрабатывать планы атаки и проводить инструктаж. Ангрон редко оставался на предбоевых собраниях достаточно долго, чтобы внести хоть какой-то вклад, — он отвлекался, раздраженно рычал, а затем просто уходил. Теперь же Пожиратели Миров шли в бой без генетического отца, который вдохновлял бы их своей нечеловеческой силой, который неудержимым стремлением единолично доминировать на поле боя, будто легион ему вовсе не нужен, гнал бы сыновей к новым высотам доблести.

К тому же нынешняя высадка на враждебную планету стала первой за всю историю XII легиона, когда наземная операция начиналась без потерь. Пикт-трансляции высокого разрешения, передававшиеся в реальном времени с кораблей на визоры командиров, не показывали орудийных батарей, готовых заполнить воздух смертоносной шрапнелью, как и хаоса и неразберихи, обычных для крупных населенных пунктов во время мобилизации оборонительных сил и массовой эвакуации населения. Судя по всему, жизнь на Генне продолжалась в привычном ключе. Ее обитатели словно не ведали, что с воспламенившихся небес им на головы вот-вот обрушится наиболее грозное оружие, когда-либо созданное человеком.

Однако вскоре реальность самым жестоким образом вырвет их из блаженного неведения.

Достигнув поверхности, воины XII легиона покинули десантные капсулы и прогромыхали по рампам штурмовых кораблей. Не теряя время, они организовали вокруг зон высадки оборонительные рубежи. За линию фронта отправились разведгруппы. Между соседними подразделениями по цепочке проложили линии снабжения, объединив разрозненные роты в целостную военную машину. Даже при том, что Двенадцатому не потребовалось сражаться в космосе и прорывать орбитальную оборону, легионеры по привычке старались изо всех сил, чтобы поспеть за ускользающим временем. Эффективное взаимодействие при развертывании тысяч Астартес на поле боя требовало колоссальных усилий и часто затягивалось надолго. И вот, когда высадка завершилась и все глаза устремились на хронометры, поступил приказ о наступлении.

Оставалось двадцать шесть часов.

Во многих хрониках, составленных как летописцами экспедиций Великого крестового похода, так и собственными архивистами легионов, описывалось, как сражается Космодесант. Говорили, что Железные Руки идут в бой в молчании, отрешившись от всех посторонних мыслей, чтобы полностью сосредоточить свои холодные, практичные умы на наиболее эффективном выполнении боевой задачи. Другие же, к примеру, сыны Русса или Белые Шрамы Хана, несутся в сражение, подобно неудержимой лавине, со смехом наводя болтеры и занося клинки. Двенадцатый вел себя иначе.

С самых своих ранних дней легион Псов Войны пользовался одной и той же тактикой, какой бы враг перед ним ни оказался: ксенос, машина или Громовые Воины самого Императора. Только одно зрелище могло устрашить врага сильнее, нежели космодесантник, мчащийся на всех парах со сверкающим клинком в руке и неистовым кличем, рвущимся из глотки.

Псы Войны, впоследствии Пожиратели Миров, подходили к противнику на расстояние удара шагом. Они не молчали, будто автоматоны, но и не ревели, как дикари, — братья спокойно беседовали, словно направляясь к тренировочным ямам, а не в пасть врагу. Лишь в исключительных случаях центурион приказывал фаланге ускорить шаг до легкой рыси и почти никогда — пуститься бегом.

Астартес шли строевым шагом, позволяя агрессии накапливаться естественным образом. С той же скоростью они врезались во вражеские порядки, сметая, круша и разрубая всякого, кто оказывался на пути, — неудержимые, неумолимые, как накатывающая на землю ночная тень. Подобная тактика послужила легиону залогом бесчисленных побед, иногда еще до прямого столкновения с неприятелем — настолько силен был ужас, вселяемый нечеловеческим спокойствием воинов. И когда вражеская армия теряла самообладание, когда ее порядки рассыпались и бойцы показывали спину, вот тогда космодесантники ускоряли шаг. Нагнав дрогнувшего противника, легионеры истребляли его, как истинные боевые псы, целиком и полностью оправдывая и старое прозвание, и новое, — как те, кто поглощают планеты целиком.

Но в зоне высадки не было врага. Пожиратели Миров беспрепятственно пересекли изрытую ураганами скалистую равнину и не увидели ни единого признака жизни, пока не достигли сверкающего города. Его врата стояли открытыми настежь, беззащитные перед вторжением тысяч Астартес. У самых створок легионеров ожидала молчаливая безмятежная толпа. Геннцы не носили оружия. У них не было армии. Они выставили против легиона свое население.

По всей планете из-за стен мегаполисов выступали миллионные орды таких же безволосых андрогинных существ, как послы по имени Уна. Их лица не искажал страх, адреналин не заставлял дрожать руки. Люди просто шли навстречу Пожирателям Миров, улыбаясь, как старые друзья, и не выказывая ни малейшего намека на недобрые намерения.

Оставалось двадцать три часа.

Поначалу легион охватило смятение. Космодесантники в передних рядах не знали, как поступать, и поэтому просто отталкивали кротких геннцев, чтобы расчистить себе дорогу в город и захватить его центральные шпили, но вдруг оказались зажаты в плотной толпе лжелюдей. Те выходили из ворот непрерывным потоком, и одним только числом им удалось сначала замедлить наступление легионеров, а затем медленно, но верно оттеснить. Скауты воксировали командирам подразделений, что кое-где по фронту мужчины и женщины все с теми же благодушными выражениями на лицах обвивались вокруг конечностей Пожирателей Миров, сваливали их на землю и давили своим совокупным весом.

Магон такого никогда не видел. Он воевал всю жизнь и перед лицом неведомого всегда полагался на силу оружия. А самым могучим оружием в его арсенале была фаланга.

Мало что могло сравниться с фалангой XII легиона по разрушительной силе. Не раз ей подражали, но превзойти не сумел никто. Ничто иное столь явственно не воплощало сути легиона и связавших его уз братства, чем плотно сомкнутый строй из марширующих друг за другом шеренг. Все до единого воины в фаланге прошли через сражения в гладиаторских ямах, где, скованные попарно цепями, они учились двигаться и убивать, как один. Легионеры в таком построении становились практически неуязвимыми. Щитами каждый из них защищал не себя, но стоящего рядом брата. Неудержимая смертоносная машина методично перемалывала все на своем пути.

После атаки Пожирателей Миров выживших не оставалось. Никогда. Центурионам Двенадцатого просто не приходило в голову брать в расчет пленных или заложников, когда они планировали очередную кампанию или вели братьев в атаку. Не в том состояло предназначение легиона. Двенадцатый служил направленным в горло клинком, чтобы бить насмерть, а не ранить.

Вот какой мощью распоряжался Магон. В тени столь близкой столицы планеты, Малкойи, центурион повел стену щитов прямо в море из миллионов невыразительных лиц.

— За Ангрона и Императора! — взревел он.

Воины подняли копья и продели их в вертикальные прорези в массивных щитах. Несломленные продолжили марш, и, когда сонмища геннцев оказались на расстоянии удара, началась бойня.

Магон ступал в самом центре строя. Он раз за разом вонзал и выдергивал свое копье в унисон с передовой шеренгой ветеранов. Под протяжный лязг копий о щиты фаланга щедро сеяла смерть в рядах наступающих толп. Геннцы падали в молчании — и убитые, и раненые, а те, кто шел сзади, напирали, будто не замечая мертвецов под ногами и брызг синтетической крови, летевшей на лица.

— Держим темп, продолжаем наступать! — выкрикнул Магон, не переставая орудовать копьем.

Расчищенное пространство по фронту недолго оставалось пустым. За ворота выходили все больше и больше лжелюдей. Давление на щиты возросло многократно, и вскоре воинам казалось, что они сдерживают прибывающую океанскую волну.

— Убивать их легко! — прорычал Оронт. Ударом копья по скопищу бессмысленных лиц он изверг прямо себе на шлем фонтан янтарной крови. — Вот только им конца и края не видно. А ведь они даже не сопротивляются. Какая в такой битве слава?

— О, какие песни сложат об этом дне! — вклинился Ганнон, опрокидывая щитом сразу нескольких геннцев, которых тут же затоптали их сородичи.

Наступление начало захлебываться. Магон захрипел, когда на его копье повисли сразу несколько врагов. Совместным напором они переломили древко надвое. Центурион отбросил обломок и выхватил волкитную серпенту. Высокоэнергетический луч выжег в толпе длинную просеку, оставив от лжелюдей вихри раскаленного пепла, но в следующее мгновение просвет вновь сомкнулся.

— Лучше задумайтесь, братья, сколь бесславно будет пасть от их рук, — сказал Магон, сменив пистолет на топор, — и удвойте усилия.

Бессчетные литры нечеловеческой крови, пролитые за первые часы битвы, превратили землю в хлюпающее желтоватое болото. Легионеры вязли в размягченном грунте почти по колено, но не прекращали убивать, и вскоре тела громоздились перед ними высокими грудами. Когда горы трупов навалились выше щитов, геннцы стали карабкаться по своим мертвым сородичам и бросаться на Пожирателей Миров сверху.

Застопорившаяся на месте фаланга теперь начала отступать. Легионерам приходилось разрывать строй, чтобы обходить курганы мертвых тел. Вес навалившихся покойников выкручивал руки, держащие щиты. Под напором десятков цепких пальцев воины теряли защиту и один за другим исчезали в толпе.

Все чаще в углу ретинального дисплея Магона гасли жизненные показатели ветеранов первой шеренги — геннцы окружали воинов по одному и насмерть давили под сотнями тел. В воксе раздался выкрик, полный разочарования и боли, когда с одного из ветеранов сорвали шлем и выдавили ему глаза. И все это время, чуть выше растущего счетчика потерь, хронометр продолжал вести обратный отсчет.

Оставалось девятнадцать часов.

Порядок разваливался. В одиночку смертный не имел против легионера ни единого шанса. А сколько шансов имела сотня? Или тысяча? Или больше? Никто не заметил, когда именно маятник качнулся в сторону врагов Космодесанта.

Масштаб резни поразил даже Магона. Вступив в войну против Генны, легион оказался совершенно не готов к миллионным толпам врагов, наступавших без всякой заботы о собственном выживании и совершенно не ведающих страха. На место каждого убитого геннца вставала целая сотня. Орды постоянно пополнялись бесконечными вереницами лжелюдей, выступающих из городов планеты. Сражение — если чинившаяся повсюду резня заслуживала такого названия — стремительно подошло к коренному перелому.

5

— Центурион, — передал по воксу Астакос из середины построения, — наше положение здесь критическое. Нам нужно перегруппироваться и сменить тактику, иначе потеряем половину роты или больше.

У Магона сквозь стиснутые зубы вырвался разочарованный рык. Сокрушительным ударом щита он раздавил трех геннцев в кровавое месиво, но те так и остались стоять, зажатые со всех сторон толпой. Центурион понимал, что брат, скорее всего, прав, потому что место знаменосца в строю давало более широкий обзор, тогда как Магон крепко увяз во фронтовой свалке. Вдали от переднего края кровопролития Астакос видел, как Несломленные один за другим тонут в человеческом море.

— Сомкнуть ряды и начать отступление! — приказал центурион, отбросив прыгнувшую на него женщину обухом топора. — Болтеры на изготовку, отходить спиной вперед!

Те Пожиратели Миров, кто еще не потерял копья, отвели их за спину, чтобы братья в задних рядах могли забрать их и вложить в руки ветеранам болтеры. Космодесантники вогнали оружие в прорези на щитах и хором лязгнули заряжающими механизмами.

Целиться не было нужды. Сообразно тактической доктрине легиона по огневому подавлению противника, с каждым шагом назад воины фаланги выпускали двойные залпы разрывных снарядов, гулко разносившиеся над полем боя в жутком мерном ритме.

Обстрел в упор из болтеров плотной массы лжелюдей, не имеющих брони, произвел колоссальный эффект. Тела разрывало на части. Трепыхающиеся конечности дождем осыпались с неба. Снаряды прошивали тела насквозь и разрывались за спинами, убивая еще троих. Резня неслыханного размаха, форменная мясорубка, казалась еще кошмарнее из-за того, что нисколько не тревожила пока еще живых существ в балахонах, продолжавших наседать на легион.

Магон воспользовался минутной передышкой, которую завоевала для себя 18-я рота, чтобы выяснить, как идет битва для легиона в целом. На ретинальном дисплее мигающие отметки отдельных соединений разбросало по всему фронту, что никак не походило на организованное наступление. Похоже, другие подразделения легиона справлялись ничуть не лучше Несломленных.

Связь между командирами постоянно обрывалась. Переговоры тонули в непрестанном грохоте щитов и визге цепного оружия. С небес с ревом обрушилась «Грозовая птица», извергая двигателями языки пламени: в сопла набились тела десятков геннцев, бросившихся в турбины со шпилей. На земле корабль взорвался в вихре огня и осколков. Неподалеку сквозь толпу полз легкий танк с налипшими на гусеницы останками бессчетных тел, пока окончательно не застрял, не способный ни выстрелить, ни двинуться с места.

Судя по сообщениям с орбиты, подобная ситуация сложилась на каждом театре военных действий. Легион разделил силы, чтобы одновременно высадиться на всех континентах Генны и молниеносной атакой захватить главные населенные центры и ключевые узлы промышленной и транспортной инфраструктуры. И на всех фронтах на пути ударных групп XII легиона встали миллионные толпы местных жителей. Всякое продвижение оказалось невозможным: на Пожирателей Миров сошла самая настоящая лавина искусственной плоти и крови. Некоторым отрядам, в основном штурмовым отделениям, которые высадились в глубоком тылу в десантных капсулах, удалось пробиться в населенные центры. Однако в стреловидных шпилях и на узких городских улицах пробиваться сквозь толпы геннцев оказалось даже сложнее, чем на открытом пространстве.

Магон запрокинул голову к небу. Развернувшееся рукопашное сражение шло на такой короткой дистанции, что ни один флотский капитан не рискнул вмешаться, чтобы оказать поддержку наземным силам точечными ударами с орбиты. Моргнув, центурион активировал узконаправленный луч вокс-связи с космосом. В крошечном окне в углу дисплея появилось зернистое изображение командира «Песьего клыка» — седого человека в строгой белой форме.

— Капитан Юта, — сказал Магон.

— Центурион. — Сердитый голос Юты пробивался через треск помех. — Во имя Тронного мира, что там у вас происходит? Орбитальные пикты, которые мы получаем… Я не верю своим глазам.

— Нам нужны твои лэнсы, капитан. Спускай «Песий клык» так низко, как можешь. Я передам тебе данные целеуказания прямо отсюда.

Изображение на дисплее Магона вздрогнуло. Капитан Юта отвернулся в сторону, чтобы коротко переговорить с кем-то за пределами экрана.

— Мой господин, — ответил Юта через несколько мгновений, и даже нестабильная связь не могла скрыть напряжения в его голосе, — учитывая ситуацию на поверхности, я не могу гарантировать, что удар из наших орудий не заденет силы легиона. То же самое ответит вам любой капитан. После Брухо мы…

Всплеск помех оборвал Юту на полуслове, но Магон сразу понял, что тот собирался сказать. Три кампании назад, во время приведения Брухо к Согласию, флот начал орбитальную бомбардировку вопреки распоряжениям примарха. Не ожидавший удара орден, который сражался подле Ангрона, в одно мгновение потерял большую часть воинов, обращенных в пепел. После завершения боев и возвращения примарха на флот все капитаны, разрешившие дать залп, как будто испарились, и ни один из них не присутствовал сейчас у Генны.

Адмиралы отказывались поддержать наземное сражение лэнс-пушками, опасаясь вновь погубить своих хозяев-легионеров в процессе. Магон и прочие воины на поверхности остались сами по себе. Центурион раздраженно моргнул, отключив канал связи с флотом.

Он покрутил головой, выискивая знамена братских подразделений. Другие роты атаковали сообразно своим понятиям о тактике, с самого начала предпочтя фаланге отчаянный натиск на вражеские порядки, с топорами и мечами наголо. Поначалу им удалось добиться некоторого успеха — воины далеко вклинились в орду геннцев, — но их быстро отрезали от подкреплений. Разрозненные группы попали в окружение без всякого шанса скоординировать свои действия. На каждую роту, атаковавшую традиционной фалангой, приходились две, избравшие подобное безумие, включая воинов, которые должны были оставаться в резерве Восемнадцатой. Воцарилась полная неразбериха.

Магон с трудом удержался, чтобы в ярости не сплюнуть себе под ноги. Гир никогда бы такого не допустил. Увидев столь недостойное поведение, последний магистр легиона велел бы высечь ротных командиров на глазах у всего легиона и разжаловать в рядовые, а после с позором изгнать в резервные соединения. Неужели долг забыт? Неужели забыто братство? У центуриона ныли сердца от той легкости, с какой воины отдались слепой ярости, отринув основополагающую черту легиона, делавшую его уникальным, — отношение к войне как к ремеслу, — которая скрепляла их воинское братство со времен основания на Терре. Но такое поведение легионеров легко объяснялось.

Именно так сражался примарх. Безрассудно, бездумно и без оглядки на последствия. Будучи существом из плоти и крови лишь отчасти, Ангрон казался вихрем концентрированной агрессии, доведенной до крайней степени имплантатами, терзающими его разум. В бою примарх являл собою устрашающее зрелище, но здесь и сейчас отцовский метод войны нес Пожирателям Миров только гибель. Шквальный огонь из болтеров подарил Несломленным пару лишних секунд и больше ничего. В очередной раз визоры Пожирателей Миров заполнились блаженными лицами. Геннцы с добродушными улыбками ступали по ковру из собственных изувеченных родичей, взывая тихими голосами к захватчикам, настаивая на бессмысленности войны. Они протискивались сквозь порядки легионеров, как лианы в растрескавшийся утес, висли на руках и ногах Пожирателей Миров, пока те не падали на землю, и наваливались сверху, своим весом раскалывая керамит и сокрушая внутренние органы легионеров.

Геннцы флегматично разрывали герметичный уплотнитель шлемов, стаскивали их с голов и вдавливали свои тонкие пальцы воинам в глаза, ломая стенки глазниц и пронзая мозг.

— Это безумие! — выпалил Ганнон. Он потерял в бою щит и теперь рубил и резал своими фалаксами всякого, кто оказывался достаточно близко. — Нам нужно уходить отсюда, и пусть флот расплавит этот мир в стекло.

— Нет! — ответил Магон, испепеляя очередную группу геннцев из серпенты.

Он спешно вложил пистолет в кобуру и продолжил сражаться цепным топором. Взмахнув оружием понизу, центурион перерубил бешено вращающимися зубцами еще троих врагов.

— Он не согласится. Ты и сам прекрасно знаешь.

— А все это, думаешь, придется ему по нраву? — спросил Оронт. Первый топор озвучил вопрос, который донимал каждого воина роты.

— Да, когда мы победим, — ответил Магон. — Число их велико, но не бесконечно. Пока бьются наши сердца, мы будем сражаться и убивать. Призовите свой гнев, родичи. Первыми сломаются они, а не мы.

С новым воодушевлением воины Восемнадцатой сплотились вокруг центуриона, превозмогая навязчивое жжение мышц после многочасовой рукопашной схватки. Плечо сомкнулось с плечом. Пока один брат врубался в гущу геннцев цепным топором и гладием, другой прикрывал ему спину и фланги громоподобными раскатами болтерного огня.

Впервые с начала боевых действий рота Магона начала отвоевывать утерянные позиции. Легионеры оказались в тени врат Малкойи, столь притягательно близких, что, казалось, еще одно усилие, и они падут. Нужно всего лишь реализовать полученное преимущество и опрокинуть геннцев. Тогда столица окажется полностью беззащитной перед Несломленными.

Где-то на правом фланге грянул прерывистый сигнал. Этот стандартный вокс-импульс служил оповещением о чрезвычайной опасности или призывом о помощи. С упавшими сердцами Магон осознал, что сигнал исходил не от центуриона, что могло означать только одно — рота лишилась своего командира.

— Сорок четвертая, — воксировал Астакос.

Он поднял знамя и повернул его в правую сторону. Магон тихо выругался и ненадолго вышел из боя, чтобы изучить обстановку на фланге. Эйдетическая память мгновенно выдала ему номер роты, приписанной Несломленным в резерв.

Ситуация была хуже некуда. Следуя примеру многих других командиров, центурион слепо бросил Сорок четвертую в атаку, и теперь ее ряды неумолимо таяли, легионеры гибли один за другим. От роты осталось одно название — лишь изолированные друг от друга группки воинов в сине-белых доспехах. Братья, стоя спина к спине, до последнего отбивались от наседающих врагов, пока не тонули в людском море.

Если Восемнадцатая не вмешается, дружественную роту задавят числом.

— Они пробились слишком далеко за линию соприкосновения — им не выйти, — доложил знаменосец. — Все остальные роты связаны боем — только мы можем их выручить. Иначе Сорок четвертая погибнет.

— О чем только думал Барка? — произнес Магон, разрубая геннца цепным топором на две половины.

— Похоже, их центурион вообще не думал, — ответил Астакос. — Барка со своей Сорок четвертой должен был оставаться в арьергарде и прикрывать нам тылы.

— Магон, до ворот рукой подать, — заметил Оронт между размашистыми взмахами своего топора. — Продолжим натиск, и у нас появится шанс опрокинуть их. Если сейчас отступим, то в срок никак не уложимся.

Мимо Магона сверкнула молния, испепелившая добрый десяток геннцев.

— Время работает против нас, капитан, — сказал Тетис. — Либо помогаем Сорок четвертой, либо наступаем. Третьего не дано.

— Мы не можем их бросить, — настаивал Магон.

— Посмотри на отсчет! — Оронт стряхнул с наплечников пару укутанных в мантии тел. — Между нами и Сорок четвертой — целая орда этих ублюдков. Они должны были прикрывать нас, а не идти в атаку. Барка знал свою задачу, но все равно полез на рожон, как глупец, и получил по заслугам. Если покинем бой, чтобы прийти им на выручку, то упустим инициативу, ради которой пролили столько крови. А за поражение сам знаешь кто пустит нам еще больше крови.

— Нет! — взревел центурион. — Мы не разменяем жизни братьев на победу. Я не собираюсь поворачиваться спиной к своим родичам и бросать их на верную смерть, когда у нас есть возможность спасти их.

— Но примарх приказал…

— В бездну его отсчет! — не выдержал Магон, уже утвердившись в решении. — Мы были братьями друг другу задолго до того, как стали его сынами.

6

На поле битвы опустилась ночь. От шпилей Малкойи на равнину, где резня продолжалась уже двадцать четыре часа, протянулись продолговатые тени. Чем больше проходило времени, тем отчаяннее становились атаки Пожирателей Миров — целые подразделения бросались на бесконечные массы искусственных людей в надежде пробиться к городу. Космодесантники скользили по ковру из мертвецов, доходившему им до колена, и каждую секунду обрывали чью-то жизнь, но ничто из этого не убавляло многие миллионы лжелюдей, стоявших между легионом и победой.

— Построение — копье! — крикнул Магон.

Те Несломленные, кто все еще нес щиты, выступили вперед и образовали клинообразный строй вокруг остальных легионеров роты. Ориентируясь на штандарт Астакоса, Пожиратели Миров разворачивали клин до тех пор, пока острие не указало на попавшую в беду Сорок четвертую. Магон подталкивал своих воинов в наплечники, чтобы поскорее вывести их на позицию, когда заметил, что у него за спиной ротный чемпион продолжает яростно рубить толпу.

— Первый топор!

Оронт сбил одного из геннцев с ног и опустил визжащий сдвоенный клинок топора, разорвав врага на части. С рыком досады воин прыгнул за стену щитов и проложил себе дорогу к центуриону.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — сказал по закрытому вокс-каналу Оронт. — У нас был шанс одолеть их, хороший шанс.

— Мы сражаемся как братья, — ответил Магон. — Братство, Оронт! Без него мы ничто.

— Истинно так. Вспомни об этом, когда наши братья предстанут перед отцом.

Мигнув, центурион отключил связь. Он не желал тратить время на гневные отповеди Оронта. Вторжение застопорилось, и, чтобы сохранить хотя бы малую надежду на победу, командиру следовало собрать и спасти как можно больше соратников.

Клин медленно прогрызался сквозь людскую массу. Впервые за много часов главной целью Несломленных стало не убийство, а скорость. Воины со всей возможной поспешностью расталкивали врагов щитами и не останавливались, чтобы добить их. Только на то, чтобы добраться до первых воинов Сорок четвертой, ушло больше часа. Больше часа напряженного, мучительного продвижения, когда каждый шаг по топкой земле, заваленной мертвецами, давался с огромным трудом. Тем Пожирателям Миров, кто поскальзывался и терял равновесие, тут же подставляли плечо стоящие рядом товарищи, которые подталкивали их вперед. Астартес продолжали толкать, задние ряды наваливались на спины идущих впереди, и вот наконец показались первые легионеры братской роты.

Магон выглянул в щель между щитами, пытаясь высмотреть знаки различия Пожирателей Миров, которые выстояли посреди хаоса битвы. Боковым зрением он заметил вспышку хлестнувшей цепи и обнаружил ее хозяина — бойца с символикой командира отделения на доспехах.

— Сержант!

Легионер придавил сабатоном грудь геннца и рывком выдрал шипастое оголовье метеоритного молота из месива, которое осталось от лица лжечеловека. Потом сержант в заляпанном охряными пятнами доспехе развернулся и оценивающе поглядел на Магона и его клинообразный строй.

— Приветствую, центурион, — сказал он со звенящим спокойствием прирожденного воителя.

Говоря, он не прекращал биться, и его оружие на цепи с хрустом выбивало дух из фигур в балахонах, окруживших его плотным кольцом.

— Где твой капитан? — спросил Магон, велев роте пробиваться ближе. — Где Барка?

— Погиб, — ответил сержант. — Мы нарвались на крупное скопление противников, слишком крупное. Мы не могли поднять руки с клинками — вот сколько их было. Они хлынули на нас, как океан, и многие пали, Барка одним из первых.

— Вы должны были нас поддерживать! — зарычал Оронт со своего места подле центуриона. — Зачем вы атаковали?

Прежде чем ответить, сержант раскрутил метеоритный молот по сверкающей дуге, расчистив вокруг себя пространство на метр.

— Потому что так приказал мой капитан.

Несломленным хватило и такого краткого окна, чтобы подобраться к сержанту. Стена щитов разомкнулась на миг, нужный, чтобы впустить брата внутрь, и с лязгом захлопнулась, как замковые ворота. Магон снова оглядел поле битвы. Повсюду царила неразбериха, а время неумолимо убегало. Он обратился к сержанту Сорок четвертой:

— Как твое имя?

Воин стряхивал с рук оранжевую кровь, но полностью очистить перчатки от спекшихся внутренностей так и не смог.

— Делвар.

— Собирай своих братьев, Делвар. — Центурион положил сержанту руку на наплечник. — Мы поможем тебе вытащить столько воинов, сколько удастся, и объединим наши силы. Пока бой не закончился и потери не подсчитаны, Сорок четвертой командуешь ты.

Делвар коротко рассмеялся:

— Моя собственная рота, надо же. Буду наслаждаться моментом, пока мы не вернулись на флот и Ангрон нас всех не казнил за это позорище.

— Не смей так говорить о примархе, — предупредил Оронт.

— Ты сам подумай, — снова усмехнулся сержант, обводя рукой кипящую вокруг схватку. — Сколько, по- твоему, воинов из тех, кто за последние часы очертя голову бросился в самое пекло, поступили так, лишь бы не попасть ему на суд?

— Мало того что ты осмелился порочить нашего генетического отца, — цепное лезвие топора в руках Оронта с ревом провернулось, — так еще и легион оскорбляешь?!

В ответ на слова первого топора Делвар лишь бесстрастно пожал плечами:

— Мы все здесь воины, чемпион. Если мы сильны, то остаемся жить. Если мы дрянь, то гибнем. О чем тут еще говорить?

— Довольно! — вклинился Магон между двумя Астартес. — Ваши пререкания бессмысленны и позорят честь легиона. Наведи в своей роте хоть какое-то подобие порядка, Делвар, сейчас же.

— Как скажешь… равный по званию!

— Я вызову его на бой, — процедил Оронт по закрытому каналу. — Если нас тут не прикончат, и мы вернемся на флот, я вызову его в ямы.

— Вот тогда об этом и подумаешь, — ответил Магон. — А пока нам и без этого есть чем заняться.

Он поднял глаза туда, откуда приближался гул двигателей. В ночном небе мигнули крошечные точки дрожащего пламени. Несколькими мгновениями позже отдаленный рокот перерос в рев. Огоньков в вышине стало больше, они запылали ярче и выросли в размерах. Они горели в небесах, как новое созвездие, и вскоре приняли угловатые очертания грузовых челноков.

— Гляди, а вот и танковая поддержка прибыла, — фыркнул Астакос. — Наконец-то дождались.

Неожиданное развитие событий на земле ввергло высадку второй волны сил легиона в полнейший хаос. Связь и взаимодействие между подразделениями рухнули, и пилоты грузовых челноков с артиллерией, бронемашинами и контейнерами с боеприпасами для передовых отрядов на борту обнаруживали, что назначенные зоны развертывания стали ареной отчаянных боев либо заняты врагом.

Только сейчас легиону удалось с кровью вырвать плацдарм, подходящий для высадки на поле боя тяжелой техники. Магон глядел на челноки в предвкушении скорого подкрепления боевыми машинами. Если удастся выгрузить артиллерию и скоординировать массированный обстрел, легион получит неплохой шанс вычистить геннцев с поля боя, и тогда дорога к Малкойе будет открыта.

— Смешанное построение! — приказал он. — Объединиться с Сорок четвертой и восстановить стену щитов. Нужно расчистить больше места. Освободите площадку для танков.

Ведомые надеждой на перелом, Пожиратели Миров с новой силой возобновили атаку. Они толкали вперед свои щиты, выдавливая массы лжелюдей с будущей посадочной площадки сантиметр за сантиметром. Враги не изменили своей самоубийственной тактике и все так же упорно лезли по щитам или прыгали с груд мертвецов на легионеров, чтобы прорвать в строю как можно больше брешей.

Ускорив вращение зубчатой ленты, Магон ударил топором поперек толпы, напиравшей на его щит. Одному из андроидов лезвие угодило прямо в лицо, и шлем центуриона обдало фонтаном искусственной крови. Геннцы воспользовались его временной слепотой: трое навалились на щит, пока остальные карабкались по спине и наплечникам.

Все еще ничего не видя из-за крови на линзах, Магон почувствовал, как несколько пар рук вцепилось ему в горжет в попытке разорвать уплотнитель и сорвать шлем. Капитан стряхнул их, но очередной враг прыгнул ему на плечи и обхватил голову. Вдруг чья-то бронированная перчатка сомкнулась вокруг черепа геннца, стащила его с центуриона и с хрустом шейных позвонков швырнула за стену щитов обратно в толпу.

Магон оглянулся на брата, который пришел ему на помощь. Воин носил совершенно новый доспех и совсем недавно отштампованное стандартное вооружение. Перед капитаном стоял инициат, только-только вознесенный над простыми смертными.

— Рад встрече, брат Саликар, — коротко кивнул Магон. — Благодарю тебя.

— Это честь для меня, центурион, — ответил молодой Пожиратель Миров.

Со скрежетом прижав болтер к плечу, он выпустил очередь в группу геннцев, которые взобрались на груду погибших родичей и готовились прыгнуть на щиты. Врагов отбросило назад, и в следующий миг их тела лопнули в облаках желтой крови и обрывков одежды.

Борясь за каждый метр, Несломленные освободили достаточно места, чтобы приземлились первые танки.

Спины воинов окатила волна жара из тяжелых турбин медленно спускающегося челнока. Угловатый корабль приземлился на посадочные опоры, которые глубоко вошли в покров устилавших землю тел.

Огромная створка грузового корабля дрогнула. Гидравлические поршни сжались, и на землю со стуком опустилась рампа. Из темноты отсека вырвались лучи прожекторов и донесся хриплый рокот прометиевого мотора. В проеме показались воинственные угловатые корпуса тяжелых танков легиона во главе с колоссальным «Свирепым клинком», который съехал по аппарели на площадку, расчищенную Магоном.

Из башни «Свирепого клинка» показался командир танка и принялся обстреливать толпу из болт-пистолета. Магон передал свой щит Саликару и велел тому занять место в фаланге, а сам вместе с Астакосом поспешил к массивной боевой машине.

— Кептра. — Ветеран негромко рассмеялся, узнав командира танка, и искоса взглянул на Магона. — Красный центурион, наш спаситель.

— Слава примарху, Кептра, — воскликнул Астакос, — что тебе все же наскучило праздно наблюдать за боем с орбиты!

— Радуйся, что мы вообще прилетели. — Кептра извлек пустой магазин и вогнал на его место новый, последний, остававшийся у него на поясе. Дослав снаряд в патронник, он вновь обстрелял толпу с башни. — Мы несколько раз пробовали приземлиться. Если думаешь, что здесь все плохо, тебе стоит взглянуть на космопорт. Врагов там столько, что не видно земли.

— Тебе пора в бой, — сказал Магон и скривился, когда увидел, сколько времени осталось на хронографе.

Кептра постучал по броне, и наводчик прицелился из сдвоенной ускорительной пушки. Орудие выстрелило с громоподобным раскатом. От отдачи могучая машина содрогнулась на тяжелых гусеницах. Посреди толпы геннцев вспух огненный шар, на месте которого образовалась пылающая воронка шириной несколько метров, куда дождем обрушились оторванные конечности и обрывки тел.

— Продолжай стрелять, — велел центурион, спускаясь с брони «Свирепого клинка» на землю. — Уничтожай все, что видишь.

— Мощная машина! — восхитился Астакос.

— Верно, — согласился Магон по дороге к остальным танкам. — Жаль, что их не было с самого начала.

Позади «Свирепого клинка» один за другим шли пара «Вихрей» типа «Деймос». Пусковые ракетные установки на крышах угловатых РСЗО предназначались для обстрела противника с больших расстояний, зачастую из-за пределов видимости. Но здесь машинам придется вести смертоносный залповый огонь почти в упор.

Центурион подошел к технодесантнику, управлявшему первым «Вихрем».

— Заряжайте противопехотные! — приказал он командиру. — Зажигательные «Кастеляны».

Пожиратель Миров кивнул и исчез в люке.

Ракетные установки вздрогнули, когда заряжающие механизмы подали в них снаряды, а затем с гудением запрокинулись вверх. Битва кипела так близко к орудиям, что турели пришлось поставить едва ли не в вертикальное положение. Воздух сотряс оглушительный грохот, и все вокруг заволокло дымом, когда с установок на тонких шлейфах реактивного выхлопа сорвались ракеты. Взмыв к самому небу, они по узкой дуге ринулись вниз.

Реактивные снаряды разорвались в метре над головами геннцев. Боеголовки детонировали с оглушительными хлопками, затапливая землю пылающим прометием. Искусственных людей поглотил огненный смерч.

Их тела плавились, рассыпались в пепел и испарялись розовато-желтым дымом. Под рассеявшейся дымовой завесой показалась блестящая, спекшаяся в стекло почва, усыпанная обожженными останками и обрывками разноцветной ткани.

После более тридцати часов непрерывных боевых действий путь в город был открыт. От линии фронта до самой Малкойи пролегли широкие многометровые просеки. Магон рванулся к столице. Стена щитов вокруг него распалась, когда Пожиратели Миров во весь опор устремились вслед за центурионом, спеша воспользоваться неожиданным преимуществом. Сабатоны захрустели по ковру из землисто-черного стекла, оставшегося после снарядов «Вихрей». В воздух взвились пыльные облака. Лицо Магона, бегущего рядом с Астакосом, Оронтом и Ганноном, перерезала свирепая ухмылка. До ворот оставалось совсем немного. Победа была у легиона в руках.

Капитан не услышал сигнала, зазвонившего в шлеме. Он обратил на него внимание только тогда, когда Пожиратели Миров вокруг него замедлили шаг, а затем и вовсе остановились.

7

Ноль на хронометре ударил с силой титана, рухнувшего сквозь облака на землю. Красные цифры на ретинальных дисплеях резанули каждого Пожирателя Миров на Генне больнее любого клинка. В умах тысячи воинов-постлюдей пронеслось одно-единственное слово:

«Провал».

Магон так сильно прикусил губу, что по подбородку заструилась кровь. Распростертый перед ним безногий геннец глядел все с тем же жутким спокойствием в глазах. Существо слегка улыбалось даже с сожженной половиной лица, как будто последние часы все они занимались чем-то другим, нежели взаимным истреблением, превратившим землю под ногами в кровавую вязкую трясину.

Рассудок изменил Магону, его охватила жгучая ярость. Он отбросил топор и серпенту, накинулся на улыбающегося геннца с кулаками и бил, пока визор полностью не залило оранжевой кровью, пока на месте головы врага в выжженной земле не осталась воронка с вколоченными в дно остатками черепа.

— Центурион!

Он обернулся на голос. Астакос, благородный, несгибаемый Астакос. Магон ощутил, как ярость в груди распалась на холод и прах, когда братья помогли ему встать.

— Все кончено, — сказал знаменосец.

Двое легионеров наклонились, подбирая с земли оружие Магона, и протянули его своему центуриону. Приняв серпенту, Магон взревел и выпустил еще один выстрел в толпу у ворот, проделав в ней широкую прогалину.

Астакос схватил его за горжет и развернул лицом к себе.

— Ты не слышал? Все кончено, — повторил он стальным голосом. — Нам нужно уходить, немедленно.

Магон коснулся предплечья Астакоса, и тот отпустил его. Центурион оглядел своих братьев — их затупленные и сломанные клинки, их заляпанную желтыми внутренностями броню. А теперь легионерам предстоял мучительный путь назад по колено в трупах. Среди моря рваных разноцветных мантий тут и там белели, словно жемчуг, керамитовые доспехи его родичей. С тех пор как кровопролитие достигло апогея, центурион не получал никаких вестей от апотекариев 18-й роты. Магон понятия не имел, сколько Пожирателей Миров пали в боях и удалось ли собрать их генетическое наследие.

— Собирай роту, — наконец произнес он. — Возвратимся вместе, как братья.

По общей вокс-сети XII легиона разнесся приказ к отступлению. Товарищи вытаскивали друг друга из схватки, поддерживая раненых, которые еще могли идти, перенося тех, кто не мог. Центурионы выстраивали и отзывали свои роты по отделениям в попытке восстановить хоть какое-то подобие порядка, в котором легион высадился на планету тридцать один час назад.

Как только Пожиратели Миров прервали наступление, геннцы тоже остановились. Массы умиротворенных лиц не хлынули вслед за Астартес. Никакой реакции на вид бесчисленных тел, сплошным ковром устилавших землю в три или четыре слоя, тоже не последовало. Они просто стояли у городских стен, молчаливые и спокойные, и наблюдали, как те, кто Пожирает Миры, отступают с поля битвы.

За один переход легионеры добрались до сборных пунктов и взошли на десантные корабли и лихтеры, помогая тем, кто в этом нуждался.

Магон остановился у рампы своей «Грозовой птицы» и опустился на колени. Пальцами он взрыл темную почву Генны и собрал пригоршню земли в ладонь. Некоторое время он глядел на нее, а затем пересыпал в подсумок на поясе.

Не оглядываясь, центурион взобрался по десантной рампе, и корабль взмыл в воздух вслед за остальными челноками, которые несли Пожирателей Миров на орбиту, — к неминуемой ответственности за все, что они сделали, и за то, чего не сумели.

8

С момента закладки первого камня Зал побед стал для XII легиона символом воинской славы. От самого старшего магистра ордена до нижайшего кандидата — все почитали это место священным. Любой воин мог свободно войти туда и подивиться многочисленным победам, одержанным братством за всю его историю. На стенах колыхались тысячи изодранных знамен, вырванных из окостеневших рук завоеванных народов. Многие из них украшали стены со времен наивысшего расцвета легиона Псов Войны и знаменовали его подвиги в Объединительных войнах Терры.

Нахлынувшие воспоминания вернули Магона в те давно минувшие дни. Он мог поклясться, что телом чувствует громовое эхо ударов сотен кулаков о грудные пластины, звенящее в залах «Твердой решимости», что вновь слышит яростные и отважные кличи триумфов воинского братства, из которого будет выковано оружие под стать отцу, который однажды возглавит их.

Но корабль, на борту которого стоял центурион, более не звался «Твердой решимостью», а его легион больше не был Псами Войны. После Нуцерии все изменилось. И сейчас Магон и остальные воины прибыли в Зал побед не для того, чтобы с гордостью вывесить знамена очередной покоренной цивилизации, но чтобы с позором принять наказание.

Пожиратели Миров собрались здесь сразу же после отступления с Генны. В неровных шеренгах легионеров, выстроившихся по ротам, зияли крупные просветы — потерь не избежало ни одно подразделение. Времени, чтобы привести себя в порядок, не осталось, и воины явились на сбор прямо с поля боя, в растрескавшихся и грязных доспехах, покрытых маслянистыми охряными разводами. Многих Астартес останки покрывали столь густо, что безукоризненная мраморно-белая краска приобрела омерзительный оттенок, больше подходивший Кулакам Дорна, чем XII легиону. У некоторых поврежденные сочленения плевались искрами. Легионеры напряженно стискивали рукоятки почерневших болтеров и древки сломанных копий, стоя под изорванными знаменами.

Не звучало больше размеренных бесед между уверенными в победе братьями, как обычно бывало перед началом очередной кампании. Воины в гробовом молчании ожидали гнева своего примарха.

Ангрон прибыл без всякой помпы и торжественности. Он шел, ссутулив плечи и хищно озираясь по сторонам, как зверь в вечном поиске следующей жертвы. Каждый шаг примарха отдавался лязгом и скрежетом красно-коричневого доспеха — бесценного произведения технического искусства Механикума, созданного по образу примитивной гладиаторской брони. В руках он нес двуручный цепной топор невероятных размеров — Оставляющий Вдов. Его хускарлы, Поглотители в массивных доспехах «Катафракт», едва поспевали за владыкой, но тот даже не замедлял шага, открыто выражая презрение к отборным Пожирателям Миров, давшим клятву защищать своего примарха.

Равное презрение почувствовал каждый из присутствующих сынов, когда Ангрон обвел легион взглядом.

И все же, несмотря ни на что, от вида живого прародителя у Магона перехватило дух. Центурион ощутил тот головокружительный эффект, какой примархи оказывали на окружающих, однако в самой глубине души он искренне верил, что только легионер способен в полной мере осознать величие своего повелителя. Благоговение перед отцом, заложенное на генетическом уровне, имело столь великую силу, что лишь один короткий взгляд, пусть даже издалека, или одна мимолетная секунда в его присутствии могли изменить все. Одно слово, сорвавшееся с его губ, могло в корне поменять ход целой жизни.

— Провал, — сказал Ангрон.

Это слово заполнило весь зал. Даже произнесенное вполголоса, оно достигло всех и каждого.

— Хр-ргх… провал. Уже в который раз.

— Что я тебе приказал, Кхарн?! — рыкнул он, не сводя налитых кровью глаз со своего советника, который покинул строй Восьмой штурмовой роты, чтобы встать подле отца. — Я велел тебе всех их убить. Вы служите мне, а не моим братьям, которые обычно тратят время на пленных, дипломатию и прочий ненужный вздор. Если я спускаю вас с цепей, то жду, что в живых не останется никого. Мужчины, женщины, старые, больные, собаки — все должны умереть! Тотальное истребление, никакой пощады. Неужели мои воины, которые пожирают миры, — десять тысяч! — не могут завоевать одну-единственную планету? Вы серьезно? Ничтожества!

— Скажи мне, — веки примарха мигнули несколько раз вразнобой, прежде чем он искоса взглянул на Кхарна, — чем они были вооружены.

— Ничем, — спокойно ответил восьмой капитан.

Ангрон повернулся и на пару шагов подошел к советнику.

— Ничем? — Примарх втянул кровь, собравшуюся в носу, его тяжелый взгляд метался между Кхарном и остальными легионерами. — Вас одолел безоружный враг? Что ты такое говоришь?

Он поднял взгляд к потолку.

— Хр-р-рм… о мои братья и сестры, что бы вы на это сказали? Вы, кто с боем вырвался из рабства вместе со мной, прочь из пещер, чтобы свершить месть. — Примарх вновь посмотрел на Кхарна. — Посмел бы хоть кто-нибудь из вас взглянуть им в глаза?

На этот раз легионер ничего не ответил своему повелителю. За долгие годы он хорошо усвоил, что с тем лучше не заговаривать, когда в его голове раскаляются Гвозди.

— Мы, всего лишь кучка сбежавших рабов, — продолжал Ангрон, — полуслепых от голода, полумертвых от холода, бросили вызов верховым и победили! Были у нас ваши ненаглядные звездолеты, доспехи, оружие? Нет! У Гоцциана мы бились с ними палками и камнями. Палками и камнями мы выбили из этого города вой. А потом сожгли его дотла. С верховых мы собрали столько черепов, до скольки считать не умели. Мы выдирали из их голов серебряные провода, пока они еще дышали, вдвойне отплачивая за железо и огонь, которыми они начинили наши! И все это мы свершили, пока солнце поднималось в зенит и закатывалось обратно за горизонт. За один нуцерийский день — тридцать один час по вашим терранским стандартам — мы одержали победу. Подвиг, который вы, недоноски, со всеми вашими арсеналами и хваленой подготовкой свершить не сумели.

Магон стиснул зубы, когда его сердце сдавила щемящая пустота. За годы с момента вознесения в легион, после тысяч войн он познал и утрату, и поражение, но стыда не знал, пока не явился Ангрон.

— Вожаки, — примарх злобно произнес это слово, которым отчасти пренебрежительно называл ротных командиров, — выходите и крутите веревку. Держите ответ за свое поражение.

Вперед выступили все выжившие капитаны, чтобы повторить ритуал, который они уже не единожды выполняли под взором отца. Они принялись скидывать выпачканные желтой кровью доспехи деталь за деталью, пока не остались обнаженными по пояс. Той ночью каждый Пожиратель Миров проделает то же самое, однако лишь центурионам надлежало вынести это унижение на глазах у всего легиона.

Магон обнажил боевой нож и провел пальцами по узловатому шраму, багровой змеей вившемуся от позвоночника вокруг торса. Чистые рубцы обозначали победы в гладиаторских ямах — «красные узлы», как называл их отец. Но порезы, отмечавшие кампании, которые не удалось завершить за один нуцерийский день, отличались.

Нащупав конец триумфальной веревки, он глубоко вонзил туда свой клинок. Рана должна быть достаточно глубокой, иначе его усовершенствованный организм заживит шрам без следа. Кровь тонкими струйками стекала по бедру, пока нож все глубже проникал в плоть и, наконец, впился в черный панцирь.

Центурион потянулся к поясу и снял с карабина небольшой подсумок. Открыв клапан, он высыпал в ладонь его содержимое — горсть геннской земли, которую забрал с поля боя. И, надавив на нож, чтобы расширить края раны, набил порез почвой. Магон с легкостью переносил боль от клинка. Она едва чувствовалась, как и кислая земля чужой планеты, которую капитан втирал в уже свернувшуюся кровь в открытой ране в боку. Донимавшая его боль происходила изнутри — позор, который останется с ним навечно, когда тело заживит рану и превратит ее в «черный узел». Плетение веревки — единственная традиция родного мира, которую Ангрон позволил перенять легионерам. И отчаявшиеся Пожиратели Миров с готовностью приняли ее в попытке скрепить узы с отцом, пусть даже рожденные неудачей и поражением.

К тому времени, как все было готово, кровотечение остановилось. Магон понаблюдал, как Кхарн втирает землю в свой узел, но брат не ответил на его взгляд. Покончив с публичным самоуничижением, капитаны в молчании облачились в доспехи. Но примарх еще не закончил.

— И вы называете себя… завоевателями?! — пророкотал Ангрон. — Вы смеете называть себя теми, кто пожирает миры, хотя ни разу даже близко не сравнялись в ярости с моими братьями и сестрами, заслужившими себя имя доблестью, огнем и слезами своих врагов. Вы лишь жалкие лицедеи.

Кулаки примарха судорожно сжимались на топорище Оставляющего Вдов. Ангрон принялся расхаживать вокруг, лязгая бронзовым доспехом с каждым тяжеловесным шагом. Сыновья смотрели на отца в молчании, страшась слов, которые, они знали, вот-вот сорвутся с его губ.

— Воины, у кого в головах раскаленным дымом дышат Гвозди, не подвели бы меня. Им хватило бы сил устоять… хр-рм… и упорства, чтобы забыть о чести и выживании. Чтобы превозмочь страх смерти, какая предначертана судьбой каждому из вас.

Сейчас кровь лилась у Ангрона из носа ручьями и тонкой струйкой вытекала из уха.

— Гр-рхм, гхм… — Он прищурил свои желтые глаза. — Я смотрю на вас, мой так называемый легион, и вижу только слабаков. А слабости я не терплю. Слабость нужно искоренять.

Ангрон остановился. Свой приговор примарх выразил одним словом:

— Децимация.

У Магона оборвалось сердце. В очередной раз жизни, утраченные в поражении, дополнятся жертвами отцовского гнева. Один из каждого десятка воинов, выживших, сражавшихся, истекавших кровью за своих товарищей и своего центуриона, должен в наказание подставить горло под нож. По прихоти сломленного разума их повелителя один из десяти должен принять смерть.

— Тяните жребий или выбирайте особо провинившихся, вожаки, — сказал Ангрон, — но кровавая десятина должна быть уплачена.

— Нет.

Все взгляды обратились к Магону еще до того, как он сам понял, что творит. Ангрон ринулся к центуриону, преодолев расстояние между ними за три скачка. Огромная фигура примарха склонилась над ним, на его безгубой пасти вспенилась кровавая слюна.

— Нет?!

— На Квадра Ни, — начал капитан 18-й роты, — когда мы не справились за один нуцерийский день, вы тоже велели нам убивать друг друга. И на Брухо, Голу, Трикатоне и на Цесте Четыре. Мы обагрили клинки кровью наших братьев, наших родичей, только ради того, чтобы усмирить ваш гнев.

— Убивали, — Ангрон наклонялся, пока его свирепое лицо не оказалось прямо напротив глаз Магона, — потому что потерпели неудачу.

— Мы не потерпели неудачу! — выкрикнул тот.

Центурион прекрасно знал своего отца. Как и то, что его жизнь висела на волоске. Но о себе Магон больше не беспокоился. Пока Ангрон не разорвал его на части, он выскажет все, что думает, перед всем легионом.

— И каждый раз мы возвращались обратно, после позорной казни наших соратников, и завоевывали эти планеты. Мы выигрывали те войны. Над их городами поднялись знамена Империума, а их народы стали его подданными, и все благодаря нашим трудам и нашей крови.

Магон заглянул отцу прямо в глаза.

— И мы снова стоим здесь и получаем приказ добавить к счету братьев, погибших с честью, жизни тех, кто должен умереть с позором. Нет. — Он покачал головой. — Хватит.

Несколько секунд Ангрон молчал. Магон чувствовал лицом его горячее дыхание, отдающее кровью. Вдруг примарх выпрямился в полный рост, запрокинул голову и захохотал.

Раскатистый влажный смех Ангрона прогрохотал по Залу побед, словно гром. Магон никогда не слышал, как смеется примарх. Возможно, и никто другой в легионе не слышал этого, кроме Кхарна. Однако вспышка веселья не сделала их господина менее устрашающим.

— Ты мне нравишься, капитан, — сказал Ангрон и вытер наручем кровь, текущую из носа, обнажив в хищной ухмылке железные пеньки зубов. — У тебя, по крайней мере, достает характера, чтобы высказать свои мысли вслух. Именно поэтому я не отниму у тебя право выбора.

— Отец…

— Выбирай, — улыбка исчезла с лица Ангрона так же быстро, как появилась, — или я выберу за тебя.

— Легионом повелеваете вы. В каждом воине течет ваша кровь. Я больше не намерен терпеть, что их жизни тратятся понапрасну. Сегодня уже погибло достаточно. Я прошу вас, мой примарх, я прошу вас как отца. Не делайте этого.

Веселье, еще мгновение назад игравшее на лице примарха, испарилось без следа.

— Вот опять, в который уже раз… — фыркнул Ангрон, его глаза задрожали в попытке удержать фокус. — Хр-ргх… снова и снова вы повторяете — «мы твои сыновья», «ты наш повелитель», «наши жизни принадлежат тебе». Не то ли самое ты говорил мне в пещере, Кхарн? Так вы не только трусы, а еще и лжецы?! Я повелитель вам или кто?! Если я владею вашими судьбами, о чем вы без устали твердите, то мое веление таково — децимация.

Магон до скрипа сжал зубы:

— Это безумие.

— Поостерегись, капитан! — вмешался Кхарн, стоявший подле примарха. Угроза в его голосе обдала Магона ледяной волной.

— Выбирай, — повторил Ангрон с нарастающей яростью, — или я выберу за тебя! Кто первый?

— Я.

Из рядов 18-й роты выступил Саликар. Братья на его пути расступались, пока инициат не оказался рядом с Магоном.

— Не выбирай из передовых отрядов, мой господин. Свою отвагу они доказали в бою.

Он опустился на колени перед центурионом и запрокинул голову, обнажая горло.

Магон посмотрел вниз на Саликара — будущее Пожирателей Миров, кладезь возможностей, которому суждено умереть от ножа и сгинуть в безвестности.

— Не они одни доказали свою доблесть, брат.

— За легион, — прошептал Саликар. Он не закрывал глаз и оставался спокоен перед лицом неизбежности.

Центурион колебался. Он вдохнул с закрытыми глазами и вновь взглянул на Саликара.

— За легион, — также шепотом ответил он и обнажил нож.

— Нет.

Магон развернулся, так и держа нож у глотки своего брата.

Безгубый рот Ангрона изогнулся в уродливой ухмылке:

— Убери нож. Твой дух силен, но говоришь ты слишком много. Ты, капитан, убьешь его голыми руками.

Рука с ножом задрожала. Так не поступают ради наказания или унижения. Так поступают из ненависти. Что за отец способен на такую ненависть к собственным сыновьям? Какой отец способен на подобное?

— Я отказываюсь, — ответил Магон.

По Залу побед разнесся звон ножа, ударившегося о палубу.

— Хватит, отец.

— Ты перечишь мне?! — Глаза Ангрона застлала пелена, его массивная фигура зашлась судорогами от разгоравшегося в нем, словно в жерле вулкана, безудержного гнева. — Да как ты смеешь?!

С губ примарха брызнула пена. Сквозь плотно стиснутые железные зубы вырвался леденящий душу звериный рык. Навершие Оставляющего Вдов грохнуло о палубу, когда Ангрон выронил оружие и вцепился в кабели, пронизавшие его череп. Голова его неистово затряслась, во все стороны полетела слюна. Пожиратели Миров опасливо отошли на шаг назад.

Примарх так быстро тряс головой, что черты лица смазались в размытое пятно. Все слышали, как с хрустом и скрежетом Гвозди Мясника оттягивают кожу на голове отца. Один из кабелей, который туго натянулся, словно струна, внезапно надломился у самого основания и, рассыпая искры, лопнул.

9

Казалось, из зала вышел весь воздух. Рука каждого легионера неосознанно потянулась к оружию. Смертную эмоцию страха давным-давно выхолостили из воинов, но разворачивающаяся картина заставила их сердца сильнее разгонять насыщенную адреналином кровь — никто не знал, что случится дальше.

— Гх-хр… — Ангрон вдруг прекратил трясти головой, его лицо сводили жестокие судороги.

Налитые кровью глаза, напоминающие пару красных звезд, едва не вылезали из орбит. На губах вскипела пена. Послышался стон гнущегося металла, когда под хваткой примарха деформировалась рукоять Оставляющего Вдов.

Сквозь лязгающие зубы и дрожащие челюсти вылетали то яростные, то визгливые выкрики, складывающиеся в ритмичный язык, от которого по спинам Пожирателей Миров побежал холодок. Они узнали это наречие, хотя никто из них на нем не говорил. Сейчас с «Завоевателя» Ангрон перенесся в какое-то другое место.

Он вернулся на Нуцерию — на гладиаторскую арену. Баттон, капитан Поглотителей, первым подошел к отцу, чтобы попытаться успокоить его. В один миг Ангрон вырвал ему из суставов обе руки и отшвырнул их далеко в стороны, а затем поднял терминатора над полом и раскроил ему голову о настил. Одна из рук Баттона рухнула прямо Магону под ноги. Пальцы подергивались на рукояти цепной глефы, которую воин так и не выпустил.

С ревом, от которого завибрировала палуба, примарх взмыл в воздух и обрушился на своих сынов. Под его ногами погибло сразу полдюжины воинов, а остальные вокруг него валились, словно снопы, под стремительными взмахами Оставляющего Вдов, злобно рычащего зубьями. По палубе хлынули кровавые ручьи, пролитые легионерами, которые не могли взять в толк, что происходит и как на это реагировать. Некоторые из них ринулись к Ангрону, чтобы сбить его с ног и прижать к земле весом своих тел. Примарх с воем растолкал их, рассекая Оставляющим Вдов тех, кого смог достать.

— Не подходите! — крикнул Магон своим сержантам, которые пытались удержать порядок в своих отделениях в воцарившемся хаосе. — Отойдите дальше и не приближайтесь к нему!

Ангрон схватил одного из воинов за ноги и принялся размахивать им, как булавой. Затем он впечатал космического десантника в пол и растоптал его череп в мелкие осколки.

В дальнем конце Зала побед Тетис неотрывно глядел, как его повелитель в слепой ярости бросается на своих сынов. Библиарии Двенадцатого по своей численности не могли соперничать со схожими подразделениями других легионов. Им разрешалось присутствовать на встречах с родичами, только если они оставались на максимально возможном удалении от примарха. Ангрон весьма недвусмысленно выказывал свою неприязнь к тем, кто владел даром, — из-за имплантатов близкое присутствие псионической силы вызывало у него острые приступы мигрени.

Тетис сохранил лишь малую часть воспоминаний из жизни до легиона, которые берег в самой глубине своего разума: картинку или запах, звук или ощущение — каждый бесценный фрагмент. Лучше всего он помнил одно событие из своей юности: зверь, погибающий на копье охотника. Даже в столь юном возрасте Тетис уже владел даром. Он прочувствовал боль животного как свою собственную — мгновенная парализующая вспышка, переходящая в нестерпимые муки, когда острие глубже погружается в плоть.

Ангрон пребывал в таком состоянии беспрерывно, навеки застряв между постоянной настороженностью и болью.

Тетис заскрипел зубами, чувствуя, как ауры его братьев испаряются десятками — больше и больше с каждой секундой. Остальные библиарии тоже это видели. Их губы не двигались, однако в разумах шел напряженный спор.

+Это его самый сильный припадок.+

+Он убьет сотни.+

+Мы должны вмешаться.+

+Попытаемся создать Единство.+

+Слишком опасно!+

+Какой у нас выбор?+ мысленно спросил Вориас. Лекцио-прим, самый могучий псайкер в корпусе библиариев, вытеснил голоса своих братьев, пока в их сознании не зазвучали только его слова:

+В наказание он повелел убить одного из десяти. Если мы не обуздаем его ярость, насколько возрастет число бессмысленных смертей? Только мы можем усмирить примарха. Времени на споры нет — мы должны действовать прямо сейчас!+

По команде лекцио-прима библиарии начали сливать свои разумы в единое целое. Тетис неохотно присоединился, собрав всю волю в кулак, чтобы стряхнуть смятение, грозившее подточить его ауру. Лексиканий знал этот ритуал только из трактатов и по тренировкам под началом старших товарищей, но сам никогда даже не видел Единства и тем более не участвовал в его призыве. Пока ауры псайкеров изливались из тел в воздух над их головами, Тетис ощутил прикосновение могучего разума, устремившего все свое внимание только на него.

+Тетис, внимательно смотри, что мы делаем. Пусть старшие братья примут на себя основную тяжесть. Твоя задача — направить свою волю на поддержание целостности нашего союза. Ты не клинок, брат мой. Ты — броня.+

Лексиканий глубоко вдохнул. Дыхание вырвалось облачком пара в резко похолодевшем вокруг псайкеров воздухе. Доспехи воинов покрылись тонким узорчатым инеем, который змеился и разрастался слой за слоем, пока темно-синие бронепластины полностью не сковала тяжелая корка льда. Тетис встал на колени рядом с остальными. Его губы шевелились, проговаривая заученные мантры на сосредоточение разума и призыв внутренних резервов силы.

+Братья,+ обратился к ним Вориас, когда над головами библиариев завихрился псионический шторм. +Создадим Единство,+

Тетис ощутил, как его душа вышла из тела и воспарила над палубой, соединенная с материальной оболочкой тончайшей нитью. Она влилась в силуэт, сотканный из света, быстро формирующийся в центре воронки. Объединенная мощь библиариев XII легиона сплавилась в фигуру древнего воина, ростом под стать примарху. Одна рука его была вдета в ремень круглого полупрозрачного щита, в другой он высоко держал пылающий факел, от которого по всему Залу побед распространялось яркое сияние, видимое лишь внутренним зрением.

Единство сорвалось с места и устремилось к разъяренной душе Ангрона, которая представала внутреннему взору библиариев сферой завывающего текучего пламени цвета запекшейся крови. Фантом пролетел над головами Пожирателей Миров, застывших в пространстве вне хода времени, — там, где пролетал призрак, доспехи воинов покрывались блестящей коркой льда.

В объединенном воплощении Тетис познал души своих братьев ближе, чем когда-либо. Ему открылось, что не ему одному, но и всем остальным младшим библиариям поддержка Единства стоит предельного напряжения сил, тогда как самые могучие из них направляли свои разумы подобно мастерам-фехтовальщикам, пытаясь пробиться в глубины отцовской души, объятой яростью. Ангрон отчаянно сопротивлялся вмешательству. Гвозди Мясника в его черепе отображались на эфирном плане злобной паукообразной тварью, скорчившейся внутри него, черной, словно бездонная, беспросветная пропасть. Тетис заметил, что с каждым прикосновением Единства имплантаты все безжалостнее терзали отца.

+Что ты такое?+ Разум Ангрона заколотило от близкого присутствия псайкеров. +Колдовское отродье. Прочь!+ Вокруг примарха вспыхнул психический барьер, отбросив Единство. +3десь нет мечты, которую можно украсть. Нет любви, которую можно пожрать.+

+Его ярость слишком сильна!+ раздался в коллективном разуме голос могучего сознания эпистолярия. +Нам не сдержать его.+

+Не отступать!+ Дух Вориаса служил Единству стальным хребтом. +Мы должны попытаться снова. У нас не будет другого шанса остановить его.+

Библиарии перефокусировали свое коллективное воплощение и осторожно повели его к примарху, высоко подняв щит. Они заговорили в сознании Ангрона хором голосов, излучая теплоту первых лучей восходящего солнца:

+Мы — Единство, а ты — наш отец. Прекрати это безумие. Ангрон. В ярости ты несешь смерть своим сыновьями.

«Они мне не сыновья, — раскалилась и полыхнула злоба примарха. — Они слабаки, которых мне навязали. Единственные мои родичи умерли, погибли, когда меня умыкнули у них!»

Единство выдержало ураган гнева примарха, скрывшись за щитом, и продолжило наступать.

+Ты. Должен. Остановиться.+

Чем ближе они подходили к Ангрону, тем глубже Тетис мог заглянуть в разум отца. В дрожащих картинах и отголосках ощущений перед лексиканием разворачивалась и ускользала целая жизнь, полная издевательств и ужаса, — неразрывный круг страданий, в котором оказалось заперто и без того истерзанное сознание.

+Тетис, отходи, тебе нельзя…+

Библиария ослепило сияние, вцепившееся в него мертвой хваткой. Его разум выскользнул из Единства, подхваченный необоримой силой притяжения, и слился с духом Ангрона. Личность Тетиса затрепетала и растаяла. Миг — и он…

…несется по заснеженной земле, камни режут голые ноги. Мороз жжет обнаженную плоть. Голоса преследователей разливаются в воздухе вкрадчивым свистящим шепотом, в котором мальчик не может разобрать ни слова. Их клинки звенят, разрезая ледяной ветер…

…одно из существ истошно вопит над ребенком, извивающимся на земле. Он уворачивается в самый последний момент, и блеснувшее лезвие кинжала со свистом проносится в паре миллиметров от его шеи. Под рукой оказывается камень, и мальчик бьет с отчаянным криком. Вопль обрывается в горячих: брызгах, обдавших лицо.

Тетис отшатнулся. Связь с собственным телом истончалась под сокрушительным натиском ощущений. Лексиканий чувствовал, будто сам перенесся в то место и время. Зал побед начал истаивать, голоса братьев-библиариев угасали, пока он неуклонно погружался в трагедию, разворачивающуюся в заснеженных горах. Тетиса охватила жгучая радость победы, когда…

…следующий преследователь гибнет от его руки. Мальчик чувствует боль, пронзившую тело создания, пока не отводит руку. Камень едва не выскальзывает из пальцев — так густо он покрыт кровью грациозных чудовищ, что ведут на него охоту. Поднявшись над телом, мальчик замечает страх в глазах остальных ловчих. Он чувствует, как ужас сдавливает им грудь — там, где должно биться сердце. Роли переменились.

Уцелевшие охотники исчезают, и мальчик остается один среди снегов. Пар исходит клубами от его кожи, порозовевшей на трескучем морозе. Теперь, кода непосредственная опасность миновала, мальчика сковывают усталость и смятение, и он опускается на колени.

Откуда-то издалека доносятся выкрики. Голоса не принадлежат чудовищам — они звучат ниже и больше напоминают голос самого ребенка, когда он с отчаянным кличем проламывал охотникам черепа. За метелью вырисовываются неясные формы. Когда они подходят ближе, ему по глазам ударяет луч ослепительного света.

Мальчик швыряет камень, и свет гаснет с резким треском и звоном осколков. Крики становятся громче. Фигуры, выступившие на открытую местность, походят на мальчика, только выше ростом и одеты в густые меха. Руками в перчатках они сжимают странные серебристые трубки, нацеленные прямо на него.

Мальчик вскрикивает, когда в его тело вонзается множество игл. Нечто, попавшее в кровь, наливает конечности свинцом и застилает пеленой зрение. Оглушенный грохотом собственного сердца, он пытается устоять на ногах, но вдруг его опутывает тяжелая сеть. Мальчик падает в снег, и его толпой окружают переругивающиеся люди.

Он не сдается, пытается разорвать толстые нити, но в него снова вонзаются иглы, и зрение сужается, подобно закрывающимся створкам.

— Тетис? Тет…

— …Тетис? — Вориас смахнул кровавые слезы и встал на колени рядом с молодым лексиканием.

Остальные братья все еще пошатывались, приходя в себя после сильнейшего напряжения воли, которое потребовалось им, чтобы погрузить Ангрона в забытье. Объединив свои разумы и псионические силы в воплощение, названное Единством, библиариям пришлось заглянуть в истерзанный разум отца и найти в его памяти событие, которое помогло бы им ввести примарха в бессознательное состояние и остановить яростный припадок.

Вориасу пришлось обратить против Ангрона одно из его собственных воспоминаний о том времени, когда примарха пленили и лишили сознания, и заставить его организм поверить, будто это произошло с ним сейчас. Тетис слишком пристально вгляделся в память отца. Коснувшись мыслями разума младшего товарища, Вориас понял, что тот не сумел оттуда вернуться.

Не все библиарии поднялись после разрыва единения. На палубе Зала побед оставалась лежать почти треть собрания псайкеров — бездыханные воины без остатка пожертвовали ритуалу свою жизненную силу. Тетис не умер, но терял кровь и бился в судорогах о настил Зала побед.

Вориас влил свои мысли в младшего брата. Сознание лексикания оказалось отрезанным от его материального тела, но сила осталась при нем. Дар псайкера — смертоносное оружие, требующее постоянного контроля и смирения. Если нет воли, способной удержать эти силы, то рано или поздно они вырвутся на свободу и нанесут чудовищный вред всему, что есть вокруг. Остальные старшие члены ордена, несмотря на безмерное утомление, собрались вокруг Вориаса, чтобы помочь ему сдерживать дар Тетиса, пока он окончательно не вышел из-под контроля.

Когда рядом раздались чьи-то громыхающие шаги, Вориасу пришлось отвлечь часть своего сознания в материальный мир. Перед его глазами предстал увенчанный гребнем шлем центуриона, глядящий на него бесстрастной маской. Воина целиком покрывала кровь: высохшая в коричневую корку сукровица геннцев, поверх которой алела кровь легионеров, истребленных Ангроном.

— Что… — начал Магон, но запнулся, выдав свое изнеможение после жестокой схватки с примархом. Он стянул шлем, обнажив побледневшее напряженное лицо. — Что с ним, Вориас?

— Мы создали Единство, — ответил псайкер. — Так мы смогли остановить отца. — Он указал на тела библиариев, лежащие вокруг. — Многие ради этого погибли, но Тетис выдержал. Его разум, однако, пребывает в двух местах одновременно — между телом юноши и разумом Ангрона.

Тетис встрепенулся, его руки и ноги затряслись. Губы шевелились в беззвучном шепоте, глаза лихорадочно двигались под закрытыми веками. Меж кончиков пальцев змеились крошечные серебристые молнии, которые тут же испарились, стоило Вориасу приложить ладонь к груди молодого лексикания.

— Как мы можем помочь ему? — спросил центурион.

Вориас моргнул от спекшихся в корку кровавых слез.

— Я не знаю, Магон. Такого раньше никогда не случалось. Я не могу просто сплести какое-нибудь заклятье и вернуть его душу в тело.

— Он представляет опасность? — Рука центуриона скользнула к волкитной серпенте.

— Нет. — Вориас покачал головой, и даже от такого незначительного движения у него перед глазами все поплыло. — Нет, мы сдержим его силы. — Библиарий вздохнул. — Считай, что разум Тетиса потерялся в море. Мы будем присматривать за его телом и усмирять дар, пока душу не прибьет к берегу.

Магон присел на корточки и провел ладонью по лицу. Он оглядел Зал побед, где разбитое братство пыталось привести себя хоть в какой-то порядок. Легионеры избегали полубога, распростертого на палубе посреди тел сыновей, убитых его рукой.

— Мы перевезем его на «Песий клык», — вставая, произнес центурион, и его изодранный плащ звякнул о настил. — Там ему ничто не грозит. Ты можешь отправиться с нами.

— Да, — кивнул Вориас. — Я буду присматривать за ним.

Часть вторая. ЗАБЫТЫЕ ИСТИНЫ

Я слышал расхожее мнение, что Двенадцатому нельзя доверять. Оно, разумеется, в корне неверно: ошибка тех, кто не видит разницы между доверием и контролем. В пределах собственных заблуждений они правы. Нас нельзя посадить на поводок: нельзя было до появления Ангрона, и уж тем более нельзя после него. Истинное доверие измеряется пониманием характера того, чьей помощи ищешь. Добиться его отнюдь не сложно — как довериться для сжигания чего-либо огню. С этой стороны наш легион предстает в наивысшей степени достойным доверия. Ибо где бы Пожиратель Миров ни находился в бескрайних просторах Галактики, можете не сомневаться, что он занят одним из двух — ведением войны либо подготовкой к ведению войны.

Галан Сурлак,

апотекарий XII легиона

10

Тетис глядит глазами мальчика, очутившегося на арене в числе сотни людей. Все они носят изорванные лохмотья, у многих запястья и лодыжки скованы железными браслетами от кандалов. Их плоть испещряют рабские клейма, нанесенные совсем недавно, воспаленные, еще до конца не зажившие. Некоторые переминаются с ноги на ногу и опасливо оглядываются, перешептываются испуганными голосами, но большинство запрокидывают голову к вершине гигантской ступенчатой пирамиды из металла, у которой все и толпятся. В поверхности изношенных железных ступеней мальчик замечает каждую трещину и ямку.

Оглушительный рев бьет по рабам с многоярусного амфитеатра за высокой каменной стеной, где на скамьях сидит огромная толпа зрителей. В воздухе над ареной парят причудливые металлические сферы размером почти с торс мужчины. Они жужжат, пощелкивают и переговариваются друг с другом на том же языке, на котором говорили пленившие мальчика люди, но, в отличие от низких грубых голосов охотников, летающие устройства звучат пискляво, высокомерно и вздорно.

Из динамиков по периметру арены трубят сирены, и зрители разражаются радостными воплями. Спиралевидные заслонки на шлюзах, встроенных в стены, разворачиваются, и на арену водопадами изливается резко пахнущая жидкость. Острый смрад щиплет ноздри. Мальчик замечает дымок, клубящийся над жидкостью, пока она постепенно затапливает арену.

Первой жидкость касается одной из женщин, которая тут же начинает кричать. Она отпрыгивает, но ступня ее уже начинает шипеть и дымиться. Люди бросаются к зиккурату и вскарабкиваются на первую ступень, прочь от полностью скрывшей землю жидкости. Пирамида оказывается посреди озера медленно прибывающей кислоты. Подача из труб усиливается, и вскоре первая ступень скрывается под поверхностью.

Поначалу рабы помогают друг другу, протягивают руки и затаскивают товарищей выше, спасаясь от смертоносной воды, проглатывающей зиккурат ступень за ступенью. Они осыпают ругательствами зрителей, радующихся их страданиям, и с особой яростью — жужжащие сферы, которые порхают вокруг и пристально наблюдают за рабами стрекочущими оптическими приборами. Мальчик начинает понимать речь товарищей по несчастью, но пока что смутно. Говорящие серебряные шары они называют «змеиными глазами».

Прилив не останавливается даже тогда, когда под воду погружаются трубы, которые продолжают закачивать на арену все больше и больше токсичной воды. Зиккурат постепенно затапливает, и вскоре такому множеству людей становится тесно на ступенях. Сбившись в плотную толпу, отчаявшиеся рабы с трудом удерживают равновесие на скользкой металлической поверхности.

И вот один мужчина падает в воду. Концентрация едкой кислоты в смеси достаточно высока, чтобы растворить плоть и кости в кашу, но только не сразу. Вопль, вырвавшийся из глотки несчастного, поражает мальчика до глубины души: мучения, вложенные в крик, столь нестерпимы, что причиняют ребенку физическую боль. Едва ли не сам воздух вибрирует, когда над ареной взвиваются ликующие возгласы, которыми зрители приветствуют мучительную смерть этого человека в кипящей кислоте.

Остальные рабы больше не разговаривают. Впервые они смотрят друг на друга не как на людей, жертв варварской жестокости, а как на препятствия на пути к безопасности, вверх по площадкам, сужающимся к вершине пирамиды. Они превращаются в соперников, врагов. Смерть одного подарит прочим несколько лишних минут на этом свете. Когда кислота доходит до самого края ступени, на которой стоит мальчик, до его обоняния доносится новый запах.

Страх.

На пятой от вершины ступени люди набрасываются друг на друга. Сплошной гвалт перемежается истошными воплями тех, кого столкнули, сбросили или утащили в смертоносную воду. Некоторые пытаются в одиночку заползти выше по ступеням, но их тут же хватают за ноги и бросают вниз к верной гибели. Они больше не похожи на людей — скорее на впавших в бешенство животных, не думающих ни о чем, кроме выживания, и всё на потеху толпы.

Мальчик отбивается от наседающей на него массы обезумевших рабов. Никто не способен одолеть его, несмотря на разницу в размерах, и даже несколько человек совместными усилиями не могут столкнуть его с края. В сердце ребенка зреет порыв ринуться на них и одного за другим сбросить в ядовитую жижу, и это стремление крепнет от взгляда на искаженные лица и творящееся сумасшествие. Желание драться кажется естественным, оно исходит из глубин самой сущности мальчика, и ему на уровне инстинкта понятно, как эффективнее всего сбить с равновесия, покалечить и свалить любого из окружающих его рабов. Трудностей не возникнет.

Но мальчик сдерживается.

Смерть каждого раба в кислоте передается ему приступами боли. Он не понимает, как и почему. Число смертей растет, и боль стреляет за глазами электрическими разрядами, усиленная покрывающими его многочисленными синяками, царапинами и укусами. В первую очередь мальчик борется с враждебной средой, а не против таких же жертв, как и он сам. Силу он применяет, только чтобы устоять на ногах, а не сбрасывать нападающих с пирамиды. Это борьба не ради убийства, но выживания.

Из сотни мужчин и женщин, согнанных к подножию зиккурата, остается чуть больше десятка. Над ними нависает последняя ступень, на которой хватит места лишь одному человеку.

Вода сплошь покрыта грязно-розовой слизью — вот и все, что остается от людей. Вонь стоит неописуемая, и все больше рабов дерется, изрыгая сквозь стиснутые зубы рвоту. Над водой показывается лицо, тут же стекает с черепа коричнево-багровой массой, и на мальчика глядят пустые глазницы. У ребенка больше не остается выбора. Наступает момент, когда волей-неволей ему придется обрывать жизни, чтобы выжить самому.

Мальчик прикладывает немалые усилия, чтобы доставлять людям как можно меньше страданий, из-за чего не раз едва не погибает сам. Он сворачивает шеи и раскраивает черепа, сбрасывая в загустевшую воду только трупы. Остается последний раб — великан, а не человек, который раз за разом бросается на мальчика с окровавленными кулаками, пока тот в ярости не сбрасывает его вниз, и над водой разносится вопль, леденящий душу.

Человек погружен в ядовитую влагу лишь до пояса. Торс, голова и руки остаются над поверхностью. Пальцы яростно хватаются за лодыжки мальчика. Силы раба иссякают, глаза широко раскрываются и подергиваются пеленой от невыносимой боли, когда тело ниже талии растворяется в слизь. Со слезами на глазах мальчик ногой отталкивает противника, и крики прекращаются лишь тогда, когда тот с головой уходит под воду.

Уровень кислоты останавливается точно у верхнего края последней ступени, едва не выплескиваясь на поверхность. Весь дрожащий, покрытый ушибами и точками ожогов от кислотных брызг, мальчик понимает, что выжил только он один. Толпа восхищенно ревет.

Откуда-то с высоты спускаются жужжащие серебристые сферы «змеиных глаз» и кольцом окружают мальчика. Из встроенных в корпуса решетки динамиков с хрипами и свистом раздается голос:

— Люди Деш’эа! Узрите того, кто так старался ради ваших кошельков и вам на потеху! Узрите отрока, что прошел испытание дьяволовыми слезами! Какой же из домов поставил на его победу? Кто из них выиграл отрока для своего манежа?

Один из летающих зондов лязгает и тарахтит. В голосе, доносящемся из медной решетки на передней стороне корпуса, сквозит плохо скрываемая горечь:

— Дом Тал’кр.

— Дом Тал’кр, разумеется, — ворчит вторая машина. — Что ж, как тебя зовут, дитя?

«Змеиный глаз» разворачивает манипулятор и бьет мальчика током.

— Отвечай, щенок!

Ребенок в ответ лишь смотрит с непониманием в глазах. Зонд немного подается назад.

— Безымянный. До чего загадочно. Где нашли это существо? Какого он племени?

— Его нашли на вершине одной из гор на севере. Он был совсем один.

— А, эти гиблые кряжи, где под ледяными ветрами и снежными наносами скрывается яростный вулкан. Что же, поразительно к месту! Сим нарекаем тебя именем Ангрон, «чадо горы» на древнем наречии. Узрите! Ангрон Тал’кр, новоявленный гладиатор, кто вскоре вступит в игры и прольет кровь на красный песок под ваши овации! Но чья это будет кровь — его врагов или самого отрока? Готовьте плату и узнаете, друзья мои!

Губы мальчика дрожат, каким-то образом он заставляет язык произнести первые в его жизни слова:

— Ты… сказал… «игры»?

Железные глаза подлетают ближе и заводят вокруг мальчика хоровод.

— Ах, Ангрон умеет говорить! Плати, Дюр’ан.

— Выходит, мы ошибались! Он не такой уж олух!

— Говори же, клоп! Что же он скажет? Никто не желает заключить пари?

Мальчик по имени Ангрон прыгает с места к ближайшему «змеиному глазу» — прочие трусливо прыснули в стороны — и хватается за него обеими руками. Шар тарахтит и отлетает назад вместе с ребенком, его ноги висят прямо над токсичной водой. По рядам зрителей волной проходит ропот любопытства — толпа во все глаза уставилась на мальчика, жадно предвкушая то, что случится дальше.

Ангрон рычит, подтягивается в попытке придавить устройство весом своего тела. «Змеиный глаз» стреляет электрическим зарядом, парализуя конечности. Пальцы разжимаются, и зонд в тот же момент раскручивается, отталкивая мальчика обратно на вершину зиккурата. Над амфитеатром плещутся жидкие аплодисменты вперемешку с ворчанием — зрители жаждали увидеть, как он погибнет. Постепенно амфитеатр пустеет.

— Ах, сколько страсти! Еще остались силы, а? — Зонд вновь бьет током лежащего ничком Ангрона.

«Глаз» подлетает ближе, пока его линзы не оказываются на расстоянии вытянутой руки от лица мальчика.

— Очень хорошо, Ангрон Тал’кр. Тебе понадобится вся твоя сила и даже больше, чтобы пережить то, что тебя ждет.

11

Собрание легиона постепенно разошлось. Воины распределились по ротам и вернулись на свои корабли. Тела опознали, геносемя извлекли, экипировку собрали и передали в арсеналы для утилизации или ремонта. Ангрон остался на попечении легионеров, приписанных к «Завоевателю», которые унесли примарха в его личные покои глубоко на нижних палубах звездолета.

Припадок Ангрона парализовал в легионе Пожирателей Миров всякую деятельность. Пока Галан Сурлак и Вел-Хередар корпели над примархом, находившимся без сознания, чтобы исправить урон имплантатам и заодно получить хоть крупицу данных, способных помочь им в воспроизведении рабочей копии, легион ждал, зализывал раны и мучился неопределенностью.

Под килями звездолетов в безмолвии космоса вращалась Генна. Пикты, полученные системами орбитального слежения, показали разошедшихся по всей планете местных жителей, которые собирали тела убитых сородичей и заносили их в города. С каждым часом следов недавнего вторжения на поверхности становилось все меньше, пока планета не приобрела до жуткого мирный вид.

Магон шагал коридорами «Песьего клыка». За прошедшие с момента резни в Зале побед мучительные часы центурион пересчитал состав 18-й роты и оценил понесенный урон. Рота недосчиталась целых отделений, потерянных на поверхности либо убитых Ангроном. Прочие подразделения пришлось расформировать и объединить друг с другом. После встал вопрос, кто их возглавит. Чаще всего споры о командовании разрешались в гладиаторских ямах.

В нормальных обстоятельствах Магон запретил бы такую практику, особенно когда легион находился на военном положении, но в свете недавних событий он уступил. Братья нуждались в простом удовольствии, в способе выплеснуть раздражение и гнев, который могла подарить только старая добрая схватка один на один. Воинам требовалось выковать новые братские узы и убедиться в способностях новых командиров, а кровавые дуэли на арене способствовали этому как нельзя лучше.

— Приветствую, центурион, — из бокового коридора вышел Оронт и пристроился рядом с Магоном.

— Первый топор, — кивнул тот. — Что с нашим братом? Изменилось ли его состояние с последнего раза?

— Он по-прежнему без сознания, — ответил Оронт. — Его держат под наблюдением в резервном апотекарионе, изолированном от прочих отсеков на случай… ты знаешь.

Благодаря герметичной броне космодесантники могли свободно передвигаться по палубам, открытым вакууму сквозь рваную дыру в обшивке ударного крейсера. Пробоина размером с «Гончую» образовалась после неудачного эксперимента Иокара с Гвоздями Мясника. Взрыв полностью уничтожил вспомогательный апотекарион. Целые пролеты окружающих девяти палуб пришлось изолировать, когда их атмосферу, как и всех обитателей, выбросило в космос.

Магнитные подошвы сабатонов крепко цеплялись за настил на каждом шагу. Кругом в невесомости, пристегнутые страховочными тросами, рыскали рабочие в массивных прорезиненных скафандрах и строительные сервиторы. Они срезали остатки покореженного корпуса и устанавливали опорный каркас для крепления новых бронепластин и листов обшивки на место уничтоженных.

— Напрасно я разрешил Иокару экспериментировать здесь, — проворчал Магон, глядя, как гнутые обломки «Песьего клыка», медленно вращаясь, отдаляются в черноту космоса. — Мало того, что подобный глупец выискался в моей собственной роте, так он еще и корабль мне продырявил.

Оронт подхватил зависший в воздухе кусочек керамитовой обшивки, повертел его в руке и большим пальцем стер слой кристалликов льда. На обломке сохранился лак белого цвета легиона, опаленный и потемневший от колдовского огня.

— Несмотря на то что случилось, ты поступил верно. Иокар был одним из Несломленных. Он до конца оставался верен легиону и делу примарха. Всему виной лишь машина, которую ему имплантировали.

Магон поглядел на брата. В той или иной степени каждый Пожиратель Миров идеализировал Ангрона, несмотря ни на что, но мало кто мог сравниться в рвении с первым топором.

— Ты все так же поддерживаешь вживление Гвоздей в наших легионеров, не так ли?

— Конечно, — немедля ответил Оронт.

Чемпион 18-й роты принадлежал к числу наиболее убежденных сторонников методики примарха. Воин не упускал случая высказаться в пользу вживления Гвоздей Мясника по всему легиону, несмотря на возражения Магона и других воинов Двенадцатого.

— Брат. — Оронт остановился.

Центурион обернулся. В ушах отозвался лязг магнитных подошв, сцепивших его с палубой. Снаружи брони царило вакуумное безмолвие.

— Там на поверхности, — заговорил Оронт, тщательно взвешивая каждое слово, — на Генне, ты решил помочь Сорок четвертой, а не продолжать натиск. Ты поступил благородно, ибо так велело тебе сердце. Но будь у нас в черепах Гвозди Мясника, мы бы не колебались. Будь мы как отец, легион наверняка одержал бы победу. Если бы Ангрон был с нами на поле битвы, уж он точно ни перед чем бы не остановился. Сомнения, благородство, совесть — все это для Ангрона пустой звук, а для нас они словно ножны для клинка, который уже отчаялся, что его никогда не извлекут на свет. Как ты можешь этого не понимать?

Магон не сразу ответил Оронту. Он прекрасно понимал, что чувствует чемпион, ведь подобные настроения становились в легионе все популярнее с каждым днем. Поражения, казни, унизительные выволочки, которые учинял Ангрон, терзали самое сердце Пожирателей Миров. Позор вел их к будущему, едва ли понятному кому-либо из них. Двенадцатый легион менялся, как бы упрямо Магон ни цеплялся за старый уклад Псов Войны. Одним лишь желанием, даже самым настойчивым, он не мог сдерживать перемены вечно.

Но пока у него есть силы, Магон не сдастся.

— Похоже, — проговорил центурион, — тебе еще не скоро доведется испытать безумие, которым Гвозди накачают твой мозг, так что запасись терпением, брат мой.

Оронт пожал плечами и выпустил из пальцев осколок обшивки, который медленно уплыл в сторону.

— Довольно скоро.

Пригнувшись под низким круглым люком бокового шлюза, оба Пожирателя Миров вернулись в герметичную секцию «Песьего клыка». Как только люк закрылся и давление выровнялось, Оронт стянул с головы шлем и провел ладонью по широкому лицу, изрезанному шрамами.

— Надеюсь, ты в конце концов примешь путь, что лежит перед нами, брат. — Он положил руку на наплечник Магона. — История быстро забывает тех, кто слишком крепко держится за прошлое. Она помнит лишь тех, кто движет нас вперед. Какой путь из этих двух выберет Ангрон, когда проснется? А какой выберешь ты?

Магон хотел было ответить, но его прервал звонок вокс-бусины. Он замолчал и жестом велел Оронту удалиться. Центурион смотрел, как его первый топор исчезает в глубине коридора, когда в ухе проскрипел знакомый голос:

— Я на борту. Буду ждать тебя у ям.

Кхарн дожидался Магона внизу, в самой дуэльной яме, наблюдая за парой легионеров Восемнадцатой, которые сражались неподалеку и почти уже закончили поединок. Центурион услышал их неистовые выкрики еще в коридоре, а когда створки перед ним с лязгом распахнулись, в нос ударил насыщенный запах свежей крови.

Кожа бойцов лоснилась от пота и крови. Магон заметил на песке окровавленные клинки. Космодесантники бессвязно кричали и бросались друг на друга лбами, словно два дикаря. Магон даже не узнал своих благородных Несломленных — они представились ему двумя варварами из примитивного мира смерти.

— Это еще что такое?! — рявкнул центурион. — Мы все еще на военном положении, или вы забыли? Ты, марш в свое отделение, а ты, — указал Магон на другого Пожирателя, — отправляйся в апотекарион немедленно.

Первый воин отдал честь, ударив кулаком по груди над сердцами. Второй лишь подобрался — отсалютовать не мог, потому что его правая рука оканчивалась у локтя. Оба легионера ненадолго задержались, а затем проследовали мимо центурионов на выход.

Кхарн присел на корточки и провел пальцами по песку, залитому кровью, которая собралась в лужи, черные под тусклым освещением. Он подобрал с земли отсеченную руку. Оглядев ее со всех сторон, капитан швырнул обрубок за край арены, где позже его подберет и утилизирует рабочий сервитор.

Завидев Магона, Кхарн подошел к стойке с оружием и взял пару тренировочных топоров.

— Я уж подумал, что с тебя на сегодня хватило.

— Я хотел убедиться, что с размещением Тетиса не будет проблем, — ответил Магон, наблюдая, как брат делает несколько широких взмахов топорами.

По правде говоря, он лишь приветствовал возможность отвлечься от того, что случилось на Генне и позднее, в Зале побед. Как и многие его братья, Магон достигал состояния, наиболее близкого к спокойствию ума, лишь с клинком в руке и лицом к лицу с противником.

— Мне нужно было своими глазами увидеть, что его состояние стабильно, а дар под контролем.

— Если взорвется еще один из твоих библиариев, от корабля мало что останется.

— Придержи язык, — Магон стянул тунику через голову и, ступив на песок, швырнул ее ожидающему слуге, — иначе я натравлю на тебя Оронта.

Кхарн усмехнулся:

— Мне нравится Оронт. Ты видел, как он пустил центуриону Кептре третью кровь?

— Красному? Видел. А чем, ты думаешь, он заработал титул моего первого топора?

— Возможно, мне стоит сразиться с ним, а не с тобой, — сказал Кхарн и бросил Магону один из топоров, — если ты пришел сюда только ради разговоров.

Магон с улыбкой поймал оружие и несколько раз крутанул им, разминая запястье.

— Тогда начнем, убийца миров, покажи, что слова твои не расходятся с делом.

Двое легионеров двинулись по кругу, переступая босыми ногами в песке. Их движения не отличались ни мрачной решительностью воинов Первого, ни плавным изяществом Третьего. Пожиратели Миров сражались друг с другом, потому что знали, что крепчайшие братские узы может закалить только схватка. В показном блеске не было нужды, как и не было причин сдерживаться. Звания более не имели значения — лишь оружие в руках и то, кто ударит первым.

— До первой крови, — объявил капитан Несломленных и покрутил шеей до негромкого хруста.

— Устал, Магон?

Кхарн ринулся вперед и обрушил на брата серию стремительных ударов. Топоры столкнулись со звоном стали о сталь. Магон отбивался и проводил контрудары, не желая отступать и отдавать инициативу противнику. Они отскочили в разные стороны, держась вне досягаемости удара, и снова принялись кружить по арене.

— Сегодня ты перешел черту, — сказал Кхарн. — Не услышь я все собственными ушами, никогда бы не поверил, что ты осмелился говорить с примархом в таком тоне и остался жив.

— Остался, — подтвердил Магон, — в отличие от многих других.

Восьмой капитан слегка повел плечами:

— Не вини себя в случившемся. Центуриону и без того тяжело нести ответственность за потерянные под его командованием жизни. Кто бы что ни говорил, не возлагай на себя вину за тех, кого Ангрон сегодня убил.

— Кхарн, я сказал то, что должен был. — Магон остановился. — Отсчеты, децимации — все это нужно прекратить. Иначе мы сами себя изотрем в ничто, а счет погибшим от ненасытного гнева Ангрона превысит боевые потери.

— Легион меняется. — Кхарн подскочил и молниеносно рубанул топором сверху вниз, но Магон вовремя заблокировал удар. Под лязг металла воины вновь разошлись, меряя друг друга взглядами. — Разве ты этого не чувствуешь?

— Все это чувствуют, — ответил Магон. — Вопрос в том, к лучшему ли эти перемены. И в том, куда он всех нас приведет.

— Он, — холодно произнес Кхарн, — наш примарх, а мы его сыновья. Мы живем и умираем по его приказу. Он ничего нам не должен, Магон.

На этих словах Магон застыл:

— Ты сейчас о Гвоздях, не так ли?

Советник замер прямо напротив него.

— Нам не избежать их, брат.

— А как же быть с огромной дырой в моем корабле?

— Досадная неприятность. — Лицо капитана Восьмой роты пересекла рассеянная ухмылка. — Но Сурлак и Вел-Хередар все ближе подходят к созданию относительно стабильной копии Гвоздей, которую однажды можно будет вбить в голову каждому легионеру. Это случится в тот же день, когда они добьются результата.

— Я с трудом верю, что легион примет их, — покачал головой Магон. — Мы же все видим, что они творят с Ангроном. Мы же все видели, что сегодня случилось.

Кхарн несколько раз бездумно перебросил топор из руки в руку.

— Не все отнеслись к случившемуся так же, как ты. Не забывай, Магон, что мы — орудие. Многие в легионе не смотрят дальше своего клинка. Они восхищаются отцом и тем, как он сражается. Ты же сам видел. В бою примарх — буря, которую ничто не способно остановить. Он воистину не знает поражений. Если скажешь, что ни один наш родич не захочет такой силы для себя, то я сочту тебя лжецом.

Братья бросились друг на друга, с шипением рассекая топорами воздух, — оба теперь старались не отбить удар, а увернуться. Они уклонялись в самый последний момент, и лезвия пролетали в считаных миллиметрах от открытой плоти, грозя пролить первую кровь.

— Но какой ценой они хотят заполучить эту силу?

Магон отклонился далеко назад, вынудив Кхарна потерять равновесие, и мощным пинком в грудь опрокинул противника на песок.

— Всякий раз, когда примарх идет с нами в бой, его исход предопределен в нашу пользу — этого я отрицать не стану. Но еще я видел, в каком состоянии он пребывал до высадки и после. Как он безумствовал во время долгих месяцев путешествия через варп. Слышал вопли, которые доносились из его покоев, и помню десятки пропавших без вести членов экипажа после его прогулок по нижним палубам «Завоевателя».

Магон навис над советником, который уже поднялся на корточки.

— Если ты спрашиваешь, сомневаюсь ли я, что благодаря Гвоздям наш легион станет наиболее грозной силой в Галактике, то мой ответ — не сомневаюсь. Но прежде чем принять это будущее, Кхарн, нам следует осмыслить его со всех сторон. Мы добровольно лишаем себя свободы, меняем разум на слепую ярость. Больше мы не пойдем в бой как военная сила — нас будут натравливать на врага, как зверей.

Капитан Восьмой роты кашлянул и поглядел на брата снизу вверх:

— А ты не задумывался, что так, быть может, будет лучше для нас?

— Что?! — поразился Магон. — Как ты можешь желать нам подобной судьбы?

Кхарн поднялся, размышляя перед тем, как заговорить вновь.

— Скажи мне, о чем ты думаешь, когда глядишь на мир внизу.

Магон оскалился:

— И даже спустя столько лет ты продолжаешь поучать меня, как ребенка.

— Мне не составит ни малейшего труда изменить этой привычке, как только ты перестанешь вести себя как ребенок. Скажи мне, о чем ты думаешь, — настаивал Кхарн.

Центурион Несломленных опустил топор и всмотрелся в дальнюю стену арены, как будто там был иллюминатор с видом на планету, над которой сейчас парил корабль.

— Я думаю о заблудших людях, которых нам по зову долга следует вернуть в общечеловеческую семью.

— Нет, — Кхарн медленно покачал головой, — ты ошибаешься. В этом мире мы наткнулись на зловонный гниющий лес. Ветхую чащу, под которой задыхается лишенная света земля. Там цепкие лианы душат всякую молодую поросль. А мы — огонь, который выжжет джунгли дотла. Огонь, который пожрет их без остатка и угрызений совести. Ибо, брат мой, для новой жизни нет почвы благодатнее, чем пепел.

Магон хотел возразить, но Кхарн поднял руку и приблизился к нему:

— Ответь мне на такой вопрос. Если легион примет Гвозди — каждый из нас, — что в действительности изменится? Разве изменится наше предназначение — завоевать Галактику? Разве станет наше оружие бесполезным, а методы войны — устаревшими? Изменит ли это неотвратимую судьбу — принять смерть в битве каждому в свой час?

— Ничего этого Гвозди не изменят, — согласился Магон, едва кивнув, — что верно, то верно. Но кем мы предстанем в глазах Империума и других легионов? Нас перестанут понимать, нас будут бояться и даже, возможно, презирать.

— А нам не нужно заботиться о подобных вещах, — ответил Кхарн. — Мы служим Империуму для иной цели. Мы совершаем то, что другие не могут или не желают. Мы — огненный смерч, карающая длань, которая несет тотальное истребление любому, кто воспротивится расширению нашего государства. После нас никогда не остается живых, и так будет всегда. В нашем предназначении есть чистота. В ней есть благородство.

Магон поднял топор, звякнув кромкой о лезвие Кхарна. Несколько минут на песке арены царило молчание, за исключением лязга сталкивающихся клинков и неглубокого сдавленного дыхания.

— В жизни чудовища нет благородства.

Кхарн захватил клинок Магона своим топором и рванул его в сторону, оставив брата без защиты. От последовавшего затем мощного удара в челюсть голова капитана Восемнадцатой запрокинулась, и он рухнул на песок.

— Истинная проблема в том, — отдуваясь, произнес Кхарн, — что ты по-прежнему считаешь себя человеком.

Магон встряхнул головой, сгоняя с глаз пелену. Он огляделся вокруг и, заметив свой топор, попытался до него дотянуться, но восьмой капитан резко опустил ногу, накрепко придавив руку брата к песку.

— Он наш примарх, Магон, — произнес он. — В нас течет его кровь. Он — наша судьба.

— Наш примарх — сломленное… — Магон выкрутил кисть из-под подошвы противника и вскочил на ноги, — …кровожадное, истерзанное существо. И всем нам ты желаешь такой же участи. Корабли, что несут нас меж звезд, доспехи, что защищают нас, наше оружие — ничего из этого нам не принадлежит. Когда мы погибаем, нашу экипировку собирают и передают следующим поколениям. Неужели нет ничего, что мы могли бы назвать своим? Неужели мы ничем не владеем, даже правом выбора собственной судьбы?

По песку тихо застучали капли. Кхарн посмотрел вниз на свой кулак и на кровь, сочившуюся из разбитых костяшек. Он фыркнул — нечто среднее между смешком и вздохом — и бросил топор на землю.

— Брат, ты так говоришь, словно у нас когда-либо был выбор.

12

Тemuc приходит в себя, и на его органы чувств обрушивается шквал ощущений. В ушах гудят ворчливые голоса и грохочут молоты. Воздух пахнет огнем кузниц, голой землей, кровью и немытыми телами. Библиарий опускает глаза и видит в своих руках помятый шлем. По многочисленным вмятинам видно, что металл недавно ровняли грубыми ударами молота.

Нет.

Не в руках Тетиса. В руках Ангрона.

— Эй, — раздается чей-то голос. Ангрон поворачивается и видит изрезанную шрамами грудь раба-гладиатора. Человек тянется рукой в кольчужной перчатке и берет шлем. — Последним этот горшок носил старина Кунглас.

Гладиатор проводит пальцами внутри шлема и оскаливается в уродливой щербатой ухмылке, когда выскребает изнутри пригоршню свалявшихся волос и обрывков кожи.

— Он сдох. Погано. Мучился. Молись, чтоб его тень ушла, — не то за собой утащит.

Ангрон ловит брошенный ему шлем, а гладиатор вперевалку уходит прочь и, хохотнув, бросает останки мертвого человека себе в рот.

Вокруг подневольных бойцов лязгают бронированные шагатели, вооруженные поблескивающими электрошокерами. Некоторое время назад гладиаторов выпустили из пещер в коридор, который вывел их в эту темную переднюю. На противоположной стене зияет проход в похожий коридор. Зал пуст, за исключением широкого деревянного стола и нескольких стоек, увешанных ветхим оружием и броней. Самые сметливые и опытные гладиаторы немедленно рвутся первыми схватить экипировку получше. Они быстро разбирают топоры и трезубцы, надевают кольчуги и пластинчатые доспехи, злобно шипя друг на друга.

Ангрон не покидал пещер со времени испытания дьяволовыми слезами. Он ничего не знает ни о самих воинах, ни об их обычаях. К тому времени, как юноша подходит к столу, все ценное уже разобрали — остается лишь тот самый шлем. Юноша заглядывает в него, ощущая застарелый запах крови прошлого владельца, и натягивает на голову.

Машины что-то говорят на квакающем языке хозяев планеты, который Ангрон постепенно начинает понимать. Многие слова еще неясны, но он вычленяет фразу «горячая пыль», когда машины стеной выстраиваются позади гладиаторов и ведут их вперед по тоннелю, выставив перед собой потрескивающие шокеры.

Коридор заканчивается воротами, втрое выше самого крупного гладиатора. Резкими ударами машины подгоняют рабов к створкам. Ангрон оказывается в центре толпы. Чем ближе к воротам, тем явственнее ощущается вибрация стен и пола. Слышится невнятный шум. Ритмичный грохот, словно бой барабанов. Барабаны и рев толпы.

Из трещин в потолке сыплются мелкая пыль и песок. Гладиаторы начинают реветь, колотить себя кулаками по груди и сталкиваться головами, глухо лязгая мятыми доспехами. Створки ворот распахиваются, и Ангрон щурится за неровной Т-образной прорезью шлема, когда на рабов обрушиваются слепящий свет и грохот.

— Доброй тебе смерти, — говорит редкозубый гладиатор, оглядываясь на Ангрона с уже знакомой безобразной улыбкой на лице.

Рабов выталкивают на свет, и Ангрон видит, что снова попал на арену, где вынес пытку дьяволовыми слезами. Зиккурат исчез, и не осталось никаких следов жгучей воды. Вокруг Ангрона расстилается огромная чаша спекшегося, растрескавшегося под солнцем грунта, над которым гуляют пылевые облачка.

Вокруг рабов — гораздо больше людей, чем тогда, когда они карабкались по зиккурату и гибли в кислоте. Многие тысячи зрителей, сбившихся в тесные ряды на скамьях, и ярусы амфитеатра забиты до отказа. Оглушительный рев вздымает над раскаленным песком арены пыльные буруны. Ангрон чувствует безудержное остервенение толпы, ее неутолимую жажду крови.

Глаза Ангрона еще не успевают привыкнуть к свету, как рядом с ним умирает человек. На лицо юноши брызжет горячая кровь, которая почти ослепляет его, но все же он успевает отскочить в сторону от падающего тела. Сильнейшие гладиаторы сбились в стаю, разделяя и истребляя слабых и плохо вооруженных рабов, топчущих горячую пыль рядом с ними.

Ближайший боец с ревом обрушивает на юношу топор. Но его рука опускается медленно, невероятно медленно, и Ангрон с легкостью отступает от лезвия, как и от следующих трех размашистых ударов. Юноша замечает, что движения гладиатора уже сковывает усталость, с него ручьями льет пот, к которому белесой коркой липнет пыль. Ангрон уклоняется еще раз, дожидаясь, пока противник не вытянется слишком далеко, и позволяет инстинкту взять свое.

Он резко выбрасывает кулак и бьет гладиатора в сердце. Кость гнется и трескается со сдавленным хрустом. Гладиатор отчаянно хватает ртом воздух, но ему больше уже не вздохнуть. Удар оставляет в груди глубокую вмятину, и, когда юноша отводит кулак, его соперник валится на землю в предсмертных судорогах. Ангрон разжимает коченеющие пальцы на рукояти топора и вовремя успевает заблокировать летящую на него шипастую булаву.

В бою он почти не слышит рева толпы. Шум стихает до отдаленного шелеста прибоя на океанском берегу, чувствуется теплом на спине, которое вспыхивает каждый раз, когда топор Ангрона отнимает чью-то жизнь.

Тетис осязает омывшую его руки и грудь кровь — вязкие капли стекают по подбородку. Ощущения мальчика становятся его собственными: от дрожания топорища в руке, когда клинок сокрушает черепа, до жестокого болезненного укола глубоко в груди — отражения боли каждого убитого противника.

На землю повержен последний гладиатор. Он лишился оружия и рычит проклятия, уползая прочь по горячей пыли. Ангрон, стоя над ним, чувствует, как от покрытого шрамами ветерана бесчисленных побоищ волнами исходят отчаяние и страх. Это тот самый беззубый воин из оружейной. Поэтому юноша на миг колеблется и замечает нож лишь тогда, когда тот вонзается ему в живот по самую рукоятку.

Лезвие обжигает Ангрона холодом, и в тот же миг приходит боль, а затем и ярость. Ногой он отталкивает гладиатора в пыль, вынимает нож и бросает его на песок. Из бессвязных возгласов зрителей выделяется единственное слово — имя юноши.

«Ангрон! Ангрон! Ангрон!»

Юноша почти не чувствует веса оружия — оно лежит в руке как влитое. Сомнения уходят. В ушах грохочет кровь, и Ангрон опускает топор.

Видение содрогается. С земли поднимается пенящаяся волна тьмы и накрывает Тетиса. Мир переворачивается. Мощный поток подхватывает библиария и разбивает его хрупкое воплощение на множество мелких фрагментов, но в следующую секунду зрение рывком возвращается.

Арены больше нет. Чужой кожей Тетис ощущает прохладу и слышит тихий стук капель, падающих откуда-то сверху. Тьма здесь почти кромешная, но глазами отца библиарий четко видит свое окружение.

Сбившись небольшими группами, на полу сидят мужчины и женщины в изорванных одеждах и рабских кандалах. До него доносятся робкие голоса. Кто-то всхлипывает во сне.

Рядом с Ангроном сидит пожилой человек. Его лицо, перерезанное сетью застарелых шрамов, обрамляет клочковатая борода цвета стали. Человек протягивает Ангрону тряпицу, чтобы тот стер с лица пыль и свернувшуюся кровь.

Тетис не знает, сколько времени прошло с момента, когда Ангрон нанес тот смертельный удар. Время в воспоминаниях течет вяло и постоянно меняет направление. Отец легиона вырос, стал выше и сильнее, и ранее непонятная речь теперь бегло льется с его губ.

— Кто эти люди, Эномай? — шипит Ангрон и сверлит взглядом потолок пещеры, будто может пронзить его взглядом до самой арены. — Что за чудовища способны заявиться сюда, чтобы позабавиться нашими муками?

— Чудовища? — Старый боец, которого он назвал Эномаем, тепло улыбается, что совершенно не вяжется с его лицом, изборожденным давними ранами. — Ты дитя с гор, верно? Ты в своей жизни не видел ничего, кроме вершин, пещер и горячей пыли. Ты не видел, где те, кого ты называешь чудовищами, спят и в каких условиях влачат существование.

Эномай меняет позу. Его суставы жалобно щелкают, и воин с ворчанием откидывается на стену пещеры рядом с Ангроном.

— А я видел. Я родился среди них. В трущобах, где царит одно лишь отчаяние. Каждый день мне приходилось драться с сородичами за кусок хлеба, меньший, чем вчера, зная, что выхода нет. — Он потрясает кулаком, позвякивая цепями. — Как и отсюда, будь уверен.

— Иногда, — старик кладет руку Ангрону на плечо, — иногда единственную отраду на всем белом свете ты можешь найти только в мысли, что кому-то другому еще хуже, чем тебе, что, как мрачно ни выглядело бы будущее, ты не на самом дне. Сомнительное утешение, но, чтобы выжить в этом мире, людям не приходится выбирать, откуда черпать силу. В том, что мы умираем, а они продолжают жить, есть единственный источник тех малых сил, что помогают им сопротивляться окружающей безысходности.

Эномай хмурится и отстраняет руку. Он глядит вниз, медленно сжимая и разжимая пальцы. Затем вновь поднимает глаза на юношу.

— Поэтому, Ангрон, — через некоторое время произносит старый гладиатор и складывает руки на коленях, — люди наверху не чудовища. Не растрачивай на них свой гнев, ибо в мире и так полно извергов, которые действительно его заслуживают.

13

— Он умрет?

Главный апотекарион «Завоевателя» купался в холодном стерильном свете. Галан Сурлак оторвался от созерцания неподвижного Ангрона и бросил на капитана Восьмой пылающий раздражением взгляд:

— Чем стоять тут без дела, Кхарн, лучше займись чем-нибудь полезным.

— Так. Он. Умрет? — с нажимом повторил тот и оперся кулаками о край стола, на котором лежал Ангрон, прямо напротив Галана.

Апотекарий вздохнул и распрямился, манипуляторы хирургеона втянулись в ранец за спиной.

— Да, Кхарн, рано или поздно, как любое смертное существо. Но в данный момент я почти уверен, что он выживет.

— Что с ним произошло? — спросил советник и посмотрел на отца.

Примарх вздрагивал и быстро двигал глазами под закрытыми веками. Время от времени спазм лицевых мышц растягивал губы в оскале, и железные зубы поблескивали в свете хирургических люменов.

— Похоже, тебе стоит задать этот вопрос не мне, — ответил Галан, оглядываясь через плечо на закованного в синие доспехи Пожирателя Миров, который стоял в глубине зала.

Вориас вернулся на «Завоеватель» сразу же, как только убедился, что на «Песьем клыке» Тетис получит должный уход и что его состояние стабильно. Пусть Ангрон и пребывал без сознания, лекцио-прим держался от отца на почтительном расстоянии. Псайкер уверился, что после случившегося в Зале побед его теперь вряд ли когда-нибудь подпустят к примарху.

— Отвечай, Вориас, — Кхарн отошел от стола и решительно шагнул к библиарию, — что за чары ты сотворил там?

— Я сотворил лишь то, — спокойно сказал лекцио-прим, — что помогло остановить убийства.

— Этого мало. — Центурион остановился в шаге от Вориаса. — Объясни, что именно ты сделал.

Библиарий выдержал его враждебный взгляд.

— Мы с братьями создали Единство — коллективное воплощение наших разумов — и направились к Ангрону, чтобы успокоить его. В сознании отца мы попытались отыскать воспоминание, в котором он владеет собой, но еще лучше — пребывает в беспамятстве, и заставить его тело поверить, что оно перенеслось в то время. Мы хотели ввести примарха в более умиротворенное состояние, чтобы восстановить порядок.

— Что случилось потом? — Кхарн снова взглянул на Ангрона. — Его сон — не естественное явление. В том твоя вина — твоя и твоих сотоварищей.

— С одним из нас, — перед мысленным взором Вориаса уже в который раз предстал Тетис, бьющийся в припадке о пол в Зале побед, — случилось несчастье. Его разум целиком или частью застрял в воспоминаниях Ангрона. Когда контакт прервался, оба оказались заперты за пределами своих телесных оболочек.

— Сколько это продлится?

Вориас покачал головой:

— Неизвестно. Дни или недели — невозможно сказать. Но они каким-то образом связаны друг с другом.

— Так что с этим Тетисом, псайкером из Восемнадцатой?

— Он в таком же состоянии, что и Ангрон. Не берусь предполагать, когда он выйдет из этой дремы и как мы можем разбудить его.

Лекцио-прим вытянул шею, заглядывая Кхарну за плечо.

— Если ты позволишь, я мог бы…

Капитан упер ладонь в нагрудник Вориаса, твердо становясь между ним и примархом.

— Тебе мало того, что ты уже натворил?

— Кхарн, — настаивал Вориас, — разреши мне соединиться с ним хотя бы на минуту. Позволь мне заглянуть в его мысли, чтобы узнать, где он и есть ли способ помочь ему вернуться. А что, если мой дар окажется полезен? Не стану ли я клятвопреступником, если буду бездействовать?

Галан не вмешивался в перепалку братьев. Он провел перчаткой с нартециумом над лежащим в коматозном сне Ангроном, чтобы проверить его жизненные показатели. Затем он скрупулезно собрал данные с датчиков и чувствительных механодендритов, облепивших голову примарха подобно клубку змей. Не желая упускать такого уникального случая, апотекарий вознамерился изучить работу Гвоздей Мясника настолько глубоко, насколько возможно.

— Что ж, пусть попытается.

Кхарн с удивлением посмотрел на Сурлака:

— Никогда бы не подумал, что ты станешь на его сторону, Галан.

Тот пожал плечами:

— Предложение лекцио-прима не лишено смысла. Состояние примарха вызвано не обыкновенной болезнью тела. Если отца поразило колдовство, не исключено, что только оно и сможет его пробудить.

Бросив короткий взгляд на Ангрона, Кхарн некоторое время оценивающе разглядывал Вориаса, а затем опустил руку.

— Минута — не больше.

Вориас кивнул и обошел советника, который даже не сдвинулся с пути к плите, где лежал Ангрон. Библиарий едва слышно шептал мантру для сосредоточения разума на стоящей перед ним задаче. Подойдя к генетическому отцу, лекцио-прим коснулся его ауры, которая до сих пор полыхала гневом, даже пока тот находился в коме. Гвозди Мясника предстали перед Вориасом в своем неизменном облике: короне черного пламени, пронизавшего своими языками каждый уголок отцовского сознания.

Галан Сурлак отошел от стола и жестом отогнал стайку медицинских сервиторов, парящую над Ангро- ном. Апотекарий вместе с Кхарном встали в шаге позади Вориаса. Восьмой капитан с явным напряжением переступил с ноги на ногу, держа руки как можно ближе к оружию на поясе.

Все глаза обратились к закованному в синюю броню Пожирателю Миров, застывшему подле Ангрона. От соратников по легиону исходили недоверие и подозрение, тогда как модифицированные разумы адептов Механикума распространяли лишь холодную отрешенность.

Вориас закрыл свой разум от навязчивых мыслей окружающих его людей, сосредоточился на лежащем перед ним полубоге и глубоко вздохнул. Горячее дыхание вырвалось облаком пара во внезапно похолодевшем воздухе. Мысленным усилием, отчасти похожим на то, каким человек вытягивает руку, лекцио-прим выскользнул из тела и направил пробный импульс через ладонь, которую держал над грудью Ангрона.

Лампы в апотекарионе мигнули. Пронзительный свист резанул по ушам собравшихся, и в следующую секунду люмены взорвались в снопах искр и вихрях битого стекла. Единственным источником света в помещении стал Вориас, на чьих доспехах засверкали разряды цвета закатного неба.

Энергетические сполохи вызвали у Ангрона приступ жестоких конвульсий — примарх едва не вырвал армированные оковы из креплений. Вориас отдернул руку от стола и сжал пальцы в кулак.

— Уйди от него прочь, колдун! — Кхарн оттолкнул библиария, и тот рухнул на землю, все еще испуская крошечные огоньки.

Хватая ртом воздух, Вориас попытался подняться на колени, но беспомощно осел на пол.

— Что случилось? — набросился Кхарн на библиария. Капитан оглянулся и заметил, что Ангрон больше не бьется в конвульсиях. — Что ты сделал?

— Нет, что ты увидел? — твердым голосом спросил Галан, присаживаясь рядом с Вориасом на корточки.

— Он грезит, — прохрипел тот между судорожными вздохами.

— Грезит? — Кхарн отвернулся от отца и злобно уставился на библиария. — О чем?

Вориас оглядел братьев. По его щеке скатилась одинокая кровавая слеза. Он разжал кулак, и на палубу ссыпалась щепоть мелкого белого песка.

— О боли.

Если бы Ангрон жил на Терре, отсчитывая годы взросления полными оборотами планеты вокруг родного солнца человечества, то в тот день ему исполнилось бы десять лет. Даже в столь юном возрасте Ангрон не уступал телосложением самым крупным воинам, сражавшимся и умиравшим в горячей пыли, а по силе вообще не имел равных.

Инаковость Ангрона бросается в глаза с первого взгляда. С тех пор, как мальчик вышел победителем в испытании дьяволовыми слезами и получил свое имя, зрители вздыхают в изумлении каждый раз, когда видят его на арене, — так стремительно он растет. Юноша ловчее всех остальных гладиаторов, он способен предугадать любое действие противника, и какое бы оружие ни оказалось у него в руках, он осваивает его до наивысшего мастерства за считаные мгновения.

Поначалу убийства причиняют Ангрону жестокую муку. В самый первый раз, когда он сражался за свою жизнь в колючих снегах, его одолевало иное ощущение. Тогда юноша отнимал жизни не просто так, тогда убийства были оправданы. Здесь же, на красных песках, кровопролитие не имеет причины, оно не влечет ни перемен, ни возмездия — резня ради резни. Ангрон и его соратники истекают кровью и гибнут в мучениях, чтобы потешить кровожадную толпу, которая, как они знают, никогда не насытится.

Со временем убийства даются все легче. Не видя иных перспектив, кроме жизни в неволе, мальчик принимает жизненный уклад сотоварищей и находит цель своего существования в гладиаторском ремесле. Его мировоззрение меняется: зрители больше не кажутся Ангрону чванливой толпой, глумящейся над страданиями других, — в их возгласах он слышит обожание, если не преклонение, перед его силой, и постепенно ненависть к ним испаряется. Но только не к «змеиным глазам».

Бой становится ритуальным танцем, почти религиозным обрядом, в котором каждый участник чтит другого, а кровь, которую гладиаторы проливают на арене, как ничто другое закаляет их братство. Ангрон не сдерживает себя, ибо иначе он нанес бы противнику чудовищное оскорбление. В схватках, где каждый сам за себя, поединок с последним воином, который пережил долгую жестокую схватку, приобретает особое благородство. Ангрон с честью препровождает соперника в небытие, дарует ему добрую смерть, после чего в цепях и под охраной вновь отправляется в пещеры.

Где-то на самых задворках разума Ангрон стыдливо прячет одну мысль — он завидует мертвым. Им больше нечего терять. Верховые, «змеиные глаза», горячая пыль — все это теряет для мертвецов всякое значение.

Но всеобщие битвы насмерть проходят не всегда. Вопреки своей жестокой натуре, верховые понимают, что расходовать гладиаторов следует с умом, иначе может случиться так, что в один прекрасный день развлекать население будет нечем. Если под конец фестивалей и священных праздников песок арены буквально пропитывается кровью рабов, то в обычные дни состязания, как правило, заканчиваются капитуляцией одной из сторон, и тогда воины возвращаются в свои пещеры, где победители и побежденные обмениваются узлами на триумфальной веревке.

Ангрон плетет чисто-красную веревку, ибо никто не имел ни малейшего шанса одолеть его в бою. Пусть братья и сестры получают черные узлы: он вяжет их с честью, не выказывая и тени превосходства. Этим обычаем гладиаторы скрепляют свое воинское братство, которое со временем перерастает в семью.

Юноша снова на красном песке вместе с десятком товарищей-гладиаторов ждет, когда начнется кровопролитие. Последние недели они бились с машинами, людьми и огромными зверями, но сейчас против них выставили одинокую женщину неопределенного возраста, которая жмется в комок под ярким светом и ревом зрителей. Она неестественно худа, одета в рванье, а на ее шее жужжит металлический обруч.

— А это еще что такое? — спрашивает Ангрон.

На уровне инстинктов он чувствует в этой женщине нечто — нечто крайне омерзительное, чего не может выразить словами. Один из гладиаторов качает головой, звякнув кольчугой о пластины брони:

— Я не…

Внезапно в воздухе разливается незнакомый запах. Ангрон смотрит на женщину и ощущает непонятно откуда взявшийся холод. Пылевые облака шарахаются от ее фигуры. Красный песок вокруг ее ступней схватывается ледяной коркой. Ближе всех к женщине стоит копьеносец Рин. Все эти явления, которые Тетис видит в отцовском воспоминании, прекрасно ему знакомы.

— Ведьма! — успевает выкрикнуть Рин, прежде чем его голова внезапно запрокидывается.

Челюсти гладиатора расходятся все шире и шире. С хрустом рвущейся кожи и связок верхняя часть головы откидывается так далеко, что копьеносец свободно глядит себе за спину. Кровь фонтаном хлещет из разорванного горла и окатывает Рина, содрогающегося от чудовищной боли.

«Почему он не падает? — с ужасом думает Ангрон. — Почему он еще не умер?»

Рин стоит, потому что эта щуплая женщина удерживает его силой мысли. Она вытягивает руку. С длинных ногтей капает жидкое пламя. Ведьма растопыривает пальцы, и Рин взрывается. Разлетевшиеся осколки костей впиваются в открытую плоть Ангрона. От копьеносца остается лишь лужа крови на песке, расплескавшаяся в виде какого-то непознаваемого символа, от взгляда на который разум Ангрона будто пронзают раскаленные иглы.

Еще один гладиатор кричит, когда с него начинает лоскутами слезать кожа. Невидимая сила поднимает его над землей и раскручивает в воздухе, разбрасывая кругом кровавые брызги. Вращение ломает воину кости, растирает их в порошок. Когда ведьма отпускает его, на песок падает лишь окровавленный кожаный мешок.

Но с каждым убийством она теряет силы. Вскипятив кровь троим воинам, бросившимся к ней, женщина падает на колено, вся покрытая потом, и по ее щекам струятся кровавые слезы. Обруч у нее на шее злобно гудит, и ведьма с криком поднимается на ноги, испуская со стиснутых кулаков языки лилового пламени.

Границы воспоминания смазываются. На Тетиса опускается пелена — эхо отцовской боли. К тому времени, как Ангрон добирается до колдуньи, он остается на арене один. Все его братья и сестры, которые вышли на песок вместе с ним, погибли страшной, невероятно мучительной смертью. Их отправили в небытие. Ни чести, ни славы — только страх и боль, и тьма, падающая на глаза, когда ведьмино черное колдовство заставляло их тела изгибаться под невероятными углами и лопаться.

Ангрон понимает, что колдунья здесь против своей воли — ее черты искажает болезненная гримаса, а крики полны мучений. Скорее всего, верховые изловили эту женщину на пустошах и доставили на арену на забаву толпе, как и всех остальных. Она не знает Ангрона и других гладиаторов, и поэтому ей не за что их ненавидеть и незачем расправляться с ними с такой бесчеловечной жестокостью. К убийствам ведьму понукает обруч, прижигая ей кожу. Юноша вспоминает, как три месяца назад его заставили сражаться с охотником и гончими, рвущими поводки. Он убил их всех голыми руками.

В его душе не остается места сочувствию. Только не после того, что она сотворила. Ангроном целиком завладевает жгучая ненависть, которая пройдет лишь тогда, когда он выпустит колдунье всю ее нечистую кровь.

Юноша несется к ней с поднятым топором. Замерзший песок непривычно хрустит под ногами. Глаза женщины вспыхивают, и оружие леденеет в его руке. Ангрон налетает на стену внезапно сгустившегося холода и сбивается с бега.

В сознании вспыхивает огонь, не менее обжигающий, чем тот, что поджаривает его плоть. Ангрон наседает, превозмогая боль, от которой Тетис почти слепнет, и хватает ведьму за тонкие плечи. Затем его руки смыкаются на ее горле.

Под усилившийся рев пламени гладиатор увлекает колдунью на землю. Он чувствует запах собственной выкипающей крови и видит кости, проглядывающие из обугленной плоти рук. Окровавленные пальцы скользят на металлическом обруче, который остался холодным, но Ангрон не сдается и продолжает душить ее.

В какой-то момент ведьма прекращает сопротивляться. На ощупь ее тело напоминает ледышку или камень. Ангрон ощущает внутри нее силу, которую ведьма никогда не смогла бы обуздать, силу, причинявшую женщине неимоверные страдания каждую секунду с самого ее рождения.

В огонь, который жжет юноше глаза, вторгается слово или лишь намек на слово, сплетаясь из мучительной боли:

«Пожалуйста…»

Ангрон рычит и разбивает голову колдуньи о замерзшую землю. Как только она умирает, огонь с ужасающим воем уносится из его разума. Обессиленный гладиатор отползает от трупа. За несколько мгновений тело ведьмы истлевает в пепел, словно сгорающее без огня дерево. На песке остается лишь жужжащий обруч.

Тетис все еще чувствует осколки души колдуньи, которые трепещут в воздухе, словно подхваченная ветром бумага, прежде чем сквозь истончившуюся завесу варп жадно не поглощает их один за другим. Библиарий заглядывает в отца и видит в его душе новый рубец — рану, которую ничто не смогло исцелить и ничто никогда не исцелит.

14

Магон шагал самыми глубокими палубами «Завоевателя» и о чем-то молча размышлял. Весь корабль все еще пребывал в смятении после событий в Зале побед. Экипаж по-прежнему устранял последствия бешенства Ангрона и вызванного им беспорядка. Кхарн велел запереть отца в его темных покоях и пускал к нему только Галана Сурлака, Вел-Хередара и нескольких избранных апотекариев и адептов Механикума. За исключением короткого поединка с Магоном на «Песьем клыке», советник больше никуда не отходил от примарха. Никто не брался гадать, когда и в каком состоянии Ангрон пробудится от колдовского сна, как и о том, что он сделает.

Чтобы попасть на борт, Магон воспользовался челноком. Центурион прибыл на флагман Пожирателей Миров без объявления — даже Кхарн не знал. Хотя легионеры могли беспрепятственно перемещаться между звездолетами флота, Магон предпочел избежать вопросов о цели своего визита на корабль.

Центурион шел в одиночестве целый час, минуя оживленные магистрали и тесные переходы. Рокот ядра звездолета постепенно стихал, и вскоре вместо него загрохотали кузнечные молоты. Люди на пути попадались тем реже, чем дальше Магон заходил в стылые глубины «Завоевателя», где покоилось легендарное прошлое легиона.

У огромных железных ворот его остановила манипула боевых сервиторов-стражей, запрограммированных проверять каждого входящего. Массивные преторианцы осветили центуриона рубиновыми лучами. Установленные на спинах киборгов тяжелые пушки прекратили угрожающе урчать, только когда в личности пришедшего не осталось сомнений. Лязгнув ногами по настилу, машины расступились.

Работа систем флагмана слышалась в этом темном просторном зале низким отдаленным рокотом. Повсюду вокруг стояли великие машины войны, безмолвные и неподвижные. Они дремали на платформах, окружавших зал по периметру. Громадные фигуры бессмертных героев легиона, окутанные тенями, напоминали статуи, застывшие на массивных металлических постаментах.

Из теней к Магону выступили адепты в длинных одеяниях. Центурион коротко сообщил, что ему здесь нужно, после чего они плавно скользнули прочь, не произнеся ни слова. Жрецы в рясах столпились возле центральной платформы и забормотали на двоичном канте, пробуждая к жизни блоки аппаратов вокруг нее.

Температура в помещении подскочила, когда над заработавшими машинами взвился пар и задрожал раскаленный воздух. Заскрежетали шестерни, затарахтели когитаторы. Над платформой вспыхнули тусклые люмены, омыв центуриона блеклым светом. Магон в тишине наблюдал за работой техножрецов, выполнявших нужные ритуалы и распевавших гимн Обряда пробуждения с идеальной согласованностью.

— Готово? — спросил он.

Ближайший адепт кивнул скрытой под капюшоном головой.

— Тогда оставьте нас и отключите все записывающие устройства, пока я здесь нахожусь.

Адепты в мантиях покинули зал, оставив Магона наедине с железным богом воины. Линзы мигнули и загорелись ровным багровым светом, когда энергия напитала каждую систему дредноута модели «Контемптор». Сенсорный блок шагателя, изготовленный в виде шлема космического десантника, с гулом сервомоторов обратился к капитану Несломленных.

— Кто тебе позволил, — пророкотал дредноут, — надеть мой плащ?

Огромная боевая машина заговорила на награкали, который сквозь рычащую решетку шлема показался еще грубее. За гудением механизмов и статическими помехами вокабулятора Магон расслышал эхо того самого голоса, который заставлял его кровь бежать по жилам быстрее. Вопреки всему центурион не удержался от улыбки:

— Гир позволил.

— Гир… — просипел «Контемптор» имя убитого магистра легиона. — Неумелый стратег, но топором владеет достойно. — Голова обтекаемой формы опустилась с воем моторизированных сочленений, и взгляд ее линз вперился в Магона. — Плащ тебе впору.

— Благодарю, господин, — сказал центурион. — Нам нужно поговорить.

— Так, значит, — прогудел дредноут, — теперь ты командир Несломленных.

Лорке сошел со своей платформы, и палуба задребезжала под его могучей ногой.

— В последний раз я видел тебя сержантом, толком не знавшим, с какой стороны взяться за топор, — проговорил железный великан Лорке, медленно шагая по залу. — С каждым новым пробуждением я гляжу вокруг и узнаю все меньше. По-видимому, ничто не может избежать перемен. Особенно в эти дни.

— Потому я и пришел, господин, — ответил Магон. — Нам нужно поговорить об Ангроне.

Центурион припомнил события, которые произошли с момента последнего выхода Пса Войны из стазиса. Он поведал дредноуту о прошлых кампаниях, о сражении на Генне и непрекращающейся деградации примарха и закончил рассказ тем, что случилось в Зале побед. Ветеран выслушал все в полном молчании, не считая гудения его силовой установки.

Лорке пал за тридцать лет до Нуцерии в битве, которая переломила хребет империи зеленокожих, поработившей население семи звездных систем. За время, пока он пребывал в титуле магистра, история легиона пополнилась множеством примеров его выдающегося лидерского таланта. Непревзойденный командир и гениальный тактик, он вступал в бой непременно первым, а покидал его последним. Лорке был истинным королем-воином, всякий раз вдохновлявшим братьев на новые подвиги и приводившим к победе.

Когда магистра извлекли из-под горы мертвых тел зеленокожих, включая их поганого вождя, не оставалось ничего иного, кроме как поместить едва живого Лорке в железный саркофаг. В своем холодном плену он находился на границе жизни и смерти. Даже после преображения XII легиона броню бывшего магистра украшали символы Псов Войны. Космодесантники с уважением называли Лорке Первым, как самого могучего среди постоянно растущего числа шагающих мертвецов.

Порой Магон задумывался, как сложились бы дальнейшие события, выживи магистр в том сражении. Что было бы, если бы не Гир, а Лорке предстал перед Ангроном после Деш’эа? Пошла бы история легиона по иному пути?

— И что ты собираешься предпринять? — спросил Первый, когда центурион закончил рассказ.

— Грядущее легиона висит на волоске, — сказал Магон. — Если это случится… если все мы примем Гвозди, то назад пути не будет, и нам придется шагать в полную неизвестность.

Лорке остановился.

— Тебе хорошо известно, куда приведет этот путь. К Ангрону.

— Он — наш примарх. — Центурион опустил взгляд. — Я чту отца и восхищаюсь им, как никем из живущих, но за черту, которую он велит нам переступить, легиону ни в коем случае заходить нельзя. Мне недостаточно одного лишь благоговения, испытываемого рядом с отцом, чтобы примириться с его планом для нас. Решение, которое нам предстоит принять, войдет в историю как судьбоносное для всего легиона.

— Те, кто пишут нашу историю, никогда не передают события в истинном свете, — заметил Лорке. — Они рассказывают лишь то, что им выгодно. Задумайся, о чем ты говоришь. Ангрон не Жиллиман и не Вулкан. Он не приветствует обсуждений и не приемлет критики. И ты все равно намереваешься открыто перечить ему, заклеймить ту грань его личности, которая с тех самых пор, как ему вогнали в голову эти имплантаты, диктует все его мысли и поступки.

— В моих глазах они отрава, не более, — ответил Магон. — Я отказываюсь признавать, что их распространение в легионе есть благо.

— Я сейчас говорю не о благе или зле. — Лорке сжал свои могучие кулаки. — Я говорю о том, что мы окажемся первым легионом, восставшим против своего владыки, и об океанах крови, которые из-за этого прольются, что неизбежно, как восход солнца. Дважды Император истреблял свое потомство и каждую живую душу в легионах, которые за ними шли. И даже не надейся, что подобная участь минует тех, кто Пожирает Миры.

— Тогда скажи, что нам делать? Если восстание против Ангрона повлечет гнев Императора, то как Он отреагирует на целый легион воинов, изувеченных Гвоздями?

Лорке ответил не сразу. Поглядев на свои когтистые кулаки, он наконец произнес:

— Я бессилен даже представить, что происходит в Его разуме. Все, что я могу, — вспомнить Его деяния на Терре до Объединения. То, на что Он готов был пойти, то, какие поступки велел совершать нам ради сплоченности человечества. Чтобы привести всю Галактику под Свою власть, чтобы воплотить в жизнь Свой честолюбивый замысел, Повелитель Человечества готов использовать любые средства.

— Неужели ты считаешь… — прошептал центурион, — что Гвозди могут принести легиону пользу? Что жить станет проще? Что Гвозди способны прогнать все сомнения, все противоречивые чувства?

— Не исключено, — ответил Лорке. — Но тогда задумайся — если выйдет так, как ты говоришь, что заполнит пустоту, оставшуюся на месте этих чувств?

Оба собеседника молчали. Вопрос так и остался висеть в воздухе.

— Наверное… — Лорке остановился и отвернулся от своей платформы, — мне стоит пободрствовать еще некоторое время. Я желаю своими глазами увидеть, какой оборот примут события.

Командир Восемнадцатой коротко поклонился:

— Разумеется.

— Поговори с братьями, Магон, — посоветовал Лорке. — Узнай, что у них на сердце, ибо, если ты решишься действовать так, как задумал, тебе понадобятся союзники, и немало.

Центурион кивнул:

— Могу ли я считать союзником тебя, господин?

— Только если прекратишь меня так называть, — проворчал дредноут.

Первый покрутил механическими конечностями, поразительно напоминая человека, разминающего затекшие руки. Из саркофага послышалось глухое рычание, похожее на скрип шестерней:

— Проклятый холод…

— Есть ли способ унять твою боль? — спросил Магон.

— Боль? — произнес Лорке задумчиво. — Боль, младший брат, это все, что у меня осталось.

Галан Сурлак вошел в свою лабораторию, запрятанную в самом сердце «Завоевателя». Массивная створка с рокотом захлопнулась за его спиной, гулко звякнув магнитным замком. Перед апотекарием раскинулась его вотчина — огромный зал, сооруженный из полудюжины меньших помещений, где изначально хранились самые разные припасы, которые обеспечивали непрерывную работу линкора типа «Глориана». Галан лично добился, чтобы ему выделили сразу несколько смежных складов. Переборки снесли, а место грузовых контейнеров и стеллажей заняли умопомрачительно разнообразные медицинские приборы и технические установки, едва ли виданные в каком-либо другом из восемнадцати легионов.

Блоки потрескивающих когитаторов соседствовали с амниотическими резервуарами и сосудами с биологическими образцами. Адепты Механикума в красных рясах трудились рука об руку с крепостными медиками, а апотекарии легиона объединяли усилия с братьями-технодесантниками в багряной броне. Стены сплошь покрывали записанные в спешке вычисления, которые перетекали на чертежи и технические схемы, но почти все они были перечеркнуты густыми полосами красных чернил.

Сурлак вдохнул ледяной воздух лаборатории. Здесь он вознамерился сплотить искусство апотекариев и тайную науку священного Марса, чтобы совместными силами достичь цели, которой Галан посвятил всю жизнь, — исполнить волю примарха и создать рабочую, стабильную копию Гвоздей Мясника.

На стальных плитах покоились тела Пожирателей Миров, только что доставленные с полей геннской бойни. Им спилили верхние части черепных коробок, обнажив серое мозговое вещество. Сурлак лично занимался их обработкой — удалил прогеноидные железы, которые впоследствии будут имплантированы рекрутам, и со всем возможным почтением истинного боевого брата провел все прочие манипуляции. В смерти его соратники продолжат служение легиону. Их жертва провернет маховик истории Двенадцатого.

По настилу меж групп генеторов, аугментологов и неврологистов проклацал на тонких паучьих ногах Вел-Хередар. Магос возглавлял контингент Механикума, занимающийся разработкой прототипа невральных имплантатов примарха, тогда как Сурлак искал пути совместить марсианские технологии с плотью XII легиона. Если называть техножреца сердцем их совместного предприятия, то апотекарий был его душой.

Весьма нечасто представители Марса добровольно делились своими секретами и методологиями с посторонними. Однако Галан Сурлак сумел убедить Вел-Хередара вступить с ним в союз, посулив новые знания и невероятные свершения ради того, чтобы получить их. Апотекарий знал, что ни один марсианин не устоит перед подобным искушением. Археотехнология, на основе которой создавались стимуляторы агрессии примарха, заворожила Вел-Хередара, и с каждой неудачной попыткой воспроизведения Гвоздей Мясника его одержимость только росла. Он не остановится, пока секреты имплантатов не будут разгаданы.

Сурлак в молчании прошел мимо магоса. За время совместной работы с марсианами он понял, что Вел-Хередар и его сородичи считают излишним само понятие приветствия. Они оба прекрасно видели друг друга, а значит, не было никакой нужды тратить бесценное время на слова, чтобы обозначить свое присутствие. Если одному из них понадобятся знания или умения другого, лишь тогда апотекарий и магос снизойдут до разговоров.

Последнюю в ряду плиту занимал геннский андроид, столь тщательно разобранный, что его части заняли почти всю рабочую поверхность. Именно этого мертвеца Кхарн бросил к ногам Ангрона. По приказу Галана с планеты доставили еще нескольких искусственных людей, которых в дальнейшем вскроют и изучат наряду с первым образчиком. Над жуткими улыбающимися существами, разложенными на хирургических столах, толпились специализированные сервиторы, которые собирали и фиксировали каждую крупицу данных об их внутреннем строении. Вся информация затем передавалась в необъятный главный когитатор лаборатории, где под неусыпным наблюдением когорты смотрителей Механикума подвергалась доскональному анализу.

— Апотекарий, — один из коллег в белых доспехах протягивал Галану пергаментный свиток, еще теплый от пера сервитора, который его написал, — я подготовил сводку результатов самых последних исследований.

— Благодарю, Бир. — Сурлак быстро взглянул на свиток, мгновенно воспринимая информацию. Его тонкая бровь поползла вверх изогнутой аркой. Он поднял взгляд от свитка. — Ты уверен, что эти данные точны?

Бир кивнул:

— Мы повторили процедуру в точности с теми параметрами, которые ты указал в техзадании, затем девяносто шесть раз пересчитали результаты вычислений, чтобы удостовериться в их точности, и каждый раз получали одно и то же.

Галан снова посмотрел на свиток и еще раз прочел его. Остальная лаборатория для него как будто исчезла.

— Мы обнаружили закономерность, — рискнул прервать его размышления Бир. — Что это может означать?

— Еще не знаю. Что-нибудь. Или… — Сурлак заглянул в пустые глаза на рассеченных скальпелем лицах. — Все, что нужно.

15

Фоновый шум «Завоевателя» вновь захлестнул Магона, когда обратный путь вывел его на более оживленные палубы флагмана. Встреча с Лорке прошла не так, как рассчитывал центурион, — вопросов у Пожирателя Миров оставалось больше, чем ответов. Имеет ли легион неоспоримое право восстать против своего повелителя? Что скажет Император, и как отнесутся к этому в других легионах? И какова цель этого противостояния? Какой смысл сопротивляться Ангрону в его желании распространить Гвозди, если все усилия по их созданию могут не принести плодов?

— Приветствую, Несломленный центурион!

Магон вздрогнул, когда чей-то голос вырвал его из размышлений на многолюдном переходе к вспомогательным ангарам «Завоевателя». Он не видел лица говорившего, пока тот пробивался сквозь толпу, однако характерный запах антисептика сразу указал на личность воина.

— Апотекарий Сурлак, — приветствовал его Магон, пытаясь скрыть неприязнь за спокойным тоном. Из всех братьев никто столь фанатично не стремился увлечь легион в безумие вслед за примархом, как тот, кто прямо сейчас направлялся к центуриону. — Рад тебя видеть.

Галан Сурлак выступил из расходящейся перед ним толпы смертных членов экипажа и сервиторов. С ухмылкой на лице он остановился подле Магона:

— Я не знал, что ты вернулся на флагман.

— Нужно было переговорить с несколькими капитанами, — ответил центурион. — Обсудить текущую ситуацию и принять неотложные меры. В каком состоянии пребывает примарх? Изменилось ли что-либо за прошедшее время?

— Ты имеешь в виду — с того момента, когда твой лексиканий ввел его в псионическую кому? — усмехнулся Галан. — Как раз об этом я и хотел с тобой поговорить. — Он жестом пригласил Магона следовать за собой. — Идем, брат. Я думаю, тебе будет интересно.

— Я уже вдоволь насмотрелся на этих существ, — скривился центурион при виде расчлененного геннца на хирургическом столе. — И на живых, и на мертвых.

— Не сомневаюсь, — улыбнулся Галан Сурлак.

В лаборатории царил холод. Даже за столь короткое время это место успело привести восемнадцатого капитана в мрачнейшее расположение духа. Хватило одного взгляда на Пожирателей Миров, с которыми он бился плечом к плечу и которые погибли у него на глазах, а теперь лежали на операционных столах, вскрытые и разрезанные сервиторами на куски, будто подопытные крысы, а не достойные воины легиона.

— Но я позвал тебя сюда не за этим.

Магон повернулся к Галану, стоявшему у стола с мертвым геннцем. От черепа гомункула отходили многочисленные провода, которые соединяли его с блоком когитаторов в дальней стене.

— Когда Кхарн впервые принес мне это существо, — Галан указал на геннца, — я решил, будто оно исключительно механическое. Итак, мы поступили с ним, как и с любым образцом захваченной технологии, — принялись изучать принципы его работы. В контролируемой среде, разумеется. Мы пропустили через тело электрический ток в попытке восстановить питание отдельных систем, и тут же выяснилось, что мы прервали некий сигнал. Отчасти псионический, отчасти электромагнитный.

— Думающие машины, — с отвращением произнес Магон.

Все многочисленные ветви человечества, даже фантасмагорические техножрецы Марса, в едином порыве пресекали любые попытки возродить ИИ — изуверский интеллект, который в давно минувшие века был повинен в немыслимых зверствах.

— Эти существа рождены технологией, верно. Однако ведет их нечто иное. Изучив сигнал, который передавали тела, а также их анатомию, мы пришли к выводу, что геннцы не просто автономные машины, которые притворяются живыми людьми. Ими, их мыслями и движениями удаленно руководит человеческий разум. Вероятно, что один разум может управлять сотнями, даже тысячами, — если команды не слишком сложны.

— Например, стоять толпой между нами и их городами, — сказал Магон.

— Именно, — кивнул с улыбкой Галан. — Вполне возможно, что население планеты, истинное население, составляет не больше тысячи душ, а все остальные миллионы — их марионетки. Воистину необычайно.

Центурион мысленно вернулся в кристальный купол, где космодесантники встретились с Уной, и припомнил причудливую синхронную манеру, в которой геннцы произносили свои елейные речи.

— Мерзость.

Галан фыркнул и сухо рассмеялся, качая головой:

— Неужели ты полагаешь, будто мы так сильно отличаемся от них? Оба наших вида выделили из человеческого рода и преобразили в нечто большее. Нас — гений Императора, а их — технические достижения. Наши виды — великолепное произведение научной мысли и силы воли, и все же ты порицаешь лишь один из них, капитан. Не считаешь ли ты мерзостью и себя?

Магон пребывал отнюдь не в том настроении, чтобы вступать с апотекарием в полемику.

— И какое все это имеет значение? — сказал он, скрещивая руки на груди. — Это ничего не меняет.

— Касательно приведения планеты к Согласию — нет, — признал Сурлак. — Однако для наших усилий по созданию рабочей копии Гвоздей это меняет все.

По спине центуриона пробежал холодок.

— Объясни.

— Труднейшее препятствие на нашем пути состоит не в сложности воссоздания механической части имплантатов. Технология ничем не отличается от той, что используется при изготовлении любого протеза или иной аугментации. На чем мы в действительности споткнулись, так это на принципах сопряжения имплантатов с живым мозгом. Здесь отсутствие шаблонов этой археотехнологии ощущается наиболее остро. Описание таких устройств содержалось в нескольких стандартных шаблонных конструкциях, но они считаются утерянными со времен Долгой Ночи, и большинство из них, боюсь, навсегда.

Галан взглянул на Магона:

— Кома примарха, это прискорбное событие, от которого и по сей день не в силах оправиться легион, дала мне беспрецедентный шанс изучить Гвозди Мясника и понять, как именно они расширяют возможности нашего повелителя.

Магон подобрался, услышав, что брат назвал недуг, насланный проклятыми имплантатами, расширением возможностей, но смолчал.

— Будто по наитию, я сопоставил данные, собранные с геннцев и Ангрона, и обнаружил, что во многих аспектах они перекликаются друг с другом. Мы полагаем, что технология, которую используют геннцы, основана на той же линии стандартных шаблонных конструкций, что и улучшения примарха. А значит, с помощью их наработок мы наконец-то сможем изготовить работоспособный прототип Гвоздей и впоследствии имплантировать его всему легиону.

— И ты собираешься использовать их, — медленно проговорил центурион, с ненавистью глядя на выпотрошенного андроида на столе, — использовать этих тварей, чтобы создать копию Гвоздей.

— Рабочую копию, — кивнул Галан, принимая инфопланшет из рук слуги и быстро его просматривая. — Все верно.

В голове Магона визжащим штормом пронеслись тысячи мыслей. Это все-таки произошло. Сурлак нашел способ воспроизвести Гвозди Мясника и обречь весь XII легион.

— Ты не способен его вылечить, — проговорил он с горечью. — Не так ли? Примарха. Иначе уже давно бы излечил. Все твои старания удалить эти клятые имплантаты, которые сводят его с ума, убивают его, — все они провалились.

— Имплантаты нельзя удалить, — спокойно ответил апотекарий. — Это убьет его наверняка.

— Ты потерпел неудачу, — продолжил центурион, — и теперь тебе только и остается, что заразить весь легион тем же безумием, что терзает отца.

Галан аккуратно положил инфопланшет и обратил все свое внимание на Магона:

— Если под этим ты подразумеваешь исполнение воли нашего генетического отца, сотворенного самим Императором и от имени Его распоряжающегося судьбой легиона, то да, ты прав.

Он подошел к центуриону на шаг ближе. Пар их дыхания смешался в ледяном воздухе.

— Сейчас идет война, а мы на ней солдаты. Солдаты подчиняются приказам командиров, несмотря ни на что. А те из нас, что отвергают свое предназначение, что из совершенно надуманного самомнения называют себя воителями, тем более должны неукоснительно следовать воле своего короля. Нашего короля. Я выполнил свой долг. Мы делаем, что он велит, Магон. Мы принимаем, что он нам дарует, и его дар для нас — Гвозди.

16

Ангрон резко вырывается из удушливого кошмара.

Он чувствует, как его голова раскачивается, хотя он не прикладывает к этому усилий. В горле клокочет рык, когда он узнает характерные остаточные эффекты мощных транквилизаторов из арсенала верховых. С каждым днем тело Ангрона все крепнет, и для погружения юноши в сон тюремщикам приходится постоянно увеличивать дозу опасных препаратов, прекращая лишь тогда, когда его сердце готово остановиться.

Вокруг него гулким эхом отдается ритмичный рокот. Ангрон хочет потянуться и стряхнуть онемение конечностей, но места для этого нет. В горячем влажном воздухе разливается отвратительный смрад. Глаза открыты, но едва ли могут что-либо разглядеть, кроме пульсирующего алого мрака. Только тогда он замечает, что стены вокруг него содрогаются в такт этому раскатистому эху.

Так бьется сердце. Юноша оказался внутри чего-то живого.

— Ангрон, — доносится откуда-то снизу слабый голос. Чья-то дрожащая рука отчаянно цепляется за его лодыжку. По голосу юноша узнает одного из обитателей пещер, где гладиаторы живут между схватками.

— Геке… — Он изо всех сил раздвигает склизкие трепещущие стенки вокруг себя, но снизу ему показываются лишь макушка и плечи другого гладиатора.

— Червь ынтыг, — говорит тот. — Они запихнули нас в треклятого ынтыга.

Ангрон слыхал о таком раньше. Деш’эанцы обожают накачивать рабов наркотиками и целиком скармливать колоссальным червям, обитающим в морях Нуцерии. У проснувшихся внутри желудка рабов есть считаные минуты, чтобы прорезать себе путь наружу, пока не закончился воздух, а все это время верховые будут хохотать, пьянствовать и делать ставки.

Оружия у них нет, а шкура ынтыга тверда как камень. С губ Ангрона срывается гневный крик, пока он царапает пальцами оболочку давящих стенок желудка, ища какое-нибудь слабое место или уплотнение, за которое можно ухватиться, чтобы выбраться. Температура внутри непреклонно растет, кислорода становится все меньше. Юноша задерживает дыхание так долго, как может, чтобы сберечь воздух Гексу.

Уцепиться не за что — ни застарелого рубца, чтобы разорвать, ни язвы, чтобы вонзить в нее пальцы. Ангрон глядит вниз. Геке уже почти теряет сознание. Остается лишь один выход.

Нужно карабкаться.

— Геке, хватайся за меня! — говорит он и подтягивает товарища за руки, чтобы тот смог обхватить его за пояс. — Держись крепко.

Гладиатор сцепляет руки за его спиной и изо всех сил старается удержаться, пока юноша тащит их обоих наружу. Ангрон извивается и рычит от напряжения, ползя вверх по пищеварительному тракту животного. Желудочный сок червя покрывает его с ног до головы, но юноша отрешается от нестерпимой боли, терзающей его плоть. Всю свою волю он сосредотачивает на продвижении вверх по извилистому тоннелю, сантиметр за сантиметром.

Не единожды Ангрон чувствует, как слабеют руки Гекса, едва не соскальзывая с пояса, но всякий раз вновь цепляются мертвой хваткой. Инстинкт самосохранения дает гладиатору новые силы, и все же их вряд ли хватит надолго.

Впереди мелькнул едва заметный светлый участок — тонкий ярко-красный просвет между жвалами зверя. Надежда на освобождение наполняет энергией мышцы юноши, не дает ему скользнуть обратно в темную утробу.

Гул крови в ушах почти заглушает сердцебиение прожорливого левиафана. Ангрон бросается вперед, скользит и загребает руками в поисках опоры, отказываясь уступать боли от кислоты, разъедающей его плоть. Еще немного, и свобода. Осталось совсем чуть-чуть.

Сквозь рвущуюся плоть и потоки чужеродной крови пробивается свет, когда Ангрон начинает медленно выворачивать монстру челюсти. Червь сопротивляется до хруста костей, смыкает челюсти на пальцах юноши, оттягивая их в обратную сторону, пока под давлением они не выскакивают из суставов. Но Ангрон не собирается сдаваться, и под рев восхищенной толпы неизменный фаворит гладиаторских игр вырывается из пасти воющей твари. Он жадно вдыхает полную грудь воздуха и падает на песок, как жертва кораблекрушения, прибитая к берегу. Следом за собой он вытаскивает Гекса. Червь извивается на земле в предсмертной агонии.

Ангрон переворачивает гладиатора на спину, но тот не шевелится. На его шее не прощупывается пульс. Юноша вытирает слизь и желудочную кислоту с губ товарища, прочищает дыхательные пути и начинает ритмично давить ему на грудь, чтобы побудить сердце вновь перекачивать кровь.

К ним откуда-то сверху соскальзывают змеиные глаза.

— Вот это да! Ангрон Тал’кр пытается оживить прославленного Гекса. Справится ли он? Сможет ли он вытащить его из пасти самой смерти? Поберегите слова — лучше выкладывайте монеты, друзья! Пока есть возможность, делайте ставки!

Юноша не желает вслушиваться в садистские насмешки верховых и не отвлекается на лай кровожадной толпы. Он не оставляет попыток вернуть мастера ножа к жизни: стимулирует сердце и вдыхает в легкие воздух — все, чтобы органы заработали вновь. Спиной Ангрон чувствует ползущий к шее холод, когда к нему приходит понимание, что жизнь покидает тело его брата. Краска отливает от лица Гекса, на губах проступают бледно-синие пятна необратимой смерти.

Ангрон оседает на горячую пыль посреди лужи свернувшейся крови и слизи, постепенно высыхающей в упругую серовато-розовую пленку. Он протягивает руку к лицу Гекса, чтобы смахнуть остатки грязи и опустить веки.

— Неудача! — чирикает верховой под радостные возгласы и брань, доносящиеся со зрительских рядов. — Ангрон не смог оттащить Гекса от края бездны. Не отведать больше его ножам свежей крови вам на потеху, мои дорогие друзья! Поздравляем победителей, а проигравшим пора раскошеливаться!

— Я не смог спасти его, — говорит Ангрон и со щелчками по очереди вправляет себе пальцы. Он смотрит на Эномая, старого гладиатора, который рвет ветхую тунику, чтобы перевязать юноше раны. — Я не смог спасти Гекса.

— Они и не хотели, чтобы ты его спас, — отвечает Эномай. — Наши жизни ничего не стоят в глазах верховых. Им нужно от нас только одно — рассмешить их дракой и порадовать глаз зрелищной смертью. Мы для них игрушки, и так будет всегда.

Ангрон останавливает руку своего наставника, обрабатывающего сочащийся ожог у него на груди. Даже столь тяжелые ранения к утру заживут в гладкие рубцы, хотя обычного человека такие раны почти всегда убивают. Ангрон сам не раз наносил их, поэтому знает точно.

Внимание Ангрона привлекает чей-то плач. Он вглядывается во мрак пещеры и замечает на земле дрожащего мальчика. На его теле розовеет еще свежее рабское клеймо.

— Это Йохура, — говорит Эномай. — Мальчик вчера впервые отведал горячей пыли — едва остался жив. И теперь он, как и все мы, страдает. Ему не сбежать от красных песков даже во сне.

Ангрон поднимается и идет к Йохуре, переступая через спящих на земле рабов. Ребенок трясется, свернувшись калачиком на полу. Кошмар держит крепко, и лоб его блестит от пота.

— Оставь его, — говорит Эномай, останавливаясь рядом. — Ему придется привыкнуть к страданиям, если он хочет остаться в мире живых.

Юноша медленно опускается на колени и кладет руку Йохуре на плечо. Все это он проделывает с осторожностью и мягкостью, поразительной для человека его размеров. Ангрон закрывает глаза, и на Тетиса волной накатывает боль этого ребенка: жар, острые клинки, крики, горячая кровь, заливающая глаза. Юноша слегка вздрагивает, и мальчик затихает, больше не вскрикивает, погружаясь в глубокий сон без сновидений.

Под изумленным взглядом Эномая Ангрон отводит руку.

— Что… — Старик смотрит то на умиротворенного Йохуру, то на Ангрона. — Что ты сделал?

— Я не знаю, — качает головой тот.

Захваченного воспоминанием Тетиса наполняет чувство глубочайшего благоговения.

— Что ты помнишь о себе, Ангрон? — спрашивает Эномай. — О чем твое самое первое воспоминание?

— О холоде.

— На горе?

Юноша хмурится:

— Нет, не о таком, как на горе. То был неестественный холод. Так холодит металл, а не камень. И голоса, потом свет, а потом… — Он обхватывает голову. — Не помню.

— Ты родился для иного места, — произносит Эномай. — Откуда бы ты ни пришел, какой бы путь тебя ни ждал, здесь ответов тебе не найти. И однажды эти пещеры и эти цепи больше не смогут удерживать нас, и тогда ты обретешь свободу и отправишься на поиски своей судьбы.

— Моя судьба — быть рядом с тобой, Эномай, — говорит Ангрон, — и с моими братьями и сестрами — жить на свободе, вдали от горячей пыли.

Седой ветеран улыбается:

— Тогда я не сомневаюсь, что мы будем свободны от горячей пыли.

Остальные рабы видели, как Ангрон помог Йохуре. Они неуверенно подбираются ближе. Сквозь страх и подозрение на их лицах робко проступает мольба, просьба причаститься к чуду. Ангрон замечает нечто незнакомое в их глазах, нечто, чего он раньше никогда не видел, — надежду.

Той ночью они ложатся спать непрерывной живой цепью, положив друг на друга руки, с Ангроном в самом конце. Тетис чувствует, как целые жизни, полные издевательств и пыток, сокрушительными валами обрушиваются на отца, пока тот принимает в себя боль своих братьев и сестер.

В сознании библиария отражается закаляющаяся в сталь воля его молодого отца, который глядит сейчас в свод пещеры, туда, где восседают жестокие хозяева, и кровавые слезы катятся по его щекам. Ангрон знает, что час расплаты близок, что вскоре он покинет эту пещеру и сбросит верховых с их золоченых помостов. Он вернет своим братьям и сестрам свободу, даже если для этого ему придется пролить целый океан крови.

Сегодня Ангрон отдает рабам все силы, что имеет. Пусть на короткое время, он дарует им отдых от мучений, целиком поглотивших их жизни. Настанет утро и принесет с собой горячую пыль, но до тех пор Ангрон будет страдать, чтобы его семья хоть ненадолго познала покой.

17

Откликнувшиеся на призыв легионеры вереницей прибывали на борт «Песьего клыка». Они прилетали на челноках и десантно-штурмовых кораблях. Нашлись и те, кто материализовались с громоподобными раскатами вспышек телепортации. Большинство облачились в простые балахоны, скрывая под тяжелыми капюшонами лица. Но немало воинов явились на собрание при полном параде, чтобы дать клятвы и выполнить свой долг.

Долг по спасению XII легиона.

На вызов Магона ответили центурионы, капитаны и младшие офицеры почти одной третьей рот Пожирателей Миров, собравшихся у Генны. Командир Несломленных связался лишь с теми, в чьей верности не сомневался, — с братьями, рожденными на Терре, чьим родным языком был готик, а не награкали, теми, кто в давние времена называли себя Псами Войны и не соблазнились силой, обещанной Гвоздями Мясника.

Как союзные вожди древних времен, командиры держали военный совет в отдаленном уголке звездолета предводителя Несломленных, где тот уже ждал их вместе с Астакосом и Ганноном. Центурион отослал Оронта на «Завоеватель», надзирать за поставкой припасов на «Песий клык». К своему великому огорчению, Магон хорошо знал брата, а поэтому не могло быть и речи, чтобы пригласить первого топора на совет или даже посвятить в сам факт его созыва.

— Я собрал всех вас здесь, — начал центурион, как только прибыл последний офицер, — не просто так. Забудем на время о званиях — голоса всех собравшихся в этом зале равны. Ни единая душа за пределами этих стен не узнает о том, что будет здесь сказано.

Магон внимательно оглядел Пожирателей Миров, заполнивших помещение:

— Я не буду тратить время понапрасну. С тех самых пор, как мы воссоединились с примархом, легион балансирует на краю пропасти. Неоднократно Ангрон требовал, чтобы каждый из нас подвергся внедрению Гвоздей Мясника — тех же имплантатов, которые беспрерывно истязают и отравляют его разум. На копирование технологии он не пожалел ни сил, ни времени, и все мы знали, что однажды это произойдет. И этот день настал.

По рядам командиров прошелся обеспокоенный ропот. Воины обменялись напряженными взглядами, в которых проглядывало недоверие.

— Откуда тебе это известно? — поинтересовался Каурагар, капитан 21-й роты.

Магон кивнул брату-центуриону и подал кому-то в толпе знак подойти.

— Представляю вам брата Бира, служителя апотекариона.

Из публики выступил апотекарий в белой броне и встал рядом с Магоном.

— Я видел все собственными глазами, — сказал Бир. — Галан Сурлак нашел ответ в существах, с которыми мы сражались на Девяносто три Пятнадцать. Он разгадал технологию андроидов Генны и обнаружил сходство с конструкцией имплантатов примарха — оба вида устройств создавались с помощью одной и той же стандартной шаблонной конструкции. На основе этого апотекарий намеревается воссоздать Гвозди Мясника и вживить их всему легиону.

— Это правда. Клянусь, я лично видел результаты трудов Галана Сурлака и слышал все из первых уст, — добавил Магон.

Многие годы Гвозди Мясника угрожающе маячили на горизонте, оставаясь лишь туманной перспективой. Теперь угроза стала реальностью, и эта новая реальность посеяла разлад в рядах Пожирателей Миров. Над толпой поднялся хор рассерженных голосов.

— Если мы все вместе откажемся принять Гвозди, что владыка Ангрон сможет сделать? — спросил кто-то из центурионов.

— Нам нельзя сидеть сложа руки, — сказал другой. — Сурлака нужно остановить.

— Любой ценой, — подтвердил третий. — Если для этого придется зачистить «Завоеватель» и отключить реактор, превратив флагман в пустотную темницу для Ангрона, да будет так.

— А кто ты такой, чтобы решать за примарха? — подал голос Госс из Восемьдесят пятой. — Ангрон — плоть от плоти Императора, его создателя. С чего ты взял, что ты мудрее нашего генетического отца?

— Я не намерен решать этот вопрос единолично. — Магон поднял руки, призывая собравшихся к тишине. — Мы примем общее решение. И оно необходимо прямо сейчас, пока еще есть время.

Добившись общего внимания, он продолжил:

— Если вы желаете знать мое мнение, то я не премину его высказать. Легион должен отказаться от Гвоздей Мясника. Своеволие примарха, отсчеты, казни наших воинов — мы должны покончить с этим раз и навсегда. Эксперименты Галана нужно прекратить, а Ангрона — вверить Императору, ибо, если кто из ныне живущих и может избавить нашего повелителя от Гвоздей, то только Он. Я говорил с Лорке и заручился его поддержкой.

— Ты отправился на борт «Завоевателя», чтобы пробудить Первого, и никто не заметил? — удивился Госс. — Где он сейчас? Почему его нет здесь с нами?

— Его присутствие привлекло бы слишком много внимания, — ответил Магон. — Сбор трети командования легиона — и так большой риск. Доставка Первого с «Завоевателя» на «Песий клык» обратила бы на себя взгляды, которых нам лучше избегать.

— А что Кхарн? — спросил Каурагар.

— Кхарн — наш брат, — сказал Магон. — Величайший из нас. Если мы поможем ему увидеть правду, увидеть нож у горла нашего легиона, капитан, несомненно, воспротивится Гвоздям вместе с нами.

— Ты задумал мятеж, — заметил Госс. — Заговор, чтобы свергнуть примарха. Допустим, такое вообще возможно, допустим, мы победим, и что, ты думаешь, произойдет тогда? Император будет безучастно смотреть, как мы бросаем Ангрона к Его ногам?

— Император создал Ангрона, — заговорил Бир, — и не может не знать, как страдает его сын. Мы должны объяснить Ему, на что нам приходится идти. Может, Он даже вышлет нам помощь, если мы отправим корабль…

— Нет, — твердо покачал головой центурион Восемнадцатой. — Ангрон — наш примарх, и мы должны разрешить эту ситуацию внутри легиона. Мы не имеем права взвалить этот долг на кого-то другого. Нельзя, чтобы Император и его кустодии выполняли за нас нашу работу. Мы сами приведем Ангрона к Повелителю Человечества.

— А если ты ошибаешься, и Император отреагирует иначе? Что, если Он сочтет, что легиону не должно восставать против своего повелителя, безумен тот или нет?

— Тогда я предстану перед Его судом, — ответил Магон. — И приму смерть как верный сын, с открытыми глазами и несломленным разумом.

— Я родился на Тронном мире, — впервые с начала собрания заговорил Астакос. — Как и все вы, я ступал по земле под Его знаменами, сражался от Его имени, едва научился ходить. Мы убивали всех, на кого Он указывал, включая тех, кто ранее шел за Ним. Мы свергали тиранов, безумцев и злодеев, ибо им не было места в задуманном Им Империуме. Нас всех объединяет общая мечта о грядущем. Если мы видим, что будущее, которое готовит для нас Ангрон, губительно для легиона, нам должно самим взять в руки свою судьбу.

Речь знаменосца сплотила собравшихся Пожирателей Миров. Центурионы кивали и почтительно склоняли головы в ответ.

— Значит, решено, — сказал Магон. — Будем действовать и спасем легион.

— Что именно ты предлагаешь? — спросил Госс.

— Во-первых, прототип, созданный Галаном, нужно уничтожить, как и знания, которые привели к его созданию.

— Я готов. — Вперед выступил Ганнон, его обычно приветливое лицо посуровело. — Скажи мне, что нужно сломать, и я это сделаю.

— Останови Галана и уничтожь его труды, — велел Магон.

Он окинул воинов взглядом.

— Те, кто воспротивятся нам, слепы, одурманены мощью примарха и его расположением. Но все же они наши братья, и мы стараемся ради их блага тоже. Наше предприятие не должно обернуться междоусобным истреблением. И без того наши руки запятнаны братской кровью.

По нагрудникам громыхнули кулаки. Пожиратели Миров дали друг другу клятву вместе противостоять тому будущему, в котором Гвозди Мясника поработят разум братьев. В груди Магона разлилось чувство гордости. Впереди ждал темный тернистый путь, но центурион был готов пойти на все, лишь бы спасти легион.

— Ангрон все еще спит. — Он взглянул на Бира, который кивнул в подтверждение его слов. — Когда примарх проснется, он будет уже на Терре пред Императором, который исцелит его истерзанный разум, — заверил Магон. — А великое открытие Галана так и останется для легиона тайной, ибо и прототип Гвоздей Мясника, и знания, как воссоздать их, станут пеплом.

18

Тетис снова глядит на арену — «горячую пыль» — глазами Ангрона. Снова ямы, снова рев толпы, снова к языку липнет привкус крови, столь густой, что вытесняет все прочие ощущения.

В воспоминании примарх сражается спиной к спине с Эномаем против орды зверолюдей. Козлоголовые мутанты изрыгают ругательства и проклятия, топчут песок потрескавшимися копытами вместо ног. Ангрон и его наставник остаются последними из двух десятков гладиаторов, кто вышли в тот день из пещер на арену.

Видение в сознании Тетиса вздрагивает. Во внезапно загустевшем времени топор Ангрона чудовищно медленно вскрывает незащищенную глотку завывающей бестии. Затем время вновь перескакивает вперед. Все зверолюди мертвы, а юноша и старик, окровавленные и вымотанные, выходят из схватки победителями.

— Не волнуйтесь, друзья! — Над раскаленным полем битвы с жужжанием воспаряют «змеиные глаза» и кружат вокруг гладиаторов. — Это еще не конец сегодняшних игр. Ангрон Непобедимый и Эномай, Медведь из Улл-Хаима, пережили встречу с гадкими смертоносными бестиями из южных джунглей. Они, как и вы, друзья мои, заслужили нечто особенное — уникальное зрелище, чтобы пощекотать вам нервы и подстегнуть азарт. Вы запомните его надолго.

Широкие врата арены распахиваются. В проеме показываются несколько закованных в цепи рабов, которые выволакивают на песок два измятых железных контейнера. Ангрон напрягает слух и за гомоном зрителей улавливает сипение частого дыхания и низкий рык, доносящиеся из клеток.

— Еще звери? — спрашивает он.

— Нет, — отвечает Эномай, не сводя глаз с клеток. — Нечто гораздо хуже.

— Дамы и господа, простолюдины и патриции, — выкрикивают «змеиные глаза», когда врата арены раскрываются, чтобы выпустить с арены охваченных ужасом рабов. — Представляю вам Ыркониса и Туригидона из Кадэры.

Толпа взрывается восторженными криками. Ангрон видит, как амфитеатр вокруг него колыхается волнами, когда зрители начинают скакать от нетерпения. Створки закрываются, и из клеток выбираются огромные неповоротливые существа.

Оба гладиатора — гиганты-недолюди, не уступающие Ангрону телосложением. Они облачены в плохо прилаженные доспехи из прочного черного железа, которые щетинятся шипами, увешанными выделанной человеческой кожей, и позвякивают цепями с голыми черепами на крюках. Один гладиатор вооружен парой моторизированных топоров чудовищных размеров, по одному в каждой руке, а другой — шипастым кистенем, прикованным к левой руке длинным отрезком массивной цепи.

Шлемы недолюдей венчают «воздаятели» — пара заточенных железных рогов. Главным образом по этой метке, а не по иным признакам, Ангрон понимает, что эти воины ступили на путь берсеркера слишком давно и больше не хотят ничего, кроме крови. Свирепость и жажда насилия не позволяют держать меченых «воздаятелями» вместе с остальными рабами, иначе общие пещеры стали бы огромной могилой. Вне арены таких воинов приковывают цепями в темных клетках, вдали от теплой крови, способной ненадолго унять их жажду.

На арене же берсеркеры не испытывают недостатка в кровопролитии. Они сражаются только в боях всех против всех.

Ангрон замечает стальные кабели, ниспадающие из-под их шлемов на плечи, — металлические косицы усилителей агрессии, называемые Гвоздями Мясника. Ходят слухи, что имплантаты вычищают из разума все чувства, кроме гнева, и терзают носителя за каждую мысль не об убийстве.

Юноша пересчитывает черепа, украшающие мятые доспехи гладиаторов.

— Кадэрцы, — говорит он Эномаю. — Помню, ты рассказывал мне, как эти двое перебили сотню гладиаторов, и что груды тел поднимались так высоко, что этой парочке пришлось буквально прорубать себе путь к выходу из горячей пыли.

— Те, кому насильно вживляют Гвозди, — кивает Эномай, — превращаются в устрашающих чудовищ. Воин, который хочет жить, обречен в схватке против того, кому все равно, выживет он или нет. — Он наклоняется ближе. — И хорошо запомни, Ангрон, каждый воин хочет жить.

Старый гладиатор шагает в сторону кадэрцев и плашмя ударяет клинком по щиту.

— Желаю тебе удачи в грядущем бою и покоя в небытии.

Кадэрцы, эти рогатые берсеркеры, не произносят ни слова, лишь трясутся и вздрагивают от спазмов, когда имплантаты иглами впиваются им в мозги. С ревом, от которого на миг затихает даже публика, они срываются с места.

Воспоминание о битве с кадэрцами расплывается и ускользает, но Тетису передаются все ощущения его отца в тот день. Детали мелькают, как будто всплывая на поверхность черной воды, прежде чем снова погрузиться на дно.

Библиарий задыхается от пронзительной боли, увидев, что кадэрец хлестнул бок Ангрона своим кистенем, и цепенеет от ужаса, глядя, с каким трудом Эномай выживает в этом бою. И тогда Тетису открывается нечто, чего он никогда раньше не замечал за отцом.

На его глазах примарх слаженно бьется вместе с соратником — оба воина согласовывают выпады и замахи и отбивают предназначенные друг другу смертельные удары, совершенно позабыв о себе. Ангрон сражается не в одиночку, как обычно поступает рядом с сыновьями. Впервые в жизни Тетис чувствует в отце дух товарищества.

Бой длится семнадцать минут. Семнадцать жестоких, отчаянных минут, полных крови и яростных криков. Тетис потерял счет мгновениям, когда исход схватки повисал на волоске и каждая секунда могла решить исход против Ангрона и Эномая. Врагов, подобных кадэрцам, Ангрон еще не встречал — быстрые и сильные, лишенные какого бы то ни было разума, помимо натянутых до предела звериных инстинктов. Но недаром его прозвали Непобедимым, и через семнадцать минут, когда голова последнего кадэрца слетает с плеч от его топора, генетический отец Тетиса вновь подтверждает свое прозвание.

Ангрон помогает Эномаю встать. Ветеран рычит от боли в раненой ноге, но все равно стоит. Зрители надсаживают глотки, скандируя их имена, восхищенные столь ярким представлением. Весьма редко кому-либо на горячем песке удается одолеть даже одного из кадэрцев, поэтому смерть сразу двоих становится воистину незабываемым зрелищем.

— И все же, — вновь заговорили гудящие дроны, — народонаселению Деш’эа хочется большего. Вы двое — превосходные воины, любимцы толпы. Что скажете, друзья мои? Не узнать ли нам, кто из них выйдет победителем из схватки на смерть?

Народ Деш’эа согласно ревет. Крови десятков людей и мутантов оказалось недостаточно, как и смертей двоих кадэрцев. Они жаждут больше крови. И пролить ее должны Ангрон с Эномаем.

— Нет.

Одним-единственным словом, разнесшимся от гладиаторской ямы до самых отдаленных углов амфитеатра, Ангрон заставляет людей замолчать. Эномай поворачивается к юноше, которого растил как собственного сына и который прямо сейчас бросает вызов верховым.

— Нет? — язвительно переспрашивают «змеиные глаза», роясь вокруг строптивого гладиатора с раздраженным клекотом. — Ты не в том положении, чтобы отказывать, Ангрон Тал’кр. Дерись сейчас же и убей его как можно зрелищнее, и мы простим тебе неповиновение, но только в этот раз.

— Я не буду с ним драться, — отвечает юноша и взмахивает топором, от которого «змеиные глаза» бросаются врассыпную. Он указывает оружием вверх, на золоченые балконы на самой вершине амфитеатра. — Если вам так хочется напоить людей кровью, спускайтесь сюда и предстаньте передо мной. Или тонкокожим верховым недостает мужества?

— Ангрон, — пытается предостеречь его Эномай.

— Нет! — рычит тот. — Довольно! Всю жизнь мы только и делаем, что убиваем для них. Для тех, кто отнял у нас все. Я не позволю им отнять у меня и наставника.

Эномай смотрит на Ангрона, и его изрезанное шрамами лицо лучится гордостью. Старый воин широко раскидывает руки и поворачивается туда, откуда глядят их хозяева.

— Спускайтесь же, сражайтесь с нами! — Он швыряет оружие на землю. — Мы готовы сражаться безоружными, если так вам легче собрать в кулак ту труху, что осталась от вашего мужества.

По толпе прокатываются смешки. Еще никто и никогда не слышал, чтобы рабы-гладиаторы смели огрызаться и оскорблять верховых. Солдаты, стоящие через равные промежутки вокруг арены, крепче стискивают оружие. Их взгляды, как и взгляды всех собравшихся, устремлены на правителей Нуцерии и «змеиные глаза», через которые они вещают.

— Наглое отребье, — визжат машины, — как вы смеете даже думать, будто благородные правители хоть на шаг подойдут к вам, грязным рабам? Вздор!

«Змеиные глаза» подлетают еще ближе к земле, испуская корпусами трескучие электрические разряды.

— Вы псы, рожденные, чтобы умирать за своих господ. Ваши жизни ничего не стоят и никогда не стоили. Псы! — повторяют они. — А если пес отказывается поджимать хвост перед хозяином, его перевоспитывают.

На амфитеатр опускается тишина. Ангрон сам не замечает, как его взгляд падает на отрубленную им самим голову кадэрца и поблескивающие на черепе имплантаты.

— Славный народ Деш’эа, как же нам поступить?

Единственное слово, скандируемое на певучем языке Нуцерии, возносится над ареной. Это слово хорошо знакомо Тетису, и оно сковывает холодом самую его душу.

— Гвоз-ди! — кричит толпа. — Гвоз-ди! Гвоз-ди! Гвоз-ди!

19

Оказавшись у дверей лаборатории Галана Сурлака, скрытой в самом сердце «Завоевателя», Ганнон поднятым кулаком дал сигнал остановиться идущему за ним брату.

Не желая рисковать, двое диверсантов пешком добрались по обшивке звездолета к запасному техническому люку, через который и проникли на борт флагмана Пожирателей Миров. Внутри они сбросили доспехи и прокрались выученным заранее извилистым маршрутом, благодаря которому добрались до цели никем не замеченными.

Дверь в лабораторию грозно возвышалась над Ганноном. Он оглянулся на брата и коротко кивнул. Пожиратель Миров в красной броне технодесантника, прошедшего обучение в Механикуме, передал импульсный сигнал другому легионеру, который ждал в главном отсеке корабельного генераториума. Через несколько секунд энергоснабжение всей палубы прекратилось, и лаборатория погрузилась во тьму.

С глухим лязгом магнитный замок, удерживающий дверь закрытой, разомкнулся. Не теряя времени, Пожиратели Миров выскочили из коридора и с силой вогнали ломы в прорезь между створками. На все у легионеров имелось лишь пятнадцать секунд, после чего подачу энергии должны были возобновить за счет резервных источников. Рыча от напряжения, Ганнон с технодесантником развел нерабочие створки достаточно широко, чтобы хватило места заскочить внутрь.

В лаборатории легионеры налетели на адепта Механикума, который отпрянул от них, что-то вереща на двоичном канте. Шум оборвался, когда Ганнон всадил ему нож в хребет.

Пожиратели Миров разделились и двинулись вперед по разным сторонам зала. Мимо проскальзывали железные плиты, занятые вскрытыми телами геннцев и их собственных братьев, но легионеры не позволяли себе отвлекаться на это кошмарное зрелище — оба целенаправленно искали главные когитаторы, где могли храниться результаты исследований Галана Сурлака, или любой рабочий прототип Гвоздей Мясника.

Ганнон остановился у ряда установленных в стене стазис-платформ, работавших от автономного источника энергии. Там, в ледяном сиянии стазисного поля, парили опытные образцы Гвоздей Мясника, которые Галан Сурлак собрал за все время исследований. Каждый контейнер был отмечен красным крестом, а рядом висел отчет с подробными списками причин неудачи. Отличался от других лишь один, последний: он заключал в себе переплетенные серебристые кабели с подчерепными контактами, которые больше всего напоминали имплантаты примарха.

Керамитовый палец тихо защелкал, когда Ганнон начал вводить команду деактивации. Защитный кристальный кожух вокруг стазис-поля развернулся, и воин потянулся к имплантату.

Все это заняло ровно пятнадцать секунд, после чего включились вторичные генераторы. Со звоном зажглись запасные люмены, осветив огромную лабораторию тусклым светом, и на стену упали три длинные перекрученные тени.

Боковым зрением Ганнон заметил, как технодесантник за его спиной рухнул на пол и забился в конвульсиях. В следующий миг диверсант охнул, почувствовав короткий болезненный укол в шею.

— Здравствуй, димакурий, — сказал Галан Сурлак.

Ганнон развернулся к апотекарию, но помещение продолжило кружиться в глазах, хотя сам легионер остановился. Нащупав на шее дротик, Ганнон выдернул его и поднес к глазам. Взгляд отказывался фокусироваться, и космодесантник грузно упал на колени.

— Мощная вещь, не так ли? — продолжил Галан. — Этим чудесным раствором поделился со мной Фабий из Третьего во время нашей последней встречи. Он, бесспорно, весьма утомительное и жалкое существо, но алхимических знаний ему не занимать.

Галан присел на корточки подле Ганнона, чтобы рассмотреть разбегающиеся по лицу легионера крошечные сети черных прожилок.

— Твои сердца уже начали растворяться, поэтому говори, зачем пришел сюда, и поскорее.

Ганнон промолчал, сдержав кашель, когда на губах выступила черная пена, и с трудом заставил себя подняться на ноги.

— Хм… остаешься верным братом до самого конца, — склонил Галан голову. — Ну, по крайней мере, верным своему центуриону. Что Магон наговорил тебе? — Апотекарий вздохнул. — Я надеялся, что, если он узрит результат моих изысканий, до чего-то в этом роде не дойдет. Что он поймет, сколь безрассудны его поступки.

У Ганнона вновь подогнулись ноги. Галан вытянул руку и удержал димакурия на ногах. С хриплым вздохом тот вытащил из-за пояса боевой нож, но клинок выскользнул из непослушных пальцев и зазвенел по настилу. Сурлак устало хмыкнул.

— Ты так и не понял, на краю какого великого открытия мы сейчас находимся, да? Чего ты желаешь добиться, убив меня и уничтожив мои труды? Что Ангрон передумает? — Галан убрал руку, и димакурий упал на четвереньки.

— Я столько всего узнал, пока пытался воссоздать Гвозди Мясника. — Апотекарий медленно ходил кругами вокруг слабеющего на глазах брата. — И не только о примархе, но и о нас. Все легионеры без исключения, и ты, Ганнон, и даже я — неоконченная мозаика, но не потому, что нам не хватает фрагментов, о нет, а потому, что в нас их слишком много. Мы отправились к звездам, чтобы вести завоевания, чтобы вычистить Галактику от врагов Империума Человека, но вместе с собой понесли груз остатков человечности, который не дает нам развернуться в полную силу. Сомнения, совесть, желание выжить, пересиливающее желание убивать. Подобные чувства не помогают нам в завоеваниях — наоборот, мешают.

Он улыбнулся:

— Гвозди избавят нас от всех подобных помех. Докучливые остатки людского мягкосердечия будут изничтожены, и их место займет чистая ярость. Ярость, которая завоюет Галактику.

Ганнон потянулся к апотекарию, но руки его схватили лишь воздух, и воин растянулся на палубе.

— Брось, Ганнон, — покачал головой Сурлак. — Тебя можно сравнить с затупившимся клинком, который в своем невежестве сопротивляется точильному камню, могущему сделать его острым, сверкающим… совершенным. Вот чего Фабий вместе со своими напыщенными родичами никогда не поймет. Совершенство не есть состояние тела или даже ума. Совершенство — состояние, доступное лишь душе, а в ярости, мой недальновидный братец, заключено истинное совершенство. Разумеется, тебе не суждено познать его, но наш легион, все наши братья, изопьют из источника совершенства сполна.

После очередной попытки встать Ганнон не свалился с ног лишь благодаря Галану, который подхватил его в последний момент и мягко опустил на пол. Апотекарий навис над легионером, с интересом наблюдая за сетью чернеющих сосудов, оплетающей лицо воина.

— Яд убьет тебя, будь покоен, — посулил он. — Но мне интересно… — Одна из механических рук хирургеона выдвинулась из-за плеча — венчавшее ее алмазное сверло с визгом пробудилось к жизни. — Мне интересно, достанет ли тебе еще сил выплатить болью тот долг, который причитается за столь наглое предательство. — Бур опустился к лицу Ганнона. — Что сказал бы примарх, будь он здесь? Я вполне уверен, он решил бы, что достанет.

— Тебя остановят! — прорычал Ганнон. — Будущее, что ты заготовил для нас, никогда не наступит — мы не позволим.

— Ты ошибаешься, родич, — улыбнулся Галан, медленно погружая сверло в глаз брата. — Это будущее пожрет вас без остатка.

20

Магон окинул взглядом многочисленные ряды легионеров, выстроившихся в Зале побед. Командирам и чемпионам всех рот поступил срочный вызов на борт «Завоевателя». На сбор отправился, оставив Астакоса командовать «Песьим клыком», и центурион Несломленных. На флагмане он встретился с Оронтом, по его приказу уже прибывшим на звездолет.

Внутреннее напряжение сковало позвоночник Магона и привело мысли в смятение. Ганнон не давал о себе знать с тех пор, как центурион отправил его в лабораторию Галана. Неужели цель собрания — объявить новость об уничтожении прототипа Гвоздей Мясника? Кто его созвал? Пробудился ли примарх?

Вдруг все командиры разом повернулись в одну сторону: створки с лязгом разъехались, и в зал с лучезарной улыбкой вошел Галан Сурлак. Сердце Магона замерло. Судя по выражению лица апотекария и бронированному стазис-контейнеру, который нес сервитор, следовавший за ним по пятам, попытка уничтожить имплантаты провалилась, а Ганнон погиб. Рука центуриона сама опустилась к рукояти топора. Вопреки всем стараниям, открытого противостояния не избежать.

— Братья, — начал Галан Сурлак, — благодарю всех вас, что так быстро откликнулись на мой зов и прибыли на флагман. — Апотекарий прошелся между рядами Пожирателей Миров, ступил на помост и повернулся лицом к своим родичам. — Последняя кампания, война по возвращению имперского Согласия на Девяносто три Пятнадцать, дается нам крайне тяжело и с большими потерями. Погибло много братьев, а узы верности вот- вот разорвутся.

Галан огляделся. Уголки его губ едва заметно растянулись, когда он встретился взглядом с Магоном.

— Наш примарх лежит в коме, легион пребывает во тьме, а наше будущее туманно. Все мы как никогда нуждаемся в единстве, в надежном пути к процветанию нашего легиона. Сегодня, спустя годы поисков, я дарую вам этот путь. Я дарую вам единство.

Апотекарий кивнул, и стоящий рядом сервитор отключил замки на кожухе стазис-контейнера, под которым собравшимся легионерам явился пучок серебристых кабелей и электропроводов, висящих в энергетическом поле.

— Узри, легион! — объявил Галан. — Гвозди Мясника. Стабильная копия усовершенствований нашего примарха наконец-то готова.

На Зал побед опустилась ошеломленная тишина, прерываемая все нарастающими шепотками Пожирателей Миров, когда они осознали, сколь великое открытие совершил апотекарий. То, что считалось лишь мечтой, желанием, которое, возможно, никогда не исполнится, вдруг стало реальностью. С этого момента XII легион уже не будет прежним.

— Остается лишь один вопрос, — продолжал Галан. — Кто первым примет мой дар?

Магон быстро переглянулся со своими единомышленниками, которые стояли поблизости. Их руки сомкнулись на рукоятках оружия. Оронт с тревогой посмотрел на центуриона. Если они хотят покончить со всем этим, действовать нужно прямо сейчас.

— Я приму.

Магон застыл. Он повернулся на голос. Из строя выступил Кхарн и остановился перед Галаном Сурлаком. Восьмой капитан обнажил голову и в упор посмотрел на апотекария стальным взглядом голубых глаз:

— Я приму, брат. Даруй мне Гвозди Мясника.

Часть третья. МОЛОТ И ГВОЗДИ

Сразу же, как командование легионом перешло Ангрону, мы перестали быть теми, кем задумал нас Император, — мы изменились сообразно желаниям нашего отца. Как Он не мог предвидеть грядущего безумия, если собственными руками заложил для него основу? Или Повелителя Человечества вовсе не заботила наша судьба, пока мы проливали кровь, расширяя Его владения? Если желаете поставить кому-либо в вину тот путь, что избрал Двенадцатый легион, то бросьте свои обвинения к Трону Терры, прямо под ноги Его.

Восьмой капитан Кхарн,

выдержка из неопубликованного трактата «Восемнадцать легионов»

21

Однажды, за много лет до теперешних событий, по всем кораблям XII легиона завыли сирены. Каждый из звездолетов Пожирателей Миров, сражавшихся в экспедиционных флотилиях на всех театрах Великого крестового похода, получил всего один вопрос: «С вами ли примарх?»

Командоры бросили все дела, кроме самых неотложных, и направили все силы на поиски повелителя легиона, велев прочесать палубы вдоль и поперек. Пожиратели Миров обыскали каждый переход, каждый зал, каждый склад и каждый уголок, десятилетиями не видевший света. Никто из них так и не нашел Ангрона. Лишь после тщательного сравнения показаний ауспиков и пересчета всех кораблей в распоряжении XII легиона выяснилось, что куда-то исчез фрегат «Неумолимое острие».

Ангрон пропал.

Кхарн передал командование очередным приведением к Согласию другим старшим командирам и покинул планетарную систему вместе с тремя самыми быстрыми кораблями флота. Капитан должен был вернуться с примархом или не вернуться совсем.

Миновало два года. Два года прыжков наугад, просеивания давно остывших следов варп-переходов и беготни за призраками, рожденными перегруженным ауспиком. Миновало два года, прежде чем Кхарн увидел в окулюсе мир, на орбите которого заледеневшей глыбой зависло «Неумолимое острие».

Фрегат напоминал склеп — палубы погрузились во тьму, реакторное ядро остыло. В поисках отца Кхарн с братьями методично обыскал каждый коридор и переход «Неумолимого острия», но не нашел ничего, кроме трупов.

Имперские звездолеты создавались для работы в тесном взаимодействии друг с другом, в особенности такие малые корабли, как «Острие». Тоннаж позволял фрегату продержаться некоторое время вдали от основного флота, но за два года скромные запасы на борту истощились, и сердце корабля, как и всех членов экипажа, остановилось.

В коридорах и жилых каютах лежали неподвижные тела, в истощении осевшие на палубу, чтобы больше уже не подняться. Отделения Пожирателей Миров, направившиеся во внутренние отсеки корабля, донесли по воксу, что все запасы провизии и питьевой воды закончились не больше четырех месяцев назад. В живых на борту оставались лишь сервиторы, занятые на самых ключевых для корабля работах. Весь смертный экипаж погиб, однако воины Кхарна обнаружили, что нескольких спасательных капсул недостает.

Стоя на мостике, столь же тихом, как и все остальные палубы «Неумолимого острия», капитан приказал братьям отправляться по своим кораблям и заняться переводом экипажа и рабов в нужных количествах, чтобы брошенный звездолет вновь мог послужить легиону. Как только транспортники и челноки пустились в танец в космосе, Кхарн погрузился в «Грозовую птицу» и устремился к укутанной облаками планете — медленно вращающейся сфере янтарных и изумрудных оттенков, покрытой густыми джунглями и изрезанной колоссальными горными кряжами. Больше искать было негде. Ангрон мог скрываться только там. Когда-то давно Кхарн велел ремесленникам легиона, которые трудились совместно с адептами Марса над доспехом Ангрона, поместить внутрь массивных бронзовых пластин компактные передатчики. На тот случай, если вдруг Ангрон утратит над собой контроль и затеряется на огромном «Завоевателе», — тогда Кхарн с братьями смог бы быстро его отыскать. Из-за этого капитан считал себя предателем. Накинуть на шею своего примарха цепь — значит стать ему не сыном, а тюремщиком, особенно, если придется пустить это гнусное средство в ход. К собственному стыду, Кхарну все же пришлось.

Вместе с небольшим отрядом он прорубался сквозь непроходимые джунгли, покрывавшие планету, не отрывая взгляда от пощелкивающего ауспика в руке. Чем ближе легионеры подходили к цели, тем громче звенел сигнал, и вскоре Пожиратели Миров уже не кромсали первозданную растительность, преграждавшую им путь. В лесу кто-то вычистил просеку.

В самое сердце джунглей воинов повела хорошо исхоженная тропа. Небо над головой скрывал густой полог леса, под которым царил влажный полумрак. Через некоторое время, когда ветви сплелись так густо, что Кхарн больше не разбирал, день сейчас или ночь, легионеры обнаружили пещеру.

Перед ними зиял пролом с неровными краями, словно некое исполинское существо пробило его в подножии горы, о существовании которой Пожиратели Миров до сего момента даже не догадывались. Вход вздымался над головой Кхарна почти до роста разведывательного титана «Гончая». Внутреннее же пространство оставалось скрыто от взгляда — уже через несколько метров все заливала чернильная тьма.

Кхарн опустился у порога пещеры на колени и провел пальцами по выдавленному в земле углублению. Отпечаток ноги, огромный, но наверняка оставленный человеком. В воздухе пахло камнем и растительностью с едва уловимым ароматом крови.

— Ждите здесь. — Капитан махнул рукой своим воинам, чтобы те сторожили у входа.

Он снял шлем и положил его на землю вместе с ауспиком. Топор он оставил при себе. Отец никогда не жаловал людей, которые ходили безоружными.

Ступив внутрь, Кхарн погрузился во тьму. Меж гладкими стенами пещеры звенело странное гулкое эхо — им отдавалось копошение незримых подземных существ. Каждые несколько секунд пещера оглашалась звонкими всплесками воды, капающей со сталактитов, которые гроздями усеивали затененный свод. Постчеловеческим зрением космодесантник мог различить каждую крошечную каплю.

Впереди пещера разветвлялась на множество тоннелей, прорезавших гору во всех направлениях. Нужный путь, однако, Кхарн выбрал без труда, ибо из всех лежащих перед ним коридоров лишь в одном пол устилали кости.

Туда капитан и направился, переступая через шаткие груды ребер и черепов, чтобы не выдать себя случайным хрустом. В том, как были разложены кости, виделся необычный порядок, словно племя дикарей возвело здесь капище в честь некоего жестокого божества.

В просторной пещере, куда Кхарна вывел тоннель, отголоски звучали громче и разносились дальше. Хотя капитан с легкостью смотрел сквозь мрак, истинные размеры помещения ускользали от него. Узловатые сталагмиты, выраставшие из земли позади приземистой груды костей в центре пещеры, напоминали отряды каменных стражей. Созданный природой рельеф излучал подобие зловещего величия, будто воин оказался в гробнице.

Или в тронном зале.

— Я так и знал, что за мной отправят тебя, Кхарн, — прогремел голос с вершины костяной горы. — Я не сомневался: куда бы я ни пошел, в один прекрасный день передо мной явишься ты.

Услышав голос отца, Пожиратель Миров испытал величайшее облегчение. В голове пронеслось все, что ему хотелось бы рассказать примарху: о событиях, произошедших с его исчезновения, о выигранных битвах и заслуженной чести. Но он должен был лишь задать Ангрону один-единственный вопрос:

— Почему?

— Здесь нет людей, — ответил тот, пока Кхарн разглядывал разбросанные повсюду кости. — По крайней мере цивилизованных. Лишь племена полудиких туземцев, которые приносят мне останки своей добычи и рассказывают о чудовищах. — Примарх указал на огромный клыкастый череп, служивший ему троном, и, казалось, с любовью провел пальцами вдоль перепачканной костяной морды. — О чудовищах, заслуживающих стать моими жертвами или моими убийцами. Как в старые добрые времена.

— Нет, — покачал головой капитан и на шаг подступил к подножию холма. — Ангрон, почему ты сбежал? Почему оставил свой легион?

— Похоже, у этой планеты даже нет названия. — Ангрон проигнорировал вопрос. — И я не сразу осел здесь. За последние годы я посетил десяток миров. Бродил… хр-рг… по ним в поисках чего-то достаточно сильного, чтобы убить меня.

— Убить? — прищурился его сын.

— Да, Кхарн, убить! — резко ответил примарх. — Чтобы убить меня. Мне больше нет места среди живых.

Капитан открыл рот, чтобы вразумить генетического отца, но нужные слова не пришли к нему. В темной пещере повисла гнетущая тишина.

— Если вы желаете смерти, — нарушил наконец молчание Кхарн, — почему просто не подорвали варп-ядро «Неумолимого острия»? Почему не покончили со всем этим одной-единственной огненной вспышкой посреди космоса?

— Потому что они погибли не так! — взревел Ангрон. И, фыркнув, выскреб из изувеченного носа сгустки свернувшейся крови. — А когда это произошло, меня не было рядом, как велел долг. Но я знаю, какой конец постиг мою семью, мою истинную семью.

Он воздел руку, в которой сжимал грубо сработанный топор с деревянным топорищем и выщербленным кремниевым наголовником. Лезвие хлопьями покрывала засохшая кровь неведомого хищника.

— С оружием в руках и кровью врагов на лицах. С воинственными предсмертными кличами на устах. Один за другим мои братья и сестры отправлялись в небытие с честью, со славой. Именно так должен был умереть и я, Кхарн. Рядом с ними.

Замедлив дыхание, примарх пристально разглядывал свой топор.

— Я не могу повернуть время вспять и погибнуть вместе с ними, как должно. Он похитил меня и бросил в Галактику, вести Его бессмысленные войны, но даже после этого ничего не изменилось.

Ангрон поднял взгляд:

— Я так и не вышел из горячей пыли, Кхарн. Не до конца. Она здесь, там, везде. Она преследует меня, зудит под кожей и отравляет каждый мой вздох. Ваш так называемый Император, — он выплюнул это слово, — существо, которое требует, чтобы я звал его отцом, — тот же верховой, один из множества хозяев, которым я служил всю свою жизнь, только под другой маской.

Примарх вцепился в голову, сдавливая пальцами тускло-серебристые жгуты Гвоздей Мясника. Кхарн наблюдал за отцом, зная, что имплантаты сейчас накачивают его жилы яростью, терзают его, настойчиво пытаясь сломить волю и вынудить проливать кровь.

— Я не собираюсь погибать на службе у этого золоченого тирана, который отнял у меня мою судьбу! — отрезал Ангрон. — Я не доставлю ему такой радости. Поэтому я ушел… хр-рм… поэтому все бросил и прибыл сюда с надеждой, что встречу здесь смерть, которую желаю. Смерть, которую приняла моя семья.

— Как бы отнеслись к вам ваши братья и сестры, — спросил Кхарн, — увидь они вас сейчас? Они равнялись на вас, они нуждались в вас и сражались рядом с вами, не жалея своих жизней и не задавая вопросов. Что бы они сказали, узнав, что вы бросили нас — тех, кто на вас равняется, кто нуждается в вас и кто отдал бы за вас жизнь, — только ради того, чтобы предаваться жалости к себе в темной пещере? Если все ваши рассказы верны, старший, они назвали бы вас трусом.

Примарх поднялся со своего трона-черепа. Капитан не двигался с места, пока отец спускался с возвышения, обрушивая громыхающие каскады костей.

— Почувствовал себя неуязвимым, потому что я не прикончил тебя после Деш’эа?

Ангрон согнул напряженные пальцы.

— Что помешает мне прямо сейчас оторвать тебе голову?

— Разумеется, ничего, — ответил Кхарн. — Вы примарх. — Он постучал кончиками пальцев по сердцу. — Мой примарх. Моя жизнь принадлежала вам еще до того, как легион вас нашел, и вы по праву можете ей распоряжаться.

Его отец снова фыркнул и сплюнул кровью на пол пещеры.

— Тогда убирайся. Возвращайся к бестолковым войнам за своего верхового тирана.

— Вы нужны легиону, — настаивал капитан. — Вы нужны своим сыновьям.

— Вы мне не сыновья. Я никогда не хотел вас, и не я вас создал. Вас создал Он, так почему бы тебе не донимать Его самого? Я не просил для себя такой судьбы! Как и того, чтобы меня вновь поработили и швырнули к звездам, претворять в жизнь чужую мечту.

— Мечта не только Его, Ангрон. Она принадлежит всему человечеству. Империя, которую мы строим, станет домом всем и каждому из нас.

— Империя… — с презрением процедил примарх. — Когда империя была чем-то иным, нежели руинами, которые находят те, кто возвышается после? Империи долго не стоят, Кхарн. Никогда. И эта тоже долго не простоит.

— Простоит, — возразил Кхарн, — если вы поможете нам построить ее. С вашей мощью во главе легиона мы заложим прочную основу для нашего государства и объединим человечество.

— Человечество, которое ты хочешь объединить, Кхарн, — тихо проговорил Ангрон и начал прохаживаться вокруг, оглядывая свод пещеры, — держало нас взаперти в похожих пещерах. Верховые. Мы тысячами жили практически на головах друг у друга в темноте и холоде. Вот как мы поступаем с нашим собственным родом — убиваем и порабощаем от страха и слабоволия. Люди недостаточно сильны. Как и вы. Вы недостаточно сильны.

— Тогда возвращайтесь со мной, — взмолился капитан. — Возвращайтесь и покажите нам путь. Научите своих сыновей быть такими же сильными, как их отец. Мы готовы на все, чего бы вы ни попросили, и я клянусь вам, что так будет всегда.

Ангрон остановился. Долгое время оба молчали. В пещере раздавались лишь негромкая капель и затрудненное дыхание примарха. Медленно Ангрон обернулся и поглядел на Кхарна. Никакая тьма не могла сгладить остроту взгляда его желтоватых пронзительных глаз.

— На все?

Когда воспоминание отхлынуло, настоящее обрушилось на все органы чувств Кхарна девятым валом. В ушах зазвенел переливчатый треск рабочих сервиторов и приборов, на который накладывались отрывистые переговоры и шаги медицинских рабов. Обнаженную кожу колол холод. В ноздри бил острый аромат антисептика и озона, резким привкусом оседавший на языке. Ослепительный свет больно резанул по глазам, когда высокомощные сферические люмены повернулись к капитану в последний момент перед операцией.

— Во время процедуры тебе придется стоять.

Апотекарий указал на хирургическую стойку, утопленную в нише в палубе апотекариона. Кхарн спустился в углубление. Его лицо сохраняло привычное спокойное выражение, пока сервиторы закрепляли расставленные в стороны руки и ноги фиксирующими рамами и цепями. Вокруг шеи и нижней части лица сомкнулся массивный железный ворот, исключив для капитана всякую возможность пошевелить головой.

— Начинаем.

22

Подготовка к имплантации прошла точно так же, как и для всех предыдущих прототипов. Кхарна выбрили наголо, а голову обработали обеззараживающими гелями, которые очистили верхний слой кожи до стерильного состояния. Медицинские сервиторы ощупали капитана алыми лучами своих искусственных глаз, вымеряя точки, куда будут вживлены Гвозди, и с хирургической точностью отметили эти места крошечными лазерными ожогами. Механические рабы выкарабкались из ниши и уковыляли в сторону, и на их место спустились братья Кхарна, чтобы выполнить свою часть процедуры.

Зажужжали медицинские пилы и сверла: апотекарий и технодесантники принялись вырезать отверстия в коже, плоти и кости Пожирателя Миров. Аккуратные костяные диски, пропитанные кровью, отправлялись в стальные подносы, расставленные вокруг хирургической стойки.

Основная часть новейшего прототипа имплантатов выглядела как пара рифленых металлических стержней, чуть короче ладони легионера. С открытых концов каждый стержень венчал пучок гибких проводов, не толще человеческого волоса. Если не считать проводов, вид Гвоздей Мясника в точности соответствовал их метафорическому названию. Значит, и то, что их будут вгонять молотом, вполне уместно.

Первый удар разнесся звоном металла о металл. Стержень вошел в плоть капитана с тихим шипением. Последующие удары были не такими резкими, как первый. Молоток легонько постукивал через равные промежутки времени, пока целиком не загнал имплантат в мозг Кхарна.

В отверстия, высверленные в несколько рядов вдоль его затылка, вживили соединительные разъемы, куда затем вставили сегментированные серебристые кабели, которые сплелись с проводами, выходящими из Гвоздей. Теперь все устройство походило на гриву металлических косиц, ниспадающую на плечи, почти такую же, как у Ангрона.

Поначалу Кхарн решил, будто шум в ушах производят его парные сердца, что вспомогательный орган среагировал на то, что ему вскрыли череп и перекроили мозг. Но дело было не в них. Ритмичные звуки обгоняли гулкое биение сердец, но все же каким-то неведомым образом происходили из кровеносной системы. Назойливый пульсирующий треск, который с каждым проходящим мгновением становился все пронзительнее.

«Щелк. Щелк. Щелк».

Голова начала клониться набок, лицевые мышцы корчились от непроизвольных судорог. Кхарн стиснул в кулаки закованные в кандалы руки и с лязгом звеньев туго натянул цепи.

«Щелк. Щелк-щелк. Щелк».

Один из апотекариев у ниши слишком пристально глядел на капитана бесстрастной маской белого шлема. Затем он приподнял лицевой щиток и сдвинул брови в смеси беспокойства и любопытства. Он пялился на Кхарна, как на насекомое на приборном стекле, как на пустое место, как…

«…щелк-щелк-щелк-щелк-щелк…»

— Кхарн? — донесся приглушенный голос апотекария, едва слышимый на фоне грохочущей крови и всепоглощающей боли, раскаленными иглами пронзившей мозг.

Капитан не мог оторвать взгляда от вены на виске апотекария, пульсирующей от крови, гонимой его сердцем.

— Кхарн…

«…Щелк…»

— …ты…

«…Щелк…»

— …меня…

«…Щелк…»

— …слышишь?

Нервы Кхарна горели. Кровь сделалась ядом. Он чувствовал, что теряет контроль над собственными конечностями, но не от онемения или слабости. Его мышцы наполняла новая сила, от которой они едва не лопались, а на теле тугими канатами вздулись вены.

Цепи разорвались серией звонких металлических щелчков. Капитан услышал тревожные голоса легионеров, которые опасливо отодвинулись от него. Они звучали столь жалобно, столь отвратительно беспомощно, подстегивая обуявшую его ярость. Кхарн сорвал с шеи ворот и выпрыгнул из ниши прямо в толпу своих братьев. Из горла вырвался завывающий клич, звериный рев, противоестественный даже для постчеловека. В следующий миг капитан…

…разорвал что-то в руках и отбросил в сторону. Кхарн очнулся, как будто после приступа лихорадки, которая лишь ослабла на некоторое время, но до конца не ушла. Ноздри заполнил тяжелый металлический запах, известный капитану как никакой другой. Он судорожно покрутил головой из стороны в сторону, осматривая выпученными глазами то, во что превратился апотекарион.

Живодерня — слишком отстраненное слово, чтобы описать то, что его окружало, слишком мягкое. Мясник работает инструментами, к тому же чисто, сообразно ритму и смыслу своего ремесла. Здесь не было ни ритма, ни смысла, и все это капитан сотворил голыми руками. Повсюду вокруг него в полнейшем беспорядке валялись освежеванные тела, лишенные конечностей и поблескивающие влажными внутренностями. Все стены и палубу густо покрывали кровавые разводы. Даже освещение в зале приобрело багровый оттенок от артериальной крови, забрызгавшей люмен-полосы.

Кхарн не помнил, как творил все это, однако инстинкт подсказывал, что резня вокруг лежит на его совести. Наконец-то он понял, каково это — поддаться слепой ярости, что охватывала Ангрона и побуждала проливать кровь. Впервые в жизни капитан познал, что значит потерять себя в Гвоздях.

Воин у его ног все еще содрогался, тщетно пытаясь вцепиться в него руками, наполовину выдранными из суставов. Кхарн склонился, приложившись лбом к шлему брата, и изо всей силы ударил. В алом зале раз за разом разносился гулкий звон, пока керамит не треснул, а вместе с ним и череп внутри. Только тогда Кхарн отпустил легионера и выдохнул горячий воздух меж лопнувших окровавленных губ. Пальцами он вцепился в лицевой щиток в попытке отодрать его и вкусить покидающую воина жизненную силу.

Под чьей-то могучей поступью захрустело битое стекло. В зале объявилась новая тень, накрывшая Кхарна, склонившегося над мертвым родичем. Он развернулся, готовый разодрать следующего врага угрожающе расставленными окровавленными пястями. Первобытный рык замер в его горле, когда капитан узнал того, кто стоял перед ним.

— Теперь ты понимаешь? — спросил Ангрон.

Примарх протянул руку и коснулся кончиками пальцев серебристых кабелей на затылке Кхарна. Капитан вздрогнул. От прикосновения нервы возопили от жажды новой крови, но благоговение удержало его на месте.

— Ты понимаешь?

С тихим треском рвущейся кровавой коросты Кхарн разжал челюсти. Изо рта на пол посыпались осколки зубов, и не все они принадлежали капитану.

— Д-да.

Ангрон выпрямился во весь свой огромный рост. Впервые Кхарн видел своего отца без гримасы холодного отвращения, постоянно искажавшей его черты. Сейчас тот, оскалив потемневшие металлические пеньки, заменявшие ему зубы, отнюдь не казался хищником, готовым броситься на добычу. На его лице появилось некое уродливое подобие одобрения. Возможно, даже гордости.

— Тогда идем, — улыбнулся Ангрон и подал Кхарну руку. — Пойдем, сын мой.

23

— Мой господин? — Галан Сурлак с подлинным изумлением посмотрел на Ангрона, выходящего в коридор. Апотекарий пристроился позади шагающего примарха, стараясь не отставать. — Мне не сказали, что вы проснулись. Как вы…

— Тебе удалось. — Ангрон бросил косой взгляд на апотекария. — Наконец-то. Я надеялся, что рано или поздно неудачи тебе наскучат. Сколько ты можешь собрать?

Галан оглянулся на Кхарна, который размашистой рысью шагал позади, словно зверь на цепи, и прокашлялся:

— Ни производство, ни вживление имплантатов никогда не были проблемой для нас, старший, — только создание рабочего прототипа. Теперь же, когда мы получили стабильную, безотказную модель, имплантацию можно проводить с внушительной скоростью.

— С какой именно скоростью? — раздраженно переспросил примарх.

— Я прошу несколько часов, старший, чтобы имплантировать партию, которую мы произвели, — ответил Галан, уже оправившись от шока, вызванного появлением Ангрона. — Всего несколько часов, и я дам вам тысячу истинных сынов, преображенных по вашему образу и подобию, чего вы так желали.

— Мы все еще можем покончить с этим.

Магон быстрым шагом следовал коридорами «Завоевателя» в окружении командиров, пока еще верных его делу. По флоту разошелся призыв тысячи добровольцев, готовых последовать примеру Кхарна и подставить голову под Гвозди Мясника. Требовалась только тысяча, но на зов откликнулась половина легионеров, размещенных над Генной, включая первого топора самого Магона.

— Это правда? — спросил по воксу Астакос с «Песьего клыка». — Ангрон пробудился?

— Это правда, — ответил Магон.

Выбор Оронта до сих пор изводил центуриона, хотя иного ждать и не стоило. К Галану выстроилась очередь легионеров, желающих получить Гвозди Мясника, а ряды союзников Магона редели с каждой минутой. Помощь чемпиона пришлась бы сейчас как нельзя кстати.

— Я собираю все силы, какие еще остаются в нашем распоряжении, — сообщил Магон своему знаменосцу. — Созови всех, кому доверяешь, на борт «Песьего клыка» и готовься к высадке на планету по моему прибытию.

— На планету?

— Ангрон с Кхарном сейчас на посадочной палубе, — пояснил центурион, — ждут, когда наберется достаточно воинов с Гвоздями, чтобы вернуться на Генну. Что бы они там ни искали, мы должны опередить их.

— Что там, внизу, могло так заинтересовать примарха? — спросил Астакос.

— Если технология геннцев оказалась ключом к воссозданию Гвоздей, — ответил Магон по дороге к самому сердцу «Завоевателя», — тогда, возможно, мы найдем в ней способ обратить все вспять. Овладев знанием, как извлечь Гвозди, мы спасем Кхарна и остальных братьев. Мы спасем Ангрона и наконец обретем отца, о котором мечтали. Но всякая надежда на это будет потеряна, если они доберутся до нее первыми.

— Нам не одолеть Ангрона и тысячу наших родичей, оснащенных Гвоздями, — сказал Астакос, — без серьезного подспорья.

За дверями загрохотали могучие шаги. Центурион и сопровождающие его Пожиратели Миров замерли перед распахнувшимися с рокотом створками.

— Просто будь готов вступить в бой, как только я вернусь, — сказал Магон с легкой улыбкой. — И вернусь я не один.

— Что ж!.. — громыхнул Лорке. — Довольно тратить время на разговоры.

Четкого воспоминания, как Ангрону вживляли Гвозди Мясника, не сохранилось. Его накачали препаратами едва ли не до смерти, прежде чем перенести из пещер в черную башню, где обитали верховые техноманты. Видения, что следуют после, отрывочны, бессвязны и искажены багровой поволокой невыносимых страданий.

С этого момента воспоминания мелькают, как будто сквозь кровавую дымку. Он приходит в себя не в башне, а прикованным цепями к стене. Затем время смещается, и он дерется на арене. Попытки разобрать, что происходит, наталкиваются на парализующую боль Ангрона, которую Тетис ощущает как собственную. Библиарий видит только калейдоскоп отрывистых картинок и запаздывающих звуков, словно из поврежденной трансляции.

Вздымаются клубы песка. Где-то далеко ревут тысячи глоток. Кто-то кричит Ангрону прямо в лицо, зовет его по имени, но крик обрывается под сокрушительным ударом кулака, раскалывающим чей-то череп.

К тому времени как чувства возвращаются, а Гвозди Мясника ослабляют хватку настолько, чтобы Тетис мог четко разглядеть воспоминание, Ангрон снова один в кромешной тьме своей клетки. Руки и ноги прикованы к стене тяжелыми цепями. Он часто и тяжело дышит, с шумом выпуская воздух между стиснутых зубов. А Гвозди продолжают терзать каждую клетку его тела.

Ангрон покрыт кровью с ног до головы. Металлический смрад забивает ноздри. С подбородка капает еще теплая жидкость. Голова пульсирует расходящимися от Гвоздей волнами. Кожа пылает от жара, пока его организм пытается залечить наносимый имплантатами вред, словно очередную рану, но все усилия оказываются тщетны.

Именно тогда он все узнаёт. Из разговора охранников. Они смеются, подсчитывая выигрыш, который получили за ставку на гибель Эномая. Ангрон слышит, как они произносят имя убийцы. Имя того, кто безжалостно разделался с человеком, заменившим ему отца, и осквернил его останки.

Убийца — он. Эномай погиб от руки Ангрона.

Легкие сдавливает так, что он не может дышать. Грудь словно пробивает невидимый кулак, сокрушающий сердце. Ангрон оседает, но натянувшиеся цепи не дают ему упасть.

Эномай. Мудрейший из всех, достойнейший из всех. Тот, кто несколько десятков лет готовил рабов к восстанию. Единственный, кто был способен сплотить гладиаторов в могучую силу и сбросить иго верховых.

Мертв. Убит Ангроном.

Вой, срывающийся с его губ, сотрясает стены. Он столь пронзителен, что вся охрана арены поднимается по тревоге, решив, будто рабы восстали. Ангрон продолжает кричать, даже когда его глотка рвется и изо рта хлещет кровь. Вопль не замолкает три дня, исполненный таких неизбывных горя и боли, каких никто никогда не слышал и больше никогда не услышит.

Тетис чувствует, как под этот крик разум Ангрона втягивается сам в себя. Вопль вытесняет библиария, вздымая его на пронзительной волне беспросветной скорби, пока контакт с сознанием примарха не рвется во вспышке ослепительного света.

Медицинские когитаторы, подсоединенные к телу библиария, мгновенно отреагировали на его пробуждение, исторгнув ленты пергамента с новыми показаниями. Небольшой апотекарион задребезжал переливчатым звоном тревожной сигнализации. От шума сервиторы рывком очнулись. На колесах, гусеницах и негнущихся кибернетических ногах они потащились к воину, распростертому на кушетке.

Тетис открыл глаза.

Магон стремглав несся по переходам «Песьего клыка». От суматошных сборов лояльных сил и подготовки их к высадке на перехват примарху, чем центурион занимался последние несколько часов, его могла оторвать одна новость, и только одна.

Двери в резервный апотекарион распахнулись перед ним, и он увидел Тетиса на ногах и в полном сознании, восставшего от неестественного забытья. Центурион растолкал медицинских сервиторов и пробился к лексиканию.

— Брат?

— Отведи меня к Ангрону! — потребовал Тетис, ухватив Магона за запястье. — И поскорее.

24

Из космоса на планету рухнул рой десантных кораблей, разрезав атмосферу огнистыми полосами. Они шли без всякого намека на порядок, четко организованный строй или эффективный курс полета. Пожиратели Миров вернулись на Генну неуправляемой ревущей бурей с примархом на острие атаки.

Необычайное чувство обуяло Кхарна, который сидел рядом с отцом на страховочном троне. Ангрон и его перерожденные сыновья рвались на войну, словно цепные псы. Всех переполняла энергия, которую каждый легионер когда-то чувствовал, но давным-давно позабыл. Впервые с тех пор, как Кхарн поднял клинок во имя Императора Терры, война заиграла для него свежими красками.

В той тысяче, которую Ангрон призвал за собой из легиона, большинство составила 8-я штурмовая рота Кхарна. Кожа на голове воинов еще саднила после того, как туда вбили Гвозди Мясника. Земля стремительно приближалась к атакующим кораблям, но некоторые легионеры не стали ждать посадки и, вскрыв герметичные люки, бросались с высоты несколько десятков метров, с мощью, ломающей кости, обрушиваясь на поверхность. Не медля ни секунды, они вскакивали на ноги и неслись к врагу как ни в чем не бывало.

— Вот как все должно проходить, Кхарн, — сказал Ангрон, поднимаясь из отдельного страховочного трона в отсеке «Грозовой птицы».

Капитан тоже встал и присоединился к отцу у распахивающейся десантной рампы.

— С этого дня история легиона начинается заново.

Рампа все опускалась, и перед Кхарном предстали пейзажи Генны. Воина передернуло от ненависти, и вырезанный в его плоти черный узел засаднило. Отец и сын спрыгнули и, приземлившись, тут же сорвались на бег. Ангрон расхохотался, запустив взревевшие зубья Оставляющего Вдов.

Кхарн не заметил, как рассмеялся вслед за генетическим отцом, и поднял топор, зубья которого, вращаясь, слились в размытую ленту. Капитан намеревался обрушить на этот мир и его противоестественных обитателей жестокую месть. Гвозди вопили в его голове, насыщая кровь незамутненной яростью и мощью. Как же ему не терпелось учинить здесь разрушения и резню! Иного твари и не заслуживали.

Первое вторжение принесло геннцам катастрофические потери. Столь огромное число убитых, оставшихся лежать на полях сражений планеты, привело бы любую другую цивилизацию сравнимых размеров на грань исчезновения, но, как выяснили Пожиратели Миров, истинные хозяева Генны еще не явили себя.

Вновь легионеров встречали толпы улыбающихся созданий, закутанных в балахоны, однако от прошлой орды осталась лишь малая часть. Многие андроиды несли на себе явные следы чудовищных увечий, других наспех скроили из останков нескольких тел, и сейчас множество безволосых деформированных голов таращились разными глазами на наступающих Пожирателей Миров.

Геннцы рассчитывали на переговоры. Они полагали, что любое разумное существо, узрев масштаб резни и разрушений прошлого столкновения, пожелает найти иной путь к разрешению конфликта. Они полагали, что смогут убедить поборников Императора обойти вниманием одну-единственную малозначительную планету и позволить им в мире изыскивать переход на новый уровень бытия.

Фаланги больше не было. Не было марширующей шеренги щитов, ощетинившейся полированными наконечниками копий. Пожиратели Миров, и Кхарн среди них, неслись бегом с того самого момента, как коснулись ногами поверхности, а зрелище поредевшей орды геннцев только подстегнуло их. Ангрон мчался впереди всех с надсаживающимся топором в руках. В следующий миг воины на полном ходу сшиблись с врагами.

Налет легионеров на толпу андроидов походил на удар осадного молота по стене из картона. Тела взлетели высоко в воздух в фонтанах желтой крови. Пожиратели Миров рвали геннцев на части, как дикие звери, а не космодесантники. Искусственных людей просто не набралось в столь подавляющих количествах, как в предыдущем сражении, и они не могли ни остановить, ни даже замедлить натиск сынов Ангрона, прорубавших себе дорогу сквозь их ряды. Ни один легионер не оглядывался на мастерски срезанных врагов. Воины мчались все дальше, убивая каждого, кто стоял на расстоянии удара.

Немногие геннцы, которые пока оставались на ногах, замерли на месте, когда мимо них пронеслись легионеры, — те, чей разум управлял андроидами, с трудом верили своим глазам. Кукловоды беспомощно наблюдали, как Пожиратели Миров, объятые яростью Гвоздей Мясника, врываются в город, и осознавали, что жить им остаются считаные часы.

Поначалу воины бежали разрозненными группами, но даже это продлилось недолго. Каждый Пожиратель Миров стал сам себе легионом и рвался по проспектам Малкойи туда, куда тащили его Гвозди, вырезая всех, кого видел. В воксе гремел многоголосый хор воплей, хохота и ругательств, сопровождаемый неумолкаемым ревом цепных клинков.

Пожиратели Миров отстреляли все боеприпасы довольно быстро. Глухие щелчки опустевших магазинов вызвали у воинов прилив ликования. Гвозди зажгли в черепах злобное пламя, и легионеры немедля отшвырнули болтеры и тут же выбросили их из головы — теперь можно было всецело отдаться рукопашной схватке.

Кхарн окончательно забылся в резне. Орудуя ревущими цепными топорами в обеих руках, он вскрывал тела направо и налево, пока желтые ошметки искусственной плоти не застопорили зубья.

По дороге он заметил Пожирателя Миров, склонившегося над мертвым геннцем. Голова легионера судорожно дергалась из стороны в сторону, пока он пожирал плоть мертвеца. Кхарн не стал мешать воину и последовал за Ангроном, который, словно ураган, несся к центральному шпилю, где прятался истинный враг.

Дорогу к настоящим хозяевам Генны неразрывной вереницей усеивали изувеченные останки искусственных людей. На земле не лежало ни одного целого андроида — всех их разорвали на куски или изрезали в лоскуты голые руки и цепные клинки постлюдей.

Толпы геннцев сходились к центральному шпилю в надежде опрокинуть захватчиков, как в бою у ворот. Однако лжелюди лишились своего подавляющего численного преимущества, и в той же мере, в какой они оставались невосприимчивыми к страху перед грядущей бойней, их враги потеряли всякий самоконтроль.

Резня продолжилась. Гвозди Мясника поднимали Пожирателей Миров на новые высоты жестокости, и геннцы не смогли бы их остановить, даже будь их в десять раз больше. Словно языческие варвары Старой Земли, легионеры обрушили врата в шпиль и устремились внутрь, неся с собой смерть и разорение.

Кхарн срывал голову с плеч одному из рукотворных людей, когда услышал голос примарха.

— Идем! — Ангрон указал окровавленным навершием Оставляющего Вдов на широкую платформу на магнитной подушке. — Давай покончим с этим.

Капитану сдавило грудь, когда платформа ухнула вниз, ускоряясь судорожными рывками. Лифт остановился с глухим лязгом магнитных замков, и Пожиратели Миров предстали перед теми, кто стоял за мятежом. Наконец они узрели своих истинных врагов.

Уходящие ввысь на сто метров стены были усеяны бледно-голубыми сотами прозрачных капсул. За кристаллическими крышками, в окружении гудящих механизмов и громадных катушек силовых кабелей плавали люди — бледные истощенные существа с согбенными спинами и едва ли не прозрачной плотью, бугрящейся злокачественными опухолями.

Кхарн помчался через зал. От него не отставал Галан Сурлак, который переводил взгляд с одной капсулы на другую, разглядывая заключенных внутри жалких созданий. Всего через несколько секунд апотекарий понял, что системы, которые истинные геннцы выстроили вокруг себя, хотя и могли продлевать и поддерживать их жизни, оказались бессильными против генетических отклонений, приведших цивилизацию Генны в столь кошмарное состояние.

По большей части геннцы оставались неподвижными, лишь слегка раскачиваясь в позе эмбриона на пучках кабелей, пронизавших их исхудалые тела. Но некоторые пребывали в сознании. Они глядели на приближающихся Пожирателей Миров сонными, затуманенными глазами, неспособные пошевелить своими атрофировавшимися конечностями. Кхарн сомневался, что существа могут четко разглядеть легионеров, но эмоцию в их полуслепых глазах он распознал безошибочно. Геннцев обуял подлинный ужас.

— Сколько их здесь? — спросил Кхарн резким, напряженным голосом, едва ли не щелкая зубами.

Даже говорить теперь стало сложно, ибо Гвозди требовали продолжения бойни. Капитан сжимал и разжимал хватку на рукоятках своих топоров, воображая, как вскрывает одну из капсул, чтобы проверить, сколько крови еще оставалось в этих убогих созданиях.

— Возможно, тысяча, — ответил Галан. — Быть может, больше. Поразительно. Столь малое число разумных существ сумели создать и оживить миллиарды сосудов. Только задумайтесь!

Кхарн одарил апотекария свирепой ухмылкой:

— Интересно, как отреагируют на такое сокровище марсианские жрецы?

Сурлак осклабился и коротко рассмеялся.

— О, магосы набьются сюда в огромных количествах и не успокоятся, пока не вскроют каждую тайну этого места. Вел-Хередар выжмет отсюда знания до капли, а после спалит все дотла. Пусть лучше секреты Генны достанутся мне, и я решу, чем делиться с Марсом, а чем нет.

Он повернулся к примарху:

— Отец, позвольте мне изучить их. С такой технологией я смогу создавать целые поколения легионеров за столь короткое время, которое и не снилось науке Императора.

Ангрон долго разглядывал геннцев. Его изрезанное шрамами лицо скривилось от отвращения.

— Здесь нет воинов. — Он сплюнул на пол и повернулся к выходу, сотрясая настил громовыми шагами. — Делай с этими калеками все, что хочешь, апотекарий. Только убедись, чтобы после никто из них не выжил.

Галан поклонился:

— Как прикажете, старший.

У одной из капсул Кхарн задержался. Под его взглядом увечное существо за стеклом начало корчиться и извиваться. Надписи, выгравированные вдоль капсулы, были сделаны на причудливом языке Генны, но когда капитану удалось расшифровать имя, по спине у него прошел холодок.

«Уна».

+Почему?+

Кхарн зарычал. Гвозди Мясника нещадно сбоили от психического прикосновения этой твари.

+Почему вы не оставили нас в покое?+

Топор капитана врезался в капсулу. Легионер, не слыша протестующих криков Галана, колотил по бронированному кристаллу крышки, пока тот не раскололся и волны мутной амниотической жидкости не выплеснули Уну на пол. Кхарн поднял геннца за горло, выдирая из увечной плоти кабели, поддерживавшие жизнь, и поднес его к своему лицу.

— Потому что Галактика принадлежит нам, — прошипел он, отводя назад руку с топором. — А в нашей Галактике есть только война.

25

Магон дошел до Малкойи по тропе из мертвецов.

Он призвал всех братьев, разделявших его неприятие Гвоздей Мясника, и, воспользовавшись текущей неразберихой на флоте, со всеми силами высадился на планете вслед за Ангроном.

Обнаружить след примарха не составило труда. Проспект, усыпанный оторванными конечностями и изуродованными телами геннцев, привел Магона от ворот к высокому шпилю, который возвышался над центром Малкойи. Воины двигались со скоростью тяжеловесного железного саркофага Лорке. Присутствие Первого вселяло в сборные войска спокойствие, и воины с уверенностью шагали вслед за прославленным героем легиона.

Астакос, который, как и всегда, высоко нес знамя Несломленных, вдруг остановился, увидев одного из Пожирателей Миров над распластавшимся геннцем. Воспаленная кожа на голове легионера все еще кровоточила после вживления Гвоздей Мясника. По треску рвущейся плоти и щелканью челюстей Магон понял, что тот пожирает мертвую плоть.

Знаменосец подошел к воину, сидящему на земле, и протянул к нему руку:

— Брат, ты в своем уме?

Воин резко развернулся, показав лицо, покрытое коркой оранжевой крови. С воплем он кинулся на Астакоса, но тут же замолчал — его голова и верхняя часть груди испарились в ослепительной энергетической вспышке.

Магон опустил серпенту.

— Они больше не наши братья. — Центурион повернулся к своим воинам. — Помните — все, что мы здесь делаем, мы делаем ради нашего будущего. Ради того, чтобы не позволить легиону скатиться в подобное… — он указал топором на мертвого Пожирателя Миров, — …подобное безумие.

Лорке стиснул клешни. Подающий механизм с лязгом зарядил болтеры, установленные на его руках.

— Согласен. Остановим безумие, пока оно не поглотило всех нас.

Когда воины добрались до башни, она уже пылала. Магон увидел, как Кхарн и остальные легионеры во главе с примархом выходят из ворот, оставив после себя лишь руины. Центуриону сразу стало ясно, что вместе с башней огонь пожирал и все его надежды на излечение от Гвоздей.

— Теперь выбора нет, — произнес Каурагар. — Если удалить Гвозди нельзя, нам придется остановить их клинками.

— Чего бы нам это ни стоило, — ответил Магон, встав вместе с братьями в нескольких шагах от примарха.

Две шеренги Пожирателей Миров остановились друг напротив друга. Доспехи легионеров играли багрово-черными отсветами пожаров, ярящихся в ночной Малкойе. Воины с Гвоздями нервно прохаживались, рычали с пеной на губах и злобно глядели на войска Магона. Несломленные глядели на примарха и на тех, кто последовал по его пути, с горем во взгляде.

— Магон… — Кхарн поднял топор и указал клинком на брата.

— Мой примарх! — грянул тот. — От имени Двенадцатого легиона и Императора Человечества я требую, чтобы вы немедленно сдались в плен и проследовали под нашей охраной на Терру, где предстанете перед судом за все злодеяния, сопряженные с Гвоздями Мясника.

Ангрон разразился злым издевательским смехом.

— Злодеяния? — Он сплюнул на землю. — Ты затеял мятеж и смеешь обвинять меня в злодеяниях? Успей надышаться в свою последнюю ночь на этом свете, центурион, пока я не начал рвать тебя на части.

— Кхарн. — Магон обратил взгляд на брата, который так и смотрел на него поверх топора.

— Отец! — к ним пробился Тетис.

— Ты. Явился все-таки. — Лицо Ангрона расползлось в болезненном оскале от касания псионической ауры лексикания.

— Да, отец, — устало кивнул Тетис. — Явился.

Битва взъярилась, словно штормовое море, и в нем осталось всего два островка спокойствия — Ангрон и Тетис, Кхарн и Магон. Оба центуриона начали медленно кружить друг вокруг друга, а Тетис оставался на месте. Безоружный и молчаливый, он не отводил взгляда от иссеченного шрамами лика генетического отца. Ангрон скалился и вздрагивал. Он яростно тер крепко зажмуренные глаза костяшками пальцев, пока Гвозди Мясника, взбешенные присутствием псайкера, наполняли его кровь живым пламенем.

Легионеры, принявшие Гвозди, рванули с места с хохотом и воплями, размахивая мечами и топорами. Брат схватился с братом не в гладиаторских ямах, где оттачивались навыки в тренировочных боях, а на ратном поле, не давая друг другу пощады. Воины, которые вместе сражались и умирали в бессчетных кампаниях, дошли до братоубийства — одна сторона тащила легион в напитанное кровью будущее, тогда как другая цеплялась за почти забытое прошлое.

Астакос врезался в бушующую схватку со знаменем Несломленных наперевес. На него бросились сразу четверо бывших братьев. Они раз за разом рубили его топорами и остановились лишь тогда, когда один из легионеров поднял отсеченную голову ветерана так, чтобы все видели.

Невозмутимость, бывшая когда-то главной отличительной чертой Кхарна, теперь схлынула с его лица, уступив нервному тику. Его дрожащие губы приподнялись, обнажая зубы в оскале.

— Гр-рх… ты без Гвоздей. Они бы тебе помогли.

— И каким же образом? — спросил Магон. — Ослепив меня пред безумием, что я творю? Пред братством, что я разрушаю?

— Думаешь, мятеж против отца сойдет тебе с рук? — Пальцы Кхарна тряслись мелкой дрожью, отчего цепи, сковавшие его запястья с топорами, негромко позвякивали. — Думаешь, тебя минует расплата?

Кхарн махнул топором себе за спину, в сторону пылающей башни:

— Посмотри на них. Население планеты терзали генетические дефекты. Эти люди были слабыми. Не найди они пути приспособиться, не прими радикальное, коренное переустройство своей природы, они бы выродились, стали сноской в чужой истории.

— Лучше исчезнуть, — задумчиво проговорил Магон, — чем превратиться в то, чем они стали.

— Нет. — Косицы Гвоздей звякнули, когда Кхарн покачал головой. — Мы не можем позволить себе исчезнуть. Никаких больше черных узлов. Только красные, Магон. Гвозди даруют победу, славу и превосходство. Наша триумфальная веревка станет как кровь, которую мы проливаем, — незамутненной, алой. Не будет больше ни стыда, ни поражений. Мы не оступимся, и ничто не сможет нас остановить. Наконец-то мы полностью раскроем себя как величайшие воины, когда-либо странствовавшие среди звезд.

— И ты считаешь, что все это тебе дадут Гвозди? — Магон подошел на шаг ближе. — Что они помогут тебе стать совершенным воином? Я вижу здесь лишь сломленных существ, ведомых гневом, в исступлении убивающих собственных родичей. Опустившихся до людоедства! Я вижу перед собой чудовище. Неужели ты желаешь, чтобы появилось еще двадцать тысяч таких же? Неужели для тебя ничего не значит наследие легиона, его память, что ты с готовностью меняешь его на дикость и бездумную ярость?

— Триумфы! — прорычал Кхарн. — Вот что дадут нам Гвозди. И тогда отец поймет нас. И тогда он примет нас как сыновей.

— Ты глупец, если веришь, будто он на это способен. Допускаю, что раньше, до того как верховые с Нуцерии изуродовали его разум и похитили душевный покой, мы могли бы на это надеяться, но только не сейчас. То существо, что ведет нас, — не отец нам. Есть лишь один способ сделать его таковым: пересоздать в полководца, достойного нашей присяги, в примарха, в котором мы так нуждаемся. Давайте воспользуемся знаниями, добытыми здесь Галаном, чтобы извлечь Гвозди из Ангрона и из тебя тоже. Пусть Двенадцатый подошел к самому краю пропасти, падения еще не поздно избежать.

— Падения? — бросил Кхарн. — Вознесения. Мы отринули все, что мешает нам вознестись до высот Ангрона. Мы станем истинными воинами, как наш отец, не обремененными ничем, кроме жажды завоевания и крови!

— Это не наша суть! — отрезал Магон. — Это его суть, и нам нет нужды становиться такими же.

— Как раз такими нам и должно стать. На поверку иного выбора у нас никогда и не было. — Кхарн глубоко, с клокотанием вздохнул. — Что передать твоим воинам?

Центурион Восемнадцатой напрягся.

— В этом нет надобности. Когда мы здесь закончим, я по-прежнему буду ими командовать.

— Нет. — По подбородку Кхарна скатилась капля кровавой слюны. — Нет, тебе не позволено жить, только не после того, что ты наговорил, не после того, что сделал.

Магон подошел ближе, вынуждая брата смотреть себе прямо в глаза.

— Довольно! — Теперь они были так близко друг к другу, что их лбы соприкоснулись. Невероятным усилием Кхарн удержал руку с топором. — Еще есть надежда спасти легион. Мы еще можем свернуть с пути к кошмару.

В глазах Кхарна мелькнуло нечто неопределенное — тень разума или намек на понимание, — но исчезло столь же быстро, как и появилось.

— Иного пути нет.

Черты Магона окаменели, а оружие показалось тяжелее обычного, когда Кхарн оттолкнул его.

— Так нападай, тот, кто Пожирает Миры, — сказал центурион Несломленных своему брату, — и подкрепи слова действием.

26

Пока Кхарн, Магон и остальные легионеры рвали друг друга на части, Тетис шел к примарху, широко разведя руки.

— Отец, прошу, — взмолился он. — Я знаю, вы ощущали мой разум внутри себя, в воспоминаниях о вашей жизни. Я знаю, какой вы на самом деле.

Тетис вышел за пределы материального тела и слился с сознанием отца. Нырнув в самые его измученные глубины, библиарий извлек на свет воспоминание о том, как примарх вырвался из пещер, где гладиаторы Деш’эа томились вместе со своими братьями и сестрами. Оба вновь пережили то время, когда Ангрон повел восстание против верховых поработителей, которые играли жизнями рабов в кровавые игры ради праздного развлечения. Гладиаторы набросились на тюремщиков с самодельным оружием и даже собственными цепями, вкладывая в резню всю свирепость и навыки, которыми им пришлось обзавестись для выживания в горячей пыли.

В следующий миг Тетис рухнул навзничь, хватая ртом воздух, придавленный к земле весом Ангрона.

— А потом я их увидел, — прошипел примарх. — Между нами не было ни стен, ни «змеиных глаз» — ничего, за чем можно было бы спрятаться. Я узрел верховых, которых всю свою жизнь считал какими-то непостижимыми существами. Я искал богов, а нашел всего лишь людей. Слабых, тощих, как щепки, тварей, от которых несло страхом и мочой. Они запричитали и взмолились, чтобы я вдруг перестал делать то, чем занимался из часа в час всю мою жизнь, чтобы я забыл, кем стал их собственными стараниями. Мясником. Убийцей. Вот в кого превратили меня эти доходяги.

Ангрон с размаха ударил Тетиса тыльной стороной ладони, отчего его голова резко дернулась в сторону, а затем вцепился ногтями в Гвозди.

— Они в ответе за все! Я убивал, и убивал, и убивал, и убивал, и я поклялся, что не остановлюсь, пока последний из них не падет замертво. Твоего отца здесь нет. Ангрон давно умер — убит подле своей названной семьи. Он остался на Нуцерии.

Примарх схватил библиария за плечи, приподнял и с силой швырнул о землю. Потом еще раз. И еще. А затем опустил взгляд на Тетиса, чье лицо превратилось в переломанную кровавую маску. Легионер не защищался — просто смотрел снизу вверх на своего отца. Ангрону было больно смотреть на Тетиса, но не из-за его потусторонней ауры, а из-за чувства, сквозившего в его глазах.

Был ли это ужас?

Или жалость?

На какой-то миг гнев примарха схлынул.

— Тот дар во мне Он разглядел сразу. Мои братья и сестры тоже его видели.

— И я видел, — прошептал Тетис сквозь хрип разорванных легких.

— Его больше нет, — затряс головой Ангрон, дребезжа кабелями, будто мог стряхнуть саму эту мысль, как вошь.

С гортанным ревом он принялся молотить землю, выбивая кулаками глубокие кратеры по обе стороны от головы Тетиса.

— Его отняли у меня. Выдавили, как и все остальное. Во мне теперь лишь железо и дым, и никаких звуков, кроме песни Гвоздей.

— Я… не верю, — просипел Тетис. — Мы можем помочь вам, Император может помочь вам.

— Нет! — заревел Ангрон и ударил библиария. Тот обмяк, как тряпичная кукла. — Пусть катится вместе со своим высшим обществом в преисподнюю! Ему никогда не расплатиться за то, чего Он меня лишил. А вся его империя рано или поздно с треском развалится.

Держа Тетиса за голову обеими руками, примарх вколотил его затылок в землю.

— И что от нее останется? — Он вновь ударил, чувствуя, как раскололась кость в его кулаках. — Ничего — и поделом всем нам. Ну и пусть другие глядят на меня свысока — я только порадуюсь их падению. Но я сыграю свою роль ровно так, как от меня требуют. Побуду недалеким, взбалмошным Ангроном.

Бросив Тетиса в пыль, он наклонился, чтобы прошептать на ухо убитому им сыну:

— Я продолжу ходить среди звезд, чтобы проливать кровь и собирать черепа, оставляя Императору то же самое, что Он оставил мне, — кладбище, бесконечное поле костей, торчащих из просоленной земли.

Кто бы ни сражался против Магона, это существо не было его братом. Брат, которого знал центурион, умер, и его место занял зверь, который дрался с невиданной свирепостью. Соратники Магона гибли один за другим, не в силах противостоять Гвоздям. Слишком неравны оказались силы.

Топор вылетел из его руки. От серии раздирающих плоть ударов центурион Восемнадцатой рухнул на землю. Он поднял голову в попытке разглядеть что-нибудь сквозь кровь, застилающую глаза. Куда бы он ни посмотрел, везде его родичи с остервенением убивали друг друга, разменяв столь бережно взращенное братство на безумие. Неподалеку массивная фигура Лорке пробивалась сквозь ярящееся море клинков. Пожары Малкойи, играющие бликами на его саркофаге, знаменовали гибель последней надежды на излечение легиона от Гвоздей.

Магон попытался оттолкнуться от земли, но с лязгом рухнул обратно. Он выгнул шею, чтобы взглянуть на Кхарна, и не узнал брата, за которого поклялся отдать жизнь. Перед ним стоял мясник.

— Эта дорога ведет всех нас к гибели, — прохрипел Магон. — Все наши достоинства — дух братства, доблесть — все исчезнет. История не вспомнит, каким когда-то был легион, — мы останемся в ней лишь теми, в кого вы собираетесь всех нас превратить. Ордой кровожадных берсеркеров, ведомых не чем иным, как жаждой чужой крови. Налетчиками и душегубами, а не воителями. Как долго вы сможете бесчинствовать, прежде чем Император решит вмешаться? Как скоро Пожиратели Миров войдут в число позабытых и проклятых?

Кхарн молчал, лишь шумно дыша сквозь кровоточащие губы.

Магон почувствовал, как чьи-то сильные руки вздернули его на колени. Уцелевшим глазом центурион разглядел Оронта, вперившего в него злобный взгляд. Череп воина тоже пробороздили клятые имплантаты, которые неминуемо приведут легион к гибели. Глаза первого топора, чемпиона тысячи битв, его друга, преобразились в выпученные, налитые кровью буркала, видящие только резню.

— Вы падете, — процедил Магон сквозь сжатые зубы. — Вы посеете одно лишь разорение, а меня история оправдает.

Кхарн опустил взгляд и неотрывно смотрел в глаза противнику, занося топор.

— Нет, брат, не оправдает. Потому что в этой истории у тебя не будет слова.

С визгом бешено вращающихся зубьев топор опустился.

27

Бой закончился, едва успев начаться. Когда Ангрон поднялся над бездыханным телом Тетиса, а Кхарн опустил свой топор, боевой дух покинул мятежных легионеров. Они посмели противиться воле примарха и потерпели неудачу. Теперь пришло время столкнуться лицом к лицу с последствиями выбора.

— Что ж! — рявкнул Ангрон, стиснув челюсти, и швырнул отсеченную голову к ногам побежденных Пожирателей Миров.

Голова катилась в пыли, пока не стукнулась о металлическую когтистую ступню Лорке. Не было нужды вглядываться, чтобы понять, кому она принадлежала.

— Не желаете выбрать себе нового представителя? — прошипел примарх, буравя сыновей тяжелым взглядом полузакрытых желтых глаз.

Не обменявшись ни словом, воины опустились на колено и покорно склонили головы. Даже Лорке слегка наклонил шлем, венчавший его железный саркофаг. Мертвые бунтовщики останутся лежать там, где пали. Их доспехи осквернят, все знаки различия вымарают, а геносемя бросят гнить в телах. Их имена и подвиги будут вычеркнуты из почетных свитков Пожирателей Миров. Жребий брошен, и будущее легиона предопределено. Судьба Двенадцатого теперь навеки связана с Гвоздями Мясника, и ничем иным.

Ангрон смерил взглядом каждого Пожирателя Миров в строю напротив. Несмотря на презрение, которым он переполнялся к ним с момента своего пленения, примарх знал каждого по имени и деяниям. И если прошлое виделось ему чередой туманных болезненных воспоминаний, то краткосрочная память — уцелевший фрагмент его утерянной личности — по-прежнему безукоризненно работала. Чувствуя спиной жар свирепых пожарищ, в которых гибла целая цивилизация, примарх запоминал лица своих мятежных сыновей.

Час расплаты настанет. Возможно, не сейчас, и не через год, и не через десять лет, но неотвратимо настанет. Ангрон никому не прощал грех предательства, и рано или поздно каждый из них познает всю страшную силу его возмездия.

Все остальные воины легиона, приписанные к флоту на орбите Генны, получили Гвозди Мясника в течение восьми дней. За восемь дней непрекращающихся операций Пожиратели Миров переродились по Ангронову образу и подобию. За восемь дней решилась судьба легиона и был утвержден путь, по которому он пойдет. К окончанию этих восьми дней каждый Пожиратель Миров получил свои Гвозди, за исключением малого числа библиариев, которых Вориас увел в самые отдаленные уголки звездолетов, чтобы не терзать разум отца, а теперь еще и братьев.

Как только завершилась последняя операция, Ангрон повел своих новых сыновей обратно на Генну. Единой несметной ордой они хлынули на поверхность и сотворили с остальной планетой то же, что Кхарн вместе с первыми носителями Гвоздей сотворил с Малкойей. Легионеры учинили неслыханную резню и не успокоились, пока не сровняли с землей каждое здание и монумент, пока с лица планеты не исчезли последние признаки жизни.

Под конец примарх вновь привел легион в Малкойю, этот сверкающий мегаполис, и не оставил от города камня на камне. Много часов провели там Пожиратели Миров, упиваясь заревом пожаров. К тому времени, как на остальной Генне сгорело все, что могло гореть, и остыл пепел, ничто не напоминало о том, что здесь совсем недавно цвела жизнь, — планета стала походить на руины цивилизации, погибшей в далекой древности.

Огонь еще до конца не пожрал Малкойю, когда с орбиты примарху доставили весьма тревожную весть.

28

На мостике «Завоевателя» три сотни душ работали среди упорядоченного хаоса, просчитывая курсы и маневры флагмана XII легиона и целого флота кораблей сопровождения. Адмирал Геброн с помоста, возвышающегося в центре зала, осуществлял общее командование, а целая плеяда отдельных систем и задач, начиная отводом тепла от реакторного сердца «Завоевателя» и заканчивая перезарядкой его колоссальных орудийных батарей, передавалась в ведение капитанов и младших командиров всех рангов.

Обязанность следить за ауспиками дальнего радиуса действия выпала лейтенанту Венсану Карафи. В ранние годы жизни он, отпрыск знатной семьи, выросший на шпилях Улья-прим процветающего мира Плитон, ни разу не столкнулся с поводом усомниться в себе. Именно благодаря непоколебимой самоуверенности, как и своей родословной, Венсан и добился командного поста на борту «Завоевателя». Лейтенант то и дело устремлял взгляд на медный трон в центре мостика, который планировал в один прекрасный день занять сам.

Текущая кампания выдалась крайне скучной. Враг не имел ни флота, ни системы орбитальной обороны, которую «Завоеватель» мог бы вскрыть своими орудиями, а после Брухо ни один капитан не отваживался на бомбардировку с орбиты. Поэтому Венсан Карафи не нашел себе другого занятия, кроме как мерить шагами нишу своей станции и ждать сигнала от бригады сервиторов, следящих за любым возмущением на границе системы.

— Обнаружена аномалия, — прогудел один из подчиненных Карафи.

Из мешанины приборов, заменявшей рот соседнему сервитору, поползла лента пергамента с отпечатанными данными.

— Сигнатура варп-перехода. Сигнатура варп-перехода. Сигна…

Карафи вдавил руну на затылке киборга, отключив тому речевой центр, затем наклонился к нему и ухватил распечатку тактических данных за уголок. Когда показалась перфорация, лейтенант вырвал лист из зубов сервитора, и его взгляд быстро забегал по строчкам свежеотпечатанного текста. Дочитав до конца, он резко повернулся к своему подчиненному.

— Ты, — Венсан положил ему на плечо руку в перчатке. — Еще раз проверь эти показания.

— Но, господин, — отозвался специалист, указывая на экран. — Их уже…

Лейтенант стиснул ладонь, глубже впиваясь пальцами в его плоть.

— Говорю тебе, проверь еще раз.

Оба напряженно молчали, пока дешифраторы повторили цикл, переписывая невнятные узловатые руны, которые возникали на экране, в нечто более читаемое. Увидев полученный результат, Венсан выпрямился и побледнел. На его лбу выступили бисеринки пота.

Глухо цокая набойками по настилу, лейтенант торопливо подошел к командному посту. Адмирал Геброн стоял перед громадным медным троном по центру помоста и переговаривался с несколькими гололитическими проекциями капитанов и старших офицеров других кораблей. Венсан остановился на почтительном расстоянии, затем подступил на шаг ближе, чтобы услышать, что же обсуждают капитаны.

— Скажи этой принцессе со шпилей, чтобы держала свой звездолет в строю согласно приказу! — ярился Геброн. — И мне плевать, кто ее отец!

Венсан сделал еще один шаг к помосту, затем другой и третий, пока адмирал не обратил к нему сердитый взгляд:

— В чем дело, лейтенант Карафи?

— Мой господин, — начал Венсан, прочистив горло и еще больше побледнев, — мы обнаружили массированное вторжение из варпа на границе системы. Кодированные сигналы, полученные нашими ауспиками, уже расшифрованы и подтверждены.

— Тогда выкладывай, наконец! — потребовал Геброн. — Кто это?

Не успел Венсан ответить, как погасли сразу три голограммы. Адмирал поднял глаза — остальные шкиперы коротко переговорили со своими подчиненными, не видимыми за пределами проекции, и затем тоже отключили связь. Геброн устремил на Венсана стальной взгляд с высоты командного помоста, приковав того к месту:

— Кто?

— Мой господин, — ответил Карафи. — Ведущий звездолет опознан нами как «Храфнкель». За ним идет целый флот. В систему явился примарх Русс и привел с собой Волков.

Эпилог

ДУМЫ МЯСНИКА

В аду горит лишь та часть тебя, которая упрямо цепляется за жизнь, — твои воспоминания, твои привязанности. Именно они сгорают первыми. Но это не наказание, а освобождение души. Поэтому, если ты боишься умереть… если сопротивляешься, то видишь демонов, которые рвут твою душу на части. Но стоит только тебе смириться, и ты поймешь, что это не демоны, но ангелы, уносящие тебя в небеса[4].

Фрагмент религиозно-мистического трактата эры до Объединения,

автор неизвестен

Я шагаю вдоль разбитых улиц, а целый мир вокруг меня горит огнем. Отблески пожаров разожгли в небесах ложный рассвет, озаряя все кругом багровыми тонами под стать царящему разгрому. Руины исполинского города украшают ошметки изорванных тел. Кровопролитие столь абсолютно, столь чудовищно, что я чувствую в воздухе привкус металла.

От него мое сердце поет.

Я взлетаю в кроваво-красную ночь на столбе пламени. Мой прыжковый ранец с ревом изрыгает клубы дыма и грязный свет. Я гляжу вниз, на разрушение, что мы принесли, на бойню, что мы учинили единственно ради самой бойни. Мы с братьями низринулись с орбиты несколько часов назад. Из «Лапы ужаса» мы, порченые дети в цветах ярости и крови, выплеснулись в столицу этого мира-святыни. Город умер быстро. Смертные легионы прогнившего Империума человека — лишь смазка для наших клинков. Ибо мы — Пожиратели Миров, и мы упиваемся погибелью, которую приносим.

Я не вижу, чтобы среди руин рыскал в поисках жертвы кто-то из моих братьев, но это и к лучшему. Чем больше между нами расстояние, тем меньше вероятность, что мы примемся вымещать жажду убийства друг на друге. Наш легион давно распался, а узы братства, которые есть лишь жалкое подспорье алчбе проливать кровь, с каждым днем все истончаются.

Улицы устланы отделенными конечностями и располосованными телами. Почти все они холодны, но некоторые по-прежнему скорбно источают на ветру последние остатки тепла. Все время, пока я разглядываю мертвецов, в глубине моих глазниц нарастает зуд. Зрелище кровопролития пробуждает машину, поселившуюся в моей голове. Выплескивая мне в вены свой яд, Гвозди будто бы говорят со мной, напевают мне в уши сладкую ложь, что после очередного убийства моя жажда крови уймется, но я знаю, что это невозможно.

«…Голод, — слышу я их шепот, — жертва…»

Мое чутье улавливает движение раньше глаз.

Я обрушиваюсь на землю. Скалобетон под моими когтистыми сабатонами раскалывается сеткой трещин. С первым смертным созданием я расправляюсь выстрелом из пистолета. Тварь отчаянно вопит, пока невыносимый жар испаряет ее плоть, оставляя лишь обугленные кости. Второе животное — скорее всего, священник, судя по вычурной мантии, — бьется в судорогах, пока я потрошу его цепным топором. В воздухе разносится влажный треск, с которым я отдираю сухожилия от костей. Я держу дергающееся существо высоко над собой, пока кровь изливается из вскрытых вен. Алые струи заливают мне линзы, и я срываю шлем и подставляю лицо под кровавый водопад. Кровь переполняет мне рот, и я едва не теряю сознание от экстаза.

Заключенная во мне ярость впитывает кровавый дождь столь же жадно, как и я сам, отчего благодарные Гвозди посылают сквозь мое тело судороги наслаждения.

— Кровь… для Кровавого бога… — выдыхаю я молитвенные слова.

Горячий жизненный сок стекает по моему телу, струится меж бледных витков зарубцевавшихся ран и вдоль острых грубых черт, присущих отродьям Ангрона. Я с силой швыряю обескровленные останки на разбитую брусчатку.

Некоторые смертные молят о пощаде, пока я добавляю их жизни к счету жертв моего топора. Я спрашиваю себя, чем, по их разумению, они могут вымолить у меня пощаду. Неужели им невдомек, кто их убивает?

«Нет, — звенят Гвозди. — Они видят только силу, и волю, и ярость, и потому разбегаются, словно крысы, пред забвением, которое мы приносим. Трусы до последнего своего горячечного вздоха. Их Империум родился в крови и пламени. Будет лишь справедливо, если он так же и умрет».

На какое-то время я отдаюсь на волю Гвоздям, ныряю с головой в горячку исступленного гнева. Я не различаю лиц тех, кого расчленяю топором или сжигаю из пистолета. То единственное, чем смертные могут представлять для меня хоть какую-то ценность, с шумом расталкивают по жилам их крошечные трусливые сердца. Кровь их столь водяниста, столь насыщена слабостью, что пить ее почти унизительно.

Но я все равно лакаю ее, как в последний раз.

С воплями я загоняю очередного смертного, мчась на четвереньках, словно дикий зверь. Я потерял прыжковый ранец, а шлем волочится за мной на цепи, притороченной к поясу. На моем открытом лице застыл безумный оскал, забитый свернувшейся кровью товарищей моей теперешней жертвы. В тщетной попытке сбежать добыча спотыкается и падает у ног статуи, возвышающейся в центре площади. Когда я уже вздергиваю смертного, чтобы попировать на его крови, мой взгляд падает на изваяние, и я узнаю того, кого оно изображает.

Высеченный из обсидиана с золотыми прожилками, могучий космодесантник стоит в позе победителя над поверженным орочьим вождем. Символы на доспехе изменены — истерты временем и переделаны зубилом ваятеля. Но нечто в нем мне знакомо. Я узнаю щит и копье, которые он несет, и плащ. И острые грубые черты. Те самые, присущие сынам Ангрона.

Статуя изображает того, кого я когда-то знал. Брата, которого я…

Гвозди впиваются в мой разум, наказывают меня за воспоминание, но полностью пресечь его не могут. Погребенное под тысячелетиями кровопролития и резни, воспоминание всплывает на поверхность, и мой разум проясняется на миг столь краткий, что это кажется до смешного печальным. Мы уже были здесь раньше, сражались в крестовом походе Лже-Императора. Тогда мы носили доспехи, выкрашенные в цвет слоновой кости и кобальтовую синь, не такие, как моя тусклая бронзовая броня, покрытая багровыми разводами. Мы звались Пожирателями Миров, но еще раньше мы были кем-то еще. Вспоминать больно, ведь за сотню веков в аду столько всего забылось.

Мы нашли отца — Ангрона. Здесь, на этой планете, мы испили из колодца его одержимости и подчинили свои судьбы прихотям безумного бога. Возвышающаяся надо мной фигура столь же чужда мне теперь, как и те существа, которых мы вырезали здесь десять тысяч лет назад. Гвозди терзают меня за то, что я позволил себе отвлечься, выжигают глубинные каналы моего разума кислотным огнем. Убивать гораздо легче, чем думать, терзать гораздо приятнее, чем вспоминать.

«Мы как будто карабкаемся вверх по горе, отчаянно пытаясь достичь вершины — если не отцовского уважения, то хотя бы признания, — но раз за разом жестокая рука толкает нас вниз к подножию».

«Мы искалечили себя. Отдались Гвоздям, которые обратили нас в сломленных дикарей».

«Мы предали всех и вся ради очередного безразличного хозяина. Мы так и не стали свободны».

«Мы так и остались рабами».

Я даже не заметил, что раздавил в кулаке череп своей жертвы. Не обратил внимания на блестящие лоскуты плоти, просочившиеся меж пальцев, словно мякоть перезрелого плода. Я весь дрожу. Моя рука разжимается, и трепыхающееся тело падает в пепел. Я ничего не слышу, кроме грохота сдвоенных сердец.

Мы сражались здесь не с орками. Неужели они боятся признать, какой враг на самом деле противостоял нам — раса искусственных людей, которую мы истребили? Неужели нет такой лжи о нас, до которой не опустился бы прогнивший Империум? Есть ли в хрониках хоть крупица правды о его зарождении и о воинах, истекавших ради этого кровью?

«Убивай», — велят Гвозди. Я подчиняюсь.

Ярость вырывается из меня звериным ревом. Ярость швыряет меня вперед, и я врезаюсь в изваяние. С громоподобным хлопком основание переламывается, и статуя валится вместе со мной на землю.

Благодаря проблеску самоконтроля я не хватаюсь за топор. Я позволяю ему повиснуть на цепи у запястья и принимаюсь молотить по статуе кулаками. Я вою и беснуюсь, пока от лица моего мертвого брата не остается горка зернистой черной пыли, которую тут же подхватывает ветер. Обратный порыв бросает крошево прямо на меня. Пыль липнет к крови, покрывающей меня с ног до головы, словно вторая кожа. Я брыкаюсь и верчусь, пытаясь содрать с себя эту пыль. Но она не сходит, как будто мстительный дух моего прошлого вдохнул в нее жизнь. Я прекращаю неистовствовать, только когда слышу торопливые шаги неподалеку.

Я вскидываю голову. Меня охватывает ледяное спокойствие от предчувствия скорой добычи.

«Кровь, — елейно шепчут Гвозди Мясника откуда-то из глубины моего черепа, — кровь смоет пыль. Кровь смоет прошлое…»

Я поднимаюсь и отшатываюсь от обломков своей прошлой жизни. В горжете звенит вокc, а из шлема, лежащего позади меня на земле, доносится слабое эхо чьих-то голосов:

— Кхарн…

Я едва слышу оклик и на миг возвращаюсь в реальность. На этот короткий миг Гвозди чуть ослабили хватку — настолько, чтобы я смог вспомнить, кто я такой.

— Кхарн, — повторяет шлем, — идем к нам. Мы нашли еще.

Предвкушение новой крови мгновенно воспламеняет мою собственную. Я наклоняюсь, чтобы поднять шлем и водрузить его себе на голову. Сквозь изумрудные линзы я гляжу на свои окровавленные руки, стиснутые на рукояти единственного наследства, которое отец оставил сыновьям. Я воздеваю кулаки, и в них воет Дитя Кровопролития, не меньше моего жаждущее продолжить резню.

— К… кровь, — шепчу я. Мои глаза пылают, словно жерла вулканов, когда я бросаюсь в недра города на охоту.

— Кровь… для Кровавого бога!

Об авторе

Иэн Сент-Мартин — автор аудиодрамы «Конрад Курц. Урок в темноте», романов во вселенной Warhammer 40,000 «О чести и железе», «Люций. Превосходный клинок» и «Караул смерти. Война Криптмана», а также повести «Стальной демон» и нескольких рассказов. Иэн живет в Вашингтоне, округ Колумбия, заботится о своем коте и читает все, что попадается под руку.

Примечания

1

Шекспир У. Два веронца. Сц. 3. Пер. В. Левика.

2

Димакурий — воин, сражавшийся то в конном, то в пешем строю.

3

Вток находится на обратной стороне древка; облегчает втыкание копья в землю.

4

Приписывается Мейстеру Экхарту, средневековому немецкому мистику, теологу и философу (ок. 1260 — ок. 1328).

Content

Иэн Сент-мартин
АНГРОН: РАБ НУЦЕРИИ

Действующие лица

Пролог

Часть первая. ТРИДЦАТЬ ОДИН ЧАС

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Часть вторая. ЗАБЫТЫЕ ИСТИНЫ

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Часть третья. МОЛОТ И ГВОЗДИ

21

22

23

24

25

26

27

28

Эпилог

Об авторе

Примечания