Александр Александрович Тамоников

Ультиматум крупного калибра

© Тамоников А.А., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Глава 1

– Похоже, господа союзнички окончательно перестали быть таковыми, – генерал Парамонов встал с кресла и тяжело оперся руками о стол. – Им больше нравится быть нашими врагами, чем союзниками. Я имею в виду американцев.

В кабинете помимо самого генерала Парамонова присутствовали еще несколько высших чинов советского военного командования, а также разведки. Обсуждался очень серьезный вопрос, на который необходимо было найти такой же серьезный ответ. Причем – немедленно. Если промедлить, а тем более принять неправильное решение, последствия могли быть просто катастрофическими – вплоть до новой войны. Новая война никому не была нужна. Шел 1961 год, еще прекрасно помнилась предыдущая война, еще не были ликвидированы ее последствия, еще, образно выражаясь, не утихло эхо ее погибельных раскатов. И вот – на пороге угроза новой войны. На этот раз – с американцами.

Причем никто – ни Советский Союз, ни Соединенные Штаты, не желали этой войны, но она, тем не менее, близилась, будто какая-то невидимая всемогущая сила стояла за обеими сторонами и настойчиво и целеустремленно подталкивала их к смертельной схватке. Которая, и это было вполне понятно, имела бы катастрофические последствия не только для Союза и Штатов, но и для всего мира.

– Так вот, – помолчав, продолжил генерал Парамонов. – Я говорю о Берлинской стене, будь она неладна. – Генерал поморщился и вытер лоб платком. – Все мы знаем, как господа американцы к ней относятся. Она для них будто кость в горле. – Генерал вышел из-за стола и прошелся по кабинету. – Они спят и видят, как бы ее разрушить! Как же! Того и гляди наступит крах мировой демократии, если стена будет стоять в целости и сохранности!

Генерал Парамонов усмехнулся, вернулся к столу, зачем-то переложил с места на место лежащие там бумаги, уселся в кресло и продолжил:

– Оно конечно – перебраться на другую сторону этой чертовой стены желающих хватает. Причем в основном туда, а не оттуда. Считается, что там лучше, чем здесь. И водка дешевле, и пряники слаще… – Генерал Парамонов еще раз оскалился в горькой усмешке. – Может, оно и так, а может, и не так – не нам судить. Это дело политиков. Наше дело – быть на страже и дать отпор неприятелю. Так вот, о неприятеле, то есть об американцах. Все вы знаете, что еще в августе господа американцы вплотную приблизились к стене. Пехота, танки, артиллерия – чего там только нет! Ну, не на прогулку же они вышли – понимать надо! И не на маневры. А чтобы разрушить Берлинскую стену… Разнести ее по камешкам! И расцветет тогда демократия на развалинах стены пышным цветом! Просто деваться будет некуда от всяких демократических свобод и вольностей!

Генерал взял со стола папку и раздраженно шмякнул ею о столешницу.

– Конечно, советское командование отреагировало на такие американские перемещения должным образом. Боевая техника была приведена в повышенную готовность, увольнение личного состава приостановлено… Все мы об этом знаем, и потому приводить подробности нет смысла. Но вот ведь какое дело… Сегодня 28 октября. А вчера господа американцы предприняли новый демарш. Как вы знаете, по периметру стены имеется несколько контрольно-пропускных пунктов. Один из них называется «Чарли». Так вот: вчера к этому самому «Чарли» вплотную приблизилась колонна американской техники. Да притом какая – танки, оснащенные бульдозерным оборудованием! Вы когда-нибудь видали такое диво? А вдобавок к ним – обычные танки. И еще – всякая другая техника: джипы, грузовики… Понятно, что не пустые, а с солдатами.

После таких слов генерала Парамонова присутствующие зашевелились и зашушукались. Для них это было новостью.

– Да-да, товарищи! – мрачно произнес Парамонов. – Танки с бульдозерными ножами, крючьями и прочими приспособлениями… – Генерал неопределенно пошевелил пальцами в воздухе. – А теперь – вопрос: для чего, спрашивается, вся эта орава вплотную подошла к стене? Тут же вам и ответ: а для того, чтобы ее разрушить! Вот так – не больше и не меньше. Понятно, что наше командование тут же предприняло ответные меры – направило к этому контрольно-пропускному пункту наши, советские, танки.

После таких слов генерала Парамонова шевеления и шушуканья усилились.

– Тише, товарищи, тише! – поднял руку генерал. – И вот теперь давайте представим ситуацию. И проанализируем ее. Итак, танки с одной стороны и танки с другой стороны. Стволы их пушек направлены друг на друга. А это означает лишь одно – в любой момент они могут выстрелить. Мы – по ним, они – по нам… А что это означает? – сам себе задал вопрос генерал, и сам же себе ответил: – А означает это вооруженный конфликт. Который, как мы понимаем, в любой момент может превратиться в полноценную войну. Вот что это означает!

В кабинете повисла напряженная тишина.

– А что, американцы еще не начали рушить стену? – спросил кто-то из присутствующих.

– По последним данным – нет, – ответил Парамонов. – Пока ведутся переговоры между нашими и американскими властями. Но кто может знать, как они закончатся? Упрутся господа американцы, не захотят слушать разумных доводов, дадут команду своим бульдозерам, и начнется… Понятно, что мы не позволим им разрушать стену. А как это можно сделать? Только одним способом – стрельбой…

Генерал умолк и устало опустился в кресло. Чувствовалось, что он сказал еще далеко не все, главные его слова были впереди. И действительно, переведя дух, генерал продолжил:

– И ладно бы одна небольшая группка бульдозеров и танков! Это было бы еще полбеды! Но наша разведка донесла, что за спиной этих чертовых бульдозеров стоят значительные американские вооруженные силы. И не где-нибудь в отдаленности, а в самом Западном Берлине. Много войск… Все прибывают и прибывают. Вы понимаете, что это значит?

– Каким путем они прибывают в Западный Берлин? – спросил кто-то из присутствующих.

– В основном по воздуху, – ответил генерал Парамонов. – Самолетами… В зоне американской оккупации есть такой аэродром, называется Темпельхоф. Единственный на сегодняшний день, который может принимать военные самолеты. Вот туда они и прибывают. Высаживаются и ждут команды. И, между прочим, это не так далеко от Западного Берлина. Всего один хороший марш-бросок… Понятно, что этого допустить никак нельзя. Чем больше будет прибывать американских войск, тем вероятнее столкновение между ними и нашими войсками. А там и до полноценной войны недалеко.

– Вы говорите, что этот аэродром – единственный вблизи Западного Берлина, который принимает военные самолеты? – прозвучал вопрос.

– Именно так, – подтвердил генерал Парамонов.

– Ну так нужно его блокировать, – сказал тот же самый голос. – Чтобы у американцев не было возможности сажать свои самолеты. Ситуация – классическая.

– Правильно мыслите, – одобрил генерал. – Именно так – блокировать. Да только вот какая незадача! Блокировать аэродром можно лишь одним способом – послать туда наши боевые самолеты. Но американские самолеты уже на подлете, а наших там еще нет. Нам еще лететь туда и лететь. Вот ведь какое дело!

– И сколько времени необходимо нашим «МИГам» добраться до Темпельхофа?

– Примерно пять, а то и все десять часов, – досадно поморщился генерал. Плюс время на сборы. Добавьте сюда время на согласование с высшим руководством страны. Сколько на это понадобится времени, не знает никто. Даже само высшее руководство. Потому как – политика…

– А американские самолеты все прибывают и прибывают, – безрадостно констатировали сразу несколько голосов.

– Вот именно, – тем же безрадостным голосом подтвердил генерал.

– Так что же делать? – спросили у генерала.

– Уже делаем, – ответил Парамонов. – Действуем. На то мы и спецназ КГБ, чтобы предвидеть события. Несколько дней назад к месту событий была заслана спецгруппа «Дон». Вчера они радировали, что добрались до места и приступили к выполнению задания. Задание у них такое. Во-первых, лишить американцев связи. Нет связи – нет нормального передвижения войск. Во-вторых, захватить аэродром Темпельхоф и удерживать его до прибытия наших самолетов. Не позволить, то есть, американским самолетам приземлиться. В-третьих… – Генерал немного помолчал. – В-третьих – незаметно проникнуть в восточную зону. По данным нашей разведки, там действует группа американского спецназа. Ее задача – похитить председателя Государственного совета ГДР Вальтера Ульбрихта. Или убрать его физически, если похищение по какой-то причине не получится…

– Ничего себе! – возмутились собравшиеся.

– Да-да, – подтвердил генерал. – Похитить или ликвидировать. Зачем – понятно. В правительстве ГДР возникнет неразбериха и хаос, да и наша власть крепко призадумается, стараясь определиться, что же делать дальше. В результате инициатива перейдет к противнику. Ну, а где инициатива, там зачастую и победа. Это, товарищи, азы, которые всем нам хорошо известны. Так вот: задача группы – не допустить похищения, а тем более – ликвидации Вальтера Ульбрихта.

– Ничего себе! – повторил тот же самый голос. – Не много ли заданий для одной группы? Ведь их там, я думаю, всего несколько человек!

– Ну, мы ведь – спецназ КГБ! – Генерал Парамонов многозначительно улыбнулся. – Так сказать, воюем не числом, а умением. А кроме того, здесь присутствует еще и политический момент. Действовать группа будет на территории другого государства! Целую армию или хотя бы даже один батальон туда не пошлешь. Значит, нужно действовать тихо и незаметно. Оттого мы и отправили туда небольшую спецгруппу. Ничего! Ребята там толковые, каждый стоит целого полка! Так что – справятся. Не впервой!

Генерал умолк, опять встал из-за стола и задумчиво прошелся по кабинету. Все присутствующие молчали. Ждали, что дальше будет говорить начальство. Наконец генерал подытожил:

– А собрал я вас вот для чего. Вы – высшее руководство спецназа КГБ. Значит, должны быть в курсе. Это – во-первых. Во-вторых, все мы должны быть готовы к немедленным действиям. Неизвестно, как сложится ситуация. Может завариться каша еще гуще той, которая варится сейчас у Берлинской стены. С канонадами, фейерверками и прочими радостями. А потому – вот мой приказ. Отпуска, выходные и всякие такие походы по театрам – отменяются. Всем находиться на служебных местах денно и нощно в полной боевой готовности. И – ждать дальнейших распоряжений. Прошу довести приказ до всех подчиненных и проконтролировать его исполнение. Всем ясно?

– Так точно! – вразнобой ответили голоса.

– Тогда – по местам! – хлопнул ладонью по столу генерал Парамонов.

Глава 2

За три дня до этого совещания спецгруппу «Дон» подняли по тревоге. Случилось это ранним утром, еще и рассвет не успел войти в свои права. Капитан Вячеслав Богданов, командир группы, находился в это время дома и досматривал утренние сны рядом с супругой.

– Слушаю, – сонным голосом произнес он в телефонную трубку.

– Капитан Богданов? – уточнили на том конце провода.

Голос был настолько четким и официальным, что у Богданова моментально исчезли все остатки сна. Богданов был человеком опытным и знал, что если с ним говорят таким голосом, значит, дело серьезное. Может даже – полноценная боевая тревога. Так оно и оказалось.

– Так точно, – ответил Богданов.

– Приказ генерала Парамонова – через час быть у него! – отчеканил голос в трубке.

– Мне одному или всей группе? – уточнил Богданов.

– Всем, – коротко ответил голос и отключился.

– М-да, – сам себе сказал Богданов, и в этом коротком междометии таилась и попытка сообразить, для чего он, Богданов, понадобился генералу Парамонову в столь ранний час, и готовность действовать, и много чего еще.

Конечно, жена тоже проснулась. В ее взгляде таились: и бездна вопросов, и обеспокоенность, и готовность немедленно помочь… Не было в нем лишь злости и неудовольствия. За годы совместной жизни она привыкла к таким вот внезапным, вселяющим подспудную тревогу звонкам. Впрочем, иногда это были не звонки, а шаги за дверью, а вслед за ними – четкий, отрывистый, требовательный стук в дверь. Все было… А негодовать и сердиться – к чему? Ее муж был спецназовцем КГБ, такая у него была работа. Как говорится, знала, за кого шла замуж.

– Приказано через час быть у командования, – коротко взглянув на жену, сказал Богданов. – Всем составом.

– Значит, дело серьезное, – сказала жена. – Иначе тебя бы вызвали одного.

– Может, так, а может, и не так, – пожал плечами Богданов. – Просто проверяют боеготовность. Мы ведь – при погонах. Вот вернусь от генерала и все тебе расскажу. То есть, конечно, не все, а то, что полагается знать жене спецназовца, – улыбнулся Богданов.

– Ты бы хоть позавтракал, – жена погладила его по щеке. – А то ведь так и умчишься в дальние дали с пустым желудком.

– Какое там! – замахал руками Богданов. – Слышала же – через час быть у генерала! Значит, времени в обрез.

Он подошел к телефону и набрал номер своего помощника – Александра Дубко.

– Спишь?

– Представь себе – проснулся ровно за минуту до твоего звонка! – ответил Дубко. – Будто чувствовал, что ты позвонишь! Должно быть, интуиция.

– Интуиция – это хорошо, – сказал Богданов. – Для нашего брата штука очень полезная. В общем, так. Наша машина при тебе?

– При мне, – сказал Дубко.

– Тогда седлай ее немедленно и мчись по адресам всех наших. Тебе они известны. Ровно через пятьдесят три минуты всем быть у генерала Парамонова. За мной заезжать не надо, я доберусь своим ходом. Здесь недалеко. Приказ ясен?

– Еще как ясен! – ответил Дубко, не удержался и присвистнул: – Похоже, предстоит командировочка!

– А вот свистеть будем потом, – сказал Богданов. – Когда побываем у генерала. И свистеть, и смеяться, и, может быть, даже рыдать.

– Рыдать – это упаси и помилуй! – сказал Дубко. – Пускай рыдают наши враги! – И трубка умолкла.

* * *

В приемную генерала Богданов прибыл первым. До встречи оставалось еще двенадцать минут. Богданов сел на стул, надвинул на глаза фуражку и принялся ждать своих подчиненных. Вскоре прибыли и они – все шесть человек. Таков был состав спецгруппы «Дон» – семеро вместе с самим Богдановым.

В кабинет к генералу вошли вовремя – минута в минуту.

– Командир спецподразделения «Дон» капитан Богданов! – Командир поднес руку к козырьку.

– Представьте ваших подчиненных, – сказал генерал Парамонов.

– Капитан Дубко, мой заместитель, – отрекомендовал Богданов. – Капитан Павленко. Лейтенант Муромцев – специалист по сигнализации и всему, что связано с электричеством. Старшина Рябов, снайпер. Старший сержант Терко. Сержант Еремин. Специалисты широкого профиля. – Богданов едва заметно улыбнулся.

Генерал подошел к каждому из бойцов и пожал руки.

– Значит, вы и есть спецгруппа «Дон»? – спросил он.

– Так точно! – ответил Богданов.

– Наслышан я о ваших подвигах, – сказал генерал. – Но – видимся впервые. Все вы – люди опытные, обстрелянные, побывавшие в разных переделках…

– Не все, – сказал Богданов. – Есть у нас новичок – лейтенант Муромцев. Зачислен в группу недавно, после окончания училища.

– Вот как, – сказал генерал Парамонов. – Зачислен в группу недавно… Тогда, может быть, обойдемся без него? Что скажешь, командир? – глянул генерал на Богданова.

– Не понял… – удивленно произнес Богданов. – Это почему же без него?

– Потому что задание, которое я хочу вам поручить, очень серьезное и ответственное, – пояснил генерал. – Просто крайняя степень ответственности и серьезности! А потому нужны люди опытные. Такие, чтобы не подкачали в любой ситуации.

– Я ручаюсь за каждого из моих подчиненных! – отчеканил Богданов, помолчал и добавил: – Мы – спецназ КГБ. У нас случайных людей не бывает. К тому же лейтенант Муромцев знает несколько иностранных языков.

– Вот как? – удивился генерал и взглянул на Муромцева. – И какие же именно?

– Английский, немецкий, отчасти французский, – ответил Муромцев. – В свободное время изучаю испанский и турецкий.

– Вот! – с гордостью произнес Богданов. – У нас все люди – один к одному. Как патроны в обойме.

– Что ж, хорошо, – сказал генерал. – Именно такие слова я и хотел услышать. Тогда поговорим о вашем задании. Прошу всех садиться, разговор будет долгим. Что такое Берлинская стена, слышали?

– Так точно, – ответил за всех Богданов.

– А какое она имеет политическое значение, знаете? – спросил генерал.

– Знаем, – ответил Богданов.

– Ну, а что творится в последнее время вокруг стены, слышали?

– В общих чертах.

– В общих чертах – это хорошо, – сказал генерал Парамонов. – Значит, политинформацию я вам читать не буду, сразу приступим к частностям. В последнее время ситуация вокруг стены обострилась. Крайне обострилась! – Генерал поднял палец, будто грозя кому-то невидимому. – Наши бывшие союзники американцы очень хотят разрушить стену. Разнести по камешкам и кирпичикам! Причем – немедленно. По их заверениям – во имя спасения свободы и демократии. – Генерал Парамонов усмехнулся, но тут же стал серьезен. – Имеются соответствующие данные нашей разведки…

– Они что же, хотят ее взорвать? – спросил Богданов.

– Думаю, что нет, – сказал генерал. – Взрыв – дело опасное. Могут быть непредсказуемые жертвы, а это – вызовет нежелательный политический резонанс. Вот, начнут говорить, американцы убили безвинных людей… Поэтому, думаю, они поступят иначе. Например, попытаются снести стену бульдозерами. Наша разведка придерживается такого же мнения. Буквально вчера разведчики ознакомили нас с соответствующей информацией…

– Мне кажется, довольно ненадежный способ – разрушить стену бульдозерами, – пожал плечами капитан Павленко. – Кто ж их подпустит к стене, эти бульдозеры? Кто им позволит такое безобразие?

Разговор между генералом Парамоновым и спецгруппой «Дон» происходил в полном соответствии с давними традициями, сложившимися в спецназе КГБ. Во время обсуждения какого-либо задания не было ни начальников, ни починенных – все говорили на равных, каждый имел право голоса и мог высказывать любое мнение. Это уже потом, когда все вопросы выяснены, старший по должности отдавал соответствующий приказ, и тут уже не было никакого равноправия. Начальник – приказывал, а подчиненные – обязаны были выполнить приказ.

– Конечно, никто не подпустит, и никто не позволит, – согласился генерал. – Но это – если бульдозеры подойдут к стене без всякой защиты. А вот если они подойдут в сопровождении танков и солдат – тут уж совсем другое дело. Кстати, так они и собираются поступить.

– А что, неплохо придумано, – усмехнулся Павленко. – Попробуй-ка их отгони, если вслед за ними прутся танки!

– Вот именно, – сказал генерал. – В ответ нашим командованием принято решение также направить к Берлинской стене танки. Вот как только к месту приблизятся американские танки, тут же туда выдвинутся и наши. Вы понимаете, что это значит?

– Что уж тут непонятного! – вздохнул Богданов. – Все тут понятно, как дважды два. Они – с той стороны стены, мы – с этой. Они будут ждать, что мы в них выстрелим первыми, мы – что первыми выстрелят они… И не дай бог, у кого-то не выдержат нервы…

– То-то и оно, – вздохнул генерал. – Ведь это же – прелюдия к провокации! За которой последует полноценная война. На этот раз – с американцами. А мы еще не опомнились как следует от минувшей войны. Да и вообще – не нужна нам война. Нам нужен мир. А вот американцам, похоже, наоборот. Потому что танки – это еще не все. Еще они подтягивают к стене дополнительные силы. Большие силы! Перебрасывают их аж из самой Америки! Ежедневно.

– Это каким же образом? – спросил Дубко. – Америка далековато…

– Если самолетами – то не так она и далеко, – возразил генерал Парамонов. – А они так и делают. Недалеко от Берлина, в зоне американской оккупации, имеется аэродром Темпельхоф. Единственный, который может принимать военные самолеты, в том числе и транспортные – с людьми и техникой на борту. Вот туда американцы и доставляют живую силу и технику. Спрашивается – зачем? А затем, чтобы в любой момент начать боевые действия! Против кого – понятно тоже. Против нас. Вернее сказать, против Германской Демократической Республики, но это все равно что против нас. Вот такой получается расклад сил на данный момент. А завтра может случиться война. Которую мы должны не допустить в любом случае. Затем я вас всех к себе и вызвал.

Генерал умолк, задумчиво прошелся по кабинету, вернулся к столу, переставил с места на место чернильные приборы, опять прошелся по кабинету… Спецгруппа «Дон» молча наблюдала за движениями генерала. Все понимали, что генерал думает, а после размышлений, скорее всего, последует приказ. Так и вышло.

– А теперь я сообщу вам, для чего именно я вас вызвал. Со всеми подробностями. Вам нужно будет отправиться на место событий. Да-да, к самой Берлинской стене. Причем не с нашей стороны, а с противоположной. Но не только к ней. Ваша миссия будет гораздо шире. Во-первых, проникнуть на аэродром Темпельхоф и сделать все, чтобы он не мог больше принимать американские самолеты. Конечно, американцы, а с ними и западные немцы, попытаются исправить ситуацию. Для них Темпельхоф – важнейший стратегический объект. Куда еще они будут сажать свои самолеты? Некуда им больше сажать… Так вот: американцы с немцами попытаются выбить вас с аэродрома – любыми способами. А вы должны его удержать. Держать и держать, пока над аэродромом не появятся наши истребители. Когда они появятся? Не знаю! Сами понимаете – на это нужно время. Пока пилоты соберутся, пока долетят… А самое главное – на это нужен соответствующий приказ. А такой приказ должен поступить оттуда. – Генерал указал пальцем вверх. – А там торопиться не любят. Пока посовещаются, пока примут решение… А иначе – никак, сами должны понимать. Речь-то идет о возможной войне, и тут ошибиться нельзя. В общем, вы должны нарушить работу аэропорта и удерживать его до прибытия нашей авиации.

– Да, но у американцев и без того хватает сил, – возразил Богданов. – Сами же говорите – они все прибывают и прибывают. Допустим, их самолеты не смогут садиться на аэродром, развернутся и улетят обратно. Ну, так американцы могут начать войну и без самолетов. Например, двинуть на нас танки и пехоту… Да и артиллерии, думается, у них хватает. Поступит команда – и начнется…

– Вот! – поднял палец генерал Парамонов. – Мыслите правильно! Как говорится, зрите в самый корень! Могут, конечно, начать и без авиации – если уж так им приспичит. Вы правы, сил у них хватает. Но! Много ли навоюешь без авиации? То-то и оно! Поэтому, если у них не будет самолетов, то и воевать они не рискнут. Но это еще не все… Современная война – это еще и связь. Не будет связи между командованием и войсками – какая уж тут война? А отсюда – следующее задание для вашей группы. Вам нужно будет во что бы то ни стало вывести из строя их связь и системы слежения. Как? Не знаю! Разберетесь на месте, на то вы и спецназ КГБ!

– Это все? – коротко поинтересовался Богданов.

– Если бы! – вздохнул генерал Парамонов. – Самое сладкое блюдо я приберег напоследок…

– Как всегда, – скупо улыбнулся Богданов.

– Что ж поделать, коль так получается, – развел руками генерал. – А блюдо вот какое… Такое имя – Вальтер Ульбрихт – вам что-нибудь говорит?

– Как же, – улыбнулся на этот раз Дубко. – В свободное от дегустации сладких блюд время мы и газеты почитываем! Вальтер Ульбрихт – это глава ГДР. Я не ошибся?

– Не ошиблись, – сказал генерал Парамонов. – Так вот, Вальтер Ульбрихт… Наша разведка в Германии раздобыла очень любопытные сведения… Вроде бы как товарища Ульбрихта в ближайшее время собираются похитить. Или даже – устранить физически. Правда, сведения эти предположительны и неточны, но, согласитесь, мы должны их учитывать. Вы догадываетесь, кто собирается разобраться с товарищем Вальтером Ульбрихтом?

– Догадываемся, – сказал Богданов. – Но похищение или устранение первого лица государства – дело очень даже непростое. Тут надо много чего предусмотреть и очень тщательно подготовиться. Что там говорит разведка? На какой стадии находится подготовка?

– Думаю, что на самой последней, – сказал генерал. – Ну, или в крайнем случае на предпоследней. Есть основания предполагать, что в ГДР уже заброшена группа американского спецназа с соответствующим заданием. Опять же, эти сведения не точны, но других пока нет.

– И, конечно же, ничего нет о составе группы, путях их подхода и отхода, месте, где они намерены прятать похищенного… – задумчиво, как бы самому себе, произнес Богданов.

На это генерал ничего не сказал, лишь развел руками.

– А что, интересная задумка у товарищей американцев! – произнес молчавший до сей поры Терко. – Похитить главу государства! Пока восточные немцы разберутся, что к чему, пока поймут, что глава их государства похищен или ликвидирован, а не, допустим, отбыл на рыбалку, тут-то американцы и ударят! Ударят, а главнокомандующего-то и нет! Власть – в смятении, войска – не знают, что делать… Будь я на месте американцев, я поступил бы именно так!

Все присутствующие, в том числе и генерал Парамонов, зашевелились и заулыбались от такой бесхитростной шутки. Богданов спросил:

– Насколько я понимаю, нам предстоит уберечь товарища Вальтера Ульбрихта от похищения или ликвидации?

– Правильно понимаете, – подтвердил генерал.

– Да, но у них есть и свои спецслужбы, – с некоторым недоумением произнес Богданов. – Плюс личная охрана. Неужто они не справятся без нас?

– Есть-то они есть, – почесал затылок генерал. – Да вот только… Наши разведчики предполагают, что в окружение Ульбрихта затесались несколько американских агентов. В правительстве они или в личной охране – про то нам неведомо. А скорее всего, что и в правительстве, и в охране. И если это в самом деле так, то… – Генерал не договорил, да в этом, собственно, и не было необходимости. Потому что и без лишних слов все было понятно: коль в ближайшем окружении главы Восточной Германии имеются американские агенты, они и поспособствуют похищению. А иначе – для чего они там нужны?

– Но, – недоуменно шевельнулся Павленко, – для чего же в этом случае нам совершать столь сложное путешествие? Добираться окружными путями до Берлинской стены, чтобы перейти оттуда в восточную часть Берлина… Не понимаю. Не лучше ли отправиться в Восточный Берлин напрямую – через ГДР?

– Не лучше, – возразил генерал Парамонов. – Совсем даже не лучше… Вы забыли, что в окружении Вальтера Ульбрихта, скорее всего, действуют вражеские агенты. А тут вы – прямиком из Москвы! Слышали такое выражение – «шито белыми нитками»? Вот это оно и есть. То есть очень даже не исключено, что вас тотчас же разоблачат. А если так, то американцы будут действовать гораздо утонченнее и коварнее – кто их знает… А то и вовсе убьют товарища Ульбрихта – причем в кратчайшее время. Потому что уж коль вы прибыли выручать его из самой Москвы, то, понятное дело, тут надо поторопиться… Нет, тут нам нужно действовать тайно. А тайно – это перебраться в Восточный Берлин из западной его части. Мало ли кто там шастает – туда и обратно? Ну а дальше – по обстановке. Тем более что других задач никто с вас не снимал. Я понятно изъяснился, или будут возражения?

– Понятно, – сказал за всех Богданов.

– Вот и отлично! – выдохнул генерал Парамонов.

– Как мы попадем на место? – спросил Дубко.

– Самый надежный способ – самолет, – сказал генерал. – Главное, что это быстро. Медлить нам нельзя, сами понимаете. Ситуация такая, что… – Он махнул рукой. – В общем, непредсказуемая ситуация. Сейчас вы все отправитесь к моему заместителю, полковнику Мостовому. Он подробно введет вас в курс дела. И насчет переброски в Германию, и насчет всего остального. А теперь – приказ.

Все семеро спецназовцев вскочили с места и встали по стойке смирно.

– Приказываю по мере готовности отбыть к месту проведения спецоперации! – четко произнес генерал Парамонов. – Ваша задача была вам разъяснена в ходе предварительного разговора. Приказ ясен?

– Так точно! – ответил за всех капитан Богданов.

– Дополнительные вопросы имеются?

– Никак нет! – ответил Богданов.

– Тогда вот что еще, – совсем уже не приказным тоном произнес генерал. – Никаких четких инструкций ни я, ни полковник Мостовой вам дать не можем. Будете действовать по обстоятельствам. Ну, и самое главное: возвращайтесь живыми и по возможности целыми.

На это ни Богданов, ни остальные спецназовцы не сказали ничего. Да и что тут было говорить? Приказ ясен: действовать по обстоятельствам, по возможности вернуться живыми и целыми. Всё как всегда.

* * *

… – Вот, Лизонька, отбываю, – сказал Богданов жене. – В небольшую командировочку. Да ты не переживай! Через три-четыре дня вернусь. В крайнем случае, через недельку. В целости и сохранности.

Елизавета ничего не сказала мужу. Слова, которые он произнес, были ей знакомы от первой до последней буквы. Такие слова муж говорил ей всегда перед тем, как отбыть на какое-нибудь задание. Что это было за задание, в каких краях, насколько оно было опасно – ничего этого Елизавета, конечно же, не знала, потому что ни в какие подробности муж ее никогда не посвящал. А просто говорил, что отбывает, и называл сроки возвращения. Конечно, эти сроки никогда не соответствовали, Богданов почти всегда возвращался позднее, чем обещал, но и к этому Елизавета давно уже привыкла. Единственное, к чему она не могла, да и не пыталась, привыкнуть – это к мыслям о том, что когда-нибудь может случиться такое, что ее муж не вернется из очередной своей командировки, навсегда останется в каком-нибудь неведомом ей месте, и попробуй еще доберись до того места, чтобы возложить цветы на холмик! А то, может, и холмика-то никакого не будет, ничего не будет, кроме скупых рассказов тех, кто был с мужем рядом в его последние минуты…

Но – пока Богданов хоть и с опозданиями, но исправно возвращался. Иногда – целый и невредимый, иногда – со ссадинами и царапинами, а то, бывало, и с настоящими ранами. Но, опять же, он ни разу не сказал жене, где, от кого и при каких обстоятельствах он получил эти ссадины, царапины и раны, и лишь отшучивался в ответ на все расспросы жены: «Вот, мол, ехал я лесом верхом на коне, тут-то меня и царапнуло веткой!» Елизавета лишь грустно улыбалась в ответ и принималась за привычное дело – лечить мужу ссадины, царапины, а бывало, что даже и настоящие раны.

– И когда вы отбываете, товарищ капитан? – спросила она мужа.

– На все про все дан ровно час, – ответил Богданов. – На сборы, прощальные слова и на прочее…

– Как обычно, – грустно подытожила Елизавета.

– А то как же, – согласился Богданов. – Только так, и никак иначе.

Глава 3

Вначале все спецподразделение «Дон» советским военно-транспортным самолетом доставили в Белград. Оттуда все семеро спецназовцев должны были обычным пассажирским самолетом добраться до одного из немногих аэропортов Западной Германии – Тегеля, расположенного во французской оккупационной зоне и принимавшего гражданские самолеты. Вылететь напрямую из Советского Союза в Тегель было рискованно – пассажиры, прибывшие из Советского Союза, проверялись особенно тщательно. А значит, группу «Дон» могли ненароком разоблачить. Чего, конечно, никак нельзя было допустить. Поэтому нужно было постараться избежать даже самого минимального риска. Оттого спецназовцы и прибыли в Белград.

Конечно, они были без оружия и одеты в обычную гражданскую одежду. Все – и другую одежду, и оружие, и спецснаряжение – они должны были получить на месте, то есть добравшись до Темпельхофа. Таков был план.

Оказавшись в Белграде, Богданов с подчиненными сразу же пошли по известному им адресу. Этот адрес еще в Москве назвал им полковник Мостовой, когда обговаривал нюансы операции в Западной Германии. По этому адресу находилась резидентура советской разведки. Здесь группу «Дон» ждали. Накануне из Москвы пришла шифрованная радиограмма о прибытии семерых спецназовцев и распоряжение о том, что группе необходимо оказать всяческое содействие.

Адрес спецназовцы нашли быстро, они прекрасно умели ориентироваться в любом городе, даже совсем для них незнакомом. Это был типичный для белградских окраин двухэтажный особняк, ничем не отличавшийся от сотен других таких же особняков.

Богданов позвонил в старомодный колокольчик, висевший на двери. Вскоре на крыльцо вышел мужчина средних лет, молча окинул взглядом всю группу, а затем с вежливой полуулыбкой взглянул на Богданова.

– Странная погода у вас в Белграде, – сказал Богданов мужчине. – Не понять, то ли осень, то ли весна.

– А вы побывайте у нас зимой! – ответил мужчина. – Вот где неразбериха! Утром – солнце, вечером – снег.

Это были пароль и отзыв. Их Богданову и остальным спецназовцам сообщил полковник Мостовой.

– Проходите, – сказал мужчина, обращаясь ко всем одновременно, и отступил в сторону, давая возможность гостям войти в дверь.

Бойцы очутились в просторной полутемной комнате, напоминающей одновременно и гостиную, и старорежимную, дореволюционных времен, приемную какого-то вельможи. Их встретила молодая светловолосая женщина и молча кивнула им головой. Богданов кивнул в ответ и едва заметно улыбнулся. С женщинами, кем бы они ни были, он не мог здороваться без улыбки. Такая у него была привычка.

– Можете называть меня Радованом, – произнес мужской голос за спиной спецназовцев. – А ее – Миланой.

– Ну, а мы представляться не будем. – Богданов опять улыбнулся. – Уж извините…

– Я понимаю, – сказал мужчина, помолчал и добавил: – Вчера нам сообщили о вас из центра и велели оказывать вам всяческое содействие. Говорите, что вам надо.

– Не так уж и много, – сказал Богданов. – Во-первых, переместиться из Белграда в Тегель. Это – Германия, зона французской оккупации. Там есть аэродром, который принимает гражданские самолеты…

– Мы знаем, – сказал мужчина, представившийся Радованом.

– Отлично, – сказал Богданов. – И сделать это нужно как можно скорее.

– Переправить нужно вас всех? – спросил Радован.

– Да, – ответил Богданов.

– Понятно. Документы прикрытия у вас имеются?

– В Москве нам сказали, что этим займетесь вы, – ответил Богданов.

– Да, мы получили такое распоряжение, – сказал Радован. – Остается придумать легенду и в соответствии с легендой изготовить документы.

– Тогда давайте думать, – сказал Богданов.

– Это – к ней. – Радован указал на женщину.

– Ну, к ней так к ней, – развел руками Богданов и посмотрел на женщину: – Вы говорили, что вас зовут Милана?

– Да, – коротко ответила женщина.

– Тогда, Миланочка, изобретайте нам легенду. И чем скорее, тем лучше. Мы, видите ли, очень торопимся. Кстати, сколько времени займет изготовление документов?

– К вечеру будут готовы, – сказала женщина.

– Что, на всех семерых? – не поверил Дубко.

– Именно так.

– Превосходно, – сказал Богданов. – Тогда – вернемся к легенде.

– Легенда такова, – сказала Милана. – Вы все – югославы. Сербы. Вы летите в Германию на заработки. Сейчас многие югославы стремятся попасть в Западную Германию, чтобы заработать. Так что ваше появление там никого особо не заинтересует…

– А что же, в Югославии для всех не хватает работы? – поинтересовался Терко.

– Хватает, – ответила Милана. – Но в Западной Германии платят больше.

– Это почему же так? – удивился Терко.

– Об этом можете спросить у политиков. Если, конечно, представится такой случай. – Женщина чуть заметно улыбнулась. – А мы – не политики…

– Обязательно спрошу! – самым решительным тоном пообещал Терко. – И непременно сообщу вам их ответ. Чтобы и вы тоже знали!

– Договорились. – Милана улыбнулась чуть заметнее и взглянула на Богданова. – А теперь нам нужно придумать для каждого из вас сербские имена и фамилии. И, разумеется, накрепко их запомнить.

– Но только, пожалуйста, что-нибудь попроще! – сказал Терко. – А то ведь не запомню! Конфуз получится. Нежелательные последствия. Например, как в прошлый раз. Назвали меня таким имечком, что не выговорить! Ахмед Сулейман Ибрагим-бек ибн… Ты не помнишь, как было дальше? – Он повернулся к молчаливо сидевшему на стуле Дмитрию Еремину. – Вот и я не помню! Хорошо, что никто тогда не спросил, как меня зовут! А если бы спросили? Так что, барышня, вы там поаккуратней…

После таких слов все присутствующие, включая Радована и Милану, зашевелились, заулыбались и вообще почувствовали себя свободнее.

– Обязательно учту ваше пожелание и дам вам самое простое имя, – пообещала Милана. – Скажем, Вук Илич вас устроит?

– Ну, это совсем другое дело! – радостным голосом ответил Терко. – Это я запомню! А то Ахмед Ибрагим Сулейман ибн… Я – человек бесхитростный, мне что-нибудь попроще…

– Почему именно сербы? – спросил Богданов, когда всеобщее веселье утихло.

– Сербский язык отчасти похож на русский, – пояснила Милана. – Те, кто не знает ни сербского, ни русского языка, так вот запросто их и не отличат. Так что, попав в Германию, вы сможете общаться на русском языке. Лучше все же – короткими фразами. На всякий случай. А то вдруг рядом с вами окажется какой-нибудь полиглот!

– Вполне разумно, – одобрил Павленко.

– Теперь вот что еще, – вступил в разговор Радован. – Одежда-то на всех вас – явно советского производства и покроя…

– И что же? – недоуменно посмотрел на Радована Богданов.

– Откуда все семеро югославов взяли советскую одежду? И почему именно советскую? Ладно бы кто-то один, а то вся компания! Как-то подозрительно…

– А ведь и вправду! – хлопнул себя по лбу Богданов. – Вот что бывает, когда собираешься в спешке! Обязательно чего-нибудь не учтешь! Благодарю за то, что обратили внимание. Но как же быть?

– Переодеться в костюмы югославских пролетариев и крестьян, – пожал плечами Радован. – Только и всего.

– Да, но…

– На втором этаже у нас имеется небольшая костюмерная, – сказал Радован. – Ступайте за мной. Там вы можете подобрать себе что-нибудь подходящее.

– А вы здесь, оказывается, предусмотрительные! – одобрительно произнес Дубко.

– Думаю, что не более, чем вы, – сухо произнес Радован. – Итак, переодевайтесь и спускайтесь вниз. Милана вас сфотографирует. Фото нужны для документов.

Через полчаса все семеро спецназовцев, одетые в одежду югославских пролетариев и крестьян, спустились на первый этаж. Новая одежда удивительно их преобразила. Теперь, даже пристально всмотревшись, никто бы не отличил их от типичных горожан и селян, вынужденных искать заработок на чужбине. Впрочем, дело было не только в одежде, но большей частью – в самих бойцах. Все они были профессионалы своего дела и потому умели преображаться, менять внешний вид, выражение лиц и даже выражение глаз, по-новому ходить и жестикулировать – в общем, превращаться в других людей, почти никак не похожих на себя самих. И Радован, и Милана, конечно же, обратили внимание на смену облика всей семерки и одобрительно переглянулись между собой.

– Ну а теперь Милана вас сфотографирует и на какое-то время отлучится, – сказал Радован. – И к вечеру вернется с готовыми документами. Вам придется подождать ее здесь. Думаю, не в ваших интересах разгуливать по улицам Белграда. Даже в преображенном виде.

– Вы правы, – согласился Богданов.

– Тогда – прошу пройти вот туда. – Радован указал на одну из боковых комнат. – Там у нас что-то вроде комнаты отдыха. К вашим услугам – бар с местными горячительными напитками. Правда, выбор не такой большой, но, как говорится, чем богаты.

– О нет! – замахал руками Богданов и рассмеялся: – Такие удовольствия – не для нас!

– Ну, как вам будет угодно, – согласился Радован.

Ближе к вечеру вернулась Милана.

– Вот ваши документы, – сказала она, доставая из сумочки бумаги. – Прошу. Советую накрепко запомнить ваши новые имена.

Гости разобрали документы и с любопытством принялись вчитываться в свои новые имена.

– Вук Илич, – сказал Степан Терко. – Как и было обещано. О-хо-хо!.. Сколько их у меня было – всяких разных имен! Вот состарюсь, напишу интересную книжку под названием «Сколько у меня было имен и зачем мне они были нужны». Как ты думаешь, – обратился он к Еремину, – будут люди читать мою книжку?

– Ты сначала доживи до старости, – сказал Еремин.

– Что да, то да, – согласился Терко. – При моей специальности это вопрос проблематичный. Ох, и вредная у меня работа! До полной ужасности!

– Вот – ваши билеты на самолет, – подождав, пока утихнет смех, сказал Радован Богданову. Самолет в Тегель вылетает через три с половиной часа. Добираться до белградского аэродрома – примерно полтора часа. Это – если своим ходом. Конечно, мы могли бы вас подбросить на машине…

– На машине – не надо! – замахал руками Богданов. – Что это за безработные, которые разъезжают на машине? Ведь, наверно, дорого?

– Дорого, – подтвердил Радован.

– Ну, вот… А своим ходом – это как? Пешком?

– Необязательно, – сказал Радован. – Наймите повозку с лошадью. Их в городе хватает. Это намного дешевле.

– Лошадь – это то, что надо, – улыбнулся Павленко. – Самый подходящий транспорт для безработных пролетариев и крестьян.

– Ну, тогда в путь! – сказал Богданов.

Шестеро спецназовцев тотчас же поднялись с мест. Их веселой развязности и вальяжности как не бывало. Сейчас это были люди, отправлявшиеся выполнять опасное и рискованное дело. Все они были уверены, что выполнят задание – каким бы опасным оно ни было. Выполнят – даже если оно будет последним в их жизни.

– Удачи вам, – сказал Радован.

– Счастливо, – добавила Милана.

– Спасибо, – ответил за всех Богданов.

Семеро мужчин молча повернулись и друг за другом направились к выходу. Последним шел Степан Терко. У самого выхода он вдруг остановился и посмотрел на Милану. На его лице вновь засветилась озорная улыбка.

– Как говорится, вопрос у порога, – сказал он. – Вы замужем?

– Зачем вам это знать? – с некоторым замешательством произнесла Милана. Она явно не ожидала такого вопроса. Тем более – на прощание.

– Значит, не замужем, – все так же весело сказал Терко. – И это замечательно. Вот сделаю дело и обязательно вернусь к вам. И тогда мы поговорим с вами на эту тему подробнее. – Он помолчал и добавил: – Я бы, конечно, поговорил и сейчас, потому что уж больно вы мне понравились! Прямо-таки легли на мое суровое истерзанное сердце! Но сейчас мне, как видите, некогда. Надо идти, потом ехать на лошади, потом лететь на самолете… А вот когда я вернусь… Вы, главное, меня ждите. А тебе, мил-человек, будет на этот счет особое поручение. А именно – следи, чтобы она тут не разбаловалась до моего возвращения. Ты меня понял? Вернусь – спрошу с тебя по всей строгости!

– Смотри не обмани, – улыбаясь, сказала Милана.

– Как можно! – с напускным негодованием произнес Терко. – Я – человек серьезный и ответственный. И притом – красивый парень. Даже – в этой селянской кацавейке. Так что ты жди. И помолись за красивого парня Вука Илича. Чтобы, значит, я непременно вернулся. А то ведь так и останешься незамужней!

С тем Степан и шагнул за порог. В городе уже стемнело, тут и там зажглись редкие фонари. Пока Терко говорил Милане прощальные речи, кто-то из его товарищей уже успел остановить среди белградских вечерних улиц повозку, запряженную двумя лошадьми. Дядька-извозчик неподвижно сидел на козлах и ждал дальнейших распоряжений.

– Где тебя носит? – возмутился Богданов. – О порог запнулся, что ли?

– Скорее, о Милану, – хохотнул кто-то из бойцов.

– Садись в карету, поехали! – скомандовал Богданов.

Глава 4

До Тегеля спецгруппа «Дон» добралась без всяких происшествий. Да и в самом Тегеле при высадке из самолета никаких приключений не случилось. Документы были в порядке, внешний вид и поведение их обладателей также не вызывали подозрений. Семеро спецназовцев ничем не отличались от других таких же горемык, на последние гроши прибывших в Западную Германию, надеясь найти здесь работу и заработать денег.

Теперь из Тегеля им нужно было добраться до Темпельхофа. Именно этот городок, а вернее, расположенный близ него военный аэродром, являлся конечным пунктом их путешествия. А уж там… Впрочем, по поводу этого самого «там» они сейчас почти не думали. Они действовали по принципу «приедем – разберемся». И это был правильный принцип, это был профессиональный принцип. Не следует спецназовцу ломать голову над тем, что будет «там». Потому что «там» могло быть все что угодно, и угадать, что именно тебя ожидает, было почти невозможно. А коль так, то и незачем ломать себе голову в бесплодных фантазиях. Все равно эти фантазии почти никак не будут походить на реальность. Реальная жизнь – она всегда богаче и непредсказуемее, чем самая богатая, самая утонченная фантазия. Ты думаешь «так», а на самом деле выходит «этак».

До Темпельхофа они добрались на поезде, смешавшись с толпой других искателей жар-птицы в чужих краях. А может, даже не самой жар-птицы, а лишь одного ее перышка. Или даже и не перышка, а слабого отблеска этого перышка, которое неуловимая жар-птица, пролетая, уронила, и кто-то, более счастливый и удачливый, успел его подобрать, но еще остался от манящего перышка слабый, неверный отблеск.

Судя по одежде, внешнему виду и языку, искателями этого самого перышка были люди из разных стран, некоторые – так и вовсе издалека, скорее всего, из самой Африки или, может, такой же далекой Азии. Ну, а что? Война давно закончилась, и каждый имел право и гипотетическую возможность пуститься вслед за вышеупомянутой мифической жар-птицей. Лишь бы у тебя были в порядке документы, а там – поступай как знаешь. Кати хоть в Темпельхоф, хоть до самого Берлина. Везде для тебя найдется работа в полуразрушенной, не успевшей еще восстановиться после войны Германии. Лучше, конечно, если это будет Западная Германия – здесь, говорят, платили больше.

Смешаться с народом – для спецгруппы «Дон» это был наилучший вариант. Кто тебя увидит в толпе, кто обратит на тебя внимание? Особенно если ты – такой же, как и все. Такая же у тебя одежда, такая же физиономия, такое же поведение – пристально-настороженное, такой же взгляд, такая же щетина на лице… Смешаться с толпой – самая лучшая маскировка. Это – наипервейшие азы любого разведчика и любого спецназовца.

Впрочем, все это была теория, а практика – на то она и практика, чтобы противоречить теории. Когда все семеро ступили на перрон вокзала в Темпельхофе, к ним неожиданно подошли четверо вооруженных людей. Судя по форме, это были американцы – скорее всего, обычный военный патруль.

Почему они подошли именно к Богданову и его подчиненным, а не к кому-то другому? Да кто же его знает, почему? Возможно, группа из семерых крепких мужчин их чем-то насторожила. Или, может, патрульные вспомнили о своих прямых обязанностях – выявлять на вокзале лиц, которые покажутся им подозрительными. В общем, это было неважно. Важно было именно то, что солдаты, держа оружие на изготовку, быстрым шагом приблизились к спецназовцам.

Один из них, должно быть старший, сделал повелительный жест – остановитесь, мол, и замрите. Наши остановились и как бы непроизвольно выстроились в боевой порядок – чтобы в случае чего можно было оказать сопротивление патрулю: напасть на солдат, разоружить их и вместе с тем защитить друг друга. То, что они легко справятся с четырьмя патрульными, – у самих спецназовцев не вызывало никакого сомнения. Семеро тренированных людей против четверых ничего не ожидающих солдат – это просто смешная арифметика. «Детская арифметика» – как любил выражаться в таких случаях Степан Терко. И что с того, что солдаты были вооружены, а спецназовцы – безоружные? Оружием еще надо успеть воспользоваться. А патрульные – не успели бы… У спецназовцев в таких делах был огромный опыт. Сколько таких вот случаев у них было в их нелегкой службе? Не перечесть. Ну, добавится к тем случаям еще один – только и всего. Эти четверо юнцов, стоящих напротив и лениво перекатывающих во рту неизменную жевательную резинку, – они никак не могли быть серьезными противниками для семерых сотрудников спецназа. Действительно – детская арифметика.

Другое дело, что такое приключение для спецгруппы «Дон» было крайне нежелательным. Ну, скрутят они этих четверых юнцов, ну, испортят им оружие, чтобы они не могли стрелять, – а дальше-то что? А дальше – начнутся всяческие неприятности. Рано или поздно поднимется тревога, шум, гам, американцы вместе с немецкими солдатами и полицейскими утроят бдительность, начнут проверять всех и каждого, перекроют все пути-дороги, может, придумают что-нибудь еще… А все это вместе затруднит спецназовцам выполнение их задачи. Значит, нужно постараться всеми силами избежать каких бы то ни было недоразумений с так некстати подвернувшимся американским патрулем.

Тем временем старший патруля сделал характерный жест, будто листает документ, и требовательно протянул руку. Жест не подразумевал никакого перевода и никаких дополнительных пояснений. Неторопливо и неловко, как и подобает растерянным селянам, наши полезли во внутренние карманы за документами. Первым документ протянул Богданов. Он, да и все остальные, надеялись, что этого вполне хватит. Полистает, дескать, патрульный документ и вернет его обратно. Ну а как может быть иначе? Какие такие подозрения может вызвать группа испуганных селян-сербов? Вон сколько их снует по перрону – и тех, кто прибыл из Югославии, и тех, кто приехал из иных краев и стран…

Но отчего-то старшего патруля не устроил один-единственный документ. Он небрежно его пролистал, сунул в карман и опять сделал тот же самый жест, но уже для всех остальных – мол, и вы предъявите, что у вас есть. Делать было нечего – все по очереди стали отдавать старшему патруля свои документы. Он их даже не посмотрел, а сунул все разом в карман и опять сделал понятный жест рукой, означавший, что всем семерым необходимо следовать за ним.

Куда, зачем? Полиглот Павленко, успевший за время краткого пребывания в Белграде выучить несколько самых ходовых фраз на сербском языке, попытался затеять разговор со старшим патруля. Но тот лишь нетерпеливо и раздраженно махнул рукой, показывая, что ни в какие разговоры он вступать не намерен и никаких объяснений давать не желает.

И это было скверно. Это было так плохо, что не сказать как. У спецгруппы «Дон» не было лишнего времени, чтобы идти неизвестно куда и непонятно зачем в сопровождении американского патруля. Им нужно было выполнять задание – время поджимало. Оставалось лишь одно – избавиться от четверых американских солдат. Сделать это было проще простого, но вместе с тем прямо посреди перрона этого делать было нельзя. Нужно было выбрать удобное место, а уж там…

Старший патруля опять сделал знак рукой, и все пошли. Сам старший еще с одним солдатом шел впереди, еще двое солдат – сзади, а посредине гурьбой тяжелым крестьянским шагом шествовали семеро русских.

Они прошли по перрону, затем свернули за угол огромного здания вокзала. Впереди, шагах в пятидесяти, виднелось широкое пространство – должно быть, привокзальная площадь. Но чтобы до нее дойти, нужно было миновать какие-то развалины, вернее, даже не развалины, а нагромождение всяческого строительного мусора: битого кирпича, обломков досок, искореженного железа… Может быть, весь этот сор оставался еще со времен войны, возможно, власти затеяли ремонт или расчищали площадку под новое строительство…

Все это было неважно, важно было другое. Эти безлюдные короткие метры были идеальным местом, чтобы избавиться от вооруженного патруля.

Все дальнейшее произошло мгновенно. Богданов коротко свистнул и тотчас же бросился на старшего патруля. На второго патрульного бросился Павленко. С двумя солдатами, которые шли сзади, вступили в схватку Дубко и Еремин. Спустя какие-то мгновения все четверо патрульных были обезврежены. Разумеется, никто их не убивал, в этом не было необходимости. А просто – мастерскими короткими ударами в нужные места солдаты были лишены сознания. После таких ударов прийти в себя они должны были не раньше чем через два часа. Этого было вполне достаточно, чтобы спецназовцы могли добраться до нужного им места в городе и приступить к непосредственному выполнению задания.

– Ну вот, как всегда! – негромко произнес Терко. – Всю работу выполнили другие! А мне не дали даже размяться! Полное безобразие!

– Найдется работа и для тебя! – коротко ответил Богданов. – Ну-ка, подняли!

Они перетащили неподвижных солдат за кучи строительного мусора, выдернули из их брюк ремни, связали им руки, в считаные минуты вывели из строя оружие. Мстительный Терко взял все четыре автомата и зашвырнул их подальше в кучи битого кирпича.

– Оружие хоть и испорченное, но так будет надежнее! – проворчал он. – Пусть поищут, когда очнутся. А то ишь что удумали – арестовывать мирных югославских пахарей! Проклятые прислужники капиталистов!

Богданов наклонился над старшим патруля и вытащил у него из кармана реквизированные документы.

– Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, – сосчитал он. – Все на месте. А теперь – вперед. И чем быстрее, тем лучше. А то вдруг этих юношей бледных со взором потухшим хватятся!

* * *

Когда они прибыли в город, уже изрядно стемнело. Здесь, в Темпельхофе, спецназовцам нужно было разыскать один адрес, где их также должны были ждать. Адрес нашли быстро – помог профессиональный навык ориентироваться в городе, даже совсем незнакомом. Объект представлял собой расположенное на самой городской окраине длинное приземистое мрачное здание – то ли склад, то ли какой-то цех. Здание было огорожено высоким забором из металлических прутьев с небольшой, едва различимой калиткой. По ту сторону калитки на столбе светился тусклый электрический фонарь.

– Уж не ошиблись ли там, в Москве, когда называли нам этот адрес? – полушепотом произнес Дубко. – Какой-то сарай, а не представительство советской разведки…

– Ну, так ведь нам и полковник Мостовой в Москве говорил, что это будет мастерская, – таким же полушепотом отозвался Богданов. – Так что вроде все сходится…

Он подошел к калитке и попытался ее отворить, но калитка не поддавалась. Должно быть, она была заперта изнутри, так как снаружи никакого замка или засова видно не было.

– Эй! – крикнул Богданов. – Алло!

Он нарочно произнес именно такие слова, а не какие-нибудь другие. В этом таился тонкий профессиональный умысел. Слова «эй» и «алло» звучат примерно одинаково на любом языке, и поди разбери, кто их произносит – серб, русский, немец или еще кто. И если бы оказалось, что в Москве с адресом что-то напутали, и на зов выбежала бы какая-то свирепая охрана – полицейские, солдаты или еще кто-нибудь, – легко можно было бы приподнять шляпу в знак извинения – мол, ошиблись, и спокойно уйти. Но, однако же никакая свирепая охрана не появилась, а появился мужчина с палкой в правой руке. Он переложил палку из правой руки в левую, затем – обратно из левой в правую, подержал палку на весу, будто определяя, насколько она тяжелая, опять взял ее в правую руку и только после этого спросил на немецком языке:

– Wer Sie? Was Sie brauchen? Das ist Reparaturabteilung.

И эти слова, означавшие в переводе «Кто вы? Что вам надо? Это ремонтный цех», и все манипуляции с палкой были именно то, что нужно. Это означало, что группа попала именно туда, куда нужно. Предстояло обменяться лишь паролем с отзывом.

– Холодно здесь у вас. Октябрь, а уже пахнет зимой, – сказал Богданов на русском языке.

– Когда дует ветер с востока, тогда теплее, – так же, на русском, ответил мужчина.

Это были пароль и отзыв.

– Проходите, – сказал мужчина.

Он пропустил в калитку семерых гостей, сам вошел последним и запер калитку на замок.

– Сюда, – указал мужчина.

Он провел их по темному коридору, и вскоре они очутились в большом продолговатом помещении, и впрямь напоминавшем ремонтный цех. Здесь стояли несколько станков, валялись какие-то железки и даже несколько полуразобранных моторов.

Навстречу вошедшим поднялись два молодых человека в рабочих спецовках.

– Ганс и Пауль, – коротко отрекомендовал их мужчина. – А я – Иоганн.

– Ну, а мы – граждане Югославии, – отрекомендовался в ответ Богданов. – Сербы. Прибыли в Западную Германию на заработки.

– Понятно, – сказал Иоганн. – Как добрались?

– Без приключений, – коротко ответил Богданов.

– Прекрасно, – сказал Иоганн, а Ганс и Пауль лишь молча кивнули. – Чем мы можем помочь?

– Для начала доложите обстановку, – сказал Богданов. – Во всех подробностях и со всеми нюансами.

– Хорошо, – кивнул Иоганн. Какое-то время он молчал, собираясь с мыслями, затем спросил: – Что вас интересует в первую очередь?

– Обстановка у Берлинской стены, – ответил Богданов. – В общем и целом, мы, конечно же, в курсе, но пока мы добирались сюда, многое могло поменяться.

– Да, вы правы, – сказал Иоганн. – Как раз многое и поменялось. Сам принцип, впрочем, остался тот же, но вот нюансы…

– Вот о них и расскажите.

– Мы, насколько можем, очень внимательно следим за ситуацией, – сказал Иоганн. – И вот вам самые последние сведения. О них вам расскажет Пауль.

– Значит, так, – откашлявшись, начал Пауль. – Вы, вероятно, знаете, что американцы задумали разрушить стену?

– Да, конечно, – кивнул Богданов.

– Так вот, – сказал Пауль. – Сегодня они от намерений перешли к действиям – выдвинули в район стены, а именно к контрольно-пропускному пункту «Чарли», специальную технику.

– Бульдозеры? – поинтересовался Дубко.

– Если бы! Танки, переоборудованные под бульдозеры. То есть это одновременно и танк, и бульдозер.

– Вот ведь заразы! – не удержался Терко. – Что удумали!

– В том-то и дело, – согласился Пауль. – Удумали они, как вы выражаетесь, по-своему остроумную штуку. Попробуй-ка отогнать такой агрегат от стены просто так! Но ведь и это еще не все…

– Бульдозеры в сопровождении танков! – догадался Богданов.

– Именно так, – кивнул Пауль. – А вслед за ними – джипы и грузовики с солдатами! Вся эта армада приблизилась к стене вплотную. Разрушать пока ничего не разрушают. Скорее всего, потому, что…

– …с другой стороны стены им навстречу выдвинулись советские танки, – подхватил Богданов.

– Да, – кивнул Пауль. – И советские, и танки вооруженных сил Восточной Германии. Образовался своего рода паритет. А при таком раскладе американцы стену сносить не станут. Вот если у них будет численное преимущество, тогда, скорее всего, начнется. Они любят воевать, когда их больше. Тогда они – храбрые…

– И много накопилось сил с той и с другой стороны? – спросил Павленко.

– Вполне достаточно, чтобы начать войну, – грустно усмехнулся Пауль.

– Так-так… – в задумчивости проговорил Богданов. – И когда, по-вашему, американцы рассчитывают получить численное преимущество?

– Ганс, – обернулся Пауль, – это уже по твоей части.

– В настоящее время американцы ожидают серьезное подкрепление, – сказал Ганс. – Должна прибыть военная техника, живая сила – в общем, все, что нужно.

– Воздухом? Через Темпельхоф? – спросил Богданов.

– Именно так, – согласился Ганс.

– Когда ожидается прибытие первых самолетов? – спросил Богданов.

– Точного времени мы не знаем, – ответил Ганс. – Но, по логике вещей, в самое ближайшее время.

– Что ж… – сказал Богданов. Было заметно, что он пребывает в некоторой задумчивости. – Будем считать, что этот вопрос мы разъяснили. А теперь – вопрос номер два. В Москве сказали, что вы нам поможете с оружием и экипировкой. Сюда мы прибыли налегке и, как видите, в фольклорном образе.

– Прошу следовать за мной, – сказал Иоганн. – Оружие и экипировка – это по моей части.

Он опять провел гостей по длинному полутемному коридору, затем они спустились по лестнице куда-то вниз и очутились в совершенно темном помещении.

– Сейчас я включу свет, – прозвучал из темноты голос Иоганна, и тут же в помещении стало так светло, что все невольно зажмурились.

Помещение представляло собой продолговатый подвал без окон. Вдоль его стен стояли ящики, коробки и стеллажи с задернутыми плотными шторами.

– Выбирайте, – сказал Иоганн. – Справа – оружие, слева – экипировка. Думаю, здесь найдется все, что вам нужно. Когда переоденетесь, свои фольклорные наряды оставьте здесь. Возможно, кому-то они еще пригодятся. Мы – народ бережливый. Я на время отлучусь, а затем вернусь.

В первую очередь спецназовцы подошли, конечно же, к стеллажам и ящикам с оружием. И почти одновременно присвистнули от удивления. Какого только оружия здесь не было! И советское, и немецкое, и американское, и какое-то вовсе диковинное, которого бойцы, несмотря на свой опыт, даже ни разу не видели! Разных калибров и разной конфигурации! Были образцы с огромными стволами и массивными прикладами, а были и такие, которые легко можно спрятать под одеждой. Разумеется, тут же лежали ящики с патронами, гранатами и минами.

На соседних стеллажах обнаружились ножи разной формы и конструкции, а еще – много каких-то приспособлений и механизмов и вовсе непонятного назначения.

– Ты у нас специалист по всяким мудреным устройствам, – Богданов глянул на Муромцева. – Ну-ка, скажи, что это за механизация?

– Один момент, – отозвался Муромцев. – Значит, так… Вот это – совсем простые устройства. С их помощью можно лишить электричества любой объект. Не надо взбираться на столбы, резать провода. Нажал вот на эту кнопочку, и полетели все пробки и предохранители. А вот эта штучка… Погодите минутку, дайте сообразить… Ага! Думаю, с ее помощью можно нарушить связь между абонентами, а заодно – вывести из строя системы слежения за объектами. Интересные вещицы… Никогда ранее не доводилось видеть такие. Американского производства. Ноу-хау, как говорится. Изучать я их изучал, но в руках держу впервые. Очень любопытные штучки.

– Если понадобится – справишься с ними? – спросил Богданов.

– Теоретически – да, – сказал Муромцев. – Но на практике я никогда с ними не сталкивался.

– Вот и будет у тебя возможность попрактиковаться, – сказал Богданов. – В дальнейшем, думаю, это тебе очень даже пригодится. Технический прогресс на месте не стоит, а работа у нас будет всегда.

Перешли к другим ящикам и стеллажам, где хранилось обмундирование и прочая экипировка.

– Ты глянь! – удивился Терко. – Даже бронежилеты! Слушайте, братцы! А может, всем нам облачиться в эти штуковины? Хоть какая-то защита…

– И будешь ты в этой броне как средневековый рыцарь, – не согласился Павленко. – Ни тебе встать, ни лечь, ни совершить маневр. Не говоря уже о рукопашной схватке.

– Да еще неизвестно, защитят ли они тебя от пули, – добавил снайпер Геннадий Рябов. – Ручаюсь, что я продырявлю эту штуковину с первого же выстрела! В любом месте!

– Слыхал? – Павленко с усмешкой глянул на Терко. – Так что оставь напрасные и бесполезные мечты. А бери то, что в самом деле может пригодиться. Целее будешь.

– Матушки родимые! – не мог никак успокоиться Терко. – Вот – даже сигареты! И все сплошь – американские. Ты когда-нибудь курил американские сигареты? – спросил Терко Еремина. – Интересуюсь, как человек некурящий.

– Приходилось, – скривился Еремин.

– Ну и как?

– А, – махнул рукой Еремин. – На мой вкус наша махорка куда как лучше. Крепче, да и привычнее.

– Ну, это потому, что ты – человек некультурный, – не согласился Терко. – А вот если бы ты набрался культуры…

– Значит, так, уважаемые товарищи югославские сталевары, земледельцы и прочие скотоводы! – вмешался Богданов. – Прекращаем споры! Переодеваемся, экипируемся. И поскорее! Время не ждет.

Все засуетились, стали снимать с себя югославское одеяние и переодеваться в универсальную, защитного цвета экипировку без знаков различия.

– Ну, вот, – сказал Богданов, окидывая переодевшихся бойцов критическим взглядом. – И кто теперь разберет – кто мы такие, откуда и зачем. То ли американцы, то ли немцы, то ли еще кто… Что нам и нужно. А теперь – вооружаемся и экипируемся. Но – исключительно американским оружием. Любое другое оружие нас демаскирует. Здесь, в Западной Германии, все ходят с американским оружием.

Загремело железо, защелкали затворы. Каждый выбирал для себя оружие и снаряжение по собственному разумению. Здесь в ход вступил простой, но вместе с тем важнейший принцип бойца-спецназовца – оружие и экипировка должны быть надежными и удобными. Экипировка должна защищать, а оружие – безотказно стрелять. От этого зависела жизнь бойца. А от того, будет ли он жив, зависел успех порученного дела.

Скоро группа была полностью экипирована. В помещение вошел отлучавшийся на время Иоганн и молча уставился на переодевшихся спецназовцев.

– Ну и как впечатление? – веселым и ехидным тоном поинтересовался неугомонный Терко.

– Вполне, – кивнул Иоганн и глянул на Богданова: – Прошу наверх. Мы приготовили для вас скромный обед. Думаю, это вам не помешает.

– Не помешает, – согласился Богданов. – Даже – наоборот. Мы уже и не помним, когда нормально обедали.

– Тем более, – сказал Иоганн и повторил: – Прошу.

– Благодарим, – сказал Богданов. – Но у нас остались невыясненными еще несколько вопросов…

– По местным правилам, после обеда полагается получасовой отдых, – сказал Иоганн. – Тогда и поговорим.

– Ну, ты глянь! – искренне удивился Терко. – Вы тут прямо как настоящие немцы!

– Такова работа, – скупо улыбнулся Иоганн. – Приходится соответствовать.

Глава 5

– Вы хотели задать нам какой-то вопрос, – напомнил Иоганн, когда ночной обед закончился.

– Хотел, – ответил Богданов. – И даже не один.

– Тогда мы вас слушаем, – сказал Иоганн.

– Вопрос первый, – начал Богданов. – Нам нужно знать все о расположении американских войск в Темпельхофе. Где находятся их казармы, далеко ли это от аэродрома, какова охрана. Можете вы что-то сказать об этом?

– Да, – подумав, ответил Иоганн. – Большая часть военных располагается компактно, в одном месте. Называется это место очень романтично и поэтически – «Блаублюмен»…

– Голубые цветы, – хмыкнул Муромцев. – Действительно, романтично.

– Да, голубые цветы, – кивнул Иоганн. – В войну там располагались казармы фашистских войск. Кажется, горных стрелков. В горах много голубых цветов… А потом казармы приспособили под свои нужды американцы. Не пропадать же добру… Что касается охраны, то она – стандартная. Правда, в связи с последними событиями охрана могла и усилиться. Сами понимаете…

– Понимаю, – кивнул Богданов.

– В разных местах города, да и за городом, расположено еще несколько американских казарм, – сказал Иоанн. – Впрочем, это совсем небольшие пункты. Основные силы находятся именно в Блаублюмен.

– То есть, – уточнил Богданов, – там находится и командование, и основная часть войск, и пункты слежения и связи?

– Именно так, – подтвердил Иоганн. – Все по военным стандартам.

– Нам нужно знать кратчайший путь к этим «Голубым цветочкам», – сказал Богданов. – Кто-нибудь может показать нам такой путь?

– Пауль, – коротко ответил Иоганн.

– Очень хорошо, – сказал Богданов.

– Вероятно, вам нужен провожатый и до аэродрома? – спросил Иоганн.

– Нет, – ответил Богданов. – Туда мы найдем дорогу сами. А вот… – Он вдруг умолк, будто что-то обдумывая: – А вот если бы вы выделили нам провожатого на ту сторону, это было бы очень даже замечательно.

– Вы имеете в виду Восточную Германию? – уточнил Иоганн.

– Да, – кивнул Богданов. – Ее, родимую… А именно – Восточный Берлин. Причем нам очень желательно попасть туда в самое короткое время и самыми короткими путями. Есть там у нас одно срочное дельце…

– Сколько человек вы хотите переправить в восточную часть? – спросил Иоганн.

– Думаю, двоих, – после короткого размышления ответил Богданов. Заметив, как его подчиненные недоуменно шевельнулись, он повторил: – Да, двоих.

– Насколько я понимаю, вам нужно перебраться на ту сторону без шума и прочих драматических эксцессов? – спросил Иоганн.

– Это наилучший вариант, – сказал Богданов. – Хотя, если понадобится, мы готовы и к эксцессам. А вот когда мы переберемся, очень желательно, чтобы нас на той стороне встретил кто-нибудь из своих. И подсказал нам все пути, входы и выходы. Иначе говоря, это должен быть человек компетентный. И, очень желательно, – понимающий по-русски. Потому что как иначе мы будем с ним общаться? Ну и, само собой, предельно надежный. Потому что дело у нас на той стороне – важнейшее. Что, трудную задачку я вам задал?

– В самый раз, – скупо улыбнулся Иоганн. – Больше того, такая задачка для нас традиционная. Нам уже приходилось ее решать.

– И что, успешно? – спросил Богданов.

– Вполне, – ответил Иоганн. – Во всяком случае, условие задачи всегда сходилось с ответом на нее. Значит, поступим так. Ганс отвезет ваших людей на место. Переходить они будут через контрольно-пропускной пункт «Инвалиденштрассе». Это – в четырех километрах от пункта «Чарли», где как раз и затевается основная заваруха. Пункт, можно сказать, на отшибе, тихий, людей перебирается через него не так много, а потому охрана не слишком бдительная. В общем, как раз то, что вам надо.

– Кто охраняет переход со стороны Западной Германии? – спросил Еремин. – Американцы?

– Нет, – ответил Иоганн. – Немецкие пограничники. Американцы охраняют лишь два самых важных пропускных пункта. Например, тот же «Чарли». Теперь что касается встречи на той стороне… Прошу мне дать десять минут. Мне нужно кое с кем связаться.

– Хорошо, – кивнул Богданов.

Иоганн вышел. Вслед за ним вышли Ганс и Пауль. Спецназовцы остались одни.

– Ну и вот, – сказал Богданов. – Теперь нам нужно определиться, кто какую боевую задачу будет выполнять. На данный момент таких задач у нас три. Первая задача – вывести из строя системы слежения противника и нарушить связь. Генерал Парамонов сказал правильно: не будет связи – не будет и войны. Вторая задача – блокировать работу аэродрома Темпельхоф. Любыми способами – лишь бы только аэродром не смог принимать самолеты. Прямо хоть рой ямы посреди взлетной полосы! И – удержать аэродром в таком состоянии, пока не прилетят наши истребители. Ну, и задача третья – спасти Вальтера Ульбрихта от похищения американским спецназом, а то, возможно, и от физической ликвидации. Приказывать не хочу. Будем придерживаться наших традиций. Поэтому добровольцы – три шага вперед.

Какое-то время все молчали. И не потому, что кто-то опасался не выполнить приказ. Дело было в другом. Сейчас каждый из спецназовцев раздумывал, где он больше может пригодиться, где от него будет больше пользы – в тылу американских войск, на аэродроме или в Восточном Берлине? Тут ошибиться было нельзя. Здесь требовался точный, холодный расчет и уверенность в своих силах и возможностях.

Молчание прервал новичок спецгруппы «Дон» – Василий Муромцев:

– Думаю, от меня будет больше пользы в расположении американских войск. Я – электрик, связист и специалист по всяким таким делам… – Муромцев сделал неопределенный жест рукой. – Правда, больше в теоретическом плане, чем в практическом, но все равно… Разберусь и с практикой.

– Я тоже так думаю, – согласился Богданов. – Кому же, как не тебе, заняться этим делом? Кроме того, ты знаешь английский язык. А это тоже очень важно. В случае чего можешь сойти за американца. Так что – готовься.

– Это как? – не понял Муромцев.

– Двумя способами, – пояснил Богданов. – Морально и материально.

– В общем, я готов, – спокойно ответил Муромцев. – И так, и этак. Спецоборудованием я запасся, это материальная сторона дела. Что же касается моральной… Сейчас я бы с огромным удовольствием вздремнул – минут этак четыреста.

– И что это означает? – глянул на него Дубко.

– Это означает, что я совершенно спокоен, – пояснил Муромцев. – Если бы я волновался, разве мне бы хотелось спать? Это, знаете ли, против человеческой природы…

– Это хорошо, – улыбнулся Богданов. – Конечно, спать тебе не придется, но то, что ты думаешь сейчас о сне, – хороший признак. – Он помолчал и добавил: – Один, конечно, ты туда не пойдешь. Кто-то нужен для прикрытия и подстраховки. Есть желающие?

– Есть, – отозвался Геннадий Рябов. – Думаю, совсем без стрельбы там не обойдется. А коли так, то кто стреляет лучше меня?

– Отлично, – сказал Богданов. – Только вот со снайперской винтовкой тебе идти туда будет несподручно. Во-первых, уж слишком она громоздкая. А во-вторых, стреляет одиночными выстрелами. Там, я думаю, больше пригодится автомат.

– Снайпер – он всегда снайпер, – многозначительно произнес Рябов. – Даже если он стреляет из казацкой пищали. Даже – из рогатки.

– Убедил, – сказал Богданов. – В общем, задача вам ясна. Здесь главное – элемент неожиданности. Вряд ли они подумают, что мы вот так, нахрапом, внаглую… Пока сообразят, дело, глядишь, будет уже сделано. Ну, а когда оно будет сделано, со всех ног мчитесь на аэродром – помогать тем, кто будет его удерживать.

– Со всех ног – это несерьезно, – не согласился Павленко. – На колесах будет лучше.

– Ну, это я выразился так, ради красного словца, – сказал Богданов. – На месте будет виднее, что и как. Теперь задача номер два – Восточный Берлин и спасение товарища Вальтера Ульбрихта. Я так вижу, что на это дело имеются пламенные добровольцы…

– А то как же! – отозвался Степан Терко. – Конечно, имеются! В количестве целых двух боевых единиц! Тем более что ты обещал, что больше двух людей все равно туда не пошлешь. Потому что – откуда им взяться, лишним боевым единицам?

– Правильно думаешь, – согласился Богданов. – Неоткуда им взяться…

– Ну, стало быть, мы готовы, – сказал Рябко и указал на Дмитрия Еремина: – Я и вот он. Как обычно, на пару.

– Никаких возражений, – сказал Богданов. – Вот вдвоем и отправитесь. А если силенок хватать не будет, по ходу дела привлечете на помощь кого-нибудь из сознательных восточногерманских товарищей. Ну, или еще что-нибудь придумаете. По обстоятельствам.

– А то как же! – с готовностью согласился Терко. – Обязательно придумаем и привлечем! Создадим народное ополчение во имя спасения товарища Вальтера Ульбрихта!

В помещении раздались короткие смешки. Это был одобряющий и напутственный смех, именно так. Все прекрасно знали, что Степан Терко был балагуром лишь в мирной, так сказать, ситуации, а когда доходило до реального дела, он сразу же становился совсем другим человеком – жестким, точным, сосредоточенным, бесстрашным, умелым. Не сомневался никто и насчет Дмитрия Еремина. Они вдвоем – и Терко, и Еремин – не раз себя проявляли в самых опасных делах, дополняли друг друга, понимали друг друга не то что с полуслова или с полувзгляда, но даже с полувздоха, они были единым целым, организмом, который никогда не давал сбоев. В чем же тут было сомневаться?

– Смех смехом, – сказал Богданов, – но только вы учтите, что похитить или ликвидировать Ульбрихта должна американская спецгруппа. Хорошо обученная, тренированная… А сколько там народу, в той группе, поди узнай. Так что не исключено, что вам придется столкнуться с этой группой лоб в лоб.

– Командир! – в притворном ужасе схватился за голову Терко. – Вот зачем ты сейчас сказал нам такие ужасные слова? Ты их сказал, и мы начали бояться. Я-то еще ничего, а вот он, – Терко указал на Еремина, – сейчас дрожит мелкой дрожью. Бестактный ты человек, командир! Ведь запросто мог бы сказать, что в той американской спецгруппе – сплошь милые барышни! Ну что тебе стоило? Да и нам было бы приятнее!

Опять раздался смех. Это было хорошо, что бойцы, отправляясь на опаснейшее задание, смеялись. Хоть они и были спецназовцами, но, прежде всего, они были людьми. Людям свойственно бояться, когда они отправляются на опасное и трудное дело, из которого, если разобраться и вникнуть, почти невозможно вернуться живым. А смех – он притупляет страх, он вселяет в людей уверенность и спокойствие. Так человек устроен. Таков он есть всегда – даже если он наипервейший спецназовец и супермен.

– Остаются Павленко, Дубко и я, – переждав смех, сказал Богданов. – На нашу долю выпал аэродром. Что ж… Сейчас должны вернуться наши гостеприимные хозяева, и, пожалуй, будем седлать коней.

Действительно, вскоре вернулись Иоганн, Ганс и Пауль. Спецназовцы замолчали и стали смотреть на разведчиков – что они скажут. От их слов во многом зависели ход дальнейшей операции и в конечном счете судьбы самих спецназовцев.

– Все в порядке, – сказал Иоганн. – Я имею в виду, переход на ту сторону. Переходить, разумеется, лучше ночью. То есть немедленно.

– Это понятно, – кивнул Богданов.

– Ганс готов отвезти ваших людей к контрольно-пропускному пункту «Инвалиденштрассе», – сказал Иоганн. – У нас есть машина.

– Как долго туда добираться? – спросил Богданов.

– На машине – совсем недолго, – ответил Ганс. – Максимум – полчаса.

– Хорошо, – сказал Богданов и взглянул на Терко и Еремина. – Вы готовы?

– Давно готовы, – ответил Терко, Еремин лишь молча кивнул.

– Ну, тогда по коням, – сказал Богданов.

Никаких особых инструкций Богданов своим подчиненным никогда не давал, да в этом и не было надобности. Каждый и без того знал, что ему делать, потому что каждый из них был профессионалом своего дела. Да и потом – какие тут могли быть инструкции? Кто мог знать, как сложатся обстоятельства в том или ином случае? Вот и сейчас – что мог сказать Богданов Степану Терко и Дмитрию Еремину, даже если бы и хотел? Как им перебираться на другую сторону? Как сложатся дела в Восточном Берлине? Как им уберечь Вальтера Ульбрихта? Как им действовать, если они столкнутся с группой американского спецназа? Как им уцелеть самим? А кто все это может знать? Никто не мог этого знать, потому что уж слишком много было вопросов и – ни одного на них ответа. Потому и в инструкциях не было смысла.

Каких-то особых прощальных слов и прощальных ритуалов в спецгруппе «Дон» не было. Да и к чему они? И без них все было предельно понятно. Твой товарищ отправляется выполнять опасное задание. Он должен его выполнить и, по возможности, вернуться живым. Они – спецназ. Это – их работа. Вот и все. А потому – к чему слова, жесты, взгляды и прочая драматургия?

Правда, неугомонный и неунывающий Степан Терко нет-нет да и нарушал это само по себе установившееся мужское правило – не говорить прощальных слов и не производить прощальных жестов. Нарушил он его и на этот раз.

– Пользуясь случаем, – сказал он, – приглашаю вас всех на мою свадьбу. О дате и месте этого торжественного события я подробнее сообщу, когда вернусь.

– Свадьбу? Какую еще свадьбу? С кем? Что, опять? – раздались веселые голоса товарищей.

– Не «что, опять», а раз и навсегда! – укоризненно поправил Степан. – Женюсь самым серьезным образом! Помните ту дамочку в Белграде? Ну, такая беленькая… Вот на ней и женюсь. Как честный человек, я просто обязан это сделать. Ну, чего вы скалите зубы? Это совсем не то, что вы подумали по своему скудоумию. А просто – она сама меня об этом попросила. Жить, говорит, без тебя не смогу! Влюбилась, говорит, в тебя с первого взгляда! Ну, это и понятно: в меня да не влюбиться! Так что, говорит, возвращайся обратно и тут же на мне женись! Иначе жизни себя лишу! Ну, и рассудите – куда мне было деваться при таком развитии событий? Я и пообещал… Так что – приглашаю всех без исключения. Кстати, и вас тоже, – взглянул он на Иоганна, Ганса и Пауля. – Как хотите, а будьте добры быть! Ползком через кордон в женских нарядах, загримированные под индейцев – это вам виднее. Но – будьте, понятно вам? Иначе нанесете мне кровную обиду.

– От такого предложения трудно отказаться, – произнес Иоганн с улыбкой.

– Вот и договорились! – улыбнулся Степан Терко в ответ и шагнул за порог. Вместе с ним вышли Еремин и Ганс.

– Дальше у нас на повестке дня – американская военная база «Голубые цветочки», или как там она правильно именуется, – сказал Богданов.

– Да, база… – потряс головой Иоганн. Похоже, он все еще пребывал под впечатлением прощальной речи Степана Терко. – База… Как я и обещал, ваших людей довезет туда Пауль. Там он их высадит, ну а дальше – вы уж сами.

– Готовы? – спросил Богданов у Рябова и Муромцева.

– Так точно, – ответил за двоих Рябов.

– Ступайте за мной, – сказал Пауль.

– Присматривай за ним хорошенько! – шепнул Богданов Рябову. – Все-таки это его первое серьезное дело.

– Присмотрю, – сказал Рябов и шагнул в ночную темень вслед за Муромцевым и Паулем.

– Ну и нам пора, – сказал Богданов, обращаясь к Иоганну. – Благодарим за содействие и извиняемся за беспокойство.

– Мы должны вас ждать обратно? – спросил Иоганн.

– А вот этого я вам не скажу, – развел руками Богданов. – Потому что не знаю.

– Понятно, – кивнул Иоганн.

– Но на всякий случай – ждите, – сказал Богданов. – И – будьте готовы переправить нас дальше. Хотя куда именно, как скоро и в каком количестве – этого, опять же, я вам сказать не могу.

– Понятно, – повторил Иоганн, помолчал и добавил: – Успеха вам.

– Вам – тоже, – сказал Богданов. – Одно дело делаем.

Глава 6

Совсем близко к американской военной базе «Голубые цветы» Пауль подъезжать не стал. Он остановился за несколько кварталов и заглушил мотор.

– Вам – туда, – указал он Муромцеву и Рябову. – Это недалеко. Извините, что не подвез вас ближе. Не хотелось бы, чтобы на мою машину кто-то обратил слишком пристальное внимание. Ваши подвиги на базе, какими бы они ни были, могут логически связать с машиной, а через нее могут выйти и на нас.

– Мы понимаем, – сказал Муромцев.

– Тогда – удачи, – пожелал Пауль.

– Да и вам она не помешает, – заметил Рябов, выбираясь из автомобиля.

– О да! – согласился Пауль, заводя мотор.

Машина развернулась, и скоро ее не стало видно. Какое-то время Рябов и Муромцев стояли и молча смотрели в темноту.

– И что будем делать дальше? – спросил Муромцев.

– Мыслю так, – сказал Рябов. – Подойдем к базе поближе, осмотримся, что к чему. А затем будем думать, как на нее проникнуть.

База «Голубые цветы» располагалась на городской окраине. Правда, между нею и крайними городскими зданиями было пространство шириной метров восемьсот, а то и целый километр. Несмотря на темноту, база хорошо была видна издалека. Где-то над землей (наверное, на стенах или на крыше) парили широкие полосы прожекторов. Кроме них светились еще какие-то огни, назначение которых издалека было определить сложно. От города к базе вела асфальтированная дорога, смутно различимая в темноте.

– Чтобы проникнуть на базу, есть два способа, – в раздумье произнес Рябов. – Способ первый – это окольный путь. Перелезть через стену, влезть в окно и так далее. Но только это – дело долгое. Пока обойдешь базу, пока найдешь этот путь… А нам все нужно сделать до рассвета. В темноте оно сподручнее.

– Понятное дело, – согласился Муромцев.

– И потом, – продолжал развивать свою мысль Рябов. – А вдруг нас кто-нибудь заметит из господ бывших союзников? А что это, спросят, вы тут околачиваетесь? Зачем лазите по стенам? И – погорели мы с тобой…

– Значит, пойдем другим путем, – улыбнулся в темноте Муромцев. – То есть внаглую, через главные ворота. А куда деваться?

– Так-то оно так, – в раздумье проговорил Рябов. – Да вот только – опасное это дело! Тут надо как следует все обдумать!

– Теоретически рассуждая, наше с тобой дело не то что опасное, а прямо-таки безнадежное! – беспечно махнул рукой Муромцев. – Нас двое, а их – как муравьев в муравейнике. Так что тут думай – не думай…

– Это, конечно, так, – согласился Рябов. – Но все же хоть какой-нибудь завалящий планчик у тебя имеется?

– Завалящий имеется, – сказал Муромцев. – Предлагаю поступить так. Выходим из нашего укрытия и топаем по этой самой дороге прямо к центральным воротам. Не скрываясь, не таясь… При этом я громко буду рассказывать тебе любовную историю на английском языке. Не забывай, я знаю английский язык. Говорят, у меня ярко выраженный техасский акцент. Что ж, тем лучше… Я, значит, рассказываю тебе любовную историю, а ты изредка похохатываешь.

– А вдруг я захохочу невпопад? – засомневался Рябов.

– Об этом не беспокойся, – сказал Рябов. – Я буду рассказывать тебе пикантную историю о том, как я в Техасе соблазнил одну милую особу по имени Сьюзи. Со всеми подробностями. Так что можешь хохотать, сколько хочешь. В любом месте моего рассказа. А рассказывать я ее буду громко, чтобы было слышно издалека. Чтобы те, кто на вахте, смогли хорошенько убедиться, что мы – веселые и беспечные американские парни.

– Затем мы подходим к проходной, или как там это дело у них называется… – продолжил мысль Рябов.

– …и я продолжаю рассказывать тебе историю про милашку Сьюзи… – сказал Муромцев. – Ты – продолжаешь ахать, охать и хохотать…

– А дальше – как получится, – закончил мысль Рябов. – В общем, сплошная импровизация.

– Вот именно, – согласился Муромцев. – Кто может подумать, что мы – чужие? Разве какие-нибудь диверсанты станут проникать на охраняемую базу таким идиотским способом? Глядишь, нас и пропустят…

– Но если они все же засомневаются… – предположил Рябов.

– …то наши шпаги при нас! – дополнил Муромцев. – Ну что, пошли?

* * *

…– И тогда я ей говорю… – громко, так что было слышно почти за километр, рассказывал Муромцев на английском языке. – Сьюзи, крошка, говорю я ей, если уж мы с тобой сговорились, если оказались в этом сарае, то твое дальнейшее сопротивление бесполезно! Да! Да и смысла, говорю, в твоем «не знаю» и «что скажет мама» нет никакого. Зачем нам что-то говорить твоей маме? Это – дело между нами…

– О-хо-хо! – во весь голос хохотал Рябов. – Ха-ха-ха!

– Ну и вот, – продолжал Муромцев. – Тогда она мне и говорит: отвернись, мол, а то я тебя стесняюсь! Джек, старина, ты представляешь ситуацию? Она меня стесняется! Тогда я ей и говорю…

Подошли к посту на входе. Навстречу им поднялся часовой и с глуповатой улыбкой стал слушать рассказ Муромцева. Муромцев же продолжал как ни в чем не бывало:

– Тогда, значит, я ей и говорю… Крошка, говорю, поздно бояться! Бояться, говорю, надо было раньше. А сейчас, говорю, чем ты будешь смелее, тем лучше. А она и спрашивает: а кому, мол, будет лучше? Ну что за вопрос? Джек, старина, вот как бы ты ответил на такой вопрос?

– О-хо-хо!.. – во все горло расхохотался Рябов.

– Вот и я сказал ей то же самое… Тебе же, говорю, и будет лучше. А заодно и мне. Ну, тогда она стала снимать с себя юбку… А что это ты на меня так уставился? – Этот вопрос предназначался уже часовому. – И вообще – почему это ты сейчас на посту, а не Майк? Ведь должен быть Майк…

– Майк меня будет менять, – лениво ответил часовой. – Через два с половиной часа.

– Значит, я перепутал, – беспечно произнес Муромцев. – Давай-ка пропускай нас.

– Где это вы шатались так долго? – спросил часовой.

– Тебе скажи, так и тебе туда захочется! – Муромцев старался, чтобы его голос звучал как можно веселее. – Туда, старина, пропускают только избранных. С твоей рожей тебя туда не пропустят ни при каком раскладе.

– А может, мне туда и не нужно! – беззлобно проворчал часовой, снимая цепочку с турникета.

– А тогда и не задавай глупых вопросов, – таким же беззлобным тоном посоветовал Муромцев. – Передавай привет Майку. Я должен ему бутылку виски, так ты скажи, что я это помню.

Цепочка с турникета была снята, и можно было проходить. Муромцев и Рябов шагнули через турникет.

– С Техаса, что ли? – настиг их голос часового.

– А что, заметно? – с усмешкой посмотрел на него Муромцев.

– Не так заметно, как слышно! – сказал часовой и рассмеялся, довольный своей шуткой. – Говоришь так, будто ты с какого-нибудь самого отдаленного ранчо. Где-нибудь рядом с мексиканской границей. Только там сейчас так говорят. Я слышал…

– Ну, так я и есть оттуда, – сказал Муромцев. – Ранчо «Сломанная подкова». Может, слышал?

– Нет, – покачал головой часовой.

– А ранчо «Дохлая лошадь»? – спросил Муромцев. – Это рядом, всего полдня езды… Что, тоже не слышал?

– Нет, – ответил часовой.

– Да и ладно! – махнул рукой Муромцев. – Ну, значит, сняла она с себя юбку… – последние слова предназначались уже для Рябова.

– О-хо-хо! – поддержал его Рябов.

– Кажется, прорвались! – выдохнул Муромцев на русском языке. – А ведь сработал наш метод! Кто бы мог подумать!

– Нахальство – второе счастье, как говаривал мой дед Прокопий, – сказал Рябов. – Похоже, что так оно и есть. В нашем случае – так уж точно. Теперь нам надо укрыться среди каких-нибудь кустиков – и доставай свою аппаратуру. А я буду наблюдать в четыре глаза.

Они свернули с безлюдной асфальтированной дорожки и притаились за штабелем аккуратно сложенного кирпича. Место было вполне надежное. С дорожки их видно не было, сзади них темнели густые кусты – следовательно, Муромцева с Рябовым не было видно и с той стороны. К тому же была ночь, на небе не просматривалось ни единого просвета, редкие электрические фонари также находились далеко – в общем, место было вполне подходящим.

Муромцев торопливо стал доставать аппаратуру из-под одежды. Рябов, держа автомат на изготовку, внимательно всматривался в темноту.

– Значит, говоришь, нажал кнопочку, и электричество погасло? – шепотом поинтересовался Рябов.

– В инструкции написано, что так оно и должно быть, – так же шепотом ответил Муромцев.

– И сколько будет действовать эта чертова аппаратура? – В голосе Рябова послышалось сомнение.

– В инструкции сказано, что пока не кончится заряд батареи, – ответил Муромцев. – От шести до десяти часов… А, дьявол!

– Что такое? – оглянулся Рябов.

– Понятия не имею, – сказал Муромцев. – Вроде сделал все по инструкции, а толку – никакого. Глянь – фонари как горели, так и горят. Не сработала американская техника…

– Попробуй еще раз, – с сомнением посоветовал Рябов. – Заодно прочитай еще раз инструкцию. Может, ты сделал что-то неправильно…

– Попробую… – Теперь и в голосе Муромцева слышалось сомнение.

Держа в зубах небольшой фонарик, Муромцев в его свете вновь принялся колдовать над аппаратурой, сверяясь с инструкцией.

– Ну что там? – нетерпеливо оглянулся Рябов.

– Как видишь – ничего, – с досадой ответил Муромцев. – Проклятая железяка! Идиотская инструкция! Чертовы американцы!

– Вот потому-то я никогда и не доверял всяким таким инструкциям и механизмам! – вздохнул Рябов. – Своими руками – оно куда как надежней. Раз – и все! Не впадай в отчаяние. Уничтожай такую вредную привычку на корню! Она нам не помощник, а, наоборот, лютый враг.

– Но что делать? – удрученно спросил Муромцев.

– Как – что? – шепотом удивился Рябов. – Выполнять приказ, что же еще? Не получилось с американскими прибамбасами, да и пес с ними! Я так мыслю, что электричество можно погасить и другими способами.

– Это – да, – согласился Муромцев.

– Ну, тогда подскажи мне, какими именно, – спокойным и даже слегка ленивым тоном произнес Рябов. – Ты, как специалист, разбираешься в этом лучше моего.

– Перерезать провода – это не выход, – принялся размышлять вслух Муромцев. – Где-то, может, свет и погаснет, а в других местах не погаснет. Да и к тому же такую аварию быстро обнаружат и все исправят. А заодно станут искать и тех, кто перерезал провода!

– Значит, резать ничего не будем, – все тем же спокойным тоном констатировал Рябов.

– Вот если бы найти центральный кабель… – сказал Муромцев. – Тогда – другое дело. Перерезали – и электричество закончилось. Его просто так не восстановишь, тут нужно будет менять весь кабель целиком. А его может и не быть в запасе. И пока его раздобудешь… Но – как нам его найти? Обычно такие кабеля прокладывают под землей.

– Значит, отпадает и кабель, – в голосе Рябова ощущалось железное спокойствие. – Еще варианты имеются?

– Имеются, – сказал Муромцев. – Где-то у них здесь должна быть трансформаторная будка. Вот бы ее вывести из строя! Тогда – электричества не будет долго. Пока они уберут остатки старой будки, пока поставят новую…

– Как это сделать в практическом смысле? – спросил Рябов.

– Лучше всего – взорвать, – сказал Муромцев. – Фейерверк будет – мое почтение! Кстати: есть еще одно подходящее предложение…

– Ну? – спросил Рябов.

– Пока они будут носиться вокруг взорванной будки и любоваться на фейерверки, неплохо бы каким-то образом добраться до их главного узла связи и взорвать еще и его. Тогда связь и всякие разные системы слежения у них отключатся надолго. Тем более что там должна находиться радиостанция. А она работает без электричества. На батареях. Поэтому надо бы уничтожить и ее.

– Ну так в чем же дело? – произнес Рябов так спокойно, будто речь шла не об опасной для их жизни диверсии, а, скажем, о краже яблок в саду у старенького беспомощного дедушки. – Пойдем и взорвем. Вначале – будку, а затем узел связи.

– А есть чем? – спросил Муромцев. – У меня – только эта идиотская аппаратура…

– Найдется, – успокоил его Рябов. – Я – человек запасливый… Главное – найти эту самую будку. А затем – узел связи. Тут уж вся надежда на тебя. А то ведь я в таких делах понимаю не слишком… Ну, пошли искать. А аппаратуру – выброси к чертовой матери! На кой ляд она тебе сдалась, если не работает? Только звякать будет при ходьбе!

Беззвучно ступая и озираясь, Муромцев и Рябов вышли из своего укрытия. Поблизости не было ни души. Беззвучными шагами они двинулись по асфальтовой дорожке, готовые раствориться в ночной тьме при малейшей опасности. Но пока что никакой опасности не наблюдалось.

Сейчас действительно вся надежда была на Муромцева. Рябов был его охраной и подстраховкой, он шел в пяти шагах позади Муромцева и был похож на огромную сову. Он так же, как сова, беззвучно передвигался, так же бдительно вертел головой во все стороны, и казалось, что и слух, и обоняние, и предчувствия у него также были совиными.

Муромцев же был целиком поглощен совсем другой задачей – поиском трансформаторной будки. Он шел, сообразуясь с какими-то только одному ему известными приметами, то и дело закидывал голову вверх, вглядываясь в темнеющие на столбах провода и кабели, останавливался, о чем-то размышлял, затем шел дальше… Рябов беззвучной тенью следовал за ним.

– Сюда, – шепотом произнес Муромцев.

Они свернули с асфальтовой дорожки на какую-то едва приметную тропинку, прошли по ней и скоро очутились у приземистого квадратного здания, к которому тянулось множество проводов и кабелей.

– Вот она, будка! – шепнул Муромцев.

– Ты в этом уверен? – таким же шепотом спросил Рябов.

– Уверен, – подтвердил Муромцев. – Она, родимая. Глянь, сколько проводов от нее тянется в разные стороны…

– Ага! – энергично произнес Рябов. – Значит, так… Побудь здесь пяток минут. Да не красуйся на виду, а лучше приляг. Чтобы, значит, никто тебя не увидел. А я проведу небольшую разведку. А то мало ли что… Пока не вернусь – ничего не предпринимай. Лежи и жди.

Муромцев послушно распластался на земле. Рябов, пригнувшись, неслышно отступил на два шага и пропал из виду – будто бы он каким-то непостижимым образом вдруг растворился в темноте. Конечно же, он ни в чем не растворился, он по-прежнему продолжал существовать, но вместе с тем он был сейчас незримым и неслышимым – будто бы и вправду являлся одновременно и человеком, и частью тьмы, и ночным зверем, и ночной птицей, и даже, может быть, фантастической ночной нежитью.

Вначале Рябов никого не наблюдал, все окрестное пространство было безлюдным и беззвучным. Но вот в отдалении вдруг послышались голоса, затем Рябов увидел несколько огненных точек. По асфальтовой дорожке шли какие-то люди, вполголоса переговаривались и курили сигареты. Они прошли совсем близко от Рябова, не заметив и не почуяв его. Их было шестеро, они были одеты в военную форму и с оружием. Скорее всего, это была новая смена патруля, которая должна была сменить старую. А если так, то, следовательно, очень скоро по этому же маршруту в обратном направлении пройдут сменившиеся с поста. И вот тогда можно будет начинать… Время между сменами часовых – самое удобное для осуществления тайных диверсий и прочих боевых операций. Это известно любому опытному бойцу на фронте, а уж бойцу спецназа – тем более.

Рябов выждал для верности еще пять минут. Никто больше не прошел мимо него, ничьих голосов и даже никаких запахов. Пригнувшись, Рябов неразличимой тенью скользнул во тьму и вскоре возник перед Муромцевым.

– Все тихо, – шепнул он. – Можно начинать. Ты умеешь обращаться со взрывчаткой?

– Разумеется. – В ответном шепоте Муромцева послышалось удивление и даже некоторая обида за такой вопрос. – Приходилось…

Рябов неслышно сунул руку за пазуху и извлек оттуда две пластины взрывчатки.

– Вот, – сказал он Муромцеву, – держи… Здесь все просто: засунул эту беду под стенку, поджег шнур – и тикай… Лучше – если сунуть с двух сторон будки.

– Знаю, – шепотом ответил Муромцев.

– Здесь недалеко, в той стороне, где асфальтовая дорожка, имеется канавка. Что-то вроде небольшого окопчика. Как раз вдвоем и поместимся, чтобы нас не накрыло. Главное – успеть туда добежать. Ты понял, куда надо бежать?

– Понял. Смотри, сам не заблудись и не замешкайся.

– За меня не беспокойся. В общем – действуй. А я буду караулить. Я здесь неподалеку…

И Рябов вновь растворился в темноте. Муромцев, держа в руках пластины взрывчатки и закинув автомат на спину, пополз к трансформаторной будке. Вначале он приладил один пласт взрывчатки к северной стене, затем, ползком обогнув будку, другой пласт приладил к южной стене. Вытащив из кармана зажигалку и прикрывая ладонью язычок огня, он поджег шнур, метнулся обратно к северной стене, поджег второй шнур и, низко пригнувшись, опрометью бросился к спасительной канавке. Где-то сбоку от него мелькнула другая тень – это был Рябов. Вдвоем они упали на дно канавки, Муромцев почувствовал, как больно ударился грудью обо что-то ребристое и твердое. Наверно, это был камень, но Муромцеву сейчас было не до камня и не до боли. Он ждал взрыва. Вернее, сразу двух взрывов.

И они случились. Вначале ахнул первый взрыв, а спустя секунду – второй. На Муромцева и Рябова посыпались сверху какие-то обломки, но все они были небольшими и не причинили им никакого вреда. Стремительно поднявшись на ноги, но не вылезая из укрытия, Рябов и Муромцев завертели головами. Насколько они могли видеть, света на территории базы нигде не было. Где-то слышались громкие голоса и резкие команды на английском языке. Раздались несколько выстрелов и автоматных очередей. Отовсюду слышался топот бегущих ног. Крики становились все громче, выстрелов звучало все больше. Возникла самая настоящая паника, чего, в общем, и следовало ожидать.

– А теперь – ищем центр связи! – сказал Рябов в полный голос, потому что из-за шума на базе общаться шепотом было уже невозможно. – Пока они не опомнились! Вот – возьми взрывчатку. И – вперед!

Расчет Рябова был верен. Кто сейчас, при всеобщей панике, да еще в темноте, обратил бы на них внимание? Бегут два человека и бегут. Все бегут. На то она и паника, чтобы бежать. Одним – в одну сторону, другим – в другую. Главное – найти узел связи.

Теоретически Муромцеву было понятно, где его искать. В центральном здании, где же еще? Связь – это очень важно, она – едва ли не главная сила в современной армии любой страны, а потому вряд ли узел связи будет находиться где-нибудь на отшибе. Только в главном здании, где располагается штаб и где находится командование. Это – логично. Вот только где его искать – это центральное здание? В какой стороне? Да еще – в кромешной тьме? При всем при том найти его надо быстро, пока паника не улеглась. А она уляжется быстро, в армии долгой паники не бывает…

Навстречу Рябову и Муромцеву, громко топая ногами и что-то крича, бежали несколько темных силуэтов. Решение у Муромцева созрело мгновенно. Подождав, пока темные силуэты с ним поравняются, он схватил одного из солдат за плечо.

– Я – лейтенант Эллис! – крикнул он по-английски. – Мне срочно нужна радиостанция! Где у вас радиостанция?

– Там! – ошалело ткнул солдат куда-то себе за спину. – А что случилось? Почему взрывы? Почему нет света?

Муромцев ничего не ответил, оттолкнул солдата, и они с Рябовым бегом устремились в ту сторону, куда показал солдат. Во всяком случае, направление поисков теперь было известно. А это уже – половина дела.

Они бежали недолго. Вскоре перед ними показалось из тьмы большое здание. Тут и там раздавались голоса, мелькали огни фонарей (никакого другого света не было), слышались еще какие-то звуки, происхождение которых из-за темноты разобрать было невозможно.

– Сюда! – по-русски сказал Рябову Муромцев, не опасаясь, что его могут услышать. Вряд ли его могли бы услышать, а тем более – сообразить, что он изъясняется по-русски. Паника была изрядная, и с каждой минутой она усиливалась.

Вдвоем они забежали в темный и, судя по всему, просторный вестибюль. Теперь нужно было найти помещение, в котором располагалась радиостанция. Причем как можно скорее. Раздумывать здесь не приходилось, и Муромцев решил попробовать счастья тем же самым приемом, что и недавно, когда они с Рябовым искали главное здание.

– Где здесь радиостанция? – остановил он первого попавшегося солдата. – Нужно передать срочное сообщение!..

– Наверху! – ответил солдат, дернул плечом и скрылся в глубине вестибюля.

– Наверху! – сказал Муромцев Рябову по-русски. – Где тут лестница наверх?

– Кажется, вот она! – посветил фонариком Рябов.

Да, действительно в темноте вырисовывалась широкая лестница. По ней с топотом и криками бежали какие-то люди. Одни – наверх, другие – вниз. Ни слова друг другу не говоря, Муромцев и Рябов устремились к лестнице и побежали по ней наверх.

Помещение с радиостанцией они увидели почти сразу. Дверь в него была открыта, внутри горело несколько тусклых лампочек – должно быть, аварийное освещение. Прямо напротив входа находился пульт радиостанции, на котором перемигивались разноцветные огоньки. В помещении находились несколько человек – сколько именно, Рябову и Муромцеву считать было некогда. Рябов первым вбежал в помещение и с ходу полоснул длинной автоматной очередью. Он не видел, в кого попал, да это было и неважно. Важно другое – внезапность. Но все же очередь оказала свое действие. Кто-то вскрикнул, кто-то с шумом упал, из пульта с треском вырвался небольшой фейерверк искр, разноцветные лампочки погасли.

– Давай! – крикнул Рябов Муромцеву, не опасаясь, что его услышат. – Я – прикрою!

Муромцев, держа в руке пластину взрывчатки, бросился к погасшему пульту. За его спиной раздалось несколько выстрелов – но он даже не обернулся на их звук. Каким-то сверхъестественным чутьем он понимал, что это стреляет Рябов, а значит, пока что все в порядке. Он торопливо сунул пластину взрывчатки в проем между двумя агрегатами радиостанции, чиркнул зажигалкой и поджег шнур.

– Бежим! – выдохнул он, и они с Рябовым рванули из помещения.

Однако убежать оказалось не так просто. Навстречу им, напуганные выстрелами, уже бежали люди, и их было много. А сзади вот-вот должен был шарахнуть взрыв.

Раздумывать было некогда. Муромцеву и Рябову нужно было во что бы то ни стало успеть добежать до лестницы и преодолеть хотя бы с десяток ступеней вниз. Иначе – их непременно накрыло бы взрывом, который должен был произойти буквально через считаные мгновения. Действуя кулаками и ногами, они принялись расшвыривать устремившихся им навстречу американских солдат. Те, не ожидая ничего подобного, почти не оказывали сопротивления – да и как его окажешь, когда вокруг – темнота и непонятно, кто стрелял, в кого стреляли и кто куда бежит?

Эта всеобщая сумятица и такое же всеобщее непонимание ситуации как раз и оказались для Рябова и Муромцева спасительными. Они успели добежать до лестницы и даже преодолеть несколько ступеней вниз. Раздавшийся за их спиной взрыв оглушил их, они оба разом споткнулись, упали и кубарем скатились с лестницы, оказавшись в холле.

– Ты живой? – заорал Рябов, обращаясь к Муромцеву, силясь перекричать всеобщий шум и грохот.

– Живой! – прокричал в ответ Муромцев. – Правда, ребра и нога…

– Что, сломал?

– Вроде нет… Но болит ужасно!

– Бежим! И чем быстрее, тем лучше!

Собрав силы, они поднялись и, придерживая друг друга, устремились к выходу. Миновав холл, вышли из задымленного, наполненного криками и суматохой здания.

Ночь закончилась, над миром занимался рассвет. Конечно, это был не стремительный и радостный летний рассвет, а рассвет осенний – неторопливый и пасмурный, но все равно для Рябова и Муромцева он был очень некстати. Потому что им нужно было как можно скорее выбираться с американской базы и мчаться на аэродром, на помощь своим товарищам. В темноте, понятное дело, это было сделать намного проще. Но разве можно отменить природные законы и остановить наступление рассвета?

– Прикинься тяжело раненным, – сказал Муромцев Рябову. – Ахай, охай, стони, теряй сознание… В общем, делай что хочешь, но чтобы они тебе поверили!

– Зачем это? – не понял Рябов.

– Ты – раненый, а я – волоку тебя в медчасть, или как там у них это называется… Может, они и не обратят на нас внимания. Ведь обыкновенное дело!

– Да, но болит не у меня, а у тебя! – возразил Рябов.

– Ну и что? – возразил в ответ Муромцев. – Зато я говорю по-английски. И, если что, я им объясню: так, мол, и так. А если они захотят что-то спросить у тебя, то ты – без сознания. С бессознательного какой спрос? Так что продолжаем играть веселую оперетту… Ну, падай в обморок!

Рябов послушно закатил глаза и рухнул на землю. Муромцев наклонился, забрал у него автомат, подхватил товарища под руки и поволок по направлению к центральным воротам базы. Очень могло быть, что на базе имелись и запасные входы-выходы, но, понятное дело, ни Муромцев, ни Рябов о них не знали, а искать не было ни времени, ни возможности.

Ни Муромцев, ни Рябов понятия не имели, как им выбраться с базы. Их импровизированный, нахальный и веселый спектакль здесь явно не годился. Конечно же, выход с базы был сейчас под строжайшим запретом, и на постах, разумеется, была усиленная охрана. Как-никак произошли подряд две диверсии – какой уж тут свободный выход! Вот-вот командование должно оправиться от шока, прийти в себя и отдать соответствующие приказы.

Какими будут эти приказы – Рябов и Муромцев знали прекрасно. Первым делом – предпринять все возможное, чтобы потушить пожар в главном здании, и еще – приступить к немедленным поискам диверсантов. Оба взрыва случились только что, а это значит, что диверсанты не успели уйти далеко. Это означает, что они где-то рядом. Может быть, прячутся, а может, пытаются выбраться с территории базы. Прятаться – глупо, потому что, сколько ни прячься, тебя все равно найдут, и притом очень скоро. Значит, диверсанты попытаются скрыться. Для этого нужно усилить охрану на всех входах-выходах, дать приказ строжайше охранять всю территорию и весь периметр базы – причем как изнутри, так и снаружи. Ну и, конечно, проверять и задерживать всех подозрительных лиц, кем бы они ни были.

Все это были военные азы, то есть так поступила бы любая армия мира, случись на ее базе сразу две диверсии. Да притом какие диверсии! Наисерьезнейшие, которые разом вывели из строя и электропитание, и связь, и системы слежения! Плюс к тому – было убито столько людей!

Из этого следовало, что диверсантов будут искать самым тщательным образом. И потому у Муромцева и Рябова не было почти никаких шансов. Но, с другой стороны, надо было что-то предпринимать. Надо было искать способы, чтобы спастись, – причем способы моментальные и, если можно так выразиться, нестандартные. Да-да, именно так – нестандартные, потому что, похоже, стандартных способов спасения просто не существовало. Вот потому-то Муромцеву и пришел в голову трюк с раненым Рябовым. Авось пронесет, авось и вывезут лихие вороные…

Они, может, и вывезли бы, эти самые вороные, не случись непредвиденное совпадение, а вернее, непредвиденная встреча. Тут уж, пожалуй, никого, кроме судьбы, укорять нет смысла. Да и укорять судьбу – тоже дело бессмысленное. Она давно уже привыкла и притерпелась к человеческим укорам, а потому – терпит их безропотно, не обращает на укоры никакого внимания, а сама все изобретает и изобретает всякие непредвиденные встречи, случаи, совпадения и смыслы.

А случилось вот что. Поначалу на Муромцева и Рябова никто не обращал особого внимания. Да, людей им попадалось много, но, наверное, всем им было не до Рябова и Муромцева. Каждый куда-то бежал, стремясь выполнить полученную команду. И вот тут-то и случилось то самое непредвиденное обстоятельство.

– А, техасец! – раздался вдруг голос. – Живой! А с приятелем твоим – что такое?

Муромцев остановился, Рябов тотчас же изобразил потерю сознания. Рядом с ними стоял тот самый часовой, перед которым спецназовцы ночью успешно разыграли свой спектакль и который пропустил их на территорию базы. Американец был не один, рядом с ним находились еще семеро солдат. «Восемь человек против двоих – расклад не в нашу пользу! – тотчас же промелькнуло в голове у Муромцева. – Да притом – они застали нас врасплох. Ах ты ж, незадача!..»

Похоже, точно такая же мысль посетила в эту минуту и Рябова. Надо было что-то делать и как-то выкручиваться из положения. Но что именно делать и каким таким мудреным способом выкручиваться? Действительно, незадача. Да еще какая!

– Ранило приятеля. Там… – с досадой ответил Муромцев и кивнул в сторону пожарища. – Без сознания приятель. Вот, хочу показать доктору…

– Ну, это бывает, – сочувственно произнес бывший часовой. – Все, мы побежали дальше. Сам видишь, что творится! Я так думаю, что это русские! Нигде от них нет покоя!

Солдаты совсем уж было собрались бежать по своим делам, и Муромцев успел даже облегченно выдохнуть, надеясь, что беда миновала, но не тут-то было.

– Стоять! – вдруг прозвучал рядом голос кого-то другого.

Предчувствуя недоброе, Муромцев остановился и медленно обернулся. Уже было почти совсем светло, и он увидел, как на него смотрят восемь пар внимательных, настороженных глаз. Даже бывший часовой, не отличавшийся, по всей видимости, большим умом, и тот смотрел сейчас на Муромцева с подозрительным прищуром.

– Так ты говоришь – твой приятель ранен? – спросил один из солдат.

– Да, ранен, – ответил Муромцев, стараясь, чтобы его голос звучал как можно спокойнее.

– И ты сопровождаешь его к доктору? – не унимался солдат.

– А ты что же, не видишь сам? – спросил в ответ Муромцев. – Он без сознания. Значит, сам идти не может. Или тебе это непонятно?

– Так ведь госпиталь в другой стороне! – сказал солдат. – Зачем же ты тащишь своего приятеля в обратную сторону? Или, может, ты не знаешь, где у нас госпиталь?

Услышав такие вопросы, Муромцев внутренне похолодел. Это были не вопросы, это, по сути, было разоблачение. Его, Муромцева, вместе с Рябовым разоблачили! Да, разоблачили! Быть солдатом на базе и не знать, в какой ее части находится госпиталь? Это было немыслимо! И, если Муромцев этого не знал, значит, он был не отсюда! А тогда – кем же он был? И откуда он тут взялся? Вот какие вопросы вытекали из сложившейся ситуации, и это были еще не все вопросы, за ними неизбежно последуют и другие! А уж не те ли самые вы диверсанты, которые натворили столько бед за минувшую ночь?

– В другой стороне? – с недоумением спросил Муромцев. – В самом деле… Спасибо, приятель, за подсказку. Я и сам думаю, вроде иду не туда… Признаться, мне и самому досталось при взрыве. Может, и не ранило, но контузило – это уж точно. Вот я и заблудился… Послушай, старина, – глянул он на бывшего часового. – Может, поможешь мне дотащить моего приятеля до госпиталя? А то у меня силы на исходе. Боюсь, упаду рядом с ним.

– Тут вот какое дело… – еще больше прищурился бывший часовой. – Кто ты вообще такой? И твой раненый приятель?

– Ну, ты даешь! – как можно беспечнее ответил Муромцев. – Разве не меня ты пропускал ночью, когда дежурил на главном посту?

– Пропускать-то я тебя пропускал, – в раздумье проговорил солдат. – Это я помню. А видел ли я тебя здесь раньше – вот этого не припоминаю… Парни, – повернулся он к другим солдатам, – кто этого техасца видел здесь раньше? Боб? А ты, Чарли? Да и знаков различия на них – никаких…

Глаза у всех восьмерых солдат стали совсем нехорошими. Они коротко между собой переглянулись, их руки потянулись к оружию.

– Мы из бригады специального назначения, – ухватился за последнюю соломинку Муромцев. – Я – лейтенант Эллис, он, – Муромцев указал на неподвижно лежащего Рябова, – лейтенант Кларк. Мы на базе недавно, оттого вы нас и не видели.

– Это какой такой бригады специального назначения? – удивился дотошный солдат. – Что-то не слышал я ничего о такой бригаде…

– А ты спроси там, – указал Муромцев на дымящееся главное здание, – кто мы такие! Там тебе объяснят! А я не уполномочен тебе докладывать! – И Муромцев прибавил к этим словам американское ругательство – одно из немногих, которые знал.

– Обязательно спрошу! – сказал солдат. – А пока – не двигаться! Оружия – не касаться! Лечь на землю лицом вниз! Руки вперед!

И солдаты, взяв оружие на изготовку, стали обступать со всех сторон Муромцева и по-прежнему неподвижно лежащего на земле Рябова. Спецназовцам не оставалось ничего другого, как действовать – причем немедленно и неожиданно. Что они и сделали.

Муромцев стремительно кинулся в сторону, на лету снимая оба автомата с плеча. Скажете – сложно или даже – невозможно? Может, оно и так, но только – не для спецназовца КГБ. Еще как следует не приземлившись, Муромцев один автомат бросил Рябову, а из другого дал длинную очередь по американским солдатам.

Это для них было неожиданно, но еще неожиданнее оказались действия Рябова, который в мгновение ока вдруг пришел в сознание, стремительно и резко откатился в сторону и полоснул по солдатам длинной очередью. Двумя очередями Муромцев и Рябов уложили шестерых, остальные двое, в том числе и бывший часовой, каким-то образом остались не задетыми пулями и сейчас лихорадочно передергивали затворы, чтобы выстрелить в Рябова и Муромцева. Но – не успели. Следующей очередью Рябов уложил и их.

– А теперь – тикаем! – крикнул Рябов. – Глянь!

Муромцев мельком глянул и увидел, что к месту стрельбы со всех ног бегут другие солдаты с оружием в руках. Много солдат…

– К центральным воротам! – на ходу крикнул Рябов. – Заячьими прыжками!

Эти слова – «заячьими прыжками» – Рябовым были сказаны не просто так. Они означали некое конкретное действие, а вернее сказать, определенную тактику бега, когда за тобой гонятся и в тебя стреляют. Бежать заячьими прыжками означало мчаться с предельной скоростью, на которую ты только способен. Да не просто мчаться, а мчаться зигзагами – вправо-влево, влево-вправо. То есть как самый настоящий заяц. Если ты бежишь не по прямой линии, а мечешься по-заячьи, то и попасть в тебя будет гораздо труднее. Но и это еще не все. Еще ты должен, совершая заячьи зигзаги, стрелять в своих преследователей. Это лишает погоню уверенности, вселяет в нее страх, да и тебе самому таким образом проще уцелеть. Вот это все и означает «заячьи прыжки». Это была известная и широко распространенная тактика спецназа КГБ. А может, и каких-то других спецназов.

Рябов с Муромцевым побежали заячьими прыжками. Рябов бежал легко и стремительно, а вот Муромцеву поначалу приходилось тяжеловато. Болела нога, каждый шаг отдавался болью в груди и ребрах – иногда тупой и тягучей, иногда – пронзительной и острой. Сказывалось падение с лестницы во время взрыва в главном здании. Но скоро боль почти перестала ощущаться: может, все и вправду обошлось ушибами, а может, Муромцев просто забыл о ней. Не до боли сейчас было.

Сзади слышались крики и топот, а затем – стали раздаваться выстрелы. Пули засвистели вокруг бегущих Муромцева и Рябова, защелкали по асфальту, тягуче заныли, рикошетя от асфальта и улетая куда-то в пасмурное осеннее небо. Но пока они не причиняли никакого вреда двум бегущим спецназовцам. Изредка оборачиваясь и задерживая дыхание, они стреляли в ответ короткими очередями и, кажется, небезуспешно, потому что три или четыре раза и Рябову, и Муромцеву удавалось услышать крики боли сразу же после своих выстрелов.

«Это хорошо, что мы вывели из строя их связь! – на бегу подумал Муромцев. – Иначе они давно пустили бы толпу нам наперерез! А так – пока они разберутся и сориентируются…»

Он на миг остановился, задержал дыхание и сделал три выстрела в сторону догоняющих. И тут же ощутил нечто непонятное и странное. Нет, никакой боли не было – его вдруг как бы обдало жаром, будто он нечаянно окунулся в непонятно откуда взявшуюся емкость с крутым кипятком. Тотчас же все пространство вокруг него искривилось разноцветными, друг на дружку наползающими волнами, откуда-то раздался тягучий звук, очень похожий на колокольный звон, который Муромцеву не раз доводилось слышать в своем деревенском детстве, и после этого он увидел над головой небо. Да так близко, что до него можно было дотронуться рукой. И он протянул руку к такому близкому небу, но – отчего-то рука его не слушалась, и он даже успел еще удивиться: а отчего это все так – и кипяток, и разноцветные волны, и колокольный звон, и совсем-совсем близкое небо…

И тут же он ощутил боль. Он не мог определиться, откуда именно, из какой части тела она исходила, ему казалось, что у него болит сразу все – и снаружи, и изнутри, болит все, до самой последней клеточки, до последнего атома. Вслед за болью в нем испуганной птицей встрепенулась мысль, что он сейчас умрет. Это была непроизвольная мысль, он ее не ждал и не чаял, он ее не хотел, но она возникла сама собою и сейчас судорожно трепетала где-то внутри него…

Но он не умер и даже не потерял сознание. Какая-то часть его самого по-прежнему жила и боролась, и она, эта часть, понимала и осознавала, что он – Василий Муромцев, где-то рядом – его боевой товарищ Геннадий Рябов, они с ним на американской базе, за ними гонятся американские солдаты, а они – уходят от погони, ни на что, собственно, не надеясь и не рассчитывая, лишь только на чудо, которое одно и поможет им уйти и уцелеть. А боль и все его странные, ни с чем не сравнимые ощущения – это результат ранения. Да-да, его, Василия Муромцева, ранили. Может быть, тяжело. Возможно, даже смертельно.

Напрягая силы, он перевернулся со спины на живот, нащупал автомат, бесчувственным пальцем нажал на спусковой крючок, и автомат беззвучно задрожал, выпуская несколько пуль в сторону преследователей. Дав очередь, Муромцев изо всех сил закричал, надеясь, что Геннадий Рябов, если он жив и рядом, услышит его, подбежит и поможет. И точно – Рябов почти мгновенно оказался с ним рядом. Какое-то время он беззвучно, как показалось Муромцеву, открывал рот, но затем до Василия начали доходить глухие звуки, которые складывались в слова:

– Ты это чего? Слышь, парень… Василий… ты это как? Почему? А, мать твою!.. Так ты ранен!.. Ничего, ничего… Вот я сейчас… перевяжу. И потом мы с тобой дальше… А, суки! – Этот крик, вероятно, предназначался преследователям, которые были уже совсем близко.

Держа в одной руке свой автомат, а в другой – автомат Муромцева, Рябов дал сразу две очереди по приближающимся американцам. Кто-то из них вскрикнул, остальные попа́дали на землю. Рябов ожидал, что сейчас они начнут стрелять в ответ, но выстрелов почему-то не было.

И Рябов моментально понял, отчего по ним не стреляют. Американцы прекрасно понимают, в каком положении оказались те двое, за кем они гонятся. Один из них ранен, другой – до полной невозможности устал, да и не бросит он раненого товарища ни при каком раскладе. А коли так, то никуда больше Рябов и Муромцев не побегут. Они в ловушке. Значит, можно не торопиться, поостеречься и выполнить приказ своих командиров – захватить этих двух живыми. Кем бы они ни были и как бы ни сопротивлялись.

– Вот оно что! – сквозь зубы проговорил Рябов. – Ну, это мы еще поглядим!.. Ничего, ничего… – Эти слова относились уже к Муромцеву. – Вот я сейчас тебя перевяжу, и мы рванем. Финишный рывок – сможем? Ничего… Еще ты, милка, не моя, еще светло на сеновале…

И Рябов стал соображать, как бы ему половчее перевязать Муромцева. Тот был в сознании, первый болевой шок у него прошел, он мог говорить, что существенно облегчало Рябову задачу.

– Куда тебя? – спросил Рябов.

– Кажется, в бок, – сквозь сжатые зубы ответил Муромцев. – Да, вот сюда…

– Ну, правый бок – это не левый, – спокойным тоном, будто доктор в операционной, сказал Рябов. – Вот если бы в левый – то это, конечно, нехорошо. А правый – это для нас пустяки…

Он мигом снял с Муромцева верхнюю одежду. Нижняя одежда, как и ожидалось, вся была пропитана кровью. Одним глазом Рябов исследовал рану, а другим – наблюдал за залегшими американскими солдатами. Заметив, что несколько из них пошевелились, он, не целясь, дал короткую очередь в их сторону:

– Лежите там спокойно. Нам сейчас не до вас…

Разорвав зубами пакет с бинтом, он стал перевязывать Муромцева. С той стороны кто-то начал кричать на английском языке.

– Что они там лопочут? – не особо вслушиваясь, спросил Рябов. – Хотя я и так знаю… Велят сдаваться?

– Да, – слабым голосом ответил Муромцев. – Говорят, что знают, кто мы. Русские диверсанты…

– Догадливые ребята, просто спасу нет! – иронично хмыкнул Рябов. – Я бы на их месте ни за что не догадался!

– Обещают сохранить нам жизнь и обращаться с нами гуманно, – переводил Муромцев. – Говорят, что все равно деваться нам некуда…

– Да пошли они! – махнул рукой Рябов. – А ты – лежи и не шевелись! Потому что медицинские процедуры еще не окончены. Вот я сделаю сейчас тебе один хороший укольчик, и ты будешь совсем как новенький! Хоть женись, было бы только на ком!

Рябов сделал укол, и по телу Муромцева почти моментально разлилась слабость, которая, впрочем, очень скоро прошла, а вслед за нею ушла и боль. Не совсем, конечно, но все же.

– Ну как? – внимательно глядя на Муромцева, спросил Рябов.

– Подходяще, – слабо улыбнулся Муромцев.

– Ковылять-то – сможешь? – спросил Рябов.

– Попробую, – не очень уверенно ответил Муромцев.

– Попробуй, милый, попробуй! А то глянь – они там тоже зашевелились!

И действительно: не дождавшись ответа от Рябова и Муромцева, преследователи решили приступить к решительным действиям. Растянувшись в шеренгу, они перебежками стали приближаться к спецназовцам, охватывая их в кольцо.

– Ну-ка, парень, поднимайся, да побежали! – сказал Рябов. – Вот так… Ноги-то чувствуешь?

– Чувствую, – ответил Муромцев.

– Тогда – вперед!

Конечно, Рябов и раненый Муромцев прекрасно понимали, что им не спастись. Если бы Муромцев не был ранен, тогда, конечно, какие-никакие шансы на спасение оставались. Но, как говорится, «бы» не считается. Но и оставаться на месте они не могли. Они не хотели быть плененными. Плен – не для спецназовца, таков с самого начала был девиз спецназа КГБ. К нему еще полагалось дополнение: лучше погибнуть, чем сдаться в плен. И Рябов, и Муромцев, несмотря на свой совсем небольшой стаж в спецназе, прекрасно знали этот девиз вместе с дополнением к нему и ничуть против него не возражали. И потому единственное, к чему они сейчас стремились, – это успеть отыскать хоть какое-нибудь укрытие, залечь и отбиваться, пока хватит патронов и сил.

Есть известная поговорка, которая гласит: «Везет тому, за кем правда». Вот, говорят, поговорки – они для красного словца и больше ни для чего. А ведь нет! Очень часто они сбываются – точь-в-точь, до самой своей последней буковки! Оттого, надо думать, они и живут веками и тысячелетиями, что сбываются!

Так случилось и на этот раз. Противник был уже совсем близко, уже с трех сторон окружал Рябова и Муромцева, и вдруг – со стороны центральных ворот послышалось торопливое рычание мотора, а вслед за рычанием из-за недалекого поворота появился джип с открытым верхом. Никого, кроме водителя, в джипе не было.

Решение у Рябова созрело мгновенно. Поддерживая Муромцева, он вышел на самую середину дороги и поднял руку. Он рассчитывал, что водитель, не понимая, в чем дело, обязательно остановится. Ну, а дальше – дело техники. Это был для Рябова и Муромцева шанс. Хоть мизерный и предельно авантюрный, но – шанс.

Произошло все так, как Рябов и рассчитывал. Водитель, увидев посреди дороги людей с оружием и в униформе и не понимая, в чем дело, остановил машину. Рябов знаками попросил его выйти из машины, что водитель и сделал. Возможно, он думал, что Рябов просит его посадить в машину раненого, которого он поддерживал одной рукой. Водитель подошел к Рябову и Муромцеву совсем близко…

Ну, а дальше – произошло то, что произошло. Рябову хватило одного короткого, резкого движения, чтобы водитель оказался лежащим на дороге без сознания. Затем Рябов и Муромцев сделали мгновенный, стремительный рывок – и Муромцев с помощью Рябова грузно рухнул на дно джипа, так, что только ноги оказались торчащими вверх и в разные стороны, а сам Рябов – оказался за рулем. Машина взревела, сделала посреди дороги противоестественный пируэт и помчалась прочь от погони, в сторону центрального входа. И тут только американцы опомнились и открыли вслед джипу беспорядочную стрельбу.

Конечно, пули настигли бы и Рябова, и Муромцева – тут и говорить нечего. Но этому помешал поворот дороги. В мгновение ока джип скрылся из глаз, его заслонили здания, и пули не могли уже достать ни сам автомобиль, ни сидящего за рулем Рябова, ни лежащего сзади Муромцева.

Не снижая скорости, автомобиль выскочил на ровный отрезок дороги и понесся прямо к центральным воротам. Связи на базе по-прежнему не было, никто не мог предупредить часовых у входа о происшествии, и потому они очень поздно заметили мчащийся джип и еще позднее сообразили, что к чему. Всей своей мощью, помноженной на скорость, автомобиль врезался в ворота, протаранил их, снес с петель, едва не заглох, но, фыркнув, смог помчаться дальше – в сторону недалеких городских окраин.

Погони за ними не было. То ли у часовых на воротах не было своего автомобиля, чтобы пуститься в погоню, то ли они растерялись от неожиданности, то ли им своевременно не поступило команды – связь по-прежнему отсутствовала, – но вдогонку не последовало даже выстрелов.

Какое-то время Рябов колесил по узким улочкам предместья, чтобы на всякий случай окончательно замести следы и таким образом сбить с толку возможную погоню. Затем он остановился, заглушил мотор и, задыхаясь от усталости, уронил голову на руль. Но так он сидел всего лишь несколько мгновений. Подняв голову, он оглянулся – ведь сзади лежал раненый Муромцев. Впрочем, оказалось, что Муромцев уже не лежал на самом дне джипа, а сидел на сиденье, откинувшись на его спинку и закрыв глаза.

– Живой? – спросил у него Рябов.

– Еще толком не знаю, – слабым голосом ответил Муромцев. – Но, похоже, что больше жив, чем мертв.

То, что Муромцев пребывает в сознании, сидит, а не лежит, да еще и пытается шутить, приободрило Рябова. Значит, дело не так уж плохо.

– Ну а встал-то зачем? – спросил Рябов. – Лежал бы…

– Так ведь неудобно, – ответил Муромцев. – Трясет, и боль такая… К тому же а вдруг пришлось бы отстреливаться? Вот я и поднапрягся.

– Э! – только и нашел что сказать Рябов. – Ну-ка, давай я осмотрю твою рану.

Рана как рана – таких ран Рябов за свою бытность спецназовцем повидал немало. Немного кровоточило, вокруг раны образовалась припухлость. Одно было плохо: похоже, в теле Муромцева застряла не одна пуля, а как минимум две. Впрочем, и с этим приходилось мириться. Две так две, тут уж ничего не поделаешь.

Рябов снял окровавленные бинты и наложил новую, чистую повязку.

– Как дышится? – спросил он.

– Через раз, – попытался улыбнуться Муромцев.

– И то хорошо, – проворчал Рябов.

– Угораздило меня, – тоскливо произнес Муромцев. – На первом же задании… Невезучий я человек…

– Ну, это ты зря! – возразил Рябов. – Еще какой везучий! Могли ведь и убить. А так – всего-то ранение средней тяжести… И потом: есть у нас такая примета. Коли тебя зацепило на первом же задании, то это – к счастью и к долгим годам жизни. Так что тут не горевать надо, а радоваться.

– Что ж, попытаюсь радоваться…

– Вот это правильно! Тем более что задание мы выполнили на все сто! Да и сами, похоже, уцелели. Хрен им с маковкой, а не связь!

– Это – да…

– Одна беда, – почесал затылок Рябов. – Как же быть с тобой? Куда тебя девать – такого-то? Ведь нам надо на всех парах мчаться на аэродром. Там, я думаю, варится каша покруче нашей. Помогать ребятам надо…

– Вот и поехали, – ответил Муромцев. – Чего смотришь? Заводи мотор, да и вперед. Со мной все в порядке. Почти… Может, и я пригожусь. Удержу автомат в руках, если что…

Рябов ничего не сказал, завел мотор, и автомобиль на полной скорости помчался к аэродрому Темпельхоф, где сейчас, по расчетам наших бойцов, должны были варить свою «кашу» Богданов, Дубко и Павленко. Сбиться с пути Рябов не опасался: он, как опытный боец спецназа, прекрасно ориентировался в любой, даже совсем незнакомой местности. И вскоре они уже подъезжали к аэродрому.

Глава 7

Не доезжая до аэродрома, Рябов остановил машину. Теперь предстояло подумать, что делать дальше. В том, что Богданов, Дубко и Павленко находились сейчас на аэродроме или, по крайней мере, где-то поблизости, ни Рябов, ни Муромцев не сомневались. Но только – как их разыскать?

Впрочем, такая возможность имелась, и она была оговорена заранее. Спецназовцы в случае необходимости могли связаться друг с другом с помощью портативных раций. Терко и Еремин, разумеется, не могли воспользоваться таким способом связи – из Восточного Берлина в Западную Германию было, что называется, не дозвониться. А если бы Еремин с Терко и дозвонились, то толку от этого все равно бы не было. Скорее всего, их разговор перехватили бы. Конечно, спецназовцы общались между собой на одном им понятном языке, но кто может поручиться, что этот язык не расшифровали бы немецкие или американские спецслужбы? Противник – он ведь тоже парень башковитый, обученный всяческим премудростям.

А вот разыскать таким способом Богданова, Павленко и Дубко можно было бы попытаться. Конечно, и тут была опасность перехвата, но приходилось рисковать. Да и как спецназовцы могли бы встретиться друг с другом иначе? К тому же перехват перехватом, но ведь разговор двух групп нужно было еще расшифровать! А для этого необходимо было время. Может статься, даже много времени. А спецназовцы действовали мгновенно – их поджимала ситуация, сложившаяся по обе стороны Берлинской стены. И потому, даже если их переговоры окажутся расшифрованными, это, по сути, не будет иметь никакого значения. Все равно к тому времени задача будет уже выполнена.

– Рация при тебе? – оглянулся Рябов на Муромцева. – Не потерял?

– Сейчас проверю, – ответил Муромцев, делая слабые попытки извлечь рацию из внутреннего кармана.

– Не шевелись понапрасну, я сам, – сказал Рябов и принялся шарить у Муромцева по карманам. – Кажется, вот она… Сейчас проверим, цела ли.

Рация оказалась неповрежденной, и это было сродни чуду. Все-таки Муромцев катился вместе с нею кубарем по лестнице, спасаясь от взрыва, затем – в него стреляли и даже попали, а если попали в него, то запросто могли попасть и в рацию. Но все обошлось – рация была цела. И это существенно облегчало задачу поиска Богданова и двух других членов группы. Конечно, если только у них с рацией ничего не случилось. Если же случилось, то придется экстренно придумывать, как разыскать Богданова, Дубко и Павленко другим способом.

Но вначале Рябову и Дубко нужно было избавиться от джипа. Конечно, он очень им помог, вывез из-под огня и в буквальном смысле спас им жизни, но теперь он же мог их и погубить. Наверняка американское командование опомнилось и разослало по всем постам, дорогам и окрестностям указания: разыскивается угнанный с базы «Голубые цветы» армейский джип номер такой-то с двумя личностями, которые обоснованно подозреваются в диверсионном акте, выведшем базу «Голубые цветы» на долгое время из строя.

Скорее всего, сейчас американские солдаты вместе с западногерманскими солдатами и полицейскими рыщут по всем дорогам, пытаясь напасть на след угнанного джипа, а вместе с ним – и на след двух диверсантов, один из которых тяжело ранен. А если так, то Рябову и Муромцеву необходимо срочно прощаться с джипом-спасителем и надежно его спрятать. А там – пускай его поищут…

Рябов завел мотор и, ничего не объясняя Муромцеву, тронулся с места. Впрочем, в объяснениях никакой надобности не было: Муромцев в данной ситуации думал точно так же, как и Рябов.

Ехали они недолго. Недалеко от дороги Рябов заметил какое-то строение – то ли сарай, то ли заброшенный склад. Судя по внешним размерам, строение вполне годилось, чтобы спрятать внутри него автомобиль.

Выйдя из машины, Рябов подошел к строению поближе. Да, сарайчик казался волне вместительным. При нем даже имелась ржавая металлическая дверь, висевшая на одной петле. Рябов толкнул ее, затем – приналег на нее всем телом. Нехотя, с унылым скрежетом дверь отворилась. Не полностью – но Рябов вполне мог протиснуться в образовавшуюся щель, чтобы посмотреть, что находится внутри. Там, за исключением нескольких мятых железных бочек, ничего не было. И это было замечательно, это было еще одной спасительной удачей для Рябова и Муромцева. Укрыть в таком сарайчике джип не составляло большого труда. Конечно, для этого надо было отворить дверь пошире, но это уже была такая мелочь, что о ней можно было и не думать.

Однако думать пришлось, потому что дверь не хотела открываться на всю свою ширину. И только после долгих усилий Рябова она наконец поддалась. Рябов облегченно вытер пот со лба и даже улыбнулся.

– Значит, так, – сказал он Муромцеву. – Давай-ка я помогу тебе выбраться. Сейчас мы схороним наш агрегат в этом сарайчике и будем думать, что нам делать дальше.

– Я сам, – попытался протестовать Муромцев.

– Сам – это ты еще успеешь, – сказал Рябов. – А пока – береги силы.

Он помог Муромцеву выйти из машины и усадил его на землю. Затем принялся проверять, не забыли ли они что-нибудь внутри джипа. Автоматы – вот они. Ножи и фляги с водой – при Рябове и Муромцеве. Рация – также у Муромцева. Две оставшиеся пластины взрывчатки – у Рябова. Кажется, не забыли ничего. Значит, джип можно загонять в сарайчик.

Рябов сел за руль и попытался завести мотор, но мотор лишь фырчал и кряхтел, но не заводился. Рябов сделал вторую попытку, третью, четвертую… Все безрезультатно! То ли закончился бензин, то ли что-то случилось с двигателем… От такой нежданной оказии Рябов даже пришел в расстройство, но быстро взял себя в руки. Одно из неписаных правил бойца спецназа гласило, что спецназовец не должен впадать в отчаяние при любом, даже самом безнадежном положении дел. Отчаяние спецназовцу не помощник, он – его лютый враг. Впавший в отчаяние спецназовец теряет волю и перестает логически мыслить, а такой спецназовец – уже не спецназовец. Он – легкая мишень для врага и обуза для боевых товарищей.

– Понаблюдай за окрестностями по мере возможности, – сказал Рябов Муромцеву, вылезая из машины. – А я – попытаюсь затолкать этого одра в сарай собственными руками.

Муромцев кивнул и печально улыбнулся. Он, конечно же, очень хотел помочь Рябову, но какой сейчас был из него помощник? После долгих усилий Рябову удалось-таки затолкать джип в сарай и закрыть за ним двери.

– Вот так-то! – сам себе сказал Рябов. – Пускай теперь ищут…

Конечно, с одной стороны, могло показаться, что сарайчик – дело ненадежное. Все-таки он располагался почти у самой дороги, и потому, при здравом рассуждении, стоило только обратить на него внимание и… Но была здесь и другая сторона. Не зря же говорят, что труднее всего отыскать вещь, если она спрятана на виду. Ведь ни за что не подумаешь! И потому с этой точки зрения джип был укрыт вполне надежно.

Теперь предстояло срочно разыскать Богданова, Дубко и Павленко. Рябов взял у Муромцева рацию, быстро и умело ее настроил и произнес:

– Первый, я Второй. Первый, я Второй.

Рация отозвалась сразу же – голосом Павленко:

– Второй, я Первый! Как лесозаготовки, как костры, как бревна?

– Дрова порублены, два костра зажжено, с бревнами все в порядке. Одно – целое, другое – с подпилом.

– Бревна вывезены? – после короткого молчания спросил Павленко.

– Оба бревна поблизости, – ответил Рябов.

– Подпил глубокий?

– Ветки не засохли, листья шелестят.

Доложив в таком иносказательном духе об успешном выполнении задания на базе «Голубые цветы» и о ранении, а заодно и о самочувствии Муромцева, Рябов далее в таком же стиле получил дальнейшие указания.

Ему и Муромцеву предстояло немедленно добраться до аэродрома, пройти на его северную сторону и затаиться в примыкающем к аэродрому кустарнике. А затаившись, включить рацию и подать сигнал. Говорить по рации ничего не нужно, а просто нажать на кнопку вызова и продержать рацию во включенном состоянии ровно три секунды. Это будет означать, что Рябов и Муромцев на месте. Ну а потом они встретятся и обсудят план дальнейших действий.

Все, в принципе, было понятно, за исключением одного момента. Это был очень важный момент. Если рассудить, то он был важнее, чем вся порученная спецгруппе «Дон» операция. Как быть с раненым Муромцевым? Сможет ли он двигаться, не будет ли обузой? А если будет, то куда его девать? Причем на все эти вопросы ответ необходимо было найти очень быстро, так как время поджимало.

Рябов задумчивым и испытующим взглядом посмотрел на Муромцева. Конечно же, Муромцев легко прочитал этот взгляд Рябова.

– Нечего на меня так смотреть! – резко ответил он. – Я тебе не красная девка, и ты меня не сватаешь! Я пойду с тобой!

– А может, посидишь в том самом сарайчике, где спрятан джип? – спросил Рябов. – А мы управимся и вернемся за тобой…

– Вот уж хрен тебе! – В голосе Муромцева послышалась настоящая злость. – Сам сиди в своем сарайчике, если хочешь! – Он помолчал и уже совсем другим голосом сказал: – Не бойся, обузой не буду. Пригожусь. А если пойму, что обуза, то…

– То – что? – в упор взглянул на него Рябов.

– Найду выход из положения, – усмехнулся Муромцев.

– Дурак какой! – резко произнес Рябов. – Ладно, сейчас я уколю тебя еще одним укольчиком, и потопали. Окольными путями, таясь, – все, как обычно. Вот он, аэродром, не так и далеко. Видишь, торчат какие-то палки? Должно быть, антенны. Ну, ты это должен знать лучше моего, поскольку ты – человек ученый. Ноги двигаются?

– Двигаются! – сказал Муромцев.

– А как дышится?

– Как и прежде – через раз!

– Вот видишь! – преувеличенно радостным голосом произнес Рябов. – И ноги двигаются, и дышится через раз. Так что – все у нас замечательно. А ты – стреляться. Говорю же – дурак…

* * *

К зарослям с северной стороны аэродрома они добрались хоть и не скоро, зато без приключений и происшествий, никем не замеченные. Муромцев, по его собственным словам, чувствовал себя вполне сносно, даже пытался шутить. Добравшись до места, Рябов сказал ему:

– Ну, вот и пришли. Полежи, отдохни. А я подам сигнал нашим бревнышкам. Чую – они где-то поблизости.

– Но… – попытался протестовать Муромцев.

– Сказано тебе – полежи, значит – полежи! – полушепотом прикрикнул на него Рябов. – Вот ведь неугомонный!

…Дубко возник перед ними неожиданно – будто вырос из-под земли. Рябов даже охнул от удивления, увидев перед собой его фигуру.

– Ну, ты вообще!.. – только и выговорил он.

– Как Василий? – первым делом спросил Дубко.

– Живой Василий, – отозвался Муромцев вместо Рябова. – И – готов к дальнейшим подвигам.

Какое-то время Дубко молча смотрел на лежащего Муромцева, затем спросил:

– Куда тебя?

– В правый бок его, – теперь уже вместо Муромцева ответил Рябов.

– Навылет? – спросил Дубко.

– Если бы! – вздохнул Рябов. – Застряли где-то, заразы. Если судить по картине, то в количестве двух штук.

– Понятно, – сказал Дубко. – Укол сделал?

– Даже – два, – сказал Рябов. – Один – еще там, на базе, другой – совсем недавно.

– Подействовало? – Этот вопрос относился уже к Муромцеву.

– Еще как, – усмехнулся Муромцев. – Могу даже станцевать…

– Еще натанцуешься, – улыбнулся Дубко. – Ну и что там на базе?

– Красивые фейерверки, – сказал Рябов. – И, само собою, радостные пляски вокруг них. Приглашали и нас попраздновать. Но мы – люди скромные, отказались.

– Значит, связи у них нет, – констатировал Дубко.

– Причем надолго, – дополнил Муромцев. – Мы вывели из строя и электрическую подстанцию, и центральный узел связи. Взорвали…

– А как же передовая американская аппаратура? – удивился Дубко.

– К черту такую аппаратуру! – махнул рукой Рябов. – Не подействовала! Я же говорю – старые способы куда лучше! Надежнее. Вот – наш Василий подтвердит.

– Подтверждаю, – через силу улыбнулся Муромцев.

– Ладно, – подвел итоги Дубко. – Я на три секунды отлучусь. И вернусь сюда в трех экземплярах, вместе с Юрием и Андреем. Будем думать, как жить дальше…

Глава 8

Громкая ночная диверсия на американской базе «Голубые цветы» во всех смыслах сыграла свою роль. Да иначе и быть не могло. Лишить базу электричества и связи, причем – на долгое время, это, как ни крути, был не просто акт диверсии сам по себе, а настоящий политический акт, политическая диверсия! Причем совершенная в самый неподходящий для американской стороны момент!

В самом деле. К Берлинской стене уже были выдвинуты переоборудованные под бульдозеры танки в сопровождении танков обычных, а также другой военной техники и, конечно, солдат. С обратной стороны к стене подошли советские танки вместе с воинскими подразделениями Восточной Германии. Никто не знал, что предпримет та или иная сторона в следующую минуту. Опаснейшая и непредсказуемая ситуация!

И что самое для американской стороны печальное – то, что на данный момент времени она находилась в заведомо невыгодном положении по сравнению с противоположной стороной. У советских и восточногерманских сил со связью было все в порядке, чего не скажешь об американских силах после ночной диверсии на базе «Голубые цветы». А как, скажите, воевать, если у тебя нет связи? Как отдавать приказы? Может, через курьеров? Или – голубиной почтой? Вот то-то и оно. И если бы, скажем, в самый ближайший момент советские танки вздумали открыть огонь и ринуться в наступление, то для американской стороны это был бы заведомый проигрыш. И ладно бы только в локальном сражении у Берлинской стены! Так ведь нет! Это поражение неминуемо повлекло бы за собой и другое поражение – гораздо более значительное и куда как с большими последствиями. Это было бы репутационное поражение всех Соединенных Штатов, а коль репутационное, то, значит, и политическое. А уж этого никак нельзя было допустить. И потому – необходимо было искать выход. Причем срочно.

Вот на такую во всех отношениях непредсказуемую, опасную и безрадостную тему и состоялся телефонный разговор между начальником базы «Голубые цветы» полковником Дэвисом и его прямым начальником – генералом Галлахером. Генерал находился по ту сторону океана, в Штатах, а полковник, соответственно, в западной части Германии. Конечно же, не у себя в кабинете, поскольку связи на базе «Голубые цветы» по-прежнему не было, да и сам кабинет изрядно пострадал от ночного взрыва. Говорил полковник Дэвис с генералом из расположения западногерманской воинской части. Других способов связаться с командованием у него не было.

– Поздравляю вас, полковник! – В голосе генерала Галлахера слышались откровенная издевка и неприкрытое раздражение. – Вы – замечательный офицер и командир! И база у вас замечательная! И хотелось бы отыскать какой-нибудь изъян в вашей работе, но – этого сделать невозможно! Потому что нет у вас никаких изъянов! Одни сплошные достоинства! Так и будет доложено командованию! А там и президент узнает о ваших подвигах. Не сомневаюсь, он также оценит их по достоинству. Так что будьте готовы к получению заслуженной награды.

– Мы делаем все возможное, чтобы в самое ближайшее время восстановить снабжение базы электроэнергией, а также наладить связь! – заверил полковник Дэвис.

– Неужели? – В голосе генерала явственно ощущалось откровенное издевательство. – Что же, вы сами додумались до этого? Или кто-то вам подсказал?

Полковник удрученно промолчал, потому что ничего не мог сказать в ответ, нечем ему было оправдаться.

– Молчите? – Голос генерала на другом конце провода становился все раздраженнее. – Умное молчание – это ценное качество. Редкое, а потому и ценное… Но только – это не ваш случай. Потому что у меня к вам масса вопросов, на которые вам придется отвечать.

– Я вас слушаю! – с готовностью ответил полковник.

– Сомневаюсь, что вы способны слушать, а тем более – делать выводы, – хмыкнул генерал. – Но, может быть, я ошибаюсь. Итак, вопрос первый. Каким образом диверсанты оказались на базе?

– Сейчас мы это выясняем, – сказал полковник. – По предварительным данным, они проникли на базу через центральный вход.

– Что, вот так просто взяли и проникли? – неестественно веселым голосом уточнил генерал.

– Да, – грустно подтвердил полковник.

– Надо же! – удивился генерал. – Что же, порученная вашему попечению база никак не охраняется?

– Охраняется! – горячо заверил генерала полковник.

– Тогда как же они проникли, да еще через центральный вход?

На этот вопрос полковник не нашелся, что ответить. В самом деле – как на него ответить? Да, проникли. Через центральный вход. Практически не таясь.

– Прерву ваше красноречивое молчание, чтобы задать следующий вопрос, – сказал генерал. – Сколько их было?

– Диверсантов? – уточнил полковник.

– Нет, девиц из местного борделя! – визгливым от злости голосом прокричал генерал. – Не надо прикидываться бо́льшим дураком, чем вы есть на самом деле! Я спрашиваю о диверсантах, а не о девицах, черт бы вас побрал!

– Нам удалось обнаружить двоих, – сказал полковник.

– А скольких вам обнаружить не удалось? – вкрадчивым голосом поинтересовался генерал.

На это полковник Дэвис не нашелся, что ответить.

– Но тех двоих вы, надеюсь, задержали? И допросили? И они сообщили вам интересные сведения? И что же это за сведения? Кто они, эти задержанные? Кто их послал? С какой целью они совершили сразу две диверсии на вверенной вам базе? – спросил генерал.

– Мы никого не задержали, – упавшим голосом произнес полковник.

– И почему же? – с предельной степенью ехидности поинтересовался генерал.

– Им удалось скрыться, – ответил полковник.

– Я так полагаю, опять через центральный вход? – В голосе генерала послышалась безнадежная уверенность.

– Точно так, – неохотно подтвердил полковник. – Но мы их ищем! И, уверен, найдем! Далеко уйти они не могли. Тем более один из них раненый.

– Ну, тогда я спокоен! – Безнадежность в голосе генерала сменилась сарказмом. – Уж раненого-то вы догоните… Куда он от вас денется, раненый?

– Они скрылись на джипе, – вынужден был признаться полковник.

– Который, разумеется, они угнали с вашей же базы! – с несокрушимой уверенностью предположил генерал. – Ну, что же вы молчите, бравый полковник? Ведь это же на вашем джипе они сейчас разъезжают?

– На нашем…

– Превосходно! Теперь я почти спокоен! Теперь мне все ясно! И картина того, что произошло ночью, и ваши организаторские способности. Заодно я уяснил, отчего наша база под вашим командованием больше похожа на захудалое овечье ранчо в штате Техас, а не на боевое подразделение. Да-да, теперь мне все ясно! Осталось лишь выяснить ваши аналитические таланты, и тогда я успокоюсь совершенно. Итак. Как по-вашему, кто они были, эти неуловимые диверсанты?

– Я думаю, что это – русские, – не сразу ответил полковник.

– Вот как? Русские? А почему, допустим, не зулусы или пигмеи? – весело поинтересовался генерал. – Почему сразу русские?

– Я думаю, что ночные диверсии связаны с ситуацией вокруг Берлинской стены, – ответил полковник. – Русские очень не хотят, чтобы мы ее разрушили.

– Неужели? – поразился генерал. – Вот прямо-таки не хотят, и все тут? Они что же, об этом вами сами сказали? Или вы догадались самостоятельно, с учетом ваших потрясающих аналитических способностей? Почему же они не хотят, чтобы мы разрушили стену?

– Они выступают против демократии, – сказал полковник.

Генерал на том конце провода издал такой звук, будто подавился пуговицей. Затем то ли закашлялся, то ли расхохотался. А может быть, и закашлялся, и расхохотался одновременно.

– Полковник, дорогой мой! – произнес, наконец, генерал. – Мы с вами – военные! Вы знаете, что вы – военный?

– Разумеется, – осторожно согласился полковник, не понимая, куда клонит генерал.

– Превосходно! Ну, так давайте рассуждать по-военному! А болтовню о демократии и прочих подобных вещах оставим политикам. Итак. Мы хотим разрушить Берлинскую стену. Нам дан соответствующий приказ. Вы следите за моей мыслью?

– Очень внимательно, – с готовностью ответил полковник.

– Хотелось бы верить… – раздраженно проворчал генерал. – Ну, так следите дальше. Итак, приказ. А уж во имя каких политических хитросплетений он нам отдан, это нас интересовать не должно. Наше дело – выполнить этот приказ. Вы со мной согласны?

– Согласен! – отчеканил полковник.

– Просто замечательно! Итак, мы выдвигаем к этой проклятой стене нашу спецтехнику в сопровождении наших же танков и солдат. Русские с другой стороны стены выдвинули свои собственные танки. Как вы думаете, для чего они это сделали?

– Чтобы не позволить нам разрушить стену, – ответил полковник.

– Превосходно! – Генерал, похоже, решил изъясняться с полковником исключительно в ироничном тоне. – У вас просто выдающиеся аналитические способности! Вам с вашими способностями давно пора сидеть в персональном кабинете в Пентагоне, а не командовать базой в Западной Германии. Значит, чтобы не позволить нам разрушить стену. Итак, между нами и Советами образовалось нечто вроде танкового противостояния. Так сказать, паритет. А что, если они пожелают нарушить этот паритет? То есть призовут на помощь подкрепление? И их станет в два, в три, в десять раз больше, чем нас? И что случится тогда?

– Тогда они нас отгонят от стены, – сказал полковник.

– А если мы не захотим уходить? – спросил генерал.

– Они нас уничтожат, – сказал полковник. – Потому что их больше.

– Ну, а что нам нужно сделать, чтобы уравнять силы? – вкрадчивым тоном поинтересовался генерал.

– Привести в готовность наши силы, – ответил полковник.

– А где их взять? – просто уже запредельно вкрадчивым голосом поинтересовался генерал. – Можете не отвечать, я отвечу сам. На базе, которой вы командуете! Только там, и больше нигде! Потому что других наших баз поблизости нет! Такая досада! Вот нет, и все тут! Только ваши «Голубые цветы»! Ну а теперь скажите, сможете вы выдвинуться, если понадобится, к Берлинской стене? Не в принципе, а в самое кратчайшее время? Вот буквально через три минуты? Я жду ответа на свой вопрос.

– С учетом сложившейся обстановки… – осторожно начал полковник.

– Оставьте ваше словоблудие! – раздраженно прервал его генерал. – Я задал конкретный вопрос и требую такого же конкретного ответа! Так что же – сможете?

– Не сможем, – упавшим голосом произнес полковник.

– И почему же? – уже с бесшабашной веселостью поинтересовался генерал. – Молчите? А почему вы молчите? Вот видите, к чему привела ваша организационная бездарность! Можно сказать, что мы проиграли противостояние Советам! Оно только началось, а мы его уже проиграли! И все из-за вас! Вот к чему приводит нерадивость одного человека! Черт побери! Всего лишь один бестолковый полковник, и война, можно сказать, проиграна! Ну и каких наград вы ожидаете, полковник?

– Уверяю, что в самое ближайшее время мы ликвидируем последствия диверсии! – горячо заверил полковник. – Работы уже ведутся! Кроме того, будут пойманы и диверсанты! Их уже ищут!

– Что ж… – усталым тоном произнес генерал. – О ходе восстановительных работ докладывать мне лично каждые два часа! Каждые два часа – вам это понятно? Диверсантов – найти, причем они нужны живыми! Повторяю – живыми! Военного смысла это, конечно, не имеет, зато здесь присутствует политический смысл. Черт бы ее побрал, эту политику! В общем, действуйте! Иначе – вы мне ответите за все! Причем не только за то, что превратили базу в овечье ранчо, но даже за убийство Голиафа Давидом! Вы к нему, конечно, не имеете никакого отношения, но все равно ответите! Вам понятно?

– Да! – отчеканил полковник.

– Хорошо хоть, что есть еще аэродром Темпельхоф! – проворчал генерал. – Может, хоть его не успели еще превратить в овечье ранчо!

И генерал Галлахер отключился.

* * *

– Товарищ генерал! – перед генералом Парамоновым будто из-под земли вырос дежурный капитан. – Только что получено зашифрованное сообщение из Западной Германии!

– Расшифровали? – глянул на капитана генерал Парамонов.

– Так точно!

– Давайте, – протянул руку генерал.

Капитан отдал честь и вышел.

– Хм! – многозначительно произнес Парамонов и поднес бумагу к глазам.

В бумаге значилось, что минувшей ночью на американской базе «Голубые цветы», расположенной недалеко от западной части Берлинской стены, произошло два взрыва. В результате взрывов база лишена электричества, а кроме того, разрушен центральный узел связи. По сути, база выведена из строя, причем – на долгое время. Кто совершил диверсии и что стало со взрывниками, в сообщении не говорилось.

– Хм! – еще раз произнес генерал Парамонов.

Он ничуть не сомневался, что ночные взрывы на американской базе – дело рук спецгруппы «Дон». А из этого следовало, что они благополучно добрались до места и, более того, успешно выполнили часть порученного задания. Впрочем, ничего иного генерал и не ждал. Конечно, судьба подрывников была очень важна, но кто мог сказать, что с ними случилось? Живы они или, может, погибли?.. Ответы на эти вопросы, разумеется, будут, но – потом, много позже. А сейчас имелся ответ на самый главный вопрос: единственная в Западной Германии американская военная база выведена из строя. А если так, то осторожно можно было надеяться, что и все остальные приказы, полученные спецгруппой «Дон», будут выполнены. Даже – ценой жизни бойцов спецгруппы. Здесь не было ни цинизма, ни равнодушия, здесь действовали законы войны. Пускай война и не была формально объявлена – какая разница? Война – она бывает разная. А потому – на войне как на войне. На первом месте – выполнение приказа, а жизнь – на втором месте.

– Вот так, – сам себе сказал генерал Парамонов и вызвал дежурного капитана. – Как только появится сообщение из Западной Германии, докладывать мне немедленно! Днем или ночью! Понятно?

– Так точно! – ответил капитан.

Глава 9

Богданов, Дубко, Павленко, Рябов и Муромцев совещались недолго. Вначале Богданов спросил у Муромцева, как тот себя чувствует.

– Нормально, – коротко ответил Муромцев.

– А если точнее?

– Могу двигаться, – сказал Муромцев. – Могу стрелять. Сознание, думаю, не потеряю.

– Может, все-таки останешься здесь, в кустиках? – спросил Богданов у Муромцева. – Малость отлежишься… А мы за тобой вернемся.

– А может, мне сразу застрелиться, чтобы вам не мешать? – иронично произнес Муромцев. – Ну, так ты отдай приказ…

– Извини, – потер лоб Богданов. – Это я сгоряча. Не подумал…

– А ты – думай! – жестко произнес Муромцев. – Говорю же, со мной все в порядке. Почти…

– Вот и ладно, – примирительно произнес Богданов. – Значит, будем думать над поставленной задачей. А задача такая – проникнуть на территорию аэродрома. Причем немедленно. Это во-первых.

– То есть ночи ждать не будем? – уточнил Павленко.

– Какая ночь! – отчаянно махнул рукой Богданов. – Пока она наступит, такое может произойти!..

– Прилетят американские самолетики, приземлятся на аэродром, высадят американских солдатиков, и они тут же радостно устремятся к Берлинской стеночке… – невесело пошутил Дубко.

– Вот именно, – согласился Богданов. – И, главное, мы не знаем, когда именно они прилетят, эти самолетики. Может, через час, может, к вечеру… Так что – времени у нас нет. Проникнув на аэродром, нам надо постараться вывести его из строя. Чтобы ни один самолетик даже рядом не пролетел, не то что совершил посадку! И это – во-вторых. Ну и, заодно, в-третьих. Захватив аэродром, нам надо сообщить об этом по радио и дождаться наших истребителей. А им – далеко лететь! Аж из самого Советского Союза!

– Из чего само собою вытекает то, что можно назвать «в-четвертых», – дополнил Дубко. – Постараться остаться в живых.

– Ну, уж это как получится, – развел руками Богданов. – Итак, я вас слушаю…

В соответствии с традицией и правилами, сложившимися в спецназе КГБ, высказаться могли все. Конечное решение уже принимал командир, и это, по сути, было не решение как таковое, а приказ. Который надо было выполнять, согласен ты с ним или не согласен.

– Думаю, проникнуть на аэродром можно, – сказал Павленко. – Особенно с этой стороны, где мы сейчас находимся. Все-таки здесь – кустики, да и тыльная сторона. А она, как известно, охраняется не так бдительно, как все прочие стороны. Но… Ладно, попадем мы на аэродром. А что дальше?

– Как всегда – будем действовать по обстоятельствам, – пожал плечами Дубко. – Что же еще?

– А вдруг – обстоятельства сложатся так, что они помешают нам? Например, на нас обратит внимание охрана? И что тогда?

– Вступим в бой, – не очень уверенно предположил Дубко.

– И много ты навоюешь? – возразил Павленко. – Да даже если и навоюешь – что с того? На шум сбежится весь аэродром. И попробуй тогда выполни задачу! Падем смертью храбрых, только и всего. И много ли будет проку от нашей храбрости? Нет, тут нужно действовать как-то иначе. По-тихому…

– Это днем-то? – сказал Рябов. – Нам с Василием и ночью этого не удалось. Уж столько было шуму… А тут – среди бела дня.

– Значит, надо придумать какую-нибудь хитрость, – сказал Павленко. – Что-нибудь такое, чего они не ожидают. Или – на что они не обратили бы внимания.

– То есть мы будем у них на виду, а они нас будут принимать за своих? – уточнил Дубко.

– Примерно так, – сказал Павленко.

– У тебя есть конкретное предложение? – спросил Богданов у Павленко.

– Вот чего нет, того нет! – вздохнул Павленко.

– Кажется, у меня есть конкретное предложение, – сказал до сих пор молчавший Муромцев. – Ну что вы на меня уставились? – Он помолчал, собираясь с силами, и глянул на Рябова: – Объясни народу, как мы пробрались ночью на базу.

– А, понял! – радостным полушепотом воскликнул Рябов. – А ведь и в самом деле… Слушайте, братцы, это и вправду сто́ящая мысль! Коль нам с Василием таким способом удалось проникнуть на базу, то, может быть, стоит попробовать сыграть этот спектакль еще раз? А? Все равно ничего лучшего мы, наверное, не придумаем, а время поджимает.

– Ну и как же вы проникли на базу? – спросил Дубко.

– Внаглую! – ответил Рябов.

– Да говори ты толком, без лирических отступлений! – поморщился Дубко. – Не до лирики сейчас!

– Все получилось просто, – сказал Рябов. – Мы вышли из укрытия и направились прямо к центральному пропускному пункту. Не таясь. Василий громко рассказывал мне на английском языке о своих любовных похождениях, а я время от времени радостно похохатывал. На пропускном пункте нас приняли за своих и без лишних вопросов пропустили на базу. Вот и весь спектакль.

– Что-то я не до конца понял… – с сомнением произнес Богданов. – Это как так – приняли за своих? Почему?

– Да вот так! – ответил Рябов. – Одежда на нас хоть и без знаков различия, но – военная, так что нас запросто можно было принять за своих. Это – раз. А Василий, говорю, рассказывал мне байку о бабах на чистом английском языке. Он прекрасно говорит по-английски. Вы что же, этого не знали?

– На пропускном пункте американцы мне сказали, что у меня – техасский выговор, – добавил Муромцев. Было заметно, что он говорит с трудом, но, как бы то ни было, сознания он не терял и вообще держался молодцом. Если бы не бледное лицо, то нельзя было бы даже и подумать, что он – ранен. – Ну, я им присочинил дополнительную байку о моем ранчо в Техасе. Называется – «Сломанная подкова». Так что, когда закончим операцию, милости прошу в гости. Не заблудитесь. Это рядом с ранчо «Дохлая лошадь».

Произнеся такую длинную речь, Муромцев выдохнул и устало прикрыл глаза.

– Ах ты, черт! – почесал затылок Богданов. – Действительно…

– Вот я и говорю! – горячо зашептал Рябов. – А что, если еще раз попробовать сыграть тот же самый спектакль? Американцы – ребята простые и стандартные. Поверили нам один раз, глядишь, поверят и во второй.

– Ну а что? – пожал плечами Дубко. – А вдруг да удастся? Надо только распределить роли и вообще все хорошенько обдумать…

– Все равно других идей у нас нет, – сказал Павленко. – Да и не предвидится.

– Так-то оно так, – в задумчивости проговорил Богданов. – Но вот ведь какое дело…Там-то, на аэродроме, надо будет говорить по-английски. Ведь обязательно кто-нибудь прицепится и что-нибудь спросит. А единственный из нас, кто знает английский язык, это Муромцев. Но он… В общем, сами видите.

– За меня не беспокойтесь, – отозвался Муромцев. – Если понадобится, я им еще раз расскажу о моих любовных похождениях с красоткой Сьюзи, а заодно и о ранчо «Сломанная подкова». Которая, как вы теперь знаете, совсем недалеко от другого ранчо – «Дохлая лошадь». – Муромцев слабо улыбнулся.

– Да и я знаю пару-тройку английских фраз, – сказал Павленко. – Вставлю словечко, если что.

– Ну-ка, скажи что-нибудь по-английски, – попросил Муромцев.

Дубко наморщил лоб и произнес несколько английских слов.

– Меня зовут Боб, – перевел Муромцев. – Да… Произношение у тебя, конечно, того… Так что ты уж лучше помалкивай, когда мы попадем туда… Говорить придется мне.

– Значит, так! – решительно произнес Богданов. – Действительно, ничего лучше мы, наверно, не придумаем. А потому – делаем следующее. Сейчас проникаем на территорию аэродрома. Никакой охраны с этой стороны мы не видели, как ни старались. Вот – даже в ограждении прорехи. Через них мы и проникнем. Оказавшись на аэродроме, оцениваем обстановку и действуем по обстоятельствам. Что касаемо спектакля… Василий – наш старший, а мы – его подчиненные. Поэтому, если что, говорить будет он, а мы – помалкивать. Причем с мрачным и отстраненным видом. Нужно показать, что мы – ребята серьезные и с кем попало в разговоры не вступаем. Можно изобразить мрачную улыбку, но больше – ничего. А там поглядим, кто чей сват, а кто чей кум…

Богданов подполз к Муромцеву и посмотрел на него испытующим взглядом.

– Все в порядке, командир, – сказал Муромцев. – Я готов.

– Юра, – сказал Богданов, обращаясь к Павленко. – Будь с ним рядом. Если что – помоги и поддержи. В общем, ты понимаешь.

– Есть, – отозвался Павленко.

– Рябов, Дубко! – сказал Богданов. – Ползком выдвигаетесь вперед. Подползаете к самой ограде, осматриваетесь. Сигнализируете. Ну, вперед!

Бойцы кивнули и тотчас же исчезли из виду – будто растаяли в воздухе или провалились сквозь землю. Ни одна веточка при этом не шелохнулась, ни одна былинка не вздрогнула. Богданов, Павленко и Муромцев замерли в ожидании. Через три с половиной минуты со стороны ограды раздалось три негромких, но отчетливых звука – будто каркнула ворона. Спустя ровно пятнадцать секунд звуки повторились. Вслед за звуками из кустов бесшумно показалась голова Дубко.

– Все в порядке, – шепотом произнес он. – Ползите за мной.

Скоро все они оказались у пролома в стене, ограждавшей аэродром от внешнего мира. Здесь их ждал Рябов. Ни слова не говоря, он одними лишь знаками рассказал товарищам, что только что мимо пролома прошли пятеро американских солдат, а сейчас – тихо и никого поблизости нет, а потому можно попробовать проникнуть сквозь пролом на территорию аэродрома. Богданов кивнул и беззвучными знаками показал, что первым в пролом должен ползти Рябов, вторым – он сам, за ним – Павленко и Муромцев, а последним – Дубко.

Так и сделали, и скоро вся команда оказалась на территории аэродрома. Здесь они осмотрелись, никого поблизости не обнаружили, и тотчас же поднялись в полный рост. Они не опасались, что их увидят. Наоборот, это было частью их плана. В самом деле, глупо было, находясь на территории чужого объекта, таиться где-нибудь в засаде. Во-первых, спецназовцев могли обнаружить и сделать выводы, которые, как ни крути, а были бы не в их пользу: отчего, мол, они таятся? Что за странное поведение? Что за странные люди? А во-вторых, попробуй затаись, когда тебе совсем неизвестна местность. Ну, и в-третьих – спецназовцам нужно было не таиться, а действовать. Немедленно, потому что время поджимало.

– Видите разбросанные кирпичи? – негромко сказал Богданов. – Значит, так. Снимаем с себя оружие, складываем его в сторонке, чтобы не было видно, но так – чтобы до него в любой момент можно было добраться одним прыжком. И начинаем складывать кирпичи в штабель. Наводим на аэродроме порядок. Одним глазом смотрим на кирпичи, другим – изучаем обстановку. На все про все – пятнадцать минут. Василий – за командира. Если что – вступаешь с союзничками в разговор. В общем, отвлекаешь их, как можешь. Усыпляешь их бдительность. Ну, начали!

Муромцев присел на камень. Ему было нехорошо, его мутило, бросало то в жар, то в холод, болело все тело, иногда ему казалось, что он вот-вот потеряет сознание. Но он держался, как мог. Он понимал, что обязан держаться во что бы то ни стало, иначе – превратится в обузу для своих товарищей. Конечно, они его не бросят, но если он окажется без сознания, то тем самым затруднит выполнение задания. А может, обремененные раненым Муромцевым, товарищи и вовсе не смогут выполнить задание. Поэтому – нужно напрячь все силы и держаться. Во что бы то ни стало, любыми путями и способами!

Бойцы сбросили с себя оружие. Конечно же, не всё, а лишь автоматы, которые невозможно было спрятать под одеждой. Пистолеты, ножи и гранаты они оставили при себе. И начали энергично складывать разбросанные кирпичи в штабель, одновременно осматриваясь и примечая, что к чему: куда ведут дороги, что за здания высятся неподалеку и вдалеке, как к ним лучше подобраться… Одновременно они прислушивались к человеческим голосам где-то вдалеке, к звукам работающих моторов, к лязгу и скрежету железа, еще к каким-то звукам – непонятным по происхождению, но которые обязательно нужно было понять, потому что от этого могло зависеть очень многое…

Какое-то время к ним никто не подходил. Но вот вдалеке зазвучали голоса, и вскоре перед спецназовцами возникли шестеро американских солдат. Все они были без оружия, а это означало, что они не при исполнении служебных обязанностей. Что ж, тем лучше: в случае чего справиться с этой некстати появившейся безоружной шестеркой будет проще. Хотя, по понятным причинам, спецназовцы не собирались нападать на американских солдат. Уложить, конечно, они бы их уложили единым махом, да и тела нашли бы куда припрятать, но – зачем? А вдруг их стали бы искать и, не найдя, объявили бы тревогу по всему аэродрому? Разумеется, это помешало бы бойцам выполнить задание. Нет, тревога, конечно, будет объявлена, без этого, пожалуй, не обойтись никак, но это, по расчетам наших, должно случиться потом, чуть позднее, когда они выполнят основную часть задания. А до этого им нужно вести себя как можно тише и незаметнее – в том числе постараться не связываться с этими так некстати подвернувшимися солдатами.

Американцы, между тем, подошли к спецназовцам совсем близко и остановились. Какое-то время они молча наблюдали за их работой, а наши, не прекращая работы, – за ними. Наконец один из солдат сказал, обращаясь к Богданову:

– Отдохнул бы, парень. Кирпичи не убегут. Если ты заметил, у них нет ног.

Остальные пятеро громко засмеялись, довольные такой незамысловатой шуткой своего приятеля. Богданов ничего не сказал в ответ и не прекратил работы, лишь мрачно усмехнулся в ответ.

– А что это ты такой серьезный? – не унимался американский солдат. – А, понимаю! Видать, ты давно не был в увольнении! Тут, конечно, загрустишь. Кирпичи – это тебе не выпивка и не девочки! С ними – никакого удовольствия!

Солдаты опять громко захохотали.

– Оставь его, приятель, – сказал Муромцев, обращаясь к веселому солдату. – Не до девочек нам сегодня. Видишь, выполняем срочное задание?

– Это кирпичи – срочное задание? – недоуменно пожал плечами солдат. – Да они тут валяются уже полгода!

– А ты расскажи об этом начальству! – усмехнулся Муромцев, стараясь, чтобы его улыбка выглядела как можно естественнее и беззаботнее.

– Это – да, – согласился солдат. – Спорить с начальством – себе дороже… А что это ты такой бледный и замученный? А говоришь, что давно не был в увольнении! Хотя, может, и не был, не спорю. Скажу тебе по секрету – тут неподалеку есть один очень милый пролом в стене! Ты понимаешь, на что я намекаю? Хотя думаю, ты и без меня протоптал к нему дорожку. А? Кстати, эти кирпичи – чтобы ликвидировать этот пролом. Уже полгода собираются его заделывать… Так что вы, парни, не слишком усердствуйте. Пусть он еще побудет – для нашего же общего удовольствия! Ну, так отчего ты такой измученный? Расскажи. Своему брату солдату будешь говорить, не кому-нибудь.

– Приболел я немного, – сказал Муромцев.

– Ну, так и повалялся бы в казарме денек-другой! – пожал плечами солдат. – Или не знаешь, как это делается? А кирпичи бы подождали.

– Хорошо, – с улыбкой произнес Муромцев. – Вечером я лейтенанту так и скажу. Думаю, такие слова ему понравятся.

Солдаты опять дружно загоготали и пошли дальше. Опасность до поры до времени миновала.

– Черт их принес, этих болтунов! – вполголоса выругался Рябов.

– То ли еще будет! – хмыкнул Дубко.

– Перекур! – шепотом произнес Богданов. – Пятнадцать минут уже прошли.

Бойцы собрались в кружок и принялись совещаться, не забывая одновременно оглядывать окрестности и прислушиваться.

– Говорите, что видели! – сказал Богданов. – Но коротко – несколькими словами!

– Взлетно-посадочная полоса – там! – указал рукой Дубко.

– Значит, неподалеку нужные нам здания, – дополнил Павленко. – Радары, а также помещение, где диспетчеры управляют полетами. Ну, и вообще – вся связь.

– В большинстве случаев такое помещение – это башня, – сказал Богданов. – Когда-то мне объясняли, что так оно и должно быть.

– Ну, тем лучше, – сказал Павленко. – Значит, если увидим башню, туда и двинем. Не прогадаем.

– Хорошо, – сказал Богданов. – Но башня, локаторы и пункт связи – это вопрос номер два. А вопрос номер один – взлетно-посадочная полоса. Ею нужно заняться в первую очередь.

– Мины? – спросил Рябов.

– Они, родимые, – сказал Богданов. – Значит, поступим так. Выдвигаемся ко взлетно-посадочной полосе. Добравшись до полосы, я, Дубко и Рябов разбегаемся в разные стороны и минируем полосу. Нужно постараться заложить хотя бы по одной мине. Лучше, конечно, по две, но тут уж как получится. Павленко с Муромцевым остаются нас прикрывать. Прижметесь к какой-нибудь стеночке, чтобы не торчать на виду, и глядите на все шесть сторон…

– На юг, на запад, на восток и на север, а еще – вверх и вглубь, – скупо улыбнулся Павленко. – Это – дело нам знакомое…

– Тем более, – сказал Богданов. – Заминировав полосу, вновь собираемся вместе. И по моей команде занимаем ключевые пункты. То есть диспетчерскую и пункт связи. Тут главное – действовать слаженно, чтобы они не опомнились. Ну и, конечно, на нашей стороне неожиданность. Остается распределить, кто какой объект будет отвоевывать.

Богданов окинул подчиненных критическим взглядом:

– Значит, так. Я и Рябов захватываем и выводим из строя радарную антенну. Дубко разбирается с диспетчерами в башне. Павленко и Муромцев берут под контроль пункт оповещения. Василий, тебе придется пообщаться с союзниками по общей связи. Выступишь, так сказать, с сольным номером на английском языке. Но только тогда, когда мы заминируем взлетно-посадочную полосу и захватим основные посты. Все должно быть вовремя. В общем, я дам команду по рации. Ну а что сказать, ты знаешь и без меня. Всем все понятно?

– В целом – да, – ответил за всех Дубко. – Что касается нюансов, хотелось бы услышать некоторые уточнения.

– Конечно, – кивнул Богданов. – Вот вам уточнения. Захватить основные здания аэродрома – это лишь половина дела. Другая половина – удержать их до прибытия наших войск. Вернее, до прибытия нашей авиации. Мы же понимаем, что господа союзники будут очень сильно огорчены нашим присутствием на аэродроме и потому захотят нас выкурить из захваченных пунктов управления аэродромом. Очень сильно захотят, просто до невозможности. И будут вежливо просить нас освободить помещения и убраться с аэродрома. К тому же их чуть-чуть больше, чем нас, так что сами понимаете – их просьбы будут очень настойчивыми. А мы – возьмем и не захотим покидать захваченные пункты. То есть проявим черную неблагодарность в ответ на их вежливые просьбы. И будем им хамить до тех пор, пока не прибудет наша авиация.

– Ну, обо всем этом можно было сказать проще и короче, – улыбнулся Павленко.

– И хотел бы, да нельзя, – улыбнулся в ответ Богданов. – Потому что иначе до вас не дойдет. А надо, чтобы дошло.

– Ну, тогда считай, что ты свою задачу выполнил! – решительно произнес Рябов. – Лично до меня – дошло.

– Есть еще один не вполне понятный нюансик, – сказал Павленко. – Через какое время должны прибыть наши истребители?

– Кажется, я уже говорил об этом, – припомнил Богданов.

– А ты скажи еще раз, – глянул на него Павленко. – Есть слова, которые не грех повторить дважды.

– В лучшем случае – через семь часов, – сказал Богданов. – Во всех других случаях – от семи часов до бесконечности.

– Только-то? – хмыкнул Дубко. – Так это же для нас пустяки! Бывало и покруче!

– Ну коли так, пойдем искать взлетно-посадочную полосу, – дал команду Богданов. – Шагаем открыто, не таясь. Изо всех сил делаем вид, что мы – здешние.

– Быть на виду – лучший способ маскировки, – сказал Дубко.

– А нахальство – второе счастье, – добавил Рябов. – Второй раз за сутки мне приходится говорить эту фразу.

– В таком случае говорят – дай бог не последний, – хмыкнул Дубко.

– Сплюнь! – замахал руками Рябов. – Хватит с нас и двух раз!

– Тьфу! – демонстративно сплюнул Дубко.

Глава 10

…– Вот это и есть контрольно-пропускной пункт Инвалиденштрассе, – сказал Ганс Еремину и Терко. – Приехали. На той стороне вас будут ждать двое – мужчина и женщина. Мужчину зовут Клаус, женщину – Моника. Так к ним и обращайтесь. Ждать они вас будут на автомобильной стоянке в легковой машине синего цвета. Подойдете и спросите: «Вы не слышали прогноз погоды на завтра?» Они должны ответить: «Завтра обещают ветер с востока». Это – пароль и отзыв. Далее они поступают в ваше распоряжение. Они говорят по-русски и по-немецки, хорошо знают Восточный Берлин, прекрасно ориентируются в обстановке. Думаю, они вам пригодятся.

– Стрелять они тоже умеют? – спросил Еремин.

– Да, разумеется, – ответил Ганс. – И стрелять, и взрывать, и многое другое. Кроме того, у них есть рация. Моника – прекрасный радист. Их автомобиль также в вашем распоряжении. Кажется, я сказал вам все, что должен был сказать. Дальше – вы уж сами… Да, кстати. Сегодня – контрольно-пропускной пункт не работает. Так что никого, кроме немецких пограничников, там быть не должно. Ну, я поеду. Нежелательно, чтобы меня видели на контрольно-пропускном пункте.

– Спасибо, – сказал Еремин.

– И вам удачи, – ответил Ганс, и его машина тронулась.

Степан Терко и Дмитрий Еремин осмотрелись. Город как город. Мимо них проходили люди – в одиночку, парами, небольшими группами. Одни – между собой разговаривали, другие – молчали. Словом, все было, как и в других городах, в которых давно или недавно бывали Терко и Еремин. За одним исключением: те города, в которых им доводилось бывать, не были разделены стеной на две половины, они были единым целым. А здесь – вот она, стена, которая делила город на две части, а если выражаться фигурально и символически, то она делила город на два мира, и эти миры были очень непохожими один на другой, они были враждебны друг другу, были антагонистами и даже, можно сказать, были двумя полюсами мироздания. Здесь был капитализм, там – социализм. И Степану Терко вместе с Дмитрием Ереминым предстояло проникнуть из капитализма в социализм. Причем немедленно и каким угодно способом. Такая стояла перед ними задача. Это была даже не задача, а лишь ее начало, это было лишь первое предложение из условия задачи, а было еще и второе предложение, и третье, и, может быть, даже десятое, и все эти предложения Степану и Дмитрию предстояло свести к единому решению. Уничтожить, так сказать, все иксы и игреки и подвести эту самую задачу к единому ответу – краткому, четкому и понятному.

– Тебе когда-нибудь приходилось преодолевать всякие такие контрольно-пропускные пункты? – спросил Терко у Еремина. – Которые, можно сказать, и не КПП вовсе, а прямо-таки рубежи между двумя мирами?

– Что-то не припоминаю, – покачал головой Еремин.

– Вот и я – тоже, – вздохнул Терко. – Что ж, будем учиться. Самая пора. Тем более – вот он, рубеж. Пошли, что ли…

Еремин и Терко были одеты в камуфляжную форму военного образца без всяких знаков различия. Под одеждой у них были спрятаны небольшие американские автоматические винтовки, а кроме того, еще и пистолеты, ножи, по две гранаты, и это не считая запасных обойм с патронами для автоматов и пистолетов. Многовато? Для обычного человека – пожалуй. Но – не для бойца спецназа КГБ. Для спецназовца это был необходимый минимум, в котором не было ничего лишнего. Все было подогнано, подвязано, ничего не звякало и не брякало, ничто не мешало двигаться. И, как говорится, все было для пользы дела.

Бойцы подошли к КПП. Контрольно-пропускной пункт представлял собой неширокую асфальтированную дорожку – с таким расчетом, чтобы на ней плечом к плечу могли поместиться не больше двух человек. По обеим сторонам дорожка была огорожена высоким забором, сделанным из приваренных друг к другу толстых металлических прутьев, выкрашенных в зеленый цвет. Длиной дорожка была двадцать метров (это расстояние Терко и Еремин определили с ходу, по спецназовской привычке), и упиралась она в турникет из толстых гнутых металлических труб. Миновать этот турникет не было никакой возможности. А вот перепрыгнуть в случае чего через него, пожалуй, можно было попытаться. И это обстоятельство Еремин и Терко также определили практически сразу. И даже прикинули, как они будут через турникет перепрыгивать. В принципе, это было делом немудреным: вот сюда ухватиться рукой, вот отсюда оттолкнуться ногой, затем сделать резкое движение – и ты уже на другой стороне турникета.

Дальше было пустое пространство шириной двадцать пять – тридцать метров, что-то вроде нейтральной полосы, преодолеть которую можно было буквально за несколько секунд. На другой стороне нейтральной полосы тоже были какие-то постройки и сооружения, но что они собой представляли в конкретном плане, сказать было трудно, так как с этой, с западной, стороны они виделись плохо.

Справа от турникета было дощатое приземистое строение с квадратным оконцем (двери в него видно не было, должно быть, она находилась с обратной стороны). Назначение строения было понятно: скорее всего, там находились пограничники, разрешавшие желающим перебираться на ту сторону и обратно. Или, по каким-то причинам, не разрешавшие. Вот, собственно, и все, что удалось разглядеть Еремину и Терко.

– Народу-то и вправду поблизости нет, – задумчиво сказал Терко. – Это хорошо. А вот то, что не видно пограничников, – нехорошо. Пес знает, сколько их там. Может, целый взвод.

– Это вряд ли, – не согласился с ним Еремин. – Сказано же тебе – день сегодня не пропускной. Что им тут делать в такой день целым взводом? Думаю, всего-то несколько человек. Что-то вроде часовых на посту.

– Несколько человек – это было бы неплохо, – все так же задумчиво произнес Терко. – Зачем нам много часовых? Возись с ними… Что ж, подойдем поближе и сосчитаем. Заодно и познакомимся.

В полный рост, не таясь, они подошли к турникету. Никто не вышел им навстречу, и даже никакого шевеления не было заметно – ни в сторожевой будке, ни за будкой.

– А может, здесь никого и нет? – шепнул Терко, с улыбкой глядя на Еремина. – Или спят ребята… Ну, а что? День-то сегодня неприемный. Кто же станет переходить границу в неприемный день? Немцы – народ дисциплинированный…

– А вот мы сейчас проверим, есть тут кто-нибудь или нет! – тоже шепотом ответил Еремин и крикнул во весь голос! – Эй! Эй!

В дощатом строении послышалось шевеление и чьи-то голоса. Вскоре откуда-то из-за будки вышел человек в военной форме с автоматом на плече. Какое-то время он с ленивым раздражением молча смотрел на Еремина и Терко, а затем спросил:

– Was Sie brauchen? Wer Sie?

– Похоже, спрашивает – что нам надо и кто мы такие, – пояснил Еремин.

– Это я понял, – кивнул Терко.

Он подошел к часовому почти вплотную и знаками показал, что ему и Еремину надо на ту сторону.

– Nein, – покачал головой часовой. – Man darf nicht. Morgen. Sie verstehen?

И эти слова часового Еремин и Терко также прекрасно поняли. Все-таки они оба воевали и наслышались на фронте всяких немецких слов.

– Нет, – покачал головой Терко. – Нам надо сегодня. Срочно. Туда. Хойте. Дрингенд. Дортин!

На лице часового отобразилась досада и нетерпение. Он взял Терко за плечо и попытался повернуть его спиной к турникету. Дескать, сказано же тебе, что завтра, вот и ступай. Но Терко уперся и не пожелал идти. Больше того, ему на выручку пришел Еремин.

Все это было частью импровизированного плана. Спецназовцам нужно было выманить из будки всех часовых, сколько бы их там ни было. План сработал. Немец что-то крикнул в сторону караульного помещения, и вскоре оттуда вышли еще два человека. Причем оба без оружия. Они втроем попытались вытолкать Терко и Еремина подальше от турникета.

– Хойте! Дрингенд! Дортин! – продолжали упорствовать Еремин и Терко, указывая руками в сторону турникета.

На шум из караульного помещения больше никто не вышел, из чего следовало, что пограничников было всего трое. Сделав короткое, почти незаметное движение, Еремин ударил пограничника с автоматом кулаком в грудь. И тотчас же послал вдогонку второй удар – в солнечное сплетение. Часовой широко открыл рот, пытаясь вдохнуть, и медленно осел. Два других солдата явно не ожидали такого поворота и на какое-то мгновение удивленно застыли. Этого мгновения оказалось достаточно, чтобы Терко нанес им по одному сокрушающему удару. Оба часовых рухнули на землю.

– А теперь – бег на короткую дистанцию с препятствиями! – крикнул Терко и ловко перемахнул через турникет.

Еремин мгновенно последовал за ним. Не оборачиваясь, они со всей скоростью, какая только была возможна, побежали в сторону строений на восточной стороне. Они опасались выстрелов в спину, но никакой стрельбы не последовало. Трое часовых неподвижно лежали на земле, а больше, похоже, стрелять было некому.

Они миновали нейтральное пространство и уперлись еще в один турникет – на этот раз с восточной стороны стены. Не раздумывая, Терко и Еремин единым махом перепрыгнули турникет и остановились, переводя дух и озираясь. К ним тут же вышли четверо вооруженных людей в военной форме и, ничего не говоря, вопросительно уставились на них.

– Гутен таг! – беспечно улыбаясь, поздоровался с немцами Терко, устало опустился на бордюр и выдохнул: – Фух!

Еремин садиться не стал, лишь приподнял руки и пошевелил пальцами. Это был вполне понятный жест, означавший, что ни сам Еремин, ни Терко не замышляют против восточногерманских пограничников ничего дурного и опасного. Солдаты переглянулись между собой, один из них сделал характерный жест рукой: дескать, пойдемте за мной, но только без резких движений. Все так же доброжелательно улыбаясь, Терко поднялся с бордюра. Еремин еще раз повторил свой мирный жест, и они пошли вслед за солдатом. Сзади следовали еще два пограничника с оружием на изготовку.

Они миновали какой-то коридор и оказались на небольшой площади. Здесь стояло несколько легковых автомобилей и среди них – авто синего цвета. Не оглядываясь на пограничников, Еремин направился к синему автомобилю. Пограничники никак ему не препятствовали. Еремин приблизился к машине и увидел, что в ней сидят двое – мужчина и женщина. Мужчина за рулем, женщина – рядом с ним.

– Здравствуйте, – по-русски обратился к ним Еремин.

Мужчина и женщина молча кивнули, изучающе глядя на Еремина.

– Вы не слышали прогноз погоды на завтра?

– Завтра обещают ветер с востока, – на чистом русском языке ответила женщина.

Еремин обернулся в сторону Терко и махнул рукой. Степан что-то сказал солдатам, те что-то ему ответили, улыбнулись и ушли. Терко подошел к машине и, весело прищурившись, посмотрел вначале на мужчину, затем на женщину.

– Доброго вам здоровья, – сказал он.

– И вам не хворать, – без улыбки ответил мужчина. – Прошу садиться в машину.

Глава 11

Еремин и Терко уселись на заднее сиденье, и машина тронулась. Ехали молча, свернули в один переулок, затем – в другой, в конце которого остановились.

– Здесь тихо и никого нет, – сказал мужчина, не оборачиваясь.

– Видим, – отозвался Еремин.

– Я – Клаус, – представился мужчина. – Она – Моника.

– Об этом мы уже догадались, – усмехнулся Терко. – Ну, а мы… – Он на миг замялся. – Можете называть нас Рябой и Рыжий. Я, значит, Рябой, а он – Рыжий.

Мужчина и женщина разом оглянулись и тоже улыбнулись.

– Мы запомним, – сказала женщина.

– Да уж, не перепутайте, – самым серьезным тоном произнес Терко.

– Как перешли через линию? – спросил Клаус.

– С небольшими типичными приключениями, – пожал плечами Терко. – А в целом – нормально.

– Понятно, – сказал Клаус, помолчал и спросил: – Чем мы можем вам помочь?

– О-хо-хо! – вздохнул Терко. – Тут в двух словах не скажешь! Хотя надо именно в двух, поскольку время поджимает. Вот такой получается парадокс!

– Мы вас слушаем, – сказала Моника.

– Прежде всего, мы бы хотели задать вам несколько вопросов, – сказал Еремин.

Ни Клаус, ни Моника ничего на это не возразили, лишь одновременно кивнули.

– Вопрос первый, – начал Еремин. – Вы знаете, кто мы такие?

– Да, нас проинформировали, – тотчас же ответил Клаус.

– Насколько хорошо вы знаете Восточный Берлин? – спросил Еремин.

– Уточните, что именно вас интересует, – попросила Моника.

– В принципе – все, – исчерпывающе пояснил Еремин. – Начиная от городских улиц и закоулков и заканчивая обстановкой в правительственных верхах ГДР.

– Обширные, однако, у вас интересы, – скупо усмехнулся Клаус.

– Так ведь и задача у нас соответственная! – отозвался Терко.

– Город и его окрестности нам знакомы, – сказал Клаус. – Что касается политической обстановки, то, опять же, прошу уточнить, что именно вас интересует. Политическая обстановка – понятие широкое…

– Прежде всего, знаете ли вы, что американцы задумали разрушить Берлинскую стену? – спросил Еремин.

– Да, разумеется, – ответил Клаус.

– А знаете ли вы, что́ именно они предпринимают в данный момент?

– В данный момент – нет, – ответил Клаус. – А вот что они предпринимали полчаса назад, мы знаем. Они подтягивали к стене специальную технику и танки в качестве охраны. Ну и, разумеется, солдат. Знаем мы также и то, что в качестве ответных мер предпринимала наша сторона. Что творится сию секунду, этого мы пока не знаем.

– Думаю, что пока ничего особенного, – сказал Терко и, заметив вопросительный взгляд Клауса и Моники, пояснил: – Слышите, какая тишина? Значит, пока не стреляют.

– И какое-то время стрелять не будут, – предположил Еремин. – Стрельба сама по себе не происходит – только после команды политиков. А политики сейчас в размышлениях. А размышляют они долго…

– Да, пожалуй, вы правы, – согласился Клаус.

– Ну, так вот, – продолжил Еремин. – Пока они пребывают в размышлениях, вот тут-то нам и нужно успеть… Потому что потом от наших усилий не будет никакого толку.

Ни Клаус, ни Моника ничего на это не сказали. Они молчали и ждали, что Терко с Ереминым им будут говорить дальше.

– Скажите, – спросил Еремин, – есть ли у вас на подхвате толковые ребята?

– Что значит – толковые? – спросил Клаус.

– Которые умеют быстро бегать, метко стрелять, ловко уклонятся от пуль и при этом соблюдать хладнокровие и выдержку, – пояснил Терко. – Ну, вы понимаете…

– Зачем? – спросил Клаус.

– На всякий случай, – спокойно ответил Терко. – Конечно, такой случай может и не возникнуть, но кто знает… – Терко потер лоб и улыбнулся. – Мало ли что…

– И с кем вы намерены воевать в Восточном Берлине? – спросила Моника.

– Хороший вопрос, – все тем же добродушным тоном произнес Терко. – Прямой и бесхитростный. Что ж, на него полагается дать такой же ответ. С кем мы собираемся воевать? С американским спецназом.

Клаус и Моника разом обернулись и молча посмотрели вначале на Терко, а затем на Еремина.

– Да-да, – сказал Терко. – С американским спецназом. А там – ребята ушлые и ловкие. Доводилось видеть их в деле… И притом – мы не знаем, сколько их будет. А нас – всего двое. Вот я и подумал, а не запросить ли у вас помощи.

– По данным нашей разведки, – сказал Еремин, – в Восточный Берлин заброшена группа американского спецназа.

– Зачем? – спросила Моника.

– Чтобы похитить или ликвидировать Вальтера Ульбрихта, – сказал Еремин.

– Что-что? – одновременно переспросили Моника и Клаус.

– Похитить или ликвидировать председателя Государственного совета ГДР Вальтера Ульбрихта, – повторил Еремин. – Вы не ослышались. Объяснить вам, зачем?

– Не надо, – покачал головой Клаус. – И без пояснений все понятно.

– Прекрасно. Так вот: наша задача – уберечь товарища Вальтера Ульбрихта от похищения, а уж тем более – от физической ликвидации, – добавил Терко.

– Это вдвоем-то? – с сомнением в голосе спросила Моника.

– Почему же вдвоем? – удивленно произнес Терко. – Нас – двое, вас – тоже двое. Это уже получается четверо. Несмотря на то что вы – дама, – с лукавинкой произнес он. – А если у вас найдутся еще и веселые ребята, тогда совсем замечательно!

– Найдутся, – сказал Клаус, коротко переглянувшись с Моникой. – Правда, не так много – всего четверо, но…

– Каждый из них стоит десятерых, – подсказал Еремин. – Я правильно продолжил вашу мысль?

– В общем, да, – кивнул Клаус.

– Вот видите, как прекрасно все складывается! – радостным голосом произнес Терко. – Нас – целый боевой отряд! Ну, держись, американский спецназ! И как скоро мы можем увидеться с вашими молодцами?

Клаус, ничего не отвечая Степану, сказал Монике несколько слов по-немецки. Она кивнула, открыла небольшую дверцу на панели автомобиля и достала оттуда телефонную трубку.

– Портативный радиотелефон, – пояснил Клаус.

– Мы об этом догадались, – сказал Еремин.

Моника искоса взглянула на спецназовцев, затем отвернулась, приложила трубку к уху и заговорила по-немецки. Разговор был недолгим.

– Сейчас мы поедем по одному адресу, – сказала Моника Степану и Дмитрию. – Там нас будут ждать. Четыре человека…

– Тогда – поехали, – сказал Еремин. – А по пути я задам вам еще один вопрос – самый главный.

Тронулись. Вначале были какие-то почти безлюдные переулки, затем машина выбралась на широкую оживленную улицу.

– Так вот, о главном вопросе, – наклонился Еремин ближе к Клаусу. – Скажите, у вас имеются ходы-выходы в восточногерманском правительстве? Например, свои люди или что-то в этом роде… Понимаете, очень хотелось бы знать все передвижения Вальтера Ульбрихта. Куда он собирается идти или ехать, с кем встречаться…

– У нас – нет, – сказал Клаус, помолчал и добавил: – Но мы знаем некоторых людей, которые обладают такой информацией. Если нам удастся их найти и разговорить, то…

– Как много вам на это понадобится времени? – спросил Еремин.

– Трудно сказать, – пожал плечами Клаус. – Два или три часа… Может – больше. Понимаете, здесь имеются определенные трудности…

– Мы-то понимаем, – согласился Еремин. – Да вот только обстоятельства складываются так, что времени у нас почти нет. Поэтому хочется, чтобы все двигалось как можно быстрей.

– Что именно должно двигаться быстрей? – уточнил Клаус.

– Все! – исчерпывающе ответил Еремин.

– Сделаем так, – сказал Клаус. – Через три минуты мы будем на месте. Там нас должны уже ждать четыре молодца – как вы изволили выразиться. Вы останетесь с ними, а я и Моника на какое-то время отлучимся. Потом мы вернемся и доложим вам все, что удастся узнать о передвижениях товарища Ульбрихта. Кстати, мы уже приехали.

Машина остановилась у здания, огороженного глухим каменным забором. В заборе была видна узенькая калитка.

Моника вышла из машины, подошла к калитке и дернула за веревочку, свисавшую откуда-то сверху. И Еремин, и Терко про себя отметили, что дернула Моника за веревочку четыре раза – не больше и не меньше. Вероятно, такая была договоренность с обитателями особняка – кем бы они ни были. За забором раздались четыре приглушенных звука, похожих на отрывистый звон колокольчика. Вскоре калитка отворилась, и в ней показался молодой крепкий парень в обычной цивильной одежде. Моника что-то коротко ему сказала, и парень приглашающе махнул рукой.

– Прошу, – Клаус посмотрел на Еремина и Терко. – Нас ждут.

Они вошли в калитку и оказались во дворе. Это был типичный немецкий дворик, чистый и ухоженный, с клумбой, на которой росли розовые и голубые цветы, и небольшой скамеечкой под аккуратно подстриженным деревом.

– Вроде пока все нормально, – сквозь зубы проговорил Терко. – Моя чуткая душа безмолвствует. А как твоя интуиция?

– Ты думаешь, что здесь может быть какой-то подвох? – также вполголоса поинтересовался Еремин.

– Черт их знает… Пока вроде все так, как нам говорили на той стороне. И синяя машина, и пароль с отзывом, и все такое… Но ты же знаешь… – с сомнением произнес Терко.

– Знаю, – вздохнул Еремин.

– Вот и не теряй бдительности.

– Это ты мне говоришь? – с иронией спросил Еремин.

– А то кому же, – с такой же иронией ответил Терко. – Не себе же. Это ты у нас человек задумчивый. А я думать не привык…

– Оно и видно, – проворчал Еремин.

Конечно же, все это были безобидные шутки, и ничего больше. И Еремин, и Терко давно знали друг друга, вместе они выполнили не одно рискованное задание, знали друг о друге практически все – и сильные и слабые стороны, не раз прикрывали один другого в коротких, смертельных боях, случалось даже, что заслоняли друг друга от пуль. В общем, много чего было в их совместной службе, не было лишь одного – предательства и трусости. Они были уверены друг в друге даже, пожалуй, больше, чем в самих себе. А то, что сейчас они подтрунивали друг над другом – так это был известный психологический прием. Именно таким способом мужчины поддерживают друг друга перед выполнением сложной задачи.

А задача у Степана и Дмитрия и впрямь была сложной. Можно даже сказать – почти невыполнимой. Но с другой-то стороны, сколько таких вот почти невыполнимых заданий они выполнили на своем веку? И до сих пор живы. Ну, а те отметины от пуль и ножей, которые имелись на их телах, – это, можно сказать, были незначительные царапины. Издержки профессии, как однажды выразился все тот же Терко.

Правда, имелась здесь и другая сторона – гораздо более серьезная. Советская разведка утверждала, что в окружение Вальтера Ульбрихта затесалось несколько американских шпионов – хорошо замаскированных и опытных. И ни Терко, ни Еремин понятия не имели, кто они, эти шпионы, и сколько их. Кто их ведает, может, и эти Клаус с Моникой – тоже американские шпионы? А те добры молодцы, к которым их привезли – это те самые американские спецназовцы. Все могло быть, поэтому от Степана и Дмитрия и требовалось держать ухо востро.

Но – и это была уже третья сторона дела – выбирать им не приходилось. Самое главное – на выбор не оставалось времени. А потому приходилось рисковать. Вот такой, в общем и целом, получался расклад.

– Прошу в дом, – сказал Клаус.

Терко и Еремин молча кивнули и пошли вслед за парнем, который вышел их встречать. Клаус пошел следом за спецназовцами. Моника в дом не пошла, она осталась в машине.

В доме находились еще три человека. Терко и Еремин внимательным беглым взглядом осмотрели всю троицу. Ничего, с виду надежные ребята. Крепкие, спокойные, бесстрастные. Если они – свои, то это, безусловно, подарок судьбы. Если же чужие, то… Хотя, конечно, очень бы хотелось, чтобы они были свои, а не чужие.

Еремин и Терко молча кивнули парням. Те кивнули в ответ.

– Ну, вы здесь знакомьтесь, а мы поехали, – сказал Клаус. – Постараемся вернуться как можно скорее.

– Да уж, постарайтесь, – сказал Терко. – Кстати, кто-нибудь из этих молодых людей понимает по-русски?

– Я понимаю, – отозвался парень, встречавший их.

– Это хорошо, – сказал Терко. – Значит, лучше поймем друг друга, если что.

Клаус вышел. За окном послышался звук мотора. Это означало, что Клаус и Моника уехали.

Какое-то время Терко и Еремин молча смотрели на четырех парней: а те – так же молча изучали гостей.

– Можете называть меня Уве, – сказал парень, знавший русский язык, и кивнул на других парней. – А их – Первый, Второй и Третий.

– Ну, а я в такой случае – Рябой, – представился Терко. – А он – Рыжий.

Уве что-то коротко сказал трем парням по-немецки. Те, можно, сказать, никак не отреагировали на слова Уве, лишь коротко переглянулись между собой.

«Основательные ребята», – подумал про себя Терко, а вслух сказал:

– Ну, если познакомились, давайте говорить о деле.

– Да, – кивнул Уве, – о деле… Вы ели давно?

– Что? – не понял Терко, а Еремин лишь вскинул на Уве удивленный взгляд.

– Я говорю – когда вы ели в последний раз? – повторил вопрос Уве.

– Честно сказать, не припомним, – пожал плечами Терко.

– А спали? – спросил Уве.

– Ну, это еще до того, как ели! – махнул рукой Терко.

– Понятно, – сказал Уве. – Значит, сейчас вы пообедаете и немного поспите. Пока будете обедать, поговорим о деле. Вы удивлены?

– В общем, нет, – ответил Еремин. – Какая же это работа, если ты голоден и хочешь спать?

– Вот именно, – согласился Уве. – Сейчас вам приготовят стол. Как говорят у вас, чем богаты, тем и рады. А пока – вам нужно переменить ваши костюмы.

– Это еще зачем? – не понял Терко.

– На вас – полувоенная одежда, – пояснил Уве. – Это не самый подходящий наряд для Восточного Берлина. Люди в такой одежде здесь привлекают внимание и вызывают подозрение. Думаю, вам не надо ни того, ни другого.

– Это – да, – вынужден был согласиться Терко.

– Вот видите, – сказал Уве. – Все мы четверо – в обычной цивильной одежде. Такая же одежда найдется и для вас. Будете выглядеть как обычные немецкие парни. Да, и еще вам нужно будет побриться. Чтобы быть совсем малозаметными.

– И тут вы правы, – развел руками Терко. – Вот ведь какая у вас предусмотрительность!

– О да, – согласился Уве. – Мы предусмотрительные. Прошу в ту комнату. Там вы сможете подобрать для себя что-нибудь из одежды. Также сможете умыться и побриться.

Умывание, бритье, подбор одежды и примерка не заняли много времени. Чуть больше времени потребовалось на то, чтобы спрятать под одеждой оружие и другое снаряжение. Но и с этим делом Еремин и Терко справились успешно.

– Вроде ничего не гремит и не звякает, – сказал Терко, подпрыгивая. – Теперь мы и вправду похожи на веселых немецких парней. Ну-ка, глянь на меня посторонним глазом. Похож я на веселого немецкого парня?

– На все сто! – усмехнулся Еремин. – Даже еще больше, чем веселый немецкий парень похож на самого себя! Ну а я?

– А ты, по-моему, не очень! – притворно вздохнул Терко. – Несмотря на то, что рыжий.

– Да пошел ты!

– Сам туда иди!

– Ну, вот, – сказал Уве, когда Степан и Дмитрий вышли из примерочной комнаты. – Совсем другое дело! А теперь – прошу к столу!

Терко и Еремин и впрямь были голодны. Когда они ели в последний раз? Кажется, когда только приземлились в аэропорту Тегель. А дальше – было не до еды. И уж тем более – не до сна. Да и сухие пайки, которые обязаны быть у всякого спецназовца, куда-то затерялись. А куда – поди пойми с постоянными переодеваниями. Должно быть, в каком-то костюме так и остались.

– А дело вот какое, – сказал Терко, когда с обедом было покончено. – Уве, я буду говорить, а ты слушай и одновременно переводи. Чтобы твои ребята тоже понимали, о чем пойдет речь. А речь пойдет о Вальтере Ульбрихте. Да-да, о Вальтере Ульбрихте. Том самом… Ну, что ты на меня смотришь так удивленно? Говорю тебе – слушай и переводи.

Уве взглянул на своих товарищей и сказал несколько слов по-немецки. Трое молчаливых парней также посмотрели на Терко с удивлением.

– А чтобы вы меньше удивлялись, я подробно введу вас в курс дела, – сказал Терко. – Уве, а ты, главное, не забывай переводить.

…– Вот такие, значит, дела, – завершил свой рассказ Терко. – И самое-то главное – мы ничего не знаем об этой чертовой американской спецгруппе. Ни ее численного состава, ни того, как они намерены похищать товарища Ульбрихта, ни того, что они собираются делать с ним дальше. Может, спрячут где-нибудь в Восточном Берлине, может, попытаются вывезти в Западный Берлин или куда-нибудь еще… А нас – всего двое. Вот потому мы и просим, чтобы вы нам помогли. Ребята вы, судя по всему, опытные, так что работа вам найдется. Тем более что дело-то – общее. И ваше, и наше. Ну и, конечно, оно еще и важное. Уж такое важное, что важнее некуда! Сами понимаете. Ну, так как? Повоюем за дело мира?

Все это Уве выслушал и старательно перевел своим товарищам.

– Гут, – сказал один из них после короткого молчания.

– Гут, гут, – сказали за ним и остальные.

– Они согласны, – сказал Уве.

– Ну, это мы поняли и без перевода, – сказал Терко. – А ты переведи им вот что. Никаких гарантий мы вам не обещаем – равно как и самим себе. То есть случиться может все что угодно. Уве, ты понимаешь, о чем я толкую? Переведи – пускай поймут.

Уве перевел. Один из парней задал короткий вопрос на немецком.

– Они спрашивают, – перевел Уве, – что именно нужно делать и когда начинать.

– Вот это деловой разговор! – широко улыбнулся Терко. – Скажи им, что для начала дождемся, пока вернутся Клаус и Моника. А уже затем будем думать, что, куда и как.

– Гут, – кивнули трое парней, выслушав Уве.

– Замечательно, – сказал Терко. – А теперь мы с вашего позволения немного поспим.

Сон сну рознь. У бойца спецназа КГБ сон совсем не такой, как у обычного человека. Это обычный человек может отключиться от мира и уснуть – глубоко, спокойно. Спецназовец зачастую не имеет такой возможности, да и права такого у него нет. Опытный боец спецназа умеет спать «по-дельфиньи». Что это такое? А это когда одна половина мозга у тебя спит, а другая – бодрствует, один глаз – зажмурен, а другой сомкнут лишь наполовину, прикрыт ресницами, и из такого укрытия наблюдает за всем, что творится вокруг. Конечно, это нельзя назвать полноценным сном, но все же и такого сна спецназовцу хватает, чтобы отдохнуть и быть в любой момент готовым к действиям.

Уметь спать «по-дельфиньи» тем более важно, когда это приходится делать в незнакомой обстановке и в окружении незнакомых людей. Как, например, сейчас.

Обстановка для Еремина и Терко была совершенно незнакомой, да и люди, которые находились рядом, – тоже. Вроде это были вполне надежные и понятные люди, как говорится, свои ребята, но с другой стороны – кто его знает? Сказаться своим парнем в доску – дело нехитрое. Свой ты или чужой – проверяется в деле. А дело еще только намечалось.

Поэтому-то Еремин и Терко устроились так, как и полагалось опытным бойцам спецназа. Они даже не ложились, а уселись на пол, прислонились к стенке, вытянули ноги и почти мгновенно уснули. Да-да, одним глазом и одним полушарием мозга – как настоящие дельфины. Каждый из них при этом касался правой рукой оружия, спрятанного под одеждой. Их указательные пальцы ощущали спусковые крючки автоматов, и это также было необходимо, это было укоренившейся привычкой, почти инстинктом. В любой момент Степан и Дмитрий могли пробудиться и открыть огонь, не извлекая оружия.

Глава 12

…– Значит, так, – вполголоса скомандовал Богданов. – Проверяем: мины при вас? Не растеряли?

– При мне, – сказал Дубко.

– Имеется, – подтвердил Рябов.

– Ну, и моя игрушка тоже в наличии, – сказал Богданов. – Взлетная полоса проложена по принципу «запад-восток». Дубко, твоя западная сторона. Рябов, твоя – восточная. Ну, а я прогуляюсь по самому центру.

– Может, поменяемся? – глянул на Богданова Дубко. – Центр – самое опасное место…

– Заботиться будешь о своей Марусе, когда вернемся домой, – улыбнулся Богданов. – Ну, вперед. Павленко, смотри в оба! Ну, и ты, Василий, по мере возможности – тоже…

Муромцев хотел что-то возразить, но Богданов лишь махнул рукой и первым вышел из укрытия. Дубко и Рябов шагнули за ним следом.

Действительно, таиться особого смысла не было. Чем больше ты будешь таиться, тем быстрее обратят на тебя внимание. И заподозрят. Да и как, скажите, можно затаиться на гладкой и ровной взлетной полосе? С бетоном не сольешься и в землю не зароешься… Приходилось действовать в открытую – другого выхода просто не было.

Забросив автомат за спину, Богданов с беспечным видом пошел к взлетной полосе, чуть помедлил, незаметно оглянулся по сторонам… Вдалеке, метрах в тридцати, у края полосы суетились люди. Их было девять человек – Богданов сосчитал мгновенно. Это было очень важно – сосчитать людей неподалеку от тебя. В любой момент эти люди могли тебя заподозрить и превратиться из безучастных мельтешащих фигур во врагов. А если во врагов, то, значит, с ними придется вступать в бой. И вот тут-то очень важно знать, сколько их именно – потенциальных врагов. От количества напрямую зависела тактика боя, а по большому счету – твоя жизнь.

Пока что никто не обращал на Богданова внимания, и это его успокаивало. Больше того, взлетная полоса была пуста, на ней не было ни самолетов, ни каких-либо других машин. Это приободрило Богданова еще больше.

Но вместе с тем появилась мысль, которая очень сильно его озадачила. Взлетно-посадочная полоса – это, по сути, сплошной бетон. Как можно заложить мину в бетоне? Яму в нем не выкопаешь. И просто так, посреди полосы, на открытом пространстве не оставишь. Как же тогда быть? Можно, конечно, попытаться заложить мину у края полосы. Если она рванет, то разнесет часть бетонки, и пока полосу не восстановят, никакой самолет приземлиться не сможет.

Да, наверное, так и нужно будет сделать. А иначе – никак. Тем более что мина – плоская, и если ее присыпать землей, то и видно ее не будет. Конечно, для этого в земле надо будет ножом выкопать углубление. Но – это дело быстрое, нож у Богданова – под рукой, и если никого не случится рядом, то все можно обделать буквально за одну-две минуты. А поэтому и на середину взлетно-посадочной полосы выходить нет необходимости. Нужно всего лишь подыскать подходящее местечко для закладки мины.

Что Богданов и сделал. И тут его осенила еще одна мысль, показавшаяся удачнее предыдущей. Совсем рядом, на краю полосы, он увидел какое-то металлическое сооружение, что-то вроде небольшой железной коробки с торчащими в разные стороны проволочками, похожими на антенны. Богданов тут же сообразил, если сооружение с антенками находится у края полосы, значит, оно имеет прямое отношение к посадкам и взлетам самолетов.

Вот и замечательно. Под нее-то Богданов и заложит мину! И когда она рванет, то разом выведет из строя и часть полосы, и это самое сооружение. Что ж, тем лучше. Итак, действуем.

Богданов еще раз внимательно осмотрелся. Люди в военной форме все так же суетились у края взлетно-посадочной полосы, они не отдалились от Богданова, но и не приблизились к нему. И это было замечательно. Тридцать метров – вполне достаточное расстояние, чтобы никто на тебя не обратил внимания.

Богданов подошел к агрегату и присел возле него на корточки. Агрегат был вмурован в бетонную подушку. «Это – хорошо, – подумал Богданов. – Значит, этот ящик – дело серьезное. Вот как надежно он прикреплен! Не сдвинешь! Какую-нибудь пустяковую железяку не стали бы вмуровывать так основательно. Что ж, придется делать подкоп под бетоном…»

Богданов вытащил нож и попытался сделать подкоп под бетонной подушкой. И едва не застонал вслух от досады! Подушка уходила глубоко в землю, причем невозможно было вот так вот сразу определить, насколько. Но и это была лишь половина беды. Другая половина беды заключалась в том, что закладывать мину под бетонную подушку – дело вообще рискованное, а зачастую и безнадежное. Если мина и взорвется, то бетон сдержит взрывную волну. А значит, и разрушений никаких не будет. К тому же мина может и не взорваться, потому что взорваться она должна при сильной детонации, которую производит садящийся на взлетно-посадочную полосу тяжелый самолет. Таково устройство мины. Но о какой детонации может идти речь, если мина будет спрятана под бетонной подушкой?

Впрочем, Богданов очень скоро нашел выход из положения. У него при себе было две мины, одна из которых магнитная. Ее не нужно было закапывать в землю, достаточно было приладить к чему-нибудь металлическому… Ну так вот же он – металлический ящик с антенками! К нему и приладим! Нужно только найти местечко, куда прилепить мину – так, чтобы ее не было заметно при беглом взгляде. По логике, состояние взлетной полосы, а вместе с нею и исправность всяческих механизмов на ее обочине, должны проверять регулярно. Значит, поищем подходящее местечко…

Богданов не спеша обошел вокруг железной коробки. Никаких выступов и загогулин – только гладкие стены. На одной стороне, правда, имелись четыре гайки, из чего следовало, что их можно открутить и заглянуть внутрь коробки.

Богданов потрогал гайки рукой – они держались надежно. А отвинтить их было нечем. Что ж, придется ставить мину прямо на коробку. Вот с этой стороны, которую не видно со взлетной полосы. Авось до поры до времени никто не заметит. Нет, и в самом деле, кому может прийти в голову, что мина установлена, считай, прямо на виду? А если при этом ее еще и замаскировать…

Богданов вытащил мину и положил на землю. Вернее, на жухлую осеннюю траву, прикрывавшую землю. Прежде чем прилепить мину к тыльной стороне агрегата, он еще раз осмотрелся и прислушался. И увидел, что в его сторону направляются люди в военной форме. Это были не те солдаты, которые возились в тридцати метрах, а совсем другие. Они неторопливо шли по краю взлетной полосы и о чем-то между собой переговаривались. «Раз, два, три, четыре, пять…» – сосчитал Богданов.

Пятеро солдат с оружием! А Богданову – ни убежать, ни укрыться! Укрыться – негде, бежать – глупо. И капитан поступил так, как можно было поступить в такой ситуации. Перво-наперво он торопливо забросал травой мину. Затем – снял со спины автомат и положил его на землю. Затем присел на корточки и с озабоченным видом стал изучать агрегат, то и дело трогая пальцами гайки и антенны.

Солдаты тем временем поравнялись с ним, и кто-то задал ему вопрос по-английски или, может, просто поприветствовал – поди разберись. Богданов ничего не ответил, даже не взглянул на солдат, лишь раздраженно махнул рукой, указывая на агрегат: не до вас, мол, мне сейчас, у меня – серьезное дело. Разве не видите, я чиню важный механизм? Кто-то из американцев сказал еще что-то по-английски, и вся пятерка, не останавливаясь, пошла дальше.

Богданов облегченно выдохнул. Нет, он не опасался боя с пятью противниками – на его веку случалось и не такое. Просто такой бой сейчас был очень некстати. Чего доброго, из-за него могла сорваться вся операция.

Посмотрев вслед противнику, Богданов достал из-под травы мину, слегка окропил ее водой из фляги и присыпал землей. Теперь мина по цвету почти не отличалась от самого агрегата. Ну а прикрепить магнитную мину к металлической поверхности вообще было делом одной секунды.

Закончив дело, Богданов встал и неторопливо направился в ту сторону, где его ждали Павленко и раненый Муромцев. Оба они были на месте. Рябов и Дубко также были здесь.

– Все нормально? – спросил Богданов у всех разом.

– В общем и целом, – ответил за всех Дубко. – А у тебя?

– Да, – коротко ответил Богданов. – Пришлось прилепить магнитную мину. Иначе – никак.

– Какая разница? – пожал плечами Дубко. – Магнитную так магнитную… А я – воткнул сразу две мины.

– А вот я – только одну, – недовольно отчитался Рябов. – Американцев было поблизости – куча. Не рискнул ставить вторую…

– Думаю, хватит и этого, – сказал Богданов. – Ну, а теперь переведем дух и – за настоящее дело! Ты как? – Вопрос был обращен к Муромцеву.

– Нормально, – ответил Муромцев. – Даже малость вздремнул, пока вы там геройствовали.

– Вот и хорошо, – сказал Богданов. – Всем быть готовыми через полчаса. А пока – пожуем сухие пайки и переведем дух.

Глава 13

Перевалило за полдень. Надо было торопиться.

– Подъем! – скомандовал Богданов ровно через полчаса. – Все помнят, кому какие объекты штурмовать? Рации у всех в рабочем состоянии? Оружие у всех исправно? Минута на проверку!

Все эти вопросы были явно лишними, но не задать их Богданов не мог. Предстоял бой почти без шансов на успех, но его нужно было выиграть. И здесь все должно быть под рукой, все исправно и отлажено. Потому что в таком деле любая, даже малейшая помеха – это смерть. И, как следствие, невыполненное задание. А это могло повлечь за собой совсем уж серьезные последствия – гораздо серьезнее, чем гибель пятерых бойцов спецназа.

– Все, пошли! – дал команду Богданов и посмотрел на Павленко.

Этот взгляд был вполне понятен. Кроме выполнения приказа Павленко предстояло заботиться еще и о раненом товарище. Ну а как иначе? Иначе – никак.

* * *

Богданову и Рябко предстояло захватить самый важный пункт аэродрома – радарную антенну. И не просто захватить, а вывести ее из строя. И еще удержать до прибытия советских истребителей. Как говорится, легко сказать, да трудно сделать. Даже не то что трудно, а почти невозможно. Но – если в задаче присутствует слово «почти», то это означает, что спецназовец КГБ имеет все шансы справиться с этой задачей. В слове «почти», если вдуматься, таится уйма возможностей. А оно, это слово, присутствует всегда и везде. Значит, у бойца спецназа имеется возможность решить поставленную перед ним задачу.

– Внезапность и нахальство – второе счастье и залог успеха! – в который уже раз повторил Рябов свою любимую поговорку. – Нам бы только добраться до этой самой антенны – а уж там-то…

– Вот он, радар, – указал Богданов. – Вертится антенка во все стороны. Видишь? Значит, мы на верном пути.

На этот раз они передвигались не открыто, а, если так можно сказать, открыто наполовину. То есть по возможности маскируясь за стенами, выступами и поворотами. Не нужна им была встреча ни с кем, потому что все здесь были чужие, в любой момент их могли заподозрить, а если так, то пришлось бы прорываться к цели с боем. Это был бы ненужный бой, он очень усложнил бы выполнение основной задачи. Нет уж – лучше изо всех сил постараться проникнуть в помещение, откуда управляется радарная антенна, тихо и незаметно, а там будет видно.

И все-таки на них обратили внимание. Когда до помещения, откуда управляли антенной, оставалось совсем немного, их неожиданно кто-то окликнул. Да, именно их, а не кого-то другого – в этом не было никакого сомнения. Богданов и Рябов остановились и оглянулись. К ним приближались два человека в военной форме. Судя по знакам различия, это были офицеры, причем в больших чинах, то есть начальство.

Один шел молча, другой что-то сердито лопотал, указывая в сторону радарной антенны. Богданов и Рябов стояли и молча ждали, когда офицеры подойдут к ним ближе. Они подошли. Один из них по-прежнему молчал, а другой не умолкал ни на секунду, и тон его был раздраженный. Несколько раз он повторил одну и ту же фразу, причем с вопросительными интонациями. Судя по всему, он что-то спрашивал у Богданова и Рябова и требовал немедленного ответа. Но что могли сказать ему Богданов с Рябовым? Они молчали, и это молчание еще больше раздражало офицера.

Наконец офицеры подошли совсем близко – так близко, что сердитый даже ухватил Рябова за плечо и попытался повернуть его лицом в сторону радарной антенны. И тут произошло то, что, собственно, и должно было произойти. Рябов сделал резкое движение, и офицер оказался на земле. В то же самое время точно такое же движение сделал Богданов – с тем же самым результатом. Не дав противникам опомниться, Рябов и Богданов по одному разу ударили их ребром ладони по шее. Оба дернулись и затихли.

– Прячем! – скомандовал Богданов, озираясь по сторонам. – Туда!

Невдалеке стоял грузовик с кузовом, покрытым брезентом. Судя по виду грузовика, его давно уже не заводили. То ли он был законсервирован на какой-то особый случай, то ли поломан – сейчас это не имело значения.

Бойцы подхватили под мышки неподвижные тела американцев и поволокли их к грузовику. Вначале в кузов закинули сердитого, за ним – его напарника. И плотно задернули полог.

– А теперь – ходу! – вполголоса сказал Богданов. – Пока нас кто-нибудь не застукал за этим безобразием…

Скорым шагом, не бегом (бег мог вызвать подозрение) они отошли подальше от грузовика и остановились.

– Черт их принес не вовремя! – ругнулся Рябов. – Кажется, я отправил своего прямым ходом в Оклахому. А ты – как?

– Да и у меня то же самое! – скривился Богданов. – Некстати все это… А вдруг их станут искать…

– Обязательно станут, – согласился Рябов. – Все-таки – начальство… Но в этом-то и заключается для нас хороший плюс! Найти вот так вот сразу начальство – дело сложное. Так что какое-то время их никто не хватится. Это точно. А за это время мы как раз и успеем нахамить союзничкам.

– Твоими бы устами… – проворчал Богданов. – Ну, ходу!

В помещение, откуда осуществлялось управление радарной антенной, Богданов и Рябов проникли беспрепятственно. На входе за столом сидел дежурный солдат, который, кажется, и внимания не обратил на двух людей в камуфляжной форме. Может, потому, что при них не было оружия (автоматы Богданов и Рябов спрятали под одеждой), а может, потому, что уж слишком уверенно вели себя эти двое. Сразу видно – свои.

Перед дежурным на столе стоял телефон, а кроме телефона где-то еще таилась тревожная кнопка, как и полагается на военных объектах. И вот эту-то кнопку дежурный, заслышав непонятный шум в глубине здания, был обязан нажать. Со всеми вытекающими последствиями. А этих-то последствий Богданов с Рябовым допустить никак не могли.

Впрочем, они не слишком и торопились. Войдя в вестибюль здания, бойцы первым делом осмотрелись, пытаясь определить, где именно располагается пульт, с помощью которого управлялась радарная антенна, и экран, на котором отражалась текущая обстановка. Определили это они очень скоро. Вон там, на втором этаже, – больше пульту с экраном располагаться было негде.

Прямо от дежурного на второй этаж вела широкая каменная лестница. Рябов встал на первых ступенях, чтобы в случае чего задержать тех, кто вздумал бы по ней спускаться или подниматься, а Богданов неторопливым шагом подошел к дежурному и выразительно щелкнул пальцами. Солдат поднял голову, и Богданов ударил его ребром ладони по горлу. Хватило одного удара…

– А теперь – наверх! – скомандовал Богданов.

Извлекая на ходу из-под одежды оружие, Богданов и Рябов устремились вверх по лестнице. Буквально через несколько секунд они оказались в зале. Еще одно мгновение они потратили, чтобы осмотреться и оценить обстановку.

Зал представлял собой полукруглое помещение с двумя большими, во всю стену, окнами, из которых была видна взлетная полоса. Между окнами на стене висел экран, на котором мелькали пунктиры, полосы и точки. Впритык к окнам стояли столы, за которыми сидели люди. Их было двенадцать человек, причем шестеро из них были женщины. Получалось так, что все они сидели лицами к экрану и окнам и спиной ко входу в зал. Все были заняты делом и потому не сразу обратили внимание на ворвавшихся в зал Богданова и Рябова. А когда повернули головы на шум, им понадобилось еще какое-то время, чтобы попытаться понять, кто эти люди и что вообще происходит.

– Всем сидеть! – заорал Богданов по-английски.

Он не знал английского языка, но самые распространенные английские фразы и выражения были ему известны. И не только английские, но и немецкие, и французские, и испанские. Богданов был бойцом спецназа, а спецназовцу без знания самых ходовых выражений на чужих языках никак нельзя. Мало ли куда забросит его служба! Не таскать же с собой переводчика!

Кто-то в зале все же попытался вскочить и даже что-то возразить. Кажется, это был вопрос: «Что случилось?» Не отвечая, Богданов дал короткую очередь из автомата поверх голов сидящих за столами людей. Он не собирался стрелять в них, он стрелял для острастки. Ну и, конечно, чтобы вывести из строя оборудование. Любой спецназовец знает, что самый эффективный и быстрый способ для того и для другого – это автоматная очередь.

Так получилось и на этот раз. Экран с мельтешащими точками и пунктирами затрещал, из него посыпались искры, и он погас. В зале запахло паленым. Люди испуганно вжались в кресла.

Рябов тем временем мгновенным взглядом окинул зал и обнаружил в боковой стене дверь. Одним прыжком он достиг двери и дернул ее на себя. Дверь распахнулась. Рябов увидел довольно просторное помещение со столиками и стульями, а также стойкой, на которой выстроились в ряд стеклянные бутылки и какие-то разноцветные коробки. Кажется, это был бар или буфет. В помещении никого не было. Здесь не было окон, помещение освещалось электрическими лампами, вделанными в потолок. Откуда-то сбоку дул ветерок – работал кондиционер. Все это Рябов увидел и оценил почти мгновенно, за несколько коротких секунд.

– Туда! – крикнул он Богданову.

Богданов, не выпуская из поля зрения испуганных и ничего не понимающих людей, коротко взглянул на Рябова. Он понял, что тот предлагает. Да, это, пожалуй, было самым лучшим решением в данной ситуации.

– Всем встать! – по-английски крикнул Рябов. – Поднять руки!

Не сразу, постепенно и по одному, сотрудники стали нерешительно подниматься с кресел. Какой-то мужчина, должно быть, главный из всей этой компании, злобно и исподлобья глядя на Богданова, произнес несколько слов.

– Молчать! – свирепым голосом заорал Богданов и указал на распахнутую дверь бара. – Все туда! По одному! Ты! – указал он на главного. – Вперед!

Главный еще раз окинул Богданова, а заодно и Рябова злобным взглядом, хмыкнул и медленным шагом направился в сторону распахнутой двери.

– Быстрее! – все тем же свирепым голосом подгонял его Богданов, потом с силой толкнул мужчину в спину. Мужчина, по всей вероятности, не ожидал этого и, сделав несколько шагов, не удержался и грузно упал на пол.

– Ты! – указал Богданов на следующего.

Второй мужчина сделал несколько демонстративных шагов, но вдруг резко развернулся и попытался ударом кулака сбить с ног стоящего неподалеку Рябова. Рябов уклонился от удара и, в свою очередь, также выбросил кулак. Удар пришелся по грудной клетке, куда Рябов и метил. Мужчина коротко крякнул, захлебнулся воздухом и упал на колени. Схватив мужчину за шиворот, Рябов волоком затащил его в бар. Богданов же в это время дал еще одну короткую очередь. Конечно, не по людям, а, опять же, по приборам, стоящим на столах. Опять что-то затрещало, посыпались искры, откуда-то повалил едкий дым.

– Всем – туда! – теперь помимо свирепого голоса у Богданова было еще и свирепое лицо. – Молчать! Буду стрелять!

Мужчины и женщины послушно вошли в бар. Рябов с грохотом захлопнул за ними дверь.

– Помоги! – сказал он Богданову.

Они вдвоем схватили тяжеленный стол и придвинул его к двери бара.

– Вот теперь – порядок, – сказал Рябов. – Пусть посидят. Там у них – сущая благодать. Даже выпивка с закуской имеются. Что ни говори, культурный народ! Запасливый и предусмотрительный! Фух! Хорошо, что у них нет оружия. А то мы здесь такую стрельбу могли устроить!

– Их техперсонал не берет с собой оружия, – сказал Богданов. – Таковы у них инструкции. Или ты этого не знал?

– Да знаю… – протянул Рябов. – Я же и говорю – хорошие у них инструкции. Разумные. Ну а теперь нам надо довершить начатое благое дело.

Рябов подошел к приборам и, не вникая в их суть, начал выдергивать провода. Какие-то приборы, из тех, что полегче, он со всего маху швырял на пол. Богданов присоединился к нему, и вскоре пульт управления радаром стал представлять собой ужасающее зрелище. Разумеется, с точки зрения американцев, если бы они вдруг оказались здесь. И – благостное зрелище, с точки зрения Богданова и Рябова.

– Картиной битвы удовлетворен! – провозгласил Рябов, когда крушить было уже нечего. – Ну-с, а теперь нам надо срочно забаррикадироваться и ждать гостей. Думаю, они скоро появятся и захотят узнать, что здесь случилось.

Богданов и Рябов стали придвигать к дверям тяжелую мебель. Вскоре вход в зал был надежно забаррикадирован.

– Интересно, что сейчас делают Дубко, Павленко и Муромцев? – спросил Рябов больше риторически.

– Думаю, то же самое, что и мы, – ответил Богданов.

– Хорошо, если так, – вздохнул Рябов. – Им-то тяжелее, чем нам. Юра вместе с раненым Василием, а Дубко – так и вовсе один.

– Ничего, – сказал Богданов. – Как-нибудь справятся…

– Куда они денутся! – согласился Рябов.

– А тогда – полюбуйся видом из окон, – сказал Богданов. – Что там, как там…

* * *

Александру Дубко предстояло захватить башню, в которой располагался пункт связи между землей и самолетами, находящимися в воздухе. Без связи с землей, понятное дело, ни один самолет не приземлится. А если так, то и американские самолеты с подкреплением также не смогут приземлиться на аэродроме Темпельхоф. А другого аэродрома поблизости не было. Аэродромов такого класса вообще не было на территории Западной Германии – только Темпельхоф.

Было несколько таких аэродромов за пределами Западной Германии, но это все равно, что их не было вообще. Потому что, приземлившись на одном из таких аэродромов, американское подкрепление должно было потратить несколько дней, чтобы добраться до места противостояния. А поскольку в этом противостоянии все решали считаные часы, а может, даже считаные минуты, смысла сажать свои самолеты где-то на другом краю Европы у американцев не было. А без подкрепления они вряд ли решатся на прямое столкновение с советскими и восточногерманскими вооруженными силами.

Вот что означало нарушить связь с наземными службами аэродрома Темпельхоф и находящимися в воздухе самолетами. Вот какая ответственность лежала на пятерых спецназовцах КГБ. Это в равной степени касалось и Богданова с Рябовым, и Дубко, и Павленко с Муромцевым. У каждого из них был свой отдельный участок фронта, и от того, как они будут воевать на этом участке, зависел успех всей операции. А вместе с тем, может статься, и судьба всего мира.

Для Дубко задача осложнялась тем, что он был один. Ему не на кого было рассчитывать, кроме себя самого. У него не было рядом дружеского плеча, на которое он мог бы опереться, никто не мог защитить его со спины. Однако и это не было главным. Главным было то, что он не имел права погибнуть. Потому что если бы он погиб, кто бы выполнил приказ?

Где находится башня, Дубко знал. Да и что тут было знать, если ее купол высился над большинством других аэродромных сооружений? Главным было – не обращая на себя внимания, подобраться к башне и проникнуть в нее. А захватив, удержать до прибытия советских боевых самолетов. Одному, не надеясь ни на чью помощь.

Подобраться к башне, конечно, не составляло большого труда. Может так статься, что никто и внимания не обратит на Дубко. Идет себе человек в камуфляже с американским автоматом за плечом – и пускай себе идет. Что тут необычного и подозрительного? Темпельхоф – аэродром военный, здесь много ходит таких – в военной одежде и с оружием.

Ну а если бы кто-нибудь все же обратил особое внимание на Александра Дубко, уж с ним-то он справился бы в два счета! Все самое основное должно было случиться потом. Сколько людей находится в башне? Вооружены ли они? Сможет ли Дубко единым, так сказать, махом нейтрализовать этих людей?

Впрочем, на какие-то из этих вопросов Александр ответы знал. Ответы эти были предположительными, но все же… Среди связистов в американской армии много женщин. Скорее всего, они тоже будут в башне. Это – раз. С женщиной справиться куда проще, чем с мужчиной. Это – два. Обычно на таком посту людей бывает немного – всего-то несколько человек, меняющих друг друга через определенное время. Это – три. Кроме того, Александр где-то слышал, что на такие посты солдаты заступают без оружия: есть, кажется, в американских войсках такой приказ. Это – четыре. Все это вместе давало Александру Дубко немалые шансы на то, что он справится с задачей, захватит башню и при этом останется жив.

До башни Дубко добрался без особых приключений. Теперь главным было – отыскать вход. И с этой задачей Александр справился без особых затруднений. Невдалеке он увидел узкую металлическую лестницу с перилами, которая вела наверх. Скорее всего, это и был вход, так как других лестниц поблизости не было.

Дубко поудобнее перехватил автомат и стал подниматься по лестнице. И надо же такому случиться, что как раз в это самое время навстречу ему по лестнице спускались двое – мужчина и женщина. И он, и она были в военной форме, а кроме того, у мужчины на поясе висела кобура с пистолетом.

Все эти детали Александр заметил и оценил мгновенно – как и подобает опытному бойцу. Сделав отсутствующее выражение лица, он хотел пройти мимо этих двоих, но они его окликнули. Причем сразу оба: вначале – мужчина, а затем и женщина тоже добавила несколько слов. Что могли означать эти слова, Дубко, конечно, не знал. Он, как и Богданов, как и все другие бойцы спецгруппы «Дон» (кроме Муромцева), из всего английского языка знал лишь несколько самых ходовых и специфических выражений. А тут – нате вам – к нему обращаются на английском языке! Причем сразу двое!

Не меняя выражения лица, Дубко с видимой досадой махнул рукой: отстаньте, мол, не до вас. Но мужчина произнес еще какую-то фразу, а затем ухватил Александра за плечо, требуя от него ответа.

– Йес, – произнес Дубко первое вспомнившееся ему английское слово, надеясь, что мужчину устроит такой ответ.

Но американца ответ явно не устроил. Больше того, на его лице вначале отобразилось недоумение, а затем и другое чувство, которое было для Александра куда как опаснее. Кажется, американец заподозрил что-то неладное и был готов поднять крик – скорее всего, дуэтом с женщиной. Понятно, что на крики тут же сбежались бы другие люди, а этого Дубко допустить никак не мог.

Он сделал глубокий вздох и сразу же вслед за ним хлопнул мужчину ладонями по ушам. Прием у спецназовцев известный и эффективный – после такого удара противник практически мгновенно лишается сознания. Что и произошло. Пока мужчина в беспамятстве цеплялся за перила лестницы, Дубко одной рукой мгновенно выдернул у него из кобуры пистолет, а другой рукой помог ему перевалиться через перила. Жив он остался или нет, Дубко не знал, впрочем, сейчас это было неважно.

Женщина, которая, конечно, не ожидала ничего подобного, повела себя чисто по-женски. Она уже собралась громко закричать, но Дубко ей этого не позволил. Он зажал ей ладонью рот и какое-то время размышлял, что ему делать дальше. Конечно, справиться с растерянной и напуганной женщиной было проще простого, но Дубко никогда до этого не приходилось сталкиваться с дамами именно в таких ситуациях. С мужчинами – сколько угодно, а вот с женским полом – не довелось. Потому-то Александр и пришел в некоторое замешательство. Все-таки, как ни крути – дама… Он вообще никогда не поднимал руку на женщину, а тут – черт ее вынес прямо ему навстречу!

Впрочем, в смятенном состоянии духа Дубко пребывал совсем недолго – никак не больше двух секунд. Сокрушенно вздохнув, он лишил дамочку сознания, но сделал это так аккуратно, что она, должно быть, ничего и не почувствовала. Затем так же нежно и бережно он поднял ее на руки и осторожно перебросил через перила. Высота была небольшая, и Дубко отчасти успокоил себя мыслью, что с пребывающей в беспамятстве дамочкой ничего страшного не случится: часик полежит и очнется, и… Хотя что должно было последовать за этим самым «и», Александра уже не интересовало. Не до длительных размышлений ему было – надо было действовать мгновенно и решительно.

– Дуры бабы! – ругнулся вполголоса Дубко. – Дома бы сидеть да кашу варить, а не в войнушки играть! Суются под руку, когда тут такое дело!.. Как есть, дурехи!

Приобретя, таким образом, привычное состояние духа, Дубко бегом поднялся по лестнице. Она заканчивалась небольшой площадкой, которая упиралась в металлическую дверь. Наверно, это и был вход в башню. Осмотревшись и никого не заметив, он потянул дверь на себя. Дверь оказалась тяжелой и поддалась с трудом. Впрочем, петельного скрипа и металлического скрежета слышно не было, и потому в первые секунды никто не обратил внимания на вошедшего в помещение Дубко. А ему вполне хватило этих нескольких секунд, чтобы осмотреться, оценить ситуацию и принять решение.

В помещении находилось всего пять человек – двое мужчин и три женщины. Должно быть, всего связистов дежурило семеро, но с двумя Дубко уже расправился на лестнице.

Александр взял автомат в правую руку, левую оставил свободной – мало ли что. И дал короткую очередь поверх голов связистов.

Эффект, конечно, оказался потрясающим. Ничего такого не ожидавшие связисты – как мужчины, так и женщины – дружно попа́дали на пол, как кегли после удачно брошенного шара. Правда, один из мужчин, стремительно перевернувшись на бок, потянулся рукой к кобуре (оказывается, у связистов имелось при себе оружие!) и судорожно затеребил пальцами застежку, пытаясь вытащить пистолет. И даже успел его вытащить, а вот выстрелить не успел. Дубко выстрелил первым. Мужчина взвыл и перекатился на другой бок – пуля угодила ему в плечо, а перехватить другой рукой пистолет он не смог, да и, пожалуй, не до того ему было. Болевой шок – дело нешуточное, тут уж не до стрельбы. Дубко по-звериному подскочил к раненому противнику, ударом носка отбросил пистолет, затем так же стремительно наклонился и подобрал оружие.

– Лежать! – крикнул он по-английски. – Буду стрелять!

Других английских фраз он сейчас припомнить не мог, да в этом и не было надобности. Потрясенные связисты застыли на полу лицом вниз, лишь раненый, оправившись от первоначального шока, громко застонал.

– Все – вон! – вспомнил Дубко еще несколько английских фраз. – За дверь! Не вставать! Живо! Оружие – на землю!

И пнул носком башмака мужчину, лежавшего ближе всех к двери. Замысел Дубко был прост – выставить всех семерых связистов из помещения, забаррикадироваться, а там – будь что будет. Похоже, парализованные страхом связисты все же поняли, чего добивается от них этот непонятно откуда взявшийся страшный и беспощадный человек. Они друг за другом на четвереньках поползли к выходу. Кажется, оружия ни у кого из них больше не было – за этим Дубко следил особенно внимательно.

– Быстрей! – нарочито страшным голосом прокричал Дубко и для острастки передернул затвор автомата. Связисты поползли энергичнее. Последним, опираясь на здоровую руку, за дверь выполз раненый. Он громко стонал и вперемешку со стонами злобно ворчал на Дубко. Вслед за ним тянулся тонкий кровавый след.

– Вот так! – сам себе сказал Дубко, подходя к двери и внимательно ее осматривая.

Дверь была сварена из толстых листов металла. На двери имелся металлический засов. Для чего он был, непонятно, потому что вряд ли связисты запирались во время дежурства, в этом не было никакой необходимости. Да так оно и было, потому что засов был сильно ржавым и уже буквально прирос к двери.

Дубко дернул его один раз, дернул другой и третий – засов не желал поддаваться. Это было плохо, это было очень плохо, потому что с минуты на минуту в помещение могли ворваться солдаты. Сжав зубы, Дубко самозабвенно ударил по засову ногой – раз, другой, третий… После пятого удара засов со скрежетом сдвинулся с места, после восьмого удара он нехотя влез в специально предназначенную для него скобу. Теперь дверь была запертой, и чтобы ее отворить, понадобилось бы немало времени и усилий.

– Вот так, – повторил Дубко.

Быстрым шагом он подошел к столу, на котором громоздилась аппаратура, и стал выдергивать провода, крушить панели, швырять на пол то, что можно было разбить. Через пять минут в помещении не осталось ни одного целого прибора.

– Вот так, – в третий раз произнес Дубко.

Затем он вынул радиопередатчик, щелкнул тумблером и произнес:

– Первый, я Второй! Первый, я Второй!

– Второй, я Первый, – тотчас же прозвучал голос в ответ.

– Свадьба состоялась, гости пьяные, все отправились на прогулку, – сказал Дубко. – Свадебный стол ломится от объедков.

– Наши именины тоже удались на славу, – отозвалась рация. – Скотина заперта в хлеву. Ждем гостей.

– То же самое, – сказал Дубко.

– Желаем приятно провести время, – съехидничала рация.

– И вам того же, – хмыкнул в ответ Дубко.

На том сеанс связи с Богдановым и Рябовым завершился.

* * *

Самая простая задача была у Павленко и Муромцева. Они должны были занять точку оповещения на аэродроме, с которой, в случае надобности, можно было вступить в переговоры с американцами. По сути, это был громкоговоритель, главным назначением которого было – оповещать личный состав аэродрома в каких-либо непредвиденных или срочных ситуациях. А потому никакой особой охраны там быть не должно. Да и народу на таком объекте должно быть негусто – от силы несколько человек. И очень могло статься, что это будут не мужчины, а женщины. Служба оповещения – это по большей части именно женская работа, а не мужская. Так что справиться с задачей Павленко и Муромцеву было несложно.

Так-то оно так, однако Муромцев был ранен. А раненый человек – это непредсказуемый человек. Сейчас он – в сознании, а через три минуты ему станет хуже, и вот он уже без сознания. Поэтому раненый, как ни крути, всегда обуза. Особенно – когда нужно выполнять срочное и опасное задание. Но при этом, понятное дело, раненого не бросишь. За ним нужно приглядывать, ему нужно оказывать помощь. Хорошо, если в группе несколько человек, хотя бы трое. Один – приглядывает за раненым, другой наблюдает за неприятелем и выполняет задание. А если состав группы – всего два человека? Вот то-то и оно.

– Ты как? – спросил Павленко у Муромцева.

– Передвигаюсь на своих двоих, – попытался пошутить Муромцев.

Такая попытка несколько успокоила Павленко. Шутит – это хорошо. Значит, контролирует себя. Стало быть, у него есть еще силы, чтобы шутить. Но, с другой стороны, Павленко приходилось видеть людей, которые пытались шутить даже за две минуты до своей смерти…

– Тогда – вперед! – махнул рукой Павленко. – Теперь главное – ничего не перепутать и не вломиться сдуру в какой-нибудь склад вместо точки оповещения. Или – прямо в казарму… Смеху-то будет!

– Не вломимся, – успокоил его Муромцев. – Я знаю приметы, по каким легко можно отличить пункт оповещения от склада! По ним и двинемся.

– Тогда – веди, – сказал Павленко. – А я буду рядышком. Буду тебя поддерживать…

– Ничего, я сам, – слабо запротестовал Муромцев.

Павленко ничего не ответил, вздохнул, и они двинулись на поиски точки оповещения.

– Вот сюда, – указывал Муромцев. – Теперь – сюда. А теперь – прямо до того здания.

– Ты в этом уверен? – с сомнением спросил Павленко. – Мало ли где им вздумалось обосноваться…

– А вот мы сейчас уточним! – сказал Муромцев. – Видишь тех троих солдат, которые шагают нам навстречу? У них и спросим.

– Да, но… – почесал затылок Павленко.

– Ничего, спросим… Спрашивать буду я. А ты молчи и улыбайся. А лучше – закури сигарету. Сигареты у тебя, надеюсь, американские?

– А то какие же, – хмыкнул Павленко.

– Вот и кури. И не вынимай сигарету изо рта, пока я буду говорить с теми ребятами… Когда у человека в зубах сигарета, он обычно молчит.

Павленко поспешно достал сигарету и закурил. Трое американских солдат, между тем, приближались.

– Привет, парни, – окликнул их Муромцев по-английски. – Мы тут новенькие, прибыли ночью, так что пока не знаем, где тут у вас что располагается. Нам нужен пункт оповещения. Не подскажете, как до него добраться?

– Техасец, что ли? – улыбнулся один из солдат.

– А что, заметно? – улыбнулся в ответ Муромцев.

– Больше слышно, чем заметно, – еще шире улыбнулся солдат. – Техасский выговор не спутаешь ни с каким другим. У меня подружка тоже из Техаса…

– Это здорово! – Муромцев хлопнул солдата по плечу. – Ты сделал правильный выбор! Наши девчонки – самые лучшие!

– Ну, это вопрос спорный, – вмешался в разговор другой солдат.

– И спорить не о чем! – запротестовал Муромцев. – Знаю, что говорю!

– А что это ты такой бледный? – прищурил глаза первый солдат. – Вон – даже круги под глазами. Нездоровится?

– А! – беспечно махнул рукой Муромцев. – Просто не спал уже две ночи! Вдобавок простуда. Дурная здесь погода, парни! Не то что у нас в Техасе… Ну, так как же пройти к пункту оповещения?

– А вот, видишь ту каланчу? – указал солдат на здание, которое и впрямь отдаленно напоминало пожарную каланчу. – Это он и есть. Поднимешься на второй этаж, а там разберешься. – Солдат покосился на старательно курившего Павленко и сказал ему: – Ковбой, угости сигаретой. А то у меня, как назло, кончились.

Павленко, разумеется, не понял, что ему говорят, но сориентировался по тону. Он вытащил из кармана пачку и протянул американцу.

– Я возьму несколько, – сказал солдат. – Про запас.

Павленко неопределенно щелкнул пальцами. Это могло означать что угодно, в том числе и согласие. Солдат извлек из пачки четыре сигареты и хлопнул Павленко в знак благодарности по плечу.

– Благодарю, парни, за подсказку, – сказал Муромцев. – Мы пойдем…

– Бывай, техасец! – сказал солдат. – А все-таки тебе надо полечиться. А лучшее лекарство – это…

– Хорошая бутылка виски! – продолжил его мысль Муромцев. – Так и сделаю!

Американцы разом рассмеялись и пошли своей дорогой.

– Фу, – в изнеможении выдохнул Муромцев. – Вроде как пронесло. А я-то уже подумал, что мы засыплемся. Особенно когда этот весельчак попросил у тебя сигареты. Я думал, ты не выкрутишься…

– Я услышал слово «сигарета», – улыбнулся Павленко. – И сообразил… Ну что, пошли к каланче?

– Погоди, – сказал Муромцев. – Дай отдышаться…

Павленко ничего не сказал, лишь искоса взглянул на Муромцева. Действительно, общение с американскими солдатами отняло у него много сил. Это было очень даже заметно по внешнему виду Муромцева.

– Не косись и не вздыхай, – сказал Муромцев. – Полторы минуты – и я буду в форме. Ты обещал нежно меня поддерживать. Сейчас это мне не помешает…

Павленко подошел к Муромцеву вплотную. Тот оперся о его плечо и закрыл глаза. Это было все, что могли себе позволить спецназовцы в такой непростой обстановке.

– Пошли, – ровно через полторы минуты сказал Муромцев.

До каланчи ходу было немного, но Муромцеву даже такое небольшое расстояние далось с трудом. По пути они с Павленко несколько раз останавливались, Муромцев закрывал глаза, глубоко дышал, но через полминуты открывал глаза, набирал в грудь воздуха, и они шли дальше.

Наконец они подошли к каланче. Внутрь здания заходить смысла не было – лестница на второй этаж была наружной и начиналась прямо у ног Павленко и Муромцева. Павленко принялся считать ступени и насчитал двенадцать. В другой ситуации он бы их и не считал, но сейчас с ним был раненый Муромцев, а преодолевать каждую ступеньку с раненым – это дело особое. Тут уж хочешь не хочешь, а приходилось считать.

Павленко внимательно взглянул на Муромцева и шагнул на первую ступеньку. Муромцев ступил за ним. Не останавливаясь, они одолели все двенадцать ступеней и очутились в небольшом помещении – что-то вроде вестибюля. Здесь они никого не встретили, и это было хорошо. Вступать с кем-нибудь в общение, а чего доброго, и в схватку, в их положении было делом непредсказуемым. Из раненого – какой боец? На расстоянии – это еще куда ни шло, а если, допустим, пришлось бы сцепиться врукопашную? Нет уж, гораздо лучше, когда вестибюль пустой.

– Дверь, – кивнул Павленко. – Одна-единственная… Значит, пункт оповещения за ней. Если что, скажи им что-нибудь… Пока я буду принимать решение…

Павленко толкнул дверь, и она отворилась. Он зашел в помещение первым, за ним – Муромцев. Помещение было небольшим, с единственным окном. Оно выходило на взлетную полосу. В помещении находились три человека – три женщины! Обернувшись на скрип двери, они, ничего не говоря, посмотрели на Муромцева и Павленко. Муромцев закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Ему было тяжело стоять, ног он почти не чувствовал.

– Встать! – переведя дыхание, скомандовал Муромцев. – Руками ничего не трогать! Руки вытянуть вперед! Живо!

– Что? – ошарашенно спросила одна из женщин, остальные с молчаливым удивлением посмотрели вначале на Муромцева, затем на Павленко.

– Встать! – повторил Муромцев. – Здание захвачено! Прошу не делать резких движений! Или мы будем стрелять!

– Что? – переспросила та же самая женщина, явно ничего не понимая. – Что происходит?

Павленко одним гигантским прыжком достиг стола, за которым сидела эта женщина. Одной рукой он отодвинул микрофон, стоящий на столе, другой рукой ухватил сотрудницу за шиворот, легко выдернул из кресла и буквально отшвырнул в сторону. Две другие испуганно вскрикнули. Они решительно не понимали, что происходит.

Не дав им опомниться, Павленко поступил с ними так же, как и с первой. Одна из них удержалась на ногах, вторая упала на пол лицом вниз.

– Встать! – приказал Муромцев. – Молчать! Лицом к стене!

– Вы что, с ума сошли? – опомнилась одна из женщин. – Вы кто?

– Русские, – ответил Муромцев. – Здание захвачено!

– А, понимаю! – окончательно пришла в себя женщина. – У вас учения… Да, но почему нас никто не предупредил? И почему вы так грубо с нами обращаетесь? Я доложу командованию! У вас будут неприятности!

– Что она говорит? – спросил Павленко у Муромцева.

– Они не верят, что мы русские, – слабо улыбнулся Муромцев. – Считают, что это учения. И обижены на нас за грубое обращение. Обещают наябедничать на нас своему начальству. Вот…

– Что, даже наш русский разговор для них – не аргумент? – удивился Павленко.

– Похоже, что нет, – пожал плечами Муромцев.

– Вот ведь какие непонятливые! Ну, я им сейчас докажу! – улыбнулся Павленко. – Уж мне-то они поверят!

– Некогда экспериментировать, – возразил Муромцев и указал куда-то за окно. – Надо делать дело, пока они не опомнились.

– И то правда! – проворчал Павленко. – А то бы я им доказал… Не знаю как, но доказал бы! Путем жестикуляции! Или, может, спел бы «Калинку-малинку»…

– Что будем делать с дамочками? – спросил Муромцев.

– Двух – выставим за дверь, а одну, я думаю, надо оставить при нас, – ответил Павленко. – Вдруг пригодится. Мало ли что… Например, как заложница. Не будут же они палить в нас из пушек, если с нами будет их боец… Ну, командуй! И пускай катятся, пока мы добрые!

– Надеюсь, вы уже поняли, что это не учения? – спросил Муромцев. – Вы слышали, мы разговаривали по-русски…

Никто из женщин ничего на это не ответил. Все они только взглянули на Муромцева, и каждая из них – по-разному. Одна – с ненавистью, другая – с недоумением, третья – с испугом.

– Вы и вы, – указал Муромцев на первых двух женщин. – Быстро за дверь! Ну! А вы, – глянул он на третью, – останетесь с нами!

Не давая пленницам опомниться, Павленко взял их за плечи и подтолкнул к выходу. Муромцев отворил дверь, обе женщины, помедлив и оглянувшись напоследок, вышли. Павленко внимательно осмотрел дверь.

– Никаких засовов и запоров, – с досадой сказал он. – Зато, кажется, имеется замок. Значит, должен быть и ключ. Спроси у нее про ключ…

– Где ключ от замка? – спросил Муромцев у заложницы.

Но та, похоже, пребывала в прострации. И это было понятно: вот этих страшные русские отпустили, а ее оставили? Для чего? Что они с нею собираются делать?

– Вам нечего бояться, – угадав ее состояние, сказал Муромцев. – Ничего плохого мы с вами не сделаем. Конечно, вам следует вести себя благоразумно…

– Зачем я вам? – спросила женщина прерывающимся голосом.

– Вы – наша страховка, – сказал Муромцев. – Не станут же ваши в нас стрелять, если с нами вы.

– Наверно… – Женщина все больше приходила в себя. – А вы и вправду русские?

– Да, – просто ответил Муромцев.

– Но вы говорите по-английски…

– Говорю, – согласился Муромцев. – Вас это удивляет?

Пленница нерешительно пожала плечами. Кажется, она не могла до конца осмыслить элементарную истину: как это так – русский, а изъяснялся по-английски.

– Вот и хорошо, – слабо улыбнулся Муромцев. – Как ваше имя?

– Мерида, – ответила женщина.

– Красивое имя, – доброжелательным тоном произнес Муромцев. – Мерида… Мерида, нам нужен ключ от этой двери. Нам он очень нужен, вы понимаете? Где он?

Какое-то время женщина не отвечала, явно терзаясь сомнениями. Муромцев прекрасно понимал, в чем эти сомнения.

– Не надо делать глупостей, – мягко сказал он. – Если мы не запрем дверь, ваши головорезы скоро вломятся в помещение. А мы не хотим, чтобы они сюда заходили. И будем в них стрелять. А они – будут стрелять в нас. И в том числе в вас. Кто будет разбираться, где – мы, а где – вы? Вы что же, хотите погибнуть? Вот видите, не хотите… А потому – дайте нам ключ.

– Отпустите меня, – жалобным, почти детским голосом попросила заложница.

От такой просьбы, а главное, от этого жалобного голоса у Муромцева невольно защемило сердце. Конечно же, он ничего не имел против этой женщины и уж тем более – не считал ее своим врагом. Он относился к ней так, как, возможно, относился бы к любой другой женщине, кем бы она ни была: с жалостью, пониманием и состраданием – ведь нелегко ей сейчас, в скверную ситуацию она попала, неизвестно, что будет буквально через минуту, а значит, неизвестно и то, сможет ли она выпутаться из этой ситуации, уцелеет ли, если, чего доброго, ее сослуживцы откроют пальбу… Ему сейчас очень хотелось отпустить эту Мериду подобру-поздорову и даже попросить у нее прощения за тот страх, который он совместно с Павленко ей причинил, и даже сказать какие-то добрые напутственные слова. Но он также понимал, что ничего этого не сделает. Несмотря на все свое искреннее желание и душевную маету. Поэтому он лишь слабо покачал головой и повторил свои прежние слова:

– Мы не сделаем вам ничего плохого. Нам нужны ключи от двери…

Мерида коротко и судорожно всхлипнула, подошла к столу, порылась в ящике и протянула Муромцеву связку из трех ключей.

– Благодарю, – сказал Муромцев и передал ключи Павленко.

С ключами и замками Павленко разобрался скоро. Ключей было три, и замков тоже три. Вскоре дверь оказалась запертой на все три замка.

– Так-то лучше, – проворчал Павленко, пряча связку в карман. – Конечно, надежды на эти замочки – аховые, но без них было бы еще грустнее. Ну-с, а теперь – за дело. Василий, а ты присядь. Да и дамочка пускай присядет тоже. А то, я вижу, вы сейчас упадете вдвоем – рядышком друг с дружкой. И что мне тогда с вами делать?

– Можете сесть, – сказал Муромцев Мериде. – Но прошу, без глупостей.

Женщина кивнула и упала в кресло рядом с Муромцевым. Павленко тем временем достал рацию, быстро ее настроил и произнес:

– Первый, я Третий, Первый, я Третий. Как меня слышите?

– Третий, я Первый, – отозвалась рация. Это был Богданов.

– Обе кукушки залетели в гнездо, могут куковать, – сказал Павленко.

– Кукуйте, – прозвучал голос из рации. – И ждите других птичек… Как вторая кукушка?

– Нормально, – сказал Павленко.

– Тогда – отбой, – сказала рация и умолкла.

– Кукуй, – глянул он на Муромцева. – Справишься с заморской аппаратурой?

– Справлюсь, – сказал Муромцев. – А не справлюсь, так у нас есть помощница. Она подскажет.

– Ну да, – с сомнением произнес Павленко. – Она тебе подскажет…

– Грубый ты человек, – усмехнулся Муромцев. – Не умеешь находить подход к женщине.

– А ты, значит, умеешь?

– Конечно, – с уверенностью ответил Муромцев. – Даже – к американкам. Какая разница – американка она или наша? Все равно женщина…

Павленко ничего не сказал, лишь иронично хмыкнул. Муромцев придвинулся вместе с креслом к столу и взял в руки микрофон.

– Так, – сказал он. – Что мы тут имеем? А, ну все понятно! Сейчас щелкнем вот этой кнопочкой и закукуем…

Говоря так, он искоса наблюдал за Меридой. Она неподвижно сидела в кресле и внимательно наблюдала за действиями Муромцева. «А ведь подсказала бы, если бы я попросил! – подумал Муромцев. – Точно – подсказала бы!»

Он улыбнулся Мериде, сделал успокаивающий знак рукой, придвинул к себе микрофон, щелкнул тумблером и заговорил по-английски:

– Всем внимание! Всем внимание! Прослушайте важное сообщение! Я – сотрудник спецназа КГБ СССР! Только что нами захвачен аэродром Темпельхоф! Радарная антенна и узел связи находятся под нашим контролем! Взлетно-посадочная полоса заминирована в нескольких местах! Таким образом, аэродром полностью выведен из строя. Отдельно обращаюсь к командованию аэродрома. Нами захвачены заложники из числа ваших военнослужащих. В случае если вы отдадите приказ выбить нас с захваченных пунктов управления аэродромом, мы окажем сопротивление и ваши сотрудники погибнут. Будьте благоразумны. Выполнив задание, мы покинем аэродром и освободим всех заложников! Ку-ку! – последние слова Муромцев уже произнес, когда микрофон был выключен.

– Через пару минут сообщение надо повторить, – сказал Павленко. – Чтобы до них лучше дошло… Сможешь?

– Да, конечно, – кивнул Муромцев, в изнеможении откидываясь на спинку кресла. – Вот только соберусь с силами… Слушай! – вдруг вскинулся он и посмотрел на Павленко. – Тут у меня возникла одна интересная идея! А что, если за меня эти слова произнесет она? Ну, наша пленная? А?

– Это еще зачем? – поднял брови Павленко.

– Думаю, в этом случае у них развеются все иллюзии, – сказал Муромцев. – То есть они поймут, что мы не шутим и не блефуем. Когда с ними говорит их же солдат…

– Она им такого наговорит… – покрутил головой Павленко.

– А что она может им сказать, кроме правды? – глянул на него Муромцев. – Что узел связи не захвачен, а сама она – на свободе? По-моему, это не тот случай, чтобы врать. Тут ничего, кроме правды, и сказать-то невозможно!

– А что, – загорелся идеей Павленко. – А ведь и в самом деле! К тому же изгнанные нами барышни, я думаю, уже успели добраться куда нужно и тоже сообщили своим командирам о нас! Так что тут и впрямь соврать трудно. Что ж, пускай говорит твоя зазноба. Вот только захочет ли она? Все-таки это, как-никак, получается сотрудничество с врагом! Или, может, у них другие представления насчет таких деликатных моментов?

– А вот я сейчас с нею поговорю и узнаю, – обернулся Муромцев к женщине: – Мерида, я прошу меня выслушать. Внимательно выслушать! У меня к вам важный разговор. Если хотите – просьба. Ради вашего же блага. Если вы ее выполните, то, может быть, обойдется без стрельбы. Вы меня понимаете?

Разговор получился довольно долгим. Вначале Мерида задавала вопросы, затем выслушивала ответы Муромцева, задавала дополнительные вопросы, отрицательно качала головой, даже махала руками, с чем-то не соглашаясь.

Но, похоже, Муромцев сумел ее убедить. Кивнув головой, женщина подошла к столу, взяла микрофон и стала говорить:

– Я – Мерида Рэй, солдат американской армии, несу службу на узле оповещения. До меня с вами говорил один человек. Он говорил правду. Он действительно русский, сотрудник КГБ. Они в самом деле захватили все важные узлы управления аэродромом и держат при себе заложников. Я – один из таких заложников. Прошу командование аэродромом проявить благоразумие и осторожность. При попытке освободить захваченные центры управления заложники могут погибнуть. Я – Мерида Рэй, солдат американской армии…

Закончив говорить, женщина вопросительно взглянула на Муромцева. Он молча ей улыбнулся, а затем показал большой палец Павленко: все, дескать, нормально, слова, которые произнесла пленная американка, вполне правильные.

– Вот и хорошо, – сказал Павленко. – Теперь будем ждать, что решит американское командование. Ох, не хотел бы я быть в их шкуре!

– Наша с тобой шкура не многим лучше их шкуры, – улыбнулся Муромцев.

– Это – да, – согласился Павленко. – В общем, будем ждать. И американских телодвижений, и прибытия нашей авиации. Думаю, скоро они прибудут. А пока – дай-ка я взгляну на твои раны.

Осмотр ран производился тут же, в присутствии плененной американки Мериды. А больше было и негде. С ранами дело обстояло не слишком хорошо – это Павленко определил сразу же, как только снял бинты. Конечно, он не был доктором, но боец спецназа КГБ в любом случае – немножко доктор. Спецназовцы умеют и перевязывать, и останавливать кровь, и безошибочно определять, насколько опасно ранение, и даже оперировать – конечно, насколько это возможно в полевой ситуации. Это – необходимый минимум медицинских познаний и умений бойца спецназа. А иначе ты не спецназовец.

Так вот: обе раны Муромцева сильно припухли, кровоточили, по краям обозначилась пугающая синева. Тревожным было и состояние самого Муромцева. Конечно, он держался молодцом, бодрился, то и дело уверял, что с ним, в общем, все в порядке, однако Павленко видел, чувствовал и понимал, что его товарищ говорит неправду.

Павленко, как мог, старался не замечать этой неправды, он даже уважал Муромцева за его невольную ложь, потому что это была вынужденная ложь, она, если можно так сказать, проистекала от той ситуации, в которой пребывали сейчас Павленко и Муромцев, но все же это была ложь, и она, как всякая ложь, противоречила правде. А правда заключалась в том, что раны Муромцева были опасны, в любой момент он мог потерять сознание, да что там – в любой момент мог начаться необратимый процесс, заражение и прочие губительные вещи, которых лучше и не вспоминать, чтобы не накликать. И тогда – задача Павленко усложнялась многократно: и с неприятелем сражаться, и за раненым товарищем приглядывать.

Муромцев прекрасно понимал, что чувствует сейчас Павленко, и очень хотел его поддержать и ободрить. Но что он мог сделать? Только одно – изо всех сил делать вид, что с ним почти все в порядке, что он – в строю и на него можно рассчитывать в самом широком смысле слова.

– Не кривись и не морщись, – сказал он, обращаясь к Павленко. – Рана как рана… Я в сознании, а это главное. И могу шевелиться. А все остальное – неважно. Тем более, скоро прибудут наши.

– Вот сейчас я тебя перевяжу, и ты будешь совсем как огурец, – поддержал Муромцева, а заодно и себя, Павленко. – А пока – лежи и не разговаривай. И постарайся не выражаться, если будет больно. Помни, что с нами дама. Она хоть и не понимает по-русски, но все-таки… Как говорят у них: надо быть джентльменом.

– Обязательно буду, – пообещал Муромцев.

Павленко принялся отдирать заскорузлые от крови бинты. Процедура была не из приятных, но Муромцев стоически молчал, лишь изредка морщился и скрипел зубами.

Мерида какое-то время молча наблюдала за действиями русских, затем вдруг замахала руками и что-то горячо и взволнованно заговорила.

– Чего это она? – недоуменно поднял голову Павленко. – Что ей надо?

– Она говорит, что ты не доктор, а живодер, – перевел Муромцев. – И все делаешь неправильно. Раненому, то есть мне, должно быть очень больно.

– Скажите пожалуйста! – иронично скривился Павленко. – Ей-то какое дело?

Муромцев что-то коротко сказал Мериде. Ее ответ был все таким же горячим и взволнованным.

– Она говорит, что ей меня жалко, – слабо усмехнулся Муромцев. – И еще говорит, что перевязка и обработка ран – дело женское, а не мужское. Вот так… И хочет тебе помочь.

– Ну надо же! – еще ироничнее скривился Павленко. – Ей тебя жалко! Она желает помочь! Своему врагу, который взял ее в плен! Это с какой же стати?

– Так ведь – женщина, – морщась от боли, слабым голосом ответил Муромцев. – При чем тут враги, плен и прочая кутерьма? У женщин своя логика. Женская.

– Ну да! – возразил Павленко. – Поможет она тебе, как же! Вмиг отправит на тот свет! И, главное, в моем присутствии! Уж лучше я сам…

– Пускай поможет, – дотронулся до его руки Муромцев. – Не все же мерить войной… Омерзительная это мера измерения. Неправильная… Пускай поможет, если хочет. А ты будешь присутствовать рядом. Вдвоем – оно сподручнее, сам знаешь.

– А она умеет? – пошел на попятную Павленко.

Муромцев что-то коротко спросил у женщины. Она ответила.

– Говорит, что заканчивала специальные медицинские курсы, – перевел Муромцев. – У них без этого нельзя… Не возьмут тебя в армию, если не умеешь лечить. Она – что-то вроде нашей медсестры. Или фельдшера.

– Ну-ну… – проворчал Павленко. – Мы и сами не хуже. Хотя… Вдвоем – оно и вправду сподручнее. Но только я от тебя – ни на шаг!

Муромцев что-то сказал Мериде, она тотчас же подошла к одному из столов, выдвинула ящик, взяла оттуда большую запакованную картонную коробку, подошла с ней к Муромцеву и что-то ему сказала.

– Говорит, что это медицинский набор, необходимый как раз для таких случаев, – перевел Муромцев.

– Ой-ой… – многозначительно вздохнул Павленко и погрозил Мериде пальцем: – Смотри у меня!

– Перестань, – скривился Муромцев и ободряюще улыбнулся Мериде. – Все будет хорошо!

– Не думал я, что ты такой идеалист и знаток женских душ! – никак не мог успокоиться Павленко.

– Ну, так я же у вас новенький. Мало ли что еще во мне таится, – улыбнулся Муромцев, дотронулся до руки Мериды и сказал ей по-английски: – Я готов. А на моего товарища не сердитесь. Просто он за меня переживает. Ну, вы понимаете…

– Понимаю, – ответила Мерида, становясь перед полулежащим на полу Муромцевым на колени.

Она и впрямь знала толк в обработке ран. Быстро, ловко и почти безболезненно она сняла окровавленные бинты, открыла коробку, взяла из нее тюбик с каким-то снадобьем, обработала им раны, наложила тампоны, поверх них – бинты.

Павленко лишь несколько раз удивленно крякнул, наблюдая за действиями Мериды. После того как одежда Муромцева была приведена в порядок, женщина протянула Муромцеву две большие пилюли розового цвета.

– Что это? – спросил Муромцев.

– Обезболивающее и одновременно снотворное, – пояснила Мерида. – Вам нужно поспать.

– О, нет, – покачал головой Муромцев. – Нельзя мне спать…

– Но вы же опасно ранены! – настаивала женщина. – Раненым нужно много спать! Нас этому учили!

– Так это смотря в какой ситуации, – улыбнулся Муромцев. – Сейчас не та ситуация, чтобы мне спать.

– Вы можете потерять сознание! – настаивала женщина.

– А тогда вы вернете меня в него, – сказал Муромцев. – Ведь вы это сможете, не правда ли?

Женщина ничего не сказала. Она все так же стояла на коленях перед Муромцевым и растерянно держала в руках две большие розоватые пилюли. Муромцев тем временем перевел их короткий диалог Павленко.

– Да, спать тебе сейчас нежелательно, – вздохнул Павленко. – Хотя и не помешало бы. Для раненого сон – лучшее лекарство. По себе знаю. Был однажды со мной похожий случай… А что касаемо обезболивающего – так оно есть и у нас. Немного, правда, но все же. Вот я сейчас…

Он достал свою аптечку и вынул оттуда шприц и ампулу. Мерида неожиданно, но вместе с тем решительно отняла шприц и ампулу у Павленко и произнесла несколько слов.

– Говорит, что она сделает укол сама, – перевел Муромцев.

– Вот ведь какая настырная! – возмутился Павленко. – Будто я сам не умею!

– Пускай делает она, – сказал Муромцев. – Может, мне так приятней…

Павленко возмущенно открыл было рот, чтобы ответить, но ничего не сказал и неожиданно засмеялся. Вслед за ним рассмеялся, как мог, и Муромцев, и даже Мерида чуть заметно улыбнулась. Муромцев хотел перевести ей свой разговор с Павленко, но она лишь качнула головой:

– Не надо. Я и так поняла.

И – быстро и ловко уколола Муромцева. Он даже почувствовать ничего не успел.

– Спасибо, – сказал он Мериде. – Мне кажется, я это запомню надолго…

Женщина ничего не ответила, встала с колен и отошла к окну. Павленко помог Муромцеву сесть в кресло. В помещении воцарилась тишина. Все ждали следующей минуты, никто не знал, какой она будет.

Глава 14

Конечно, военные власти Темпельхофа почти сразу же узнали, что все ключевые пункты аэродрома захвачены бойцами советского спецназа. Об этом им донесли служащие, изгнанные русскими с ключевых пунктов. Ну а когда об этом было сообщено по громкой связи, ни у кого не осталось и последнего сомнения в том, что произошло.

Да, военный аэродром был в руках невесть откуда взявшегося советского спецназа, мало того – он фактически был полностью выведен из строя и перестал быть аэродромом. Что же это за аэродром, если на него невозможно посадить самолет?

Именно об этом и состоялся телефонный разговор между генералом Галлахером и командующим американским военным подразделением, базировавшимся на аэродроме. Фамилия командующего была Кларк, звание – полковник. Разговор оказался коротким, гораздо короче того, который совсем недавно произошел с полковником Дэвисом, начальником военной базы «Голубые цветы».

– Ну? – ядовито спросил генерал Галлахер, когда полковник Кларк доложил ему о последних событиях на аэродроме. – Оправдывайтесь, сэр. Я не сомневаюсь, что вы приготовили кучу самых разных оправданий. Из которых само собою вытекает, что лично вы абсолютно ни в чем не виноваты. Виновны все – русские, черт, дьявол, марсиане – но только не вы! Я угадал?

– Я не снимаю с себя вины, – сказал полковник Кларк.

– Ах, какая бездна раскаяния! – воскликнул генерал Галлахер. – Не командир элитного подразделения, а прямо кающаяся грешница! И что же дальше?

– Хочу заметить, – сказал полковник, – что за безопасность аэродрома отвечаем не мы, а наши германские союзники.

– Неужели? – умилился генерал. – Это, конечно, меняет дело. Все равно у меня имеется вопрос: а вы-то сами, полковник, вместе с вашими солдатами что делаете на аэродроме?

– Выполняем приказ командования, – ответил полковник.

– И что, успешно выполняете? О да, разумеется, успешно! Что и свидетельствует из вашего доклада! Я доволен! Думаю, что и президент будет доволен, если узнает о вашем рвении, расторопности и доблести! Думаю, вы вполне заслужили высокую награду! Которую я вам и обещаю – в самое ближайшее время! – Генерал умолк, перевел дух и продолжил: – Но все равно даже при таком идеальном раскладе у меня к вам имеется один маленький вопросик. Скажите, какой смысл вашего пребывания на аэродроме, если он – в руках неприятеля? А?

Полковник промолчал, да и что он мог ответить?

– Молчите? – ядовито осведомился генерал Галлахер. – Тогда вот вам еще один вопрос: вам известна ситуация, сложившаяся вокруг Берлинской стены?

– Разумеется, – ответил полковник.

– А тогда у меня к вам еще один вопрос – последний. Куда прикажете сажать наши самолеты с подкреплением? На какой аэродром? Они уже в пути. В пути, полковник! На подлете к аэродрому! Может, у вас есть запасная посадочная площадка? Ну так назовите мне ее!

И на это полковник не нашел что ответить.

– Черт бы вас всех побрал! – искренне пожелал генерал. – И вас лично, и полковника Дэвиса, и всех ваших подчиненных вплоть до последнего повара! Тупицы! Лодыри! Может, вы считаете, что война уже закончилась и можно расслабиться? Ну, так берите пример с русских – они так не считают! У хорошего врага не грех и поучиться – если у самих нет ничего в голове!

Полковник Кларк по-прежнему продолжал безмолвствовать.

– Слушайте приказ, полковник, – усталым, почти безнадежным тоном произнес генерал Галлахер. – Честно говоря, я сомневаюсь, что вы его исполните, но ситуация такова, что исполнять его, кроме вас, на данный момент некому. Так что – слушайте… Немедленно – вы слышите? – немедленно выбить противника с ключевых точек аэродрома! Привести оборудование в полный порядок – также немедленно! Об исполнении доложить лично мне! Я все время на связи! Вам все понятно?

– Да, но наши союзники… – заикнулся было полковник.

– Вот с ними и исправляйте ситуацию! – резко прервал полковника генерал. – Лично берите в руки винтовку, и – вперед! Надеюсь, вы не разучились держать в руках оружие? Мне плевать, как вы это сделаете! Мне нужен результат! Немедленно! Что? Вам все еще что-то непонятно?

– Они взяли заложников из числа наших военнослужащих, – сказал полковник.

– Кто взял? – не понял генерал.

– Русские.

– И что же?

– Если начнется стрельба, они могут погибнуть.

– Русские или заложники?

– Я говорю о заложниках…

– А я говорю об аэродроме! – рявкнул генерал. – И, по большому счету, об успехе всей операции! Вам все понятно или, может, мне растолковать подробнее?

– Я понял.

– Тогда – действуйте! Я жду от вас доклада об успешном выполнении приказа! Успешном – прошу обратить на это слово особое внимание!

На этом разговор между генералом Галлахером и полковником Кларком закончился.

* * *

– Товарищ генерал! – доложил дежурный капитан генералу Парамонову. – Новое сообщение из Западной Германии!

Генерал взял бумагу и принялся читать. В бумаге кратко сообщалось о недавних событиях на аэродроме Темпельхоф.

– Молодцы, ребятки, – сказал генерал самому себе, так как в кабинете больше никого не было: капитан, отдав бумагу, вышел. – Молодцы… – Он хотел сказать что-то еще, но лишь махнул рукой.

Несколько секунд генерал пребывал в неподвижной задумчивости, затем стал звонить по телефону:

– Приветствую. Как там ваши орлы? Готовы к вылету? Да, мои орлы уже захватили аэродром. Все как полагается! Давайте, ребятушки, давайте! Взлетайте! И – на всех парах… Хочу еще раз уточнить – сколько времени понадобится вашим орлам, чтобы долететь до места? Не меньше семи часов? Многовато, конечно… Да, я все понимаю… Но все равно – многовато… Что? Конечно, они продержатся! Разумеется, мы им сообщим, что вы на подлете! Обнадежим, так сказать. Ну, не буду вас отвлекать. Стартуйте, ребятушки… И держите меня в курсе.

Закончив разговор, генерал Парамонов углубился в размышления. Конечно же, он думал о бойцах спецгруппы «Дон», засевших сейчас на ключевых пунктах вражеского аэродрома Темпельхоф. По большому счету, это были даже не генеральские размышления, а какие-то другие, сугубо человеческие, что ли. Для генеральских размышлений здесь простора не было. Да, бойцы вывели из строя военную базу «Голубые цветы», проникли на аэродром, захватили ключевые пункты управления и будут их удерживать столько времени, сколько понадобится. А точнее, пока не прибудут советские самолеты. Или – пока сами бойцы будут живы. Вот и весь генеральский расклад, а потому – о чем тут размышлять?

Что же касается сугубо человеческих размышлений, то тут, конечно, дело другое. Как они там сейчас – эти пять человек, один из которых – раненый? Ведь их атакуют, в них стреляют. В том, что их попытаются выбить с захваченных позиций, у генерала Парамонова не было никаких сомнений. Здесь, как говорится, не оставалось никаких других вариантов. Да, но парней-то – всего пятеро, а может, учитывая раненого, даже четверо, а тех, кто их атакует, – намного больше! И попробуй отбейся! Попробуй продержись! А если к тому же учесть, что еще двое в это же самое время должны находиться в Восточном Берлине и выполнять другую, не менее важную и опасную задачу! Жалко ребятишек, ох, как жалко! Ведь, если рассудить, у них и шансов-то нет! И все же генералу Парамонову хотелось, чтобы все они остались живы. Конечно, а как иначе! Вопреки военным законам и всякой житейской логике! Ох, как ему этого хотелось! Вот такие, стало быть, присутствовали в генерале Парамонове генеральские размышления и надежды…

Глава 15

Клаус и Моника действительно прибыли скоро – буквально через два с половиной часа. Услышав приближающийся звук мотора, Еремин и Терко мгновенно пробудились. Они умели просыпаться в любое время. Это было их укоренившимся навыком, даже, может быть, инстинктом, без которого спецназовцу, наверное, невозможно было бы выжить в тех ситуациях, в которые его то и дело бросала беспокойная и опасная работа.

– Кажется, приехали, – сказал Терко.

– Да, – подтвердил Уве, выглянув в окно. – Это Клаус и Моника.

Через полминуты Моника и Клаус вошли в дом.

– Ну? – с ходу поинтересовался Терко.

– Кое-что нам удалось разузнать, – ответила Моника. – Возможно, не все, но не так мало. Самые ближайшие планы товарища Ульбрихта – отправиться на контрольно-пропускной пункт «Чарли» с целью вступить в переговоры с американцами и убедить их отказаться от попыток сноса Берлинской стены.

– Так я и предполагал! – с досадой воскликнул Терко. – Да-да, именно так я и думал! Наивный он человек, этот ваш Вальтер Ульбрихт! Недальновидный! Нерасчетливый!

– Почему вы так думаете? – глянул на Терко Клаус.

– Потому что это самый плохой из всех возможных вариантов! – еще с большей досадой пояснил Терко. – Наихудший в сложившейся ситуации!

– Я не понимаю… – с недоумением произнес Клаус. – Ситуация на границе – сейчас самое важное, что только может быть на данный момент. Кто, как не глава страны, должен заниматься этим делом?

– Ну да! – скривился Терко. – Явиться самолично на границу, взобраться на танк и произносить речь перед американскими солдатами!.. Это – самая подходящая публика для такого случая! Не глава государства, а, я извиняюсь, какой-то вождь подпольной революционной партии! Ему бы еще для пущего эффекта белого коня… Да ну! – махнул рукой Терко и глянул на Еремина: – Поясни ты, у тебя это лучше получится. Когда я в расстройстве, у меня иссякает словарный запас!

– Мы уже говорили вам, что в Восточный Берлин заброшена группа американских спецназовцев, чтобы похитить или ликвидировать Ульбрихта? – спросил Еремин.

Клаус и Моника молча кивнули.

– Так вот, – продолжил Еремин. – А как можно похитить или убить человека? Только если находишься где-то поблизости от него. Другого способа еще не придумали. – Еремин скупо усмехнулся. – Ну а как и где удобнее всего приблизиться к Ульбрихту? Разумеется, в толчее и неразберихе. А на контрольно-пропускном пункте, я думаю, сейчас такая неразбериха и толчея, что просто мое вам почтение! Мне продолжать или вам все понятно без дальнейших пояснений?

– Да, но при товарище Ульбрихте, наверно, будет вооруженная охрана, – с сомнением произнесла Моника. – Как же можно похитить человека, если при нем охрана?

– Еще как можно! – уверенно произнес Еремин. – Даже не сомневайтесь! Нам с товарищем, – он указал на Терко, – приходилось исполнять такие фокусы… А значит, это смогут сделать и американцы. Несмотря на охрану. Тем более что охрана-то у него – сомнительная. Черт их разберет, кто у них свой, а кто – чужой… Есть у нас, знаете ли, основания сомневаться… Может, как раз охрана и похитит. А уж от пули, если, не дай бог, такое случится, не спасет никакая охрана. И при том не будет никакого международного скандала, вот ведь какое дело! Наоборот, станут говорить, что товарищ Ульбрихт погиб от шальной пули. Сунулся не в свое дело – и вот результат. Или – пропал без вести. В неразберихе это случается. И поди потом докажи тем же американцам, что это их рук дело.

– Что нам делать? – отозвался до сих пор молчавший Уве.

– Вопрос по существу, – одобрительно произнес Еремин. – Значит, так. У вас найдется машина, в которую поместилась бы вся наша компания?

– Найдется, – кивнул Уве.

– Замечательно! – сказал Еремин. – Тогда – быстренько грузимся и в скором темпе выезжаем к Берлинской стене.

– К контрольно-пропускному пункту «Чарли»? – уточнил Уве.

– К нему, родимому! Там – действуем по обстановке. Главное, найти в этой кутерьме вашего Ульбрихта! А дальше – поглядим, – исчерпывающе пояснил Еремин. – Уве, переведи своим парням. Машина поблизости?

– Да, разумеется, – сказал Уве.

Трем молчаливым немцам, чтобы понять смысл задачи, понадобилось всего несколько слов, сказанных Уве. Они мигом встали и деловито засуетились – как это делают спецназовцы всего мира, готовясь к серьезной операции.

– Я – за машиной, – сказал Уве. – Через полторы минуты прошу на посадку.

– А что же делать нам? – спросил Клаус.

– Ехать с нами, что же еще? – ответил Терко. – Кто же будет уговаривать товарища Вальтера Ульбрихта не забираться на танк и не произносить речи перед американцами? Только вы! Наших познаний в немецкой грамматике тут явно не хватит. Что же касается вас, фрау…

– Фройлен, – без тени улыбки поправила Моника.

– Тем более, – улыбнулся Терко. – Что же касается вас, то тут я просто ума не приложу, как быть. Там намечается драка с русскими, немецкими и американскими матюками, а вы – все же фройлен…

– Я прекрасно владею приемами рукопашного боя и умею стрелять! – отчеканила Моника. – А еще – я хорошо знаю английский язык!

– Ну, стрелять и махать кулаками мы умеем и сами, – миролюбиво произнес Терко. – Это – дело нехитрое. Что же касается вашего английского языка – это, конечно, куда как лучше. А вдруг придется по-братски пообщаться с американцами? Вот и будете у нас переводчиком.

В помещение заглянул Уве и сделал знак рукой: все, мол, в порядке, машина – готова, садимся и едем. Все молча стали выходить из дома. Машина и вправду была вместительной – средних размеров микроавтобус.

– Мы поедем на своей машине, – сказал Клаус.

– Это почему же так? – не понял Терко.

– Там у нас спецоборудование, – пояснила Моника. – Пригодится. Да и вообще – такую машину оставлять нельзя. Не положено.

– Ну, коли так, езжайте за нами, – поразмыслил Терко. – Только не потеряйтесь по дороге!

Ни Клаус, ни Моника ничего на это не сказали, лишь иронично взглянули на забавного русского.

Расселись по машинам и поехали.

– Желательно – самой короткой дорогой! – сказал Терко Уве, крутившему баранку. – Дорога каждая минута!

Уве молча кивнул и свернул в узкий, почти безлюдный проулок. Наверно, это и была самая короткая дорога, ведущая к Берлинской стене.

* * *

К контрольно-пропускному пункту «Чарли» они приехали быстро – буквально через двадцать минут.

– Тормози, – сказал Терко Уве. – Надо оглядеться и пообщаться.

А общаться было с кем. У самого прохода через КПП, держа оружие на изготовку, выстроились солдаты в форме армии ГДР. Сзади них, а также справа и слева, замерли танки с красными звездами на башнях. Их стволы были направлены прямо в стену. Это было очень впечатляющее зрелище. Казалось, вот-вот танки взревут, дадут грозный залп прямо по стене, и от нее в один миг останутся одни только бессмысленные камни… Скорее всего, похожую картину можно было наблюдать и по ту сторону стены.

– Значит, так, – скомандовал Терко. – Разделимся. Клаус и Моника, поговорите с немецкими командирами и разузнайте, не появлялся ли здесь товарищ Ульбрихт, а если появлялся, то где его можно отыскать. Ты, – глянул он на Еремина, – то же самое спроси у наших командиров. А я тем временем повидаюсь с нашими славными танкистами. Ну а ты, Уве, смотри со своими ребятами за ситуацией. И если что… В общем, ты меня понял. Ну, вперед! Время не ждет!

Все разошлись для выполнения поручений. Терко не спеша подошел к двум танкам, стоявшим почти впритык друг к другу. Люки танков были открыты, из них торчали головы танкистов.

– Здорово, орлы! – поздоровался с ними Терко.

– И тебе – не загнуться от болячек! – ответил один из танкистов. Остальные промолчали, лишь окинули Терко внимательным взглядом.

– Между прочим, напрасно вы сейчас не спите! – сказал Терко. – Оно ведь как: пока начальство совещается и готовится выдать мудрое решение, солдату можно и вздремнуть. Так сказать, про запас. Один караулит, а другие спят. Старая солдатская мудрость!

– А ты кто такой, чтобы нас учить? – лениво спросил один из танкистов.

– Я-то? – беззлобно усмехнулся Терко. – Да, в принципе, то же самое, что и ты.

– А если точнее? – поинтересовался танкист.

– А если точнее, то – из спецназа, – сказал Терко.

– Из какого такого спецназа? – не понял танкист. Из башен высунулись еще головы – кто в шлемах, кто без них.

– Из советского, понятное дело, – сказал Терко. – Не из американского же!

– А чем докажешь? – въедливо спросил танкист.

– Ну, я же здесь, – спокойно ответил Терко. – И притом в самый горячий момент. Чем тебе не доказательство?

– Резон, – почесал затылок танкист. – А почему в штатской одежде? Да еще и в немецкой?

– Для маскировки, – пояснил Терко. – Чтобы никто не обращал внимания.

– И что же, не обращают? – спросил танкист.

– Пока нет. Считают меня веселым немецким парнем. А что, похож я на веселого немецкого парня?

– Если не мелешь языком, то похож, – со смехом ответил танкист. – А так – не очень…

– Вот и разрешили все недоразумения! – рассмеялся Терко. – Так что слушайтесь меня! Я – человек бывалый! Значит, так. Пока начальство совещается – спать по очереди. А главное, иметь при себе ведро!

– Какое еще ведро? – раздались сразу несколько голосов.

– Не какое, а для чего! – поправил Терко. – Для этого самого! А то вдруг начнется пальба, а кому-нибудь из вас приспичит! И что тогда?

– Смотри, спецназ, чтобы тебе самому не приспичило! – ответил кто-то из танкистов с задорным смехом. – А мы уж как-нибудь перетерпим!

– Ну, вам виднее, – согласился Терко. – А главное, не бойтесь. Пускай они там вас боятся. – Он указал на стену. – А они боятся. Ох, как боятся!

– Да ты-то откуда знаешь?

– Ну, так я же – оттуда, – пояснил Терко.

– Оттуда? – удивленно спросил тот же самый голос. – Это как же так получается? Ведь стена же!

– А мы по-спецназовски, – сказал Терко. – Что нам какая-то стена? Мы – раз, и там, еще раз – и вот мы уже здесь!

– Ну и что же там, на той стороне? – продолжали спрашивать любопытные танкисты.

– Там – тоже наши ребята, – сказал Терко. – Натворили, должно быть, веселых дел, чтобы вам тут было не так страшно. А вот вы мне скажите: не видали ли вы здесь какого-нибудь большого начальника?

– Ну, всякого начальства здесь хватает! – ответили ему.

– Я говорю о большом начальстве, – пояснил Терко. – Очень большом! Которое везде появляется с охраной. Посередке, значит, идет оно, начальство, а вокруг него – человек сорок с автоматами и свирепыми лицами! Такого не видели?

– А что, должно появиться?

– Не исключено, – ответил Терко.

– Нет, такого пока не видели, – ответили танкисты.

– Ну, ты глянь! – расстроился Терко. – Не видели! А куда же, спрашивается, оно запропастилось, это большое начальство? Ну, ребятушки, бывайте. Очень может статься, что вам и вовсе не придется стрелять. Уж мы постараемся…

Оказалось, что ни немцы, ни советские командиры Вальтера Ульбрихта не видели. И это было плохо. Это было очень плохо. Потому что если он выдвинулся в сторону контрольно-пропускного пункта «Чарли» и до сих пор здесь не появился, то где же он? Ни у себя в кабинете его нет, ни здесь, у стены… Конечно, у него могли быть какие-то другие дела и встречи – на то он и первое лицо в государстве. Но зачем же он тогда сообщал, что едет именно к Берлинской стене?

Из всех этих вопросов проистекал единственный ответ: Вальтер Ульбрихт выехал-таки к Берлинской стене, но по какой-то причине не доехал. И причина эта угадывалась вполне даже отчетливо. Если и вправду за ним увязалась группа американского спецназа, то… Дальше можно было и не отвечать, потому что дальше могло быть все что угодно.

– Не глава государства, а прямо кум из моей родной деревни! – в сердцах произнес Терко. – Который собрался на выпивку к другому куму. Собрался, да и зацепился по пути за какую-то кумушку!..

– А может, ваши источники ошиблись? – глянул Еремин на Клауса. – Или попросту вам соврали? Сказали, что Вальтер Ульбрихт отправился к стене на переговоры, а на самом деле – ничего такого? И сейчас он – в каком-то другом месте? Насколько надежны ваши источники?

– До сих пор они были вполне надежны, – пожал плечами Клаус.

– Да и разговор у нас с ними был вполне приватный, – добавила Моника. – Как бы между прочим, мимоходом. В таком разговоре обычно не врут…

– Ну так где же он? – не выдержал Терко.

– Успокойся, Степан, – шепнул ему Еремин. – Криком тут не поможешь.

– Да я-то спокоен! – тем же полушепотом отозвался Терко. – Не меня же собираются похитить…

– Вы можете сказать, – спросил Еремин у Клауса, – какой именно дорогой Ульбрихт может добираться из своей резиденции к Берлинской стене? Хотя бы приблизительно?

Клаус взглянул на Монику, они разом покачали головами.

– Тогда будем мыслить логически, – сказал Еремин. – То есть все-таки попытаемся определиться с маршрутом. Вы говорили, что хорошо знаете Восточный Берлин…

– Да, знаем, – сказал Клаус.

– Отлично, – кивнул Еремин. – Тогда вообразите себя Вальтером Ульбрихтом…

– Всего-то? – скупо улыбнулся Клаус.

– Вы же разведчик! Значит, должны уметь мыслить абстрактно и творчески! – поощрил его Еремин.

– Творческое мышление – это больше по ее части, – Клаус указал на Монику.

– Ну хорошо! – нетерпеливо произнес Еремин. – Моника, представьте себе, что вы – Вальтер Ульбрихт. Представили?

– В целом – да. – Моника улыбнулась той же самой улыбкой, что и Клаус.

– Просто замечательно! – сказал Еремин. – Значит, вы – Вальтер Ульбрихт, и вы решили из своей резиденции выехать к Берлинской стене, а именно на этот самый контрольно-пропускной пункт, где мы сейчас находимся. Причем – кратчайшей дорогой, поскольку на долгую дорогу времени нет. Вопрос: определите самый короткий маршрут от пункта А до пункта Б. Задача ясна?

– Вполне, – кивнула Моника. – Тем более что это совсем несложно. Значит, так… Я – Вальтер Ульбрихт. Мой кабинет находится в одном из зданий на Александерплац. Это – наша центральная площадь. Самый короткий путь от Александерплац до Берлинской стены пролегает по центральной улице Восточного Берлина – Карлмарксаллее. Я проезжаю по Карлмарксаллее, затем сворачиваю на улицу Парижской коммуны, далее – на улицу Петербургскую, а там недалеко и до стены.

– А другие короткие маршруты есть? – спросил Еремин.

– Да, есть, – ответила Моника. – Но… Видите ли, все они пролегают по всяким боковым улицам и переулкам. Не думаю, что первое лицо государства, отправляясь выполнять столь важную миссию, станет петлять по переулкам. Так что мой маршрут от точки А до точки Б – именно такой, как я сказала.

– И сколько времени занимает такая поездка? – спросил Еремин.

– Совсем немного, – ответила Моника. – Приблизительно двадцать минут.

– Скажите, – вмешался в разговор Терко. – А, допустим, всякие злачные заведения по этому самому маршруту имеются? Например, пивные, рюмочные, кабаки и трактиры… Вот тут мы ломаем головы, куда мог подеваться товарищ Ульбрихт, а вдруг он сейчас преспокойно сидит в каком-нибудь подвальчике и смакует пиво! Как он у вас насчет этого дела?

– Вот чего не знаю, того не знаю, – развела руками Моника. – Я хотя и Вальтер Ульбрихт, но не до такой же степени!

– Ладно, не до смеха! – решительно махнул рукой Еремин. – У меня предложение: грузимся в машину и едем по предполагаемому маршруту товарища Ульбрихта. Так сказать, ему навстречу. Уве, переведи своим парням! Ничего другого мне в голову не приходит.

Глава 16

– Похоже, мы дождались, – сказал Рябов, пристально всматриваясь сквозь окно. – Кажется, эти милые ребята планируют нас атаковать. Видишь, собрались на взлетке? Совещаются…

– Вижу, – скривился Богданов. – Те, которые в черной одежде, должно быть, немецкая охрана аэродрома. А вот те, что в пятнистой…

– Американцы! – уверенно предположил Рябов. – Кому же тут быть, как не им?

– Они, красавцы! – согласился Богданов.

Он взял рацию, щелкнул тумблером и произнес:

– Второй, я Первый! Как меня слышишь?

– Слышу, – отозвалась рация голосом Дубко.

– Доложи обстановку.

– Обстановка как на первомайском параде, – в голосе Дубко послышалась спокойная ирония. – Внизу – сплошные колонны. Не хватает только транспарантов.

– Будь на связи, – сказал Богданов.

– Всенепременно, – с той же иронией ответил Дубко и отключился.

– Третий, я Первый, – опять произнес Богданов, щелкнув тумблером.

– Первый, я Третий, – отозвалась рация. Это был Павленко.

– Доложите обстановку.

– Пока тихо. Но вороны уже кружат.

– Понятно. Как Василий?

– В норме.

– Частушки петь сможет?

– Говорит, что попробует.

– Тогда пусть споет. Лучше – в ответ.

– Споем и спляшем, – пообещал Павленко, и рация умолкла.

– Патронов бы хватило… – с сомнением произнес Рябов.

– Будем лупить одиночными, – сказал Богданов. – Так, чтобы каждая пуля – в цель.

– Как обычно, – понимающе кивнул Рябов.

– Вот именно, – подтвердил Богданов.

– Глянь, они засуетились, – сказал Рябов, всматриваясь в окно. – Не иначе как попрут сейчас в атаку. В психическую…

– Вряд ли, – не согласился Богданов. – Для чего им переть в лоб, когда можно в обход. Нет, тут что-то другое… А, понятно! Кажется, они решили вступить с нами в переговоры! Сейчас начнут пугать… Обычная тактика!

– Мне уже заранее страшно, – желчно усмехнулся Рябов.

– Вообще-то это хорошо, – сказал Богданов. – Переговоры, то-се… А время, между тем, движется. Наши, я так думаю, уже вылетели.

Богданов оказался прав. Перед тем как пойти на приступ, командование аэродрома решило вступить с советскими спецназовцами в переговоры. Это была старая, надежная и не раз себя оправдавшая тактика. Действительно, если тех, кого берут приступом, мало, а тех, кто идет на приступ, много, то обороняющимся лучше сдаться. Потому что – какие у них шансы? Если разобраться – никаких. А жизнь, как известно, одна.

– Русские! – вдруг раздался громкий металлический голос откуда-то снизу и одновременно со всех сторон. Говорили по-русски. – Мы знаем, что вас мало, всего пять человек. У вас наши люди, которых вы взяли в заложники. Нас много. У вас нет никаких шансов. Предлагаем вам отпустить заложников и сдаться. Обещаем вам гуманное отношение с нашей стороны. Даем вам три минуты на размышление. Через три минуты мы начнем атаку, и все вы будете убиты. Время пошло!

– Немцы и американцы! – раздался из громкоговорителя ответный голос по-английски. Это уже говорил Муромцев. – Мы захватили ключевые узлы аэродрома и вывели из строя все основное оборудование. Аэродром фактически уничтожен. На подлете – советские истребители и бомбардировщики, они прибудут с минуты на минуту и возьмут под свой контроль воздушное пространство над аэродромом. В случае необдуманных действий с вашей стороны у них есть приказ открыть по вам огонь на поражение. Поэтому у нас имеется к вам предложение. Никаких атак, и никакой стрельбы! Как только прибудут наши самолеты, мы отпускаем заложников, а вы предоставляете нам возможность беспрепятственно покинуть аэродром. Повторяю: в случае каких-либо необдуманных действий с вашей стороны советские самолеты предпримут атаку на аэродром.

Разумеется, Муромцев несколько присочинил. Во-первых, на аэродром Темпельхоф ожидалось прибытие советских истребителей, но никак не бомбардировщиков. Во-вторых, не было и не могло быть приказа бомбить аэродром. Бомбежка военного объекта на чужой территории – это, по сути, начало новой войны. А новой войны никто не хотел, она была никому не нужна: мир еще не оправился от последствий минувшей войны.

Но, с другой стороны, хитрость Муромцева была вполне оправданна. Спецназовцам, захватившим ключевые объекты аэродрома, нужно было выиграть время. Им необходимо было удержать аэродром до прибытия советских истребителей. И тут уж любые средства хороши. Даже – обман о советских бомбардировщиках, готовых сбросить бомбы на западногерманский аэродром.

Очень было возможно, что готовившиеся к атаке немцы и американцы не поверили Муромцеву. Но они должны были задуматься над его словами. И устроить совещание, как им действовать дальше. Сами они, скорее всего, не рискнут после таких слов Муромцева предпринять какие-либо решительные действия. Для этого им нужно будет получить разрешение от своего начальства. Но и начальство, скорее всего, не захочет дать конкретный приказ в такой ситуации. Скорее всего, оно пожелает сбросить со своих плеч столь тяжкую ответственность и сообщить о ситуации на аэродроме Темпельхоф другому начальству, выше себя. А на это на все надо время – то самое время, которое любыми способами старались выиграть сейчас пятеро советских спецназовцев.

Иначе говоря, со стороны наших это была игра, смысл которой был вполне понятен. И похоже было, что такая игра им удалась. Может быть, не в полной мере, а лишь отчасти, но и это значило многое. Во всяком случае, добрых два часа нападающая сторона не предпринимала никаких действий. Целых два часа! Уйму времени!

Как провели эти два часа пятеро смельчаков? В общем-то, однотипно. Они готовились к самому худшему развитию событий. То есть к тому, что, несмотря ни на какие уговоры и резоны, немцы и американцы попытаются выбить их с занимаемых позиций. Как они попрут на приступ – в лоб или в обход, этого спецназовцы, разумеется, не знали, да это, по большому счету, было и неважно. Важно было другое – продержаться. Любым способом и столько, сколько нужно. То есть пока не прибудут советские истребители.

Тяжелее всех ожидание давалось Муромцеву. Ему становилось все хуже, несколько раз он терял сознание, и лишь каким-то сверхъестественным, непонятным даже ему самому усилием удавалось вынырнуть из черной, душной и липучей тьмы беспамятства. Вынырнув из этой ямы, он какое-то время приходил в себя, мучительно пытаясь сообразить, где он находится, что он тут делает и кто эти мужчина и женщина, которые находятся рядом с ним. В конце концов он приходил в полное сознание, даже пытался улыбаться, затевал разговор: с Павленко – по-русски, с Меридой – по-английски.

Павленко почти не отходил от Муромцева, то и дело стараясь ему хоть чем-то помочь, и это было очень неудобно и трудно, потому что одновременно приходилось наблюдать через окно за противником.

Мерида какое-то время безучастно сидела в кресле, затем вдруг встала и, глядя на Павленко, произнесла несколько слов по-английски. И удивительное дело – Павленко ее прекрасно понял, хотя из английского знал лишь несколько школьных фраз! Как ему удалось понять эту женщину, он не задумывался и даже не удивился своей неожиданной понятливости – не до того было. Главное, он ее понял и с тем, что она сказала, согласился без раздумий и колебаний.

– Я посмотрю за ним, – сказала Мерида, обращаясь к Павленко. – Не бойся, все будет хорошо. А ты занимайся своим делом.

Павленко хотел что-то ответить, но только кивнул и отвернулся к окну. Мерида подошла к Муромцеву, сидевшему в кресле в неудобной скрюченной позе, и помогла ему лечь на пол – больше было некуда. Под голову она положила ему курточку с американскими военными знаками. Затем отстегнула от ремня на Муромцеве флягу с водой, сделала несколько глотков, будто пробуя воду на вкус, и протянула флягу Муромцеву.

– Пей, – сказала она. – Но только – три глотка, не больше. У тебя – жар. Ты ранен. Тебе больше нельзя.

Муромцев послушно сделал три глотка и дотронулся до руки Мериды.

– Зачем ты меня положила? – спросил он.

– Тебе надо лежать, – сказала она. – Ты – раненый.

– Но если они будут нас атаковать, мне надо будет встать! – запротестовал он.

– Зачем? – спросила Мерида.

– Чтобы стрелять!

– Пока нас никто не атакует, – сказала женщина. – Так что – лежи.

Какое-то время они молчали, затем Мерида сказала:

– Я хочу посмотреть твои раны. Пока нас не атакуют…

– Но… – попытался протестовать Муромцев.

Мерида его не слушала. Быстро и ловко она расстегнула на Муромцеве одежду и озабоченно покачала головой.

– Что, все так плохо? – спросил он, наблюдая за выражением ее лица.

– Сколько вы намерены пробыть здесь? – вопросом на вопрос ответила Мерида.

– Пока не прибудут наши, – ответил Муромцев.

– Сколько? – повторила вопрос Мерида.

– Пять или шесть часов, – сказал Муромцев. – Может, семь…

Женщина ничего не сказала, даже выражение ее лица не поменялось. Она лишь поправила бинты на Муромцеве, привела в порядок его одежду, и все.

– Юра, – позвал Муромцев Павленко. – Что там видно?

– Пока ничего нового, – ответил Павленко. – Ты лежи…

– Лежу… – вздохнул Муромцев.

Но лежать без движения, да при этом еще и не разговаривать, Муромцеву было трудно. Он боялся, что опять потеряет сознание, и на этот раз, может статься, надолго. А этого никак нельзя было допустить. Потому что как же Павленко будет сражаться – один? Да к тому же не исключено, что американцы пожелают затеять с советскими спецназовцами еще какие-нибудь переговоры. А кто сможет им ответить, кроме него, Муромцева?

– Зачем ты это делаешь? – спросил он у Мериды.

– Что именно? – взглянула на него женщина.

– Перевязываешь меня, ухаживаешь…

– А ты не понимаешь?

– И понимаю, и не понимаю…

– Тогда отбрось то, чего не понимаешь, и думай о том, что понимаешь, – усмехнулась женщина. – И все будет просто.

– Вот как, – удивленно произнес Муромцев. – Тогда все будет просто. Действительно…

Минуты две он молчал, затем вновь задал Мериде вопрос:

– Зачем ты пошла в армию?

– А ты – зачем? – в свою очередь спросила Мерида.

– Я – мужчина. Армия – дело мужское.

– А какое же дело женское?

– Ну… – поразмыслил Муромцев. – Печь хлеб. Пеленать дитя. Сажать цветы. Смотреть в окно – не идет ли ее мужчина.

– Откуда? – взглянула на него Мерида.

– Без разницы… С войны. С работы. Из дальних странствий. Есть много чисто мужских дорог, по которым уходят мужчины. И по которым возвращаются…

– Красивая сказка…

– Может, это для вас сказка. А для нас – это жизнь. Мы так живем.

– Тогда – красивая русская сказка.

– Тогда – мы живем в красивой сказке. Разве это плохо?

– У тебя есть женщина, которая тебя ждет?

– Нет.

– Почему же?

– Так получилось…

– Вот и у меня нет мужчины, которого бы я встречала, глядя в окно. А в армии хорошо платят.

– В армии еще и стреляют. И убивают.

– Не всегда же. И не всех…

– Не всех. Но вот меня…

– Как твое имя?

– Василий.

– Ва-си-лий, – по слогам выговорила Мерида.

– Почти правильно, – через силу улыбнулся Муромцев.

– Ваши самолеты и вправду прилетят? – после короткого молчания спросила Мерида.

– Да, прилетят.

– И будут бомбить аэродром?

– Нет.

– Зачем же ты сказал им, что будут?

– Чтобы ты осталась жива.

– Мне трудно понять такую сложную аллегорию…

– Тогда отбрось то, что ты не понимаешь, и думай о том, что понимаешь, – посоветовал Муромцев. – И все будет просто и понятно.

Они посмотрели друг на друга и разом рассмеялись. Павленко, не ожидавший ничего подобного, с недоумением и даже испугом повернулся от окна:

– Вы чего?

Но Муромцев и Мерида ничего ему не ответили. Они смеялись. Это был их общий, поделенный на двоих смех. Это был смех, понятный только им двоим – и больше никому в целом мире. Это был смех двух людей, которые встретили друг друга в этом мире. Встретили – несмотря на то множество преград, которые их разделяли. И – несмотря на то что на дворе было неудачное, тревожное и смутное время. Через минуту-другую хрупкий и неверный покой мог окончиться, и на смену ему могло прийти страшное. Но пока выстрелов не было, плененная американка Мерида и раненый советский спецназовец Василий Муромцев смотрели друг на друга и смеялись.

– Ну, смейтесь, раз приперло, – проворчал Павленко. И вновь уставился в окно.

Глава 17

Уве мастерски умел управлять автомобилем. Микроавтобус мчался по центральным улицам Восточного Берлина, ловко лавируя между встречными автомобилями и обгоняя попутные машины. Все, кто находился в салоне, зорко смотрели по сторонам, стараясь среди скоплений машин и людского круговорота заметить кортеж председателя Государственного совета ГДР.

А что дальше? А дальше было бы видно. Здесь все зависело от обстоятельств, и обстоятельства эти были непредсказуемы. Где находится группа американского спецназа, которая должна похитить или ликвидировать Вальтера Ульбрихта? Насколько близко ей удалось подобраться к нему? А может, глава восточногерманского правительства уже похищен, оттого его нигде и нет – ни в резиденции, ни у Берлинской стены? Тогда пришлось бы немедленно искать следы американской спецгруппы и мчаться на выручку Вальтеру Ульбрихту.

– Смотрите, братцы, смотрите! – то и дело повторял Терко, и его прекрасно понимали и те, кто знал русский язык, и те, кто русского языка не знал. – Не провороньте! Как только заметите что-нибудь необычное, дайте знать!

Но пока ничего необычного на улицах Восточного Берлина не замечалось. Все было как обычно: будничная жизнь города с ее привычной кутерьмой.

Микроавтобус промчался по улице Петербургской, выехал на улицу Парижской коммуны, свернул на Карлмарксаллее, но все безрезультатно.

– Этак мы можем искать до второго пришествия! – вполголоса произнес Терко, обращаясь к Еремину. – Восточный Берлин – город большой…

– У тебя есть другое предложение? – так же вполголоса спросил Еремин.

– Да какое там предложение… – вздохнул Терко.

– Вот и у меня тоже, – сказал Еремин. – Хотя…

– Что такое? – насторожился Терко.

– Клаус! Моника! – позвал Еремин. – Скажите, а у вашего Вальтера Ульбрихта есть какие-нибудь этакие привычки? – Он неопределенно повертел пальцами в воздухе. – Какие-нибудь чудачества, что ли… Что-нибудь такое, от чего ему очень трудно отказаться, даже когда время поджимает? Даже когда ему самому угрожает опасность?

– Привычки? Чудачества? – недоуменно переглянулись между собой Клаус и Моника.

– Ну да! – нетерпеливо повторил Еремин. – Незапланированное посещение пивных я в виду не имею! – Он с иронией покосился на Терко. – Что-нибудь такое, что связано с политикой.

– Что-нибудь такое… – в раздумье проговорил Клаус. – Что-нибудь такое… Так сразу и не сообразишь!

– А может, выступления перед публикой? – неуверенно предположила Моника. – Знаете, он очень любит общаться с народом и объяснять, так сказать, текущий момент… И вот я подумала…

– Ну-ка, ну-ка! – поддержали Монику хором Еремин и Терко.

– Текущий момент сейчас – очень значимый, – сказала Моника. – О том, что творится по обе стороны стены, без сомнения, знает уже весь Восточный Берлин. Слухи, пересуды, вот-вот начнется паника… Не может быть такого, чтобы товарищ Ульбрихт не пожелал выступить перед народом, успокоить людей и объяснить, что к чему! А потому очень даже не исключено, что сейчас он где-нибудь на трибуне перед большим скоплением народа. Может, нам поискать в этом направлении?

– Да, но, наверно, это проще сделать каким-то другим способом? – усомнился Еремин. – Например, выступить по радио…

– Можно, конечно, и по радио, – согласилась Моника. – Но товарищ Ульбрихт любит, так сказать, живьем… И, к тому же, сейчас такой момент, что не до радио. На выступление по радио надо время, а его-то как раз и нет. Тут, возможно, все гораздо проще. Ехал он на переговоры к Берлинской стене, увидел большое скопление народа, ну, и не удержался.

– Может быть, может быть… – в раздумье проговорил Еремин. – А где у вас в Восточном Берлине наблюдается большое скопление народа?

– На центральных площадях, в парках… – стала перечислять Моника.

– А какой из парков ближе всего к Александерплац? – спросил Еремин.

– Трептов-парк, – ответила Моника.

– А мог ли Вальтер Ульбрихт проезжать к Берлинской стене мимо Трептов-парка?

– Да, конечно, – с некоторым удивлением ответила Моника. – Вы думаете, что…

– Уве! – не дал договорить Монике Еремин. – Где тут у вас Трептов-парк? Сворачивай туда! Самым коротким путем!

Уве резко вывернул руль, и микроавтобус с визгом и скрежетом свернул в переулок.

– Тут не до размышлений! – взглянул Еремин на Монику. – У нас есть такое выражение – наиболее вероятный способ поиска! Вот мы и идем сейчас по наиболее вероятному пути!

– Добавь сюда еще мою интуицию, – сказал Терко.

– И что же она вам говорит? – спросил Клаус.

– Что мы идем по горячему следу, – пояснил Терко. – И добыча… виноват, товарищ Вальтер Ульбрихт где-то совсем рядом.

– Ну, если интуиция… – с некоторым недоверием произнес Клаус.

– Она, родимая! – уверенно воскликнул Терко. – Первейшее дело для нашего брата!

– Трептов-парк! – объявил Уве и нажал на тормоза.

– А почему мы остановились? – не понял Еремин.

– Так ведь запрещающие знаки… – пожал плечами Уве. – Проезд воспрещен. Разрешено двигаться только велосипедистам и пешеходам.

– К чертовой матери все знаки на свете! – повысил голос Еремин. – И запрещающие, и разрешающие! Вперед! Прочесать весь парк! Давай, парень! Жми на газ!

Уве нажал на педаль, автобус взревел, дернулся и каким-то неестественным, почти звериным скачком ринулся вперед. Мимо окошек промелькнуло недоуменное и растерянное лицо какого-то пожилого мужчины – кажется, это был вахтер у центрального входа в парк. Автобус промчался по центральной аллее парка, свернул на боковую дорожку, два или три раза подпрыгнул, наехав на бордюр, резко свернул влево и опять оказался на центральной аллее. От автобуса в недоумении и испуге шарахались люди.

– Стоп! – вдруг скомандовал Клаус, и автобус остановился так резко, что все его пассажиры едва не упали друг на друга.

– Что такое? – недоуменно спросил Еремин.

– А вот – смотрите, – указал Клаус. – Много людей. Толпа.

– В самом деле, – прищурился Еремин. – Много людей… И они не расходятся. Такое впечатление, что они смотрят какое-то представление. Или кого-то слушают…

– Вот и я о том же, – согласился Клаус.

– Уж не нашего ли товарища Ульбрихта они слушают? – предположил Терко. – Даже не верится, что все так просто. Ехали, ехали, и вот – приехали…

– А вот мы сейчас это проверим! – решительно произнес Еремин. – Значит, так. Все выходим из автобуса! Оружие прячем под одеждой. Подходим к толпе, узнаем, в чем дело. Если они слушают Ульбрихта, пробираемся к трибуне, или на чем он там возвышается, этот ваш Ульбрихт. Берем трибуну в кольцо. Но так, чтобы быть друг у друга на виду. Осматриваемся, изучаем ситуацию. Дальше – по моей команде. Командовать буду жестами, так что все поймете без слов. Уве, переведи своим парням.

Уве сказал несколько слов молчаливым парням, те понимающе кивнули.

– Вперед! – сказал Еремин.

Все вышли из машины и пошли к толпе.

– Что там интересного? – спросила Моника у какой-то женщины.

– Да вот, сам Вальтер Ульбрихт выступает, – ответила женщина. – Говорит о Берлинской стене. Объясняет ситуацию. Но ведь ничего отсюда не слышно! И не пробьешься поближе! Такая досада!

Моника кинула беглый взгляд на Еремина и Терко и кивнула головой. Те кивнули ей в ответ – дескать, поняли, Вальтер Ульбрихт здесь, он жив, а значит, выполняем пункт второй операции. То есть пробираемся к самой трибуне. Еремин подал знак рукой и буквально ввинтился в толпу. Остальные повторили его маневр.

Пробираться сквозь толпу – это целое искусство. Еремин и Терко вполне им владели. Похоже, что и остальные члены команды – тоже. Даже – Моника, несмотря на то что была с виду хрупкой девушкой.

Через самое короткое время все уже были у импровизированной трибуны – именно на ней был сейчас Вальтер Ульбрихт. В содержание его речи никто из команды не вслушивался – было не до этого. Расположившись вокруг трибуны, советские и восточногерманские спецназовцы принялись зорко оглядываться по сторонам, оценивая обстановку.

Наметанным глазом Еремин и Терко ощупывали каждого человека, стоящего неподалеку от Ульбрихта. И очень скоро они стали отличать обычных слушателей и зевак от свиты главы государства. Да и что тут было отличать? Это – искусство нехитрое. Свита очень отличается от зевак. У свиты и осанка не та, и выражение лиц особенное, и взгляд, которым они буквально скользят поверх толпы. Это – если телохранители. А если это какие-нибудь секретари, переводчики и прочие клерки, то, опять же, их совсем несложно отделить от слушающего народа. Народ слушает с вниманием, а свита, можно сказать, и вовсе не слушает. А для чего ей слушать, когда речь, которую произносит патрон, они до этого слышали в разных вариациях много раз? Поневоле будешь присутствовать с терпеливо-скучающим выражением лица. Так что не такое уж это хитрое умение – различать, кто есть кто.

Так вот, о телохранителях. Всего их было шестеро. Может, где-нибудь в толпе были и другие, но рядом с Вальтером Ульбрихтом красовались шестеро. Именно на них в первую очередь и обратили внимание Терко с Ереминым, да, думается, и другие члены команды тоже. Ведь кто их знает, этих телохранителей, кто они такие! Возможно, это люди, честно выполняющие свою работу, а может быть – сотрудничающие с американцами, а может статься, и вовсе никакие они не охранники, а под их видом – самые настоящие бойцы американского спецназа? Ну, а что тут такого хитрого? Незаметно ликвидировали охранников и заняли их место, чтобы выбрать удобный момент и похитить главу государства… Спецназовцы это умеют. Это самый удобный способ похищения важного человека. Это, можно сказать, спецназовская классика, которая прекрасно знакома спецслужбам любой страны. Занял место телохранителя – и, считай, половина дела сделана. А почему не похищают? Ну, так это, как говорится, дело времени. Тут нужно выбрать подходящий момент. А выступление Вальтера Ульбрихта перед народом таким моментом как раз не было. Кто же станет похищать человека принародно, тем более если этот человек – глава государства?

Так что тут все было более-менее понятно. Но это, разумеется, лишь теоретически. А вот практически этих самых охранников как-то надо было вычислить. Кто они? Немцы? Американцы? А если они – честные немецкие охранники, то где, спрашивается, американские спецназовцы? А ведь они должны быть неподалеку! Потому что задание у них – срочнее некуда!

Вот как стремительно развиваются события! Итак, они неподалеку – возможно, затесались в толпу и обдумывают, как бы им половчее выполнить задачу. А коль они здесь, то, значит, при оружии. Припрятали автоматы под демисезонные пальто и куртки – точно так же, как и сами Терко с Ереминым со своими немецкими помощниками. Это, между прочим, такая же спецназовская классика – прятать оружие так, чтобы его не было видно.

Ну и что тут будешь делать? А делать что-то надо! Думается, очень скоро Вальтер Ульбрихт закончит свою речь и отправится к Берлинской стене на переговоры – он ведь тоже торопится! И как тут быть? Сесть в автобус и сопровождать его? И что это даст? Ровным счетом ничего хорошего! Даже – наоборот. Если Вальтера Ульбрихта окружают сейчас американские спецназовцы, то они обязательно почувствуют за собой слежку – у них, как-никак, тоже интуиция, и ничуть не хуже, чем у того же Терко! А почувствовав, они обязательно постараются предпринять что-нибудь решительное, что-нибудь неожиданное, чтобы сбить с толку тех, кто за ними следит. И при этом никак невозможно будет предугадать, что именно они предпримут: обманывать всегда проще, чем разгадывать обман. В конце концов, они просто убьют Вальтера Ульбрихта – что может быть проще? И постараются оторваться от преследователей. Или уничтожить и их тоже, тут уж как придется.

Что для спецназовца может быть проще, чем убить человека? Дадут пару очередей по кортежу издалека, и дело сделано. Или закидают кортеж гранатами. Нет такого человека, которого невозможно было бы ликвидировать. Это, между прочим, также один из девизов спецназа. Любого.

Итак, надо что-то предпринимать! Немедленно!

Еремин огляделся по сторонам и увидел Монику. Продравшись сквозь человеческую преграду, он подошел к ней.

– Тут такое дело, – зашептал он ей на ухо. – Надо провести один маленький эксперимент. Вы умеете говорить по-английски? Хотя бы немного?

– И по-французски тоже, – ответила Моника.

– Французский пока не нужен, – сказал Еремин. – А вот английский – в самый раз! Так вот. Видите вон тех красавцев-телохранителей?

– Да.

– Прекрасно. Подойдите к одному из них и задайте ему какой-нибудь вопрос на английском языке. Любой, можно даже самый глупый! И понаблюдайте за его реакцией. В этом и состоит смысл эксперимента.

– Я понимаю, – сказала Моника. – Все дело в неожиданности. Не ожидая от меня вопроса на английском языке, телохранитель обязательно себя выдаст. Он или посмотрит с недоумением, и тогда будет ясно, что он не знает английского языка, или, наоборот…

– Вот именно! И тогда мы будем знать, кто они, эти красивые ребята. Если они понимают английский язык, то… В общем, как только я вернусь к моему напарнику, так сразу же пробирайтесь к красавцу. Да, кстати: задав ему вопрос, тотчас же постарайтесь затеряться в толпе. Потому что дальше – дело наше, мужское…

Закончив разговор, Еремин вновь стал пробираться сквозь толпу и уже скоро был рядом с Терко. Добравшись до Степана, Еремин сказал ему несколько слов и взглянул в сторону Моники. Моника уловила его взгляд и стала пробираться сквозь людское скопление. Еремин огляделся. Кажется, вся его команда была на виду. Все зорко смотрели по сторонам и одновременно – наблюдали за действиями Еремина, который для всех был сейчас командиром. В общем, как и полагается спецназовцам при выполнении опасной задачи. И тут было неважно – русскими были эти спецназовцы или немцами. Все бойцы спецназа действуют по общим правилам, у них – единый язык, благодаря которому они друг друга понимают. Язык взглядов и жестов.

Тем временем Моника вплотную подобралась к одному из телохранителей, тронула его за плечо и сказала несколько слов. Еремин и Терко не слышали, конечно, самого разговора, но поведение телохранителя от них не ускользнуло, его выражение лица они также рассмотрели. Судя по выражению лица, телохранитель прекрасно понял, что сказала ему женщина! И потому вряд ли это мог быть немец. Это было бы редким, даже почти невероятным совпадением, если бы немец-телохранитель знал английский язык! А значит, это был не немец.

Американец! Расчеты Терко и Еремина оказались верными. В какой-то момент и каким-то образом американские спецназовцы встали на место немецких телохранителей Вальтера Ульбрихта. Возможно, они заменили собой не всех настоящих телохранителей, а лишь нескольких человек, а остальные – были немцами, вступившими с американскими телохранителями в сговор.

Впрочем, это не имело большого значения. Как бы то ни было, американские спецназовцы затесались в личную охрану Вальтера Ульбрихта. А это совсем худо. В любой момент следовало ожидать от них решительных действий. Вот выберут они подходящий момент, и тогда…

В принципе, все было ясно и с подходящим моментом. Как только Ульбрихт закончит выступление, он немедленно отправится к Берлинской стене, движимый желанием вступить в прямые переговоры с американскими солдатами, ожидающими приказа начать штурм стены. И вот тут-то, по пути, все и должно произойти. Или похищение, или убийство. Как ни крути, а возможность для американцев была самая подходящая, и другой такой же могло и не быть.

Отсюда следовал вывод – так же единственно возможный в сложившейся ситуации. Еремину и Терко вместе с помощниками нужно немедленно действовать. Как именно? Единственно возможным способом – обезвредить личную охрану Вальтера Ульбрихта. Соотношение сил было в пользу советских спецназовцев и их восточногерманских коллег. Всего телохранителей у Ульбрихта было шестеро – больше ни Терко, ни Еремин, как ни старались, не обнаружили: ни рядом с Ульбрихтом, ни в толпе. А если так, то это просто замечательно! Значит, телохранителей шестеро, по одному на брата. Плюс – Клаус и Моника. Монику, впрочем, здесь можно не считать. Но все равно – семеро против шестерых. Прекрасная арифметика! К тому же на стороне Еремина, Терко и их товарищей такая распрекрасная штука, как внезапность. Она, родимая, – едва ли не самая верная подруга спецназовца. Она никогда не предаст, всегда выручит и поможет. Итак, действуем! Немедленно!

Еремин огляделся по сторонам. И Клаус с Моникой, и Уве, и трое молчаливых парней – все они сейчас смотрели на Еремина и Терко, ожидая команды. Одними жестами Еремин коротко растолковал всей команде, что каждый должен делать.

Уве, трем его парням, а также Терко и самому Еремину по команде Еремина нужно было всем разом, не вызывая при этом подозрения, приблизиться к телохранителям и обездвижить их. Убивать не надо, разве только в самом крайнем случае. На каждого приходилось по одному телохранителю – этакий пустяк!

Клаус и Моника в это самое время должны быть рядом с Вальтером Ульбрихтом, кратко и доходчиво объяснить ему, в чем дело. Кроме того, на Клауса и Монику возлагалась задача успокоить публику, если она начнет волноваться, а тем более – если попытается предпринять какие-то действия.

Еремин сделал характерный жест рукой, и вся команда тут же приступила к действию. Все произошло так, как и должно было произойти. Помогла внезапность, а кроме того, еще сноровка и выучка Терко и Еремина. Ну и, конечно же, их немецких помощников.

И Уве, и его трое парней оказались истинными мастерами своего дела. Буквально через считаные секунды все шестеро телохранителей оказались лежащими на земле без сознания и оружия. У противников, доставшихся Еремину и Терко, из вооружения оказались только многозарядные американские пистолеты. Похоже, что точно такое же вооружение было и у тех телохранителей, с которыми имели дело Уве и его парни. И это лишний раз доказывало, что телохранители – американские спецназовцы. Если бы они были немцами, у них было бы другое оружие – советского производства, которым была вооружена и армия ГДР, и восточногерманская полиция, и прочие силовые структуры.

– Скрутите им руки! – крикнул Еремин немецким спецназовцам. – Чем угодно, хоть их собственными ремнями от штанов!

Сказано было по-русски, но парни прекрасно поняли Еремина – тем более что свои слова он сопроводил характерными жестами. Немцы мигом выдернули ремни из брюк поверженных противников и скрутили им руки за спиной. То же самое сделали и Терко с Ереминым.

Обездвижив своих противников, Еремин и Терко внимательно оглядели толпу – не спешит ли кто на помощь своим поверженным коллегам. Но никто из толпы не пробивался к трибуне. Похоже, в толпе вообще никто ничего не понял – настолько неожиданно и стремительно все произошло.

Не понял ничего и Вальтер Ульбрихт. Он лишь умолк на полуслове и больше удивленно, чем испуганно оглянулся. К нему уже спешили Клаус и Моника. Моника что-то энергично, размахивая руками, стала объяснять Ульбрихту. Тот вначале смотрел на нее с удивлением, затем – с недоумением, после этого попытался что-то возразить… На помощь Монике пришел Клаус. Похоже, вдвоем они убедили Вальтера Ульбрихта, потому что на его лице стали читаться уже совсем иные чувства.

– Что, осознал свою оплошность ваш вождь? – с улыбкой спросил Терко у Клауса.

– В общем и целом – да, – ответил Клаус. – Но что же теперь делать?

– Скажи вождю, что он немедленно должен вернуться к себе в кабинет, – ответил Еремин. – Никаких переговоров с американцами! Пускай свяжется с советским командованием! Думаю, он и без нас знает, что ему делать. А пока – пускай успокоит народ. Видишь, люди волнуются!

Клаус перевел слова Еремина. Ульбрихт кивнул, обернулся к толпе и поднял руку. Шум умолк. Ульбрихт, помедлив, стал что-то говорить по-немецки. Вначале люди слушали молча, затем то тут, то там стали раздаваться возгласы. Ульбрихт растерянно взглянул на Клауса, а заодно и на Терко с Ереминым.

– Скажи им сам, – сказал Еремин, обращаясь к Клаусу.

Клаус так же, как только что и Ульбрихт, повернулся к людям и поднял руку. Говорил он недолго, но видимо, это были правильные и доходчивые слова, потому что ропот в толпе стал постепенно стихать. Больше того, люди стали постепенно расходиться.

– Вот и ладно, – сказал Еремин.

– А теперь – пускай он едет? – кивнул Клаус в сторону Вальтера Ульбрихта.

– Э, нет! – запротестовал Терко. – Как это так – едет? Вначале проверим его машину! Мало ли что… Уве, скажи своим, пусть покараулят этих беспамятных ребят. Скоро они должны прийти в себя и, я думаю, начнут ругаться. Так вот пускай они их успокоят. А ты – помоги нам с машиной. Клаус и Моника – переведите все это товарищу Ульбрихту. Пускай он немного подождет…

Машина Вальтера Ульбрихта находилась неподалеку. За рулем сидел испуганный шофер. Он явно не понимал, что происходит, но свой пост не покидал. Личный водитель таких важных лиц, как Вальтер Ульбрихт, не имел права покидать машину, он постоянно должен был находиться за рулем. Так гласила инструкция, и это была правильная инструкция.

– Этот – немец! – проворчал Терко. – Был бы американцем, давно уже сбежал бы вместе с машиной, когда мы повязали его подельников… Но все равно, Уве, побеседуй с ним.

Первым делом Уве обыскал водителя и забрал у него пистолет. Пистолет был советского производства.

– Я же говорю – немец, – констатировал Терко. – Интересно, отчего они не поменяли водителя? Водитель – это ведь первейшее дело! Непонятно…

Уве тем временем затеял разговор с шофером. Он задавал ему короткие, резкие вопросы и выслушивал такие же короткие ответы.

– Он – немец, – сказал Уве, взглянув на Терко и Еремина. – А тех телохранителей, которых мы вывели из строя, он сегодня увидел в первый раз. Они ему объяснили, что теперь они должны охранять Ульбрихта. Такое, мол, распоряжение сверху.

– Понятно, – сказал Еремин. – Простая одноразовая схема: сделали ребята свое дело и исчезли. Непонятно только одно: что же, Ульбрихт не обратил внимания, что его охрана вдруг поменялась? Не насторожился?

Уве задал короткий вопрос водителю. Водитель ответил – на этот раз длинно и, похоже, подробно.

– Он говорит, – перевел Уве, – что товарищ Ульбрихт никогда не обращал внимания на своих телохранителей. Для него они все на одно лицо.

– Вот этим-то американцы и воспользовались! – хмыкнул Терко. – Изучили, так сказать, повадки и привычки клиента. Ну, а шоферу, я так думаю, очень сильно повезло. Если бы этим американским ребятам удалось похитить дорогого товарища Ульбрихта, то водителя они просто бы ликвидировали. Зачем им свидетель? Уве, это ты ему не переводи. Это я сказал так, между своими. Ну-ка, забери у него документы и пускай топает. Без документов куда он денется?

– А кто же отвезет Ульбрихта? – спросил Уве.

– Ты и отвезешь, – пояснил Еремин. – И кто-то еще из твоих парней. И будете находиться при нем неотлучно, пока не закончится вся эта круговерть. Задача ясна?

– А другие мои люди? – спросил Уве.

– Они пока побудут с нами, – сказал Терко. – Как-никак у нас на руках шестеро американских спецназовцев. Ребята здоровенные и злые! А вдруг развяжутся и начнут драться? Вдвоем, пожалуй, мы с ними не справимся.

– Понятно, – кивнул Уве.

– Ну, а если понятно, давай осматривать машину, – сказал Терко. – Очень даже не исключено, что милые американские мальчики сунули в нее сюрпризик. Так что – поищем.

Осматривать машину на предмет «сюрпризика» – дело тонкое. Это, можно сказать, целое искусство, которым советские спецназовцы Еремин и Терко владели на высшем уровне. Не отставал от них в этом смысле и Уве.

– Ну, я же говорил! – вскоре воскликнул Терко. – Ну не могут наши американские друзья без презентов! Ах, стервецы, ах, ковбои! Гляньте – самая настоящая мина! Дистанционного действия! Нажал на кнопочку откуда-нибудь издалека – и бабах! И – нет ни машины, ни бедолаги шофера, ни, может такое быть, и самого товарища Ульбрихта! Ну, ковбои!..

Обезвреживать заложенную мину – это, опять же, самое настоящее искусство, причем тончайшего филигранного качества. Не сказать про Еремина, а вот Терко был в этом деле большим мастером. Да и то сказать – всю войну прошел сапером. А война – это такая школа, которая чему хочешь научит. Терко она научила обращаться с минами.

– Система, конечно, нам знакомая, – в раздумье проговорил Терко. – Сейчас мы ее попробуем обезвредить… Но все равно, братцы, а не отошли бы вы куда-нибудь подальше. На всякий случай… Вот так. Еще дальше! И еще на десять шагов! Да проследите, чтобы никто сюда сдуру не сунулся! А мы сейчас с этой красавицей нежно пообнимаемся…

– Ну, что ты так напрягся? – с улыбкой спросил Еремин, глядя на Уве. – Все будет хорошо. Степан в этом деле – специалист! Если бы не он… – Еремин не договорил, лишь махнул рукой.

Терко возился с миной недолго – каких-то десять минут. Затем выпрямился и с улыбкой помахал рукой Еремину и Уве: идите, мол, сюда, все нормально.

– Ну, кажись, все! – выдохнул Терко, когда Уве и Еремин приблизились. – Теперь можно смело сажать товарища Ульбрихта в это авто и везти в его покои. Уве, зови вашего вождя и одного из своих парней, да и езжайте.

Вскоре подошел Вальтер Ульбрихт в сопровождении одного из молчаливых парней. Вместе с ними появился и Клаус.

– Все, можно ехать, – повторил Терко. – Клаус, переведи товарищу Ульбрихту…

– Не надо переводить, – вдруг на русском языке произнес Вальтер Ульбрихт. – Я понимаю по-русски. – Он помолчал и добавил: – Спасибо вам. Кем бы вы ни были…

– Чего там! – махнул рукой Терко. – Одно дело делаем! Ну, с богом!

Ульбрихт помедлил, потом подошел к Терко и пожал ему руку. И Еремину – тоже. И Клаусу. А затем сел в машину.

– Ну, прощаться не будем, – сказал Терко, обращаясь к Уве и молчаливому парню. – Авось еще свидимся. А не свидимся – что ж, такая наша работа.

Не говоря лишних слов, Уве и молчаливый парень сели в машину и уехали.

– Хорошие ребята, – сказал Терко, глядя им вслед. – Повезло нам с ними.

– Это – да, – коротко согласился Еремин. – Ну что, пойдем разбираться с нашими пленными?

Глава 18

Пока Еремин, Терко и Уве возились с машиной, искали в ней американские сюрпризы и обезвреживали обнаруженную мину, американские спецназовцы начали приходить в себя. Но много ли можно сделать, когда у тебя связаны руки, а рядом с тобой два молчаливых вооруженных стражника?

Убедившись, что все связанные пленники пришли в себя, молчаливые немецкие парни подняли их на ноги и отвели в помещение, находившееся неподалеку. Кажется, это был склад для хранения хозяйственного инвентаря, потому что там валялись лопаты, метлы и грабли.

На дверях висел замок. Но что такое обычный замок для спецназовца? Один миг – и дверь оказалась открытой. Молчаливые парни затолкали в помещение связанных противников, прикрыли дверь и встали по обе стороны, как два грозных изваяния.

– Вот это правильно! – одобрил Терко. – Пускай для острастки посидят! А то ишь что удумали – похищать государственных лиц! Да еще и закладывать мины в их машины!

– Да сидеть-то им как раз и некогда! – возразил Еремин. – Как и нам. Куда это подевалась Моника?

– Я здесь, – отозвалась немка.

– А, ну да… – потер лоб Еремин. – Прямо голова кругом от такой жизни! Говорят, вы – хорошая радистка?

– Да.

– А что вы скажете насчет рации? – поинтересовался Еремин.

– Рация – в нашей машине.

– Вот как! – с некоторым удивлением произнес Еремин. – Тогда пойдемте в вашу машину. Надо кое с кем связаться.

* * *

– Товарищ генерал! – перед генералом Парамоновым появился дежурный капитан. – Только что получено сообщение…

Капитан положил перед генералом лист бумаги. Генерал с мальчишеским нетерпением схватил бумагу и стал читать. Это было сообщение от Еремина и Терко. В нем говорилось, что задача по спасению Вальтера Ульбрихта успешно выполнена, а кроме того, попутно ликвидирована американская группа спецназа, пытавшаяся похитить Ульбрихта.

– Так… – с удовольствием произнес генерал Парамонов и взглянул на стоявшего перед ним капитана. – Они сейчас на связи?

– Так точно, – ответил капитан.

– Тогда немедленно свяжитесь с ними и передайте следующее. Пускай они как можно скорее заканчивают дела в Восточном Берлине и выдвигаются в аэропорт Тегель. Местные товарищи им в этом помогут, это дело решенное. И ждут там остальных. Когда те прибудут, всех их самолетом доставят в СССР.

– Слушаюсь! – ответил капитан.

* * *

В это же самое время на другом конце света происходил следующий разговор. Беседовали двое – генерал Галлахер и еще одни солидный мужчина в темных очках и наглухо застегнутом костюме. На этот раз генерал Галлахер общался с собеседником не по телефону, а вживую.

– Поздравляю вас, сэр! – язвительно произнес генерал. – И вас лично, и ваших бравых сотрудников! Ай да солдаты, ай да мастера своего дела! Так блестяще провалить операцию – это, знаете ли, надо ухитриться! Черт вас побери! И вас лично, и ваших бравых рыцарей плаща и кинжала! Вы же меня уверяли, что послали в Восточный Берлин своих лучших людей!

– Так и есть, – подтвердил застегнутый джентльмен.

– Представляю, какие тогда у вас худшие! – с наивысшей степенью сарказма произнес генерал Галлахер. – Если лучшие так бездарно провалились!

– В нашей работе это бывает, – спокойно парировал застегнутый джентльмен. – Тем более что против нас, похоже, действовали серьезные профессионалы. А тут – как ляжет карта…

– К черту! – взорвался генерал Галлахер. – Все к черту! И ваши люди, и ваши глубокомысленные оправдания! Важно одно – ваше ведомство сорвало операцию в Восточном Берлине! А это, доложу я вам, не самостоятельная операция, а часть другой, еще более важной операции! Вы представляете, какой козырь вы и ваши люди дали в руки Ульбрихту? И, что еще важнее – советским властям? Похищение первого лица государства – это же скандал! И попробуй вот так вот запросто от него отмойся! Попробуй убедить всех этих крикунов, – генерал яростным жестом указал куда-то в пространство, – что ничего такого не было и в помине!

– Ну, все это еще надо доказать! – возразил джентльмен в темных очках.

– Ой! – болезненно скривился генерал Галлахер. – Да ваши же люди, которые провалились в Восточном Берлине, все это подтвердят при первом же на них нажиме! Вот вам и будут доказательства!

– Я бы не стал делать такие преждевременные выводы, – не согласился застегнутый джентльмен. – Уверяю вас, что мои люди будут молчать.

– Что вы говорите! – иронии генерала Галлахера, казалось, не было предела. – Они будут молчать! Как же! Расскажут и устно, и письменно! Знаю я ваших людей! Своя шкура для них дороже, чем интересы государства и демократии!

Собеседник на это ничего не сказал, лишь отрицательно покачал головой.

– В общем, – горестным тоном произнес генерал, – самая пора подводить итоги. Наша база «Голубые цветы» в Западной Германии выведена из строя. Единственный аэродром, способный принимать наши военные самолеты, тоже захвачен противником. Добавьте сюда ваш оглушительный провал с Ульбрихтом, и картина сложится полностью. Замечательная картина, не правда ли? Называется «Как мы проиграли Советам битву за Берлинскую стену». Или что-то в этом роде. И что вы на это скажете, сэр?

– За поражениями следуют победы, – спокойно ответил застегнутый джентльмен. – Проиграно лишь одно сражение, а не вся война в целом. И потому сейчас моя задача – добиться возвращения моих людей из Восточного Берлина. Живыми и невредимыми.

– О, да вы философ! – устало махнул рукой генерал Галлахер. – А еще – великий гуманист! Знаете что? Убирайтесь-ка с моих глаз! Вместе со всей вашей философией, альтруизмом и вашими бестолковыми подчиненными! И – готовьтесь получать заслуженную награду!

Застегнутый джентльмен тускло сверкнул очками, молча поднялся и вышел.

* * *

– А давай-ка сюда кого-нибудь из этих молодцов! – махнул рукой Терко. – Побеседуем с ним по душам. А будет упрямиться один, побеседуем с другим. Моника, а вы будете переводить.

Молчаливые парни без перевода поняли просьбу Терко и вскоре вывели из помещения одного из пленных. Он был высок и мускулист, у него были рыжие волосы и зеленые злые глаза.

– Хорош! – одобрительно и вместе с тем насмешливо произнес Терко. – Красавец! А ведь все равно наша взяла! Моника, переведите ему.

Моника перевела, пленный ничего не сказал, лишь еще злее сверкнул глазами.

– Между прочим, напрасно ты на меня зыркаешь, – сказал Терко. – Тебе на меня не зыркать надо, а честно и подробно отвечать на мои вопросы. Потому что ты не в той ситуации, чтобы на меня зыркать. Хреновая у тебя ситуация, вот что я тебе скажу! Моника, переведите.

– Не могу подобрать английский аналог к слову «хреновая», – улыбнулась Моника. – Получается или бессмыслица, или нечто совсем нецензурное.

– Ну, шпарьте по-нецензурному! – улыбнулся Терко. – Оно еще и лучше. Может, быстрее дойдет.

Моника покачала головой и заговорила по-английски. В ответ американец лишь презрительно усмехнулся.

– Кажется, сэр не понимает, – огорченно вздохнул Терко. – Или пытается изображать из себя героя. Ну, так вот что ему скажите. Не хочет говорить – не надо. Скажут другие. А его я сейчас пристрелю. Как преступника, который совершил тяжкое государственное преступление. Попытка похищения первого лица государства – это тебе не кража яблок в соседском саду. За это убивают. Тем более что взят он в самый момент совершения преступления, практически за руку. С оружием. Вот так и скажите этому ковбою.

Моника добросовестно перевела. На этот раз пленный сквозь зубы произнес несколько слов.

– Что он сказал? – прищурился Терко.

– Он говорит, что все это надо еще доказать, – ответила Моника.

– А зачем мне доказывать? – пожал плечами Терко. – Доказывают следователи. Ну, так до следователей еще надо дожить. А наше дело простое. У нас другие методы. Уж он-то, как спецназовец, должен это знать.

– Он сказал, что вы не посмеете, – перевела слова рыжего Моника.

– Еще как посмею! – возразил Терко. – Пиф-паф – и все! Как опасного вооруженного преступника, который, по сути, есть бандит. Какие тут церемонии? Что он говорит?

– Он говорит, что он – гражданин Соединенных Штатов Америки, – перевела Моника. – Его страна защищает своих граждан, где бы они ни находились.

– А вы ему скажите так, – поразмыслил Терко. – Кому он сейчас там нужен, в его благословенных Штатах? Он ввязался в опасную преступную игру и проиграл в ней. А потому – им от него лучше избавиться, чем защищать. Его начальство будет радостно бить в ладоши, если узнает, что мы его здесь прикончили! Потому как – нежелательный свидетель.

На этот раз видно было, как рыжий основательно задумался. Кажется, он и сам понял, что, проиграв, он тем самым вляпался в очень нехорошую для себя историю. Возможно, и вправду со смертельным исходом. Потому что, как ни крути, а он и вправду нежелательный свидетель. Притом – в каком деле! Ведь речь, может статься, идет о развязывании новой войны! И потому кто станет с ним, с обычным спецназовцем, церемониться? Какое значение имеет одна-единственная смерть, когда, возможно, скоро их будут миллионы – этих смертей? А вот если попробовать сыграть в открытую, то есть ответить на вопросы, то появятся шансы. Того, кто на виду, убивают реже. Убивают тех, о которых никто ничего не знает. А вот когда ты ответил на все вопросы неприятеля, то тем самым ты оказался на виду. И что с того, что ты выдал какие-то секреты? Именно благодаря этому ты и очутился на виду. А значит, тебя не убьют. В крайнем случае, выгонят с работы. Но безработица – это не смерть. Работу можно найти и другую. А вот другой жизни у тебя не будет. Такой получается расклад. Тут уж поневоле призадумаешься.

– Что он сказал? – глянул Терко на Монику.

– Он спрашивает, что вы с ним сделаете после того, как он ответит на ваши вопросы? – перевела Моника.

– Отдадим его и его товарищей властям Восточной Германии, – сказал Терко. – А уж там пускай они решают… Наверно, вернут их американским властям по ту сторону стены. Что еще с ними делать? По-хорошему засадить их всех за такие дела на самые долгие сроки, – да ведь здесь политика! Обменяют там на какого-нибудь своего.

– Хорошо, – ответил рыжий, выслушав Монику. – Спрашивайте.

– Эх! – огорченно воскликнул Терко. – Запротоколировать бы надо такие ценные слова! Да вот только – каким образом?

– Одну минуточку, – загадочно улыбнулась Моника и направилась к своей машине.

Скоро она вернулась, держа в руках небольшую пластмассовую коробочку с несколькими кнопками.

– Никак новые чудеса техники? – недоверчиво глянул на коробочку Терко.

– Они и есть, – сказала Моника. – Это диктофон. Записывает все голоса и звуки. Запишет и ответы вашего ковбоя.

– Ты глянь! – с притворным удивлением произнес Терко. – Небось, американская штучка?

– Да, – просто ответила Моника.

– Вот ведь какие они умельцы! – восхитился Терко. – А нам, сиволапым, и невдомек! Что ж, включайте свою штукенцию! И пускай она запечатлевает признания этого обормота!

– Включила, – сказала Моника. – Можете спрашивать.

Терко начал задавать короткие вопросы, Моника – их переводить, а рыжий – на них отвечать.

– Ты – американский спецназовец? – спросил Терко.

– Да, – ответил ковбой.

– Ты входишь в состав группы спецназа? – спросил Терко.

– Да.

– Сколько человек в группе?

– Восемь.

– Шестеро сидят в будке упакованные. Где еще двое?

– Не знаю.

– А если подумать?

– Они должны были нас прикрывать. Наверно, ушли, когда мы погорели.

– Допустим. Когда вы прибыли в Восточный Берлин?

– Неделю назад.

– Зачем?

– Для выполнения специального задания.

– В чем его суть?

– Мы должны были похитить главу правительства этой страны Вальтера Ульбрихта. Или ликвидировать его.

– Для чего?

– Мы – спецназ. Нам не объясняют конечных целей. Нам отдают приказы, которые мы должны выполнить. И только.

– Каким образом вы намеревались похитить Ульбрихта?

– У нас было несколько вариантов. В итоге мы остановились на одном из них – подменить собой личную охрану главы правительства.

– Как вам удалось занять место телохранителей Вальтера Ульбрихта?

– Мы их ликвидировали и заняли их место.

– Но самостоятельно сделать это очень сложно. Здесь должны быть помощники…

– Разумеется.

– Кто они?

– Я знаю только одного. Его зовут Вольф. Думаю, это кличка.

– Кто он?

– Не знаю. Но предполагаю, что он занимает высокий пост в правительстве Восточной Германии. Очень высокий. Где-то рядом с Ульбрихтом.

– Почему ты так думаешь?

– Он рассказал нам о многих привычках Ульбрихта, а также о его ближайших планах. В частности, о том, что он намерен выехать к Берлинской стене для переговоров с американскими военными. С нашими военными… Кто может знать привычки и ближайшие планы главы правительства? Только тот, кто постоянно находится с ним рядом.

– Что ты можешь сказать об этом человеке?

– Почти ничего. Я видел его только один раз.

– Опиши его приметы.

– Среднего роста, полноватый, волосы светлые, залысины, возраст примерно сорок пять лет.

– Особые приметы?

– Вроде никаких… Хотя… Когда он говорил, то постоянно дергал головой. Думаю, это у него постоянная привычка. Возможно, из-за контузии.

– При случае ты смог бы его опознать?

– Наверно. Но я не стану этого делать.

– Почему?

– Одно дело – что-то говорить вам, и совсем другое – участвовать в официальном расследовании. Надеюсь, вы меня понимаете.

– Понимаю. Ладно, все. Благодарю. Вот видишь, все оказывается просто, когда твоя жизнь на кону… Землячок, уведи красавца. – Последние слова адресовались одному из молчаливых парней.

Парень тронул рыжего за плечо, тот медленно повернулся и пошел. Но, сделав несколько шагов, вдруг остановился и взглянул на Терко.

– Вы кто? – спросил он.

Терко ничего не ответил на этот вопрос, лишь скривил губы в усмешке.

– Значит, так, – сказал Еремин, когда пленного увели. – Допрашивать остальных – дело долгое, у нас нет времени. Тем более что перед нами стоят две задачи, которые нам надо решить просто-таки немедленно. Первая – куда девать пленных? Не стрелять же их, в самом деле…

– А что тут непонятного? – поднял брови Терко. – Передадим их немецким властям. Как я и обещал.

– Э, нет! – запротестовал Еремин.

– Почему же? – не понял Терко.

– Кто может знать, сколько всяких «вольфов» сидит сейчас в германском правительстве, – резонно возразил Еремин. – А вдруг передадим, да не тем? И всех этих молодцов тут же отпустят? А? А отпускать их никак нельзя. Они могут еще пригодиться.

– Я тоже так считаю, – сказал Клаус, внимательно слушавший разговор.

– Убедили, – согласился Терко. – Тогда отдадим их советскому командованию! Думаю, там-то таких «вольфов», как в окружении Ульбрихта, не водится. И пускай наши отцы-командиры сами решают, что с ними делать. Может, и вправду обменяют на кого-то из наших.

– Ладно, с этим делом решено, – сказал Еремин. – Запихнем всех в автобус и отвезем к Берлинской стене. Теперь приступаем ко второму вопросу, который, как мне видится, гораздо важнее первого. Я говорю о Вольфе… Клаус и Моника, вы что-нибудь можете сказать по этому поводу?

– Кое-что – может, – осторожно произнес Клаус. – Наша разведка давно уже подозревает, что в окружении товарища Ульбрихта водится всяческая… как это лучше сказать по-русски?

– Всякая сволочь, – подсказал Терко.

– Ну, пускай будет так, – согласился Клаус. – Всякая сволочь. Которая завербована американцами и, соответственно, действует в их интересах и по их заданию. Но – до сей поры нам не удавалось напасть на их след. Теперь, похоже, мы кое-что знаем… Конечно, если американец нам не солгал.

– Думаю, что не солгал, – сказала Моника. – Ведь он мог бы просто сказать, что не знает никакого Вольфа. А он сказал даже, что видел его. Да еще и назвал приметы…

– Кстати, о приметах, – сказал Терко. – Клаус, что ты думаешь о таких приметах? Как они тебе?

– Хорошие приметы, – в раздумье произнес Клаус. – Самодостаточные. Если в правительстве и вправду существует человек с такими приметами, найти его будет несложно. И – сесть ему на хвост…

– Думаешь, их там целая шайка? – глянул на Клауса Терко.

– Не исключено, – ответил Клаус. – Зная некоторые методы, по которым работает американская разведка, скорее всего, так оно и есть. Целая шайка, как вы изволили выразиться.

– Что ж, если мы помогли вам и в этом деле, то мы только рады, – сказал Еремин. – А теперь – пора паковать наших ковбоев. И – к Берлинской стене. Разыщем там какого-нибудь бравого советского полковника, все ему объясним и сдадим наших ковбоев поштучно и под роспись. Вы, значит, пакуйте, а мы с Моникой уединимся. Через полторы минуты у нас сеанс связи с Родиной.

…Когда Еремин с Моникой вернулись, задержанные американские спецназовцы уже были усажены в микроавтобус. Двое молчаливых парней с оружием на изготовку находились с ними рядом. Еремин отозвал Терко в сторону:

– Генерал Парамонов всем нам низко кланяется. Нашу мысль о передаче американцев советскому командованию он одобрил. И обещал немедленно поспособствовать по своим каналам. Сказал, что в случае чего обменяет их на наших…

– На кого это – на наших? – поинтересовался Терко, хотя знал ответ на свой вопрос.

– На наших, – повторил Еремин. – Которые сейчас на аэродроме Темпельхоф.

– Думаешь, что…

– Это не я так думаю, а генерал Парамонов. Я-то знаю, что у них все будет нормально. Отобьются…

– Конечно, отобьются, – согласился Терко. – Не впервой…

Процедура передачи шестерых пленных американских спецназовцев советскому командованию не заняла слишком много времени. Генерал Парамонов свое слово сдержал, объяснил советским командирам, что к чему.

– И что теперь? – спросила Моника.

– А теперь нам надо на ту сторону, – сказал Еремин. – Таков приказ. Вы можете нам в этом помочь?

– Прошу в нашу машину, – сказал Клаус Еремину и Терко. – Прокатимся в одно местечко. Там – коридор, по которому вы сможете перебраться в Западный Берлин.

– Одну минутку, – сказал Терко.

В стороне стояли два молчаливых парня-спецназовца. Терко и Еремин подошли к ним.

– Что, братцы, будем прощаться? – спросил Терко. – Моника, не надо это переводить. Думаю, мы поймем друг друга и без перевода. У нас – свой язык, который не требует никаких переводов.

Еремин пожал руки двум молчаливым парням. Те в ответ скупо улыбнулись. Что касается Терко, то он рукопожатиями не ограничился, а еще и обнялся с парнями. Они в ответ хлопнули его по плечу.

– Вот и поговорили, – улыбнулся Терко. – Прощайте, братцы. Хорошие вы ребята! А потому – постарайтесь остаться живыми. Хотя, конечно, это уж как получится – при нашей-то работе. Но все равно – постарайтесь.

Парни кивнули, еще раз скупо улыбнулись и направились к микроатобусу.

– Прошу в наше авто, – еще раз сказал Клаус.

Ехать оказалось недолго. Приехали в какой-то глухой закоулок и остановились.

– Здесь – коридор на ту сторону, – пояснил Клаус. – Пройдете между этими двумя домами. Там вас встретят двое. Один из них говорит по-русски. Скажете ему: «Мы доставили вам посылку с востока». Он должен ответить вопросом: «Наверно, матрешки?» Это – пароль и отзыв. Ну, а дальше… – Клаус не договорил, лишь развел руками.

– Дальше – будет видно, – сказал Еремин. – Сейчас мы разоблачимся и попрощаемся.

– Это как? – не поняла Моника.

Вместо ответа Еремин и Терко извлекли из недр своей одежды автоматы, ножи и по несколько гранат и все это аккуратно сложили на заднее сиденье машины.

– Сейчас мы – обыкновенные селяне из Сербии, которые приехали в Западную Германию на заработки, – пояснил Терко. – Зачем сербским селянам оружие?

Клаус и Моника понимающе кивнули.

– Так что, прощайте и вы, братцы и сестры! – полушутливо-полусерьезно поклонился Терко. – Благодарим за содействие. Да, а этим самым Вольфом вы обязательно займитесь! Чую, зверь он серьезный!

– Займемся, – сказал Клаус. – И Вольфом, и другими зверями.

– Ну, тогда мы спокойны! – улыбнулся Терко. – Бывайте здоровы! Да, кстати! – он с хитрым прищуром глянул на Монику. – У меня к вам, барышня, имеется персональный вопрос.

– Что такое? – удивленно спросила Моника.

– А вот что. Скажите, вы замужем?

– Для чего вам это знать? – еще с бо́льшим удивлением спросила Моника.

– Ну, как же. Я – парень холостой, и если вы – незамужняя, то, может, мы того…

– Я вас не понимаю… – на этот раз растерянно произнесла Моника.

– Да что тут понимать! – с искренним удивлением воскликнул Терко. – Все очень даже просто! Если мы оба свободны, так сказать, от семейных уз, то, может, мы с вами поженимся? Что же тут непонятного? Я – парень-красавец, вы – дамочка тоже ничего. Может, сговоримся?

– Вы хотите взять меня замуж? – рассмеялась Моника.

– Ну а почему нет? Или я вам совсем не нравлюсь?

– Что, прямо сейчас? – продолжала смеяться Моника.

– Нет, не сейчас! – огорченно вздохнул Терко. – Сейчас мне некогда. Есть кое-какие дела. Потом. По прошествии некоторого времени. Вы, главное, дайте свое согласие. А уж как и что, мы сговоримся.

– Прощайте! – Моника, смеясь, подошла к Терко и поцеловала его в щеку.

– Вот так всегда! – горестно произнес Терко. – Так, наверно, и придется всю жизнь прожить холостяком! Хотя, может, оно и правильно. Тем более что в Белграде у меня уже есть невеста… Как ее зовут, я, конечно, уже и не вспомню, но все равно – она имеется и ждет меня с нетерпением. И как же это я о ней забыл? Ай-ай-ай… Что ж… Как говорят у меня дома – не судьба. Так что прощайте и вы.

Терко и Еремин помахали немцам руками и пошли в указанном направлении – в узкую щель между двумя угрюмыми многоэтажными домами. Клаус и Моника какое-то время смотрели им вслед, затем молча сели в машину и уехали.

На той стороне Еремина и Терко действительно ждали двое мужчин. Обменялись паролями.

– Чем вам помочь? – спросил один из них.

– Вы можете доставить нас в Тегель? – спросил Еремин.

– Разумеется, – переглянулись мужчины.

– И как скоро? – спросил Еремин.

– Если выедем немедленно, к ночи будем на месте.

– Тогда – поехали, – сказал Еремин. – Да, кстати. Если что, мы – сербские крестьяне, приехавшие на заработки. А вы – наши наниматели. Везете нас к месту работы. Документы у нас в порядке.

– Понятно, – кивнул один из мужчин. – Машина – за углом. Прошу.

…– А все-таки – как они там? – вполголоса произнес Терко, обращаясь к Еремину, когда машина тронулась.

– Воюют… – также вполголоса ответил Еремин.

Глава 19

Перед тем как пойти в атаку на все три захваченных русскими пункта управления аэродромом, американцы по громкоговорителю обратились к спецназовцам с коротким предложением. Суть его заключалась в следующем: советские спецназовцы должны немедленно освободить всех заложников и сдаться. В этом случае им обещали гуманное обращение и жизнь. Во всех других случаях захватчикам предрекалась скорая и неминуемая смерть. На раздумья бойцам спецназа КГБ давалось пять минут. После этого американцы обещали пойти в атаку.

То, что к ним обращались именно американцы, а не охранявшие аэродром немцы, говорило о многом, в первую очередь о том, что между американцами и немцами случились очень серьезные разногласия. Все-таки именно немцы, а не американцы охраняли аэродром, и, стало быть, именно они были виновны в том, что пункты управления аэродромом были захвачены и выведены из строя. Кроме того, именно американские военные, а не немецкие оказались в числе заложников, и это обстоятельство еще больше должно было настроить американцев против немцев. А значит, и атаковать спецназовцев должны были американцы, а не немцы. Что ж, учтем…

– Предлагают нам отпустить заложников, – приподнялся раненый Муромцев. – И сдаться. Обещают кормить нас трюфелями и марципанами и обращаться на «вы».

– Ну, это я понял и без перевода, – ухмыльнулся Павленко. – Что еще они могли нам сказать? Ты – как? Сможешь удержать автомат в руках?

– Даже пулемет, – слабо улыбнулся Муромцев. – Если бы он у нас был…

– Тогда – следи за дверью, – сказал Павленко. – А я буду поглядывать в окошко.

– Мерида, – сказал Муромцев женщине. – Вам лучше лечь на пол. Так будет безопаснее.

Мерида в упор глянула на Муромцева, затем на Павленко, жестко усмехнулась, но не сдвинулась с места.

– Глупо умирать от своей же пули, – сказал Муромцев.

– А от чужой – разумнее? – все с той же жесткой улыбкой спросила Мерида.

Муромцев ничего не ответил. Он проверил автомат, прикинул, сколько у него патронов, тяжело перевернулся на живот и стал смотреть в сторону забаррикадированной двери.

– Второй, я Первый! – вдруг ожила рация. – Как меня слышите?

– Первый, я Второй! – отозвался Павленко. – Слышу вас.

– Ласточки покинули гнездо, – сказала рация. – Повторяю: ласточки покинули гнездо! На счет раз-два-три-четыре. Как меня поняли?

– Понял вас, – сказал Павленко. – Ласточки покинули гнездо. На счет раз-два-три-четыре.

Это означало, что советские истребители уже в пути и прибудут к аэродрому не позднее чем через четыре часа. А может, еще и раньше. Соответственно, спецназовцам все это время нужно удерживать занятые позиции на аэродроме. Любым путем, во что бы то ни стало.

– Слышал? – спросил Павленко у Муромцева.

– Да, – отозвался тот.

На другие слова у него не оставалось сил. Он чувствовал себя скверно и отчаянно старался не потерять сознание. Какие уж тут разговоры?

Мерида, внимательно наблюдавшая за Муромцевым, почувствовала это его состояние. Она вскочила с места, достала какой-то пузырек и сунула его Муромцеву под самый нос. Муромцев инстинктивно дернул головой, но Мерида еще раз поднесла пузырек к носу Муромцева и убедительно сказала:

– Вам обязательно нужно это понюхать! На какое-то время это придаст вам сил, и вы не потеряете сознание. Не опасайтесь, я не собираюсь вас травить!

Муромцев ничего не ответил, он молча несколько раз вдохнул содержимое пузырька, зажмурил глаза, повертел головой, два раза чихнул и перевел дух.

– Ну как? – спросила женщина. – Вам стало легче?

– Да, – сказал Муромцев. – Могу даже пригласить вас на танец. Какой ваш любимый танец?

– Танго, – чуть заметно улыбнулась Мерида.

– Вот на танго я вас…

Он не договорил – за окном и за дверью послышался шум: людские голоса, лязг и грохот, еще какие-то непонятные звуки… Похоже, началась атака.

– Ложитесь! – прикрикнул на Мериду Муромцев.

Но Мерида и на этот раз не послушалась, а просто села в кресло и устало зажмурила глаза.

– А! – недовольно произнес Муромцев, но не стал спорить с женщиной. Он навел автомат на дверь и положил палец на спусковой крючок.

Проникнуть в помещение можно было двумя путями: забраться через окно или взломать дверь. И в том, и в другом случае это было не просто: в окно можно было проникнуть только по приставной лестнице, а дверь – взломать. Для этого требовалось некоторое время. Впрочем, это было не главное. Главное было то, что из здания будет вестись огонь. И через окно, и через дверь. И это будут не просто отвлекающие выстрелы, а огонь на поражение. Значит, среди атакующих будут жертвы. А жертв атакующие не хотели. Поэтому атаковать они будут с осторожностью, стараясь не попасть под пули засевших в зданиях спецназовцев. И приставлять к окну лестницу, и пытаться взломать дверь они также будут с опаской. Кроме того, стрелять в ответ они также будут с опаской, а то и вовсе не станут, чтобы не зацепить заложников.

Все это вместе давало нашим шанс продержаться до прибытия советских самолетов. Лишь бы хватило патронов. Да и гранат – всего по четыре штуки на брата… А ножом и голыми руками разве отобьешься? Их – много, а нас – мало, да к тому же один из нас тяжелораненый…

Судя по звукам за окном, атакующие и в самом деле пытались пристроить к окну лестницу. Павленко иронично хмыкнул, осторожно приоткрыл раму и швырнул в окно гранату. Раздался взрыв, что-то затрещало и, судя по звукам, обрушилось, разом вскрикнули несколько голосов. Затем все затихло. Видимо, атакующие отбежали от окна и укрылись кто где.

– Покурите, ребята! – весело произнес Павленко.

Затем он в два прыжка достиг кресла, в котором сидела Мерида, грубо схватил ее за шиворот и буквально швырнул к стене. И – вовремя. За дверью раздались несколько выстрелов, пули пробили дверь, две из них вонзились в спинку кресла, где только что сидела Мерида.

– Видала? – выкрикнул Павленко по-русски. – Дура упрямая! Прилипни к стенке, говорят тебе, и не двигайся!

Сам он тоже укрылся за стеной. В помещении были надежные стены, должно быть, бетонные. Пробить пулей такую стену было невозможно. А вот дверь – запросто.

За дверью раздались еще несколько выстрелов. Несколько пуль с тонким визгом ударились о стену, еще две или три угодили в окно. На оконном стекле образовались сквозные отверстия. В дверь загрохотали чем-то тяжелым. Муромцев дал в дверь короткую очередь и, собрав все силы, перекатился по полу ближе к стене. Грохот за дверью затих.

– Конец первой части спектакля! – не убирая улыбки, сказал Павленко. – Антракт. Желающие могут сходить в буфет и в уборную – оправиться.

– Буфет – закрыт, а уборная – далеко, – сказал Муромцев. – Желающим придется потерпеть…

…Примерно то же самое творилось и в других точках аэродрома, захваченных спецназовцами. Приблизительно с тем же результатом. Получив отпор, атакующие умерили прыть и на какое-то время затихли, соображая, видимо, что им делать дальше. А возможно, у этого молчания были и другие причины – кто знает?

Труднее всех приходилось Дубко. Он был один, и, когда захватил башню, где находилась аппаратура для связи с самолетами, заложников он не брал. Сделал он это преднамеренно – именно потому, что он был один. Отбиваться в одиночку от атакующего с двух сторон неприятеля да при этом еще и присматривать за заложниками, даже за одним-единственным заложником, – дело очень сложное. Мало ли, как поведет себя этот заложник? А глаз на затылке у Дубко не было.

Тем не менее, первую атаку Дубко выдержал, не позволил американским солдатам проникнуть в помещение. Те несколько автоматных очередей, которые были выпущены атакующими, счастливым образом не зацепили его. Лишь одна пуля мимолетом чиркнула его по щеке, оставив тонкую, кровавую царапину. Ну, да что такое – царапина для спецназовца? Она лишь раззадоривает его, заставляет быть еще осмотрительнее.

* * *

Примерно через полчаса атака повторилась. На этот раз она была более организованной и, как следствие, более успешной. Нет, решительного успеха атакующие не добились и на этот раз. Несколько голов в касках, показавшихся в окне, Павленко спугнул короткой очередью из автомата, а затем, когда они исчезли, швырнул им вдогонку гранату.

Муромцев в это время, тяжело перекатываясь по полу от одной стены к другой, бил короткими очередями по двери. Изрешеченная пулями дверь держалась, можно сказать, на одном лишь честном слове, но все-таки держалась, и это было временным спасением для Муромцева и Павленко.

Мерида все так же прижималась к стене, правда, теперь она не стояла, а сидела, опершись о стену спиной и обхватив руками колени.

Тяжелее всех приходилось Богданову и Рябову. Их объект американцы атаковали особенно яростно. Наши отстреливались короткими очередями – берегли патроны. Осторожно выглянув в окно, Богданов швырнул в него одну за другой три гранаты.

А затем – Рябов чуть не погиб. Спасло его случайное стечение обстоятельств, обыкновенное везение или, может, нечто иное, могущественное и необъяснимое – кто может сказать?

А было так. В крепкую, массивную дверь, за которой находились атакующие, стрелять смысла не было. Чего доброго, пули могли отрикошетить и попасть в тебя же. Стрелять в сторону двери имело смысл, если атакующие ее высадят и попытаются проникнуть в помещение. А пока этого не произошло, Богданов и Рябов стреляли в окно. Они по очереди подбегали к окну, и, особо в него не выглядывая, чтобы не подставить лоб под пулю снайпера, били короткими очередями. Богданов подбегал к окну с одной стороны, Рябов – с другой. Это был старый, испытанный спецназовский способ. В этом случае противнику сложно определить, сколько людей находится в помещении. Чтобы это понять, нужно потратить какое-то время. Время, которое пытались выиграть Богданов с Рябовым и все остальные.

Подбежав в очередной раз к окну, чтобы дать очередь, Рябов буквально напоролся на встречную автоматную очередь! Случайная ли это была очередь или целенаправленная – кто знает? Спасло Рябова от неминуемой смерти лишь чудо – иначе и не скажешь. Очередь угодила прямо в автомат, который Рябов как раз держал на уровне груди. Угодив в автомат, пули с визгом разлетелись во все стороны, шмякнулись об стены и потолок и даже, кажется, угодили в дверь буфета, за которой находились заложники. Рябов охнул от неожиданности, уронил автомат и упал навзничь.

– Что? – вскрикнул Богданов, стремительно обернувшись. – Дима! Ты живой?

– До конца еще не уверен… – проворчал Рябов. – Ох! Ах!

– Ты ранен? – подбежал к нему Богданов.

– И в этом я тоже пока не уверен, – сказал Рябов. – Вроде как бы и нет… Но что-то же сшибло меня с ног…

Он осторожно поднялся на четвереньки, затем сел и принялся ощупывать сам себя.

– Вроде цел… – не совсем уверенно произнес он. – И – живой. А где мой автомат? Ага, вот он, родимый… Ну, теперь все ясно! Ты только вообрази! Пули должны были попасть в меня, а угодили в автомат! Все до единой! А меня – даже не царапнуло! И как это называется?

– Тогда – поднимайся и стреляй! – сказал Богданов. – А слова будем подбирать потом!

– А стрелять-то мне и нечем! – горестно сказал Рябов. – Мое оружие – одна сплошная загогулина! Видишь, как его разворотило?

– Стреляй из пистолета! – крикнул Богданов. – На́ тебе еще и мой!

– Давай! – крикнул в ответ Рябов, ловя пистолет Богданова. – И отбегай от окна. Сейчас я по ним – с двух рук…

Неожиданно стрельба за окном прекратилась. И возня за дверями тоже. Стало так тихо, что зазвенело в ушах, а сердце подобралось прямо к горлу.

– Что такое? – недоуменно спросил Богданов. – Что это они вдруг затихли?

Точно такие же вопросы задали себе и друг другу и Дубко, и Павленко с Муромцевым. За их окнами также вдруг установилась необъяснимая тишина.

– А может, уже все? – с осторожной надеждой спросил Рябов больше сам у себя, чем у Богданова. – Может, уже прибыла подмога? Прилетели наши ласточки?

– Да вроде бы еще рановато… – с сомнением произнес Богданов. – Хотя…

Он глянул на часы и недоуменно покачал головой, будто не веря тому, что они показывали.

– Вот ведь какое дело! – сказал он, растерянно глядя на Рябова. – Оказывается, мы торчим здесь уже больше семи часов…

– Ну, а как ты думал! – сказал Рябов. – Время в бою всегда летит стремительно! Или ты этого не знал?

– Да знал, конечно…

– Ну, так и оставь свои недоумения, – сказал Рябов. – А лучше попытайся достучаться до начальства и узнай, что нам делать дальше.

Но, как оно обычно и бывает в подобных случаях, рация вдруг ожила сама.

– Начальство… – удивленно произнес Богданов. – Будто нарочно…

Да, это и в самом деле была весточка от своих, причем – из самой Москвы, от генерала Парамонова. В сообщении говорилось, что в настоящее время в районе аэропорта Темпельхоф находятся несколько звеньев советских истребителей, которые взяли под свой контроль воздушное пространство. Так что американские самолеты, даже если бы аэропорт и смог их принять, все равно не смогли бы приземлиться – им этого не позволили бы советские истребители. А значит, никакой подмоги с воздуха американцам не будет. А если так, то у них мигом пропал воинственный пыл, они не хотят больше разрушать Берлинскую стену и начали отводить от нее свою технику и войска. Операцию можно считать завершенной. Спецгруппа «Дон» должна прибыть в гражданский аэропорт Тегель, откуда специальным рейсом будет доставлена в Москву.

– Не понял! – произнес Богданов в рацию, выслушав сообщение. – Каким образом мы доберемся до Тегеля? Кто нас отсюда выпустит? Прошу пояснения!

После некоторого молчания и эфирного треска голос в рации разъяснил, как спецназовцам добраться невредимыми до аэродрома Тегель. Оказывается, Богданова и его подчиненных обменивают на захваченных в Восточном Берлине американских спецназовцев. Командование американского воинского контингента, расположенного на аэродроме Темпельхоф, уже в курсе. Так что все пятеро бойцов могут спокойно покинуть территорию аэродрома – препятствовать им никто не будет. За пределами аэродрома их должны встретить и передать привет от Парамонова. Эти же люди помогут спецназовцам добраться до Тегеля. Все, конец связи.

– Вот оно как! – теперь настала очередь удивляться Рябову. – А мы-то ломаем головы – отчего они перестали к нам ломиться? Что ж, если так, то сообщай нашим. Да и пойдем отсюда. Авось не пристрелят со злости…

Богданов, не мешкая, сообщил по рации Дубко, Павленко и Муромцеву о последних новостях.

– Выходим все вместе ровно через десять минут! – приказал Богданов. – Встречаемся, а дальше я скажу, что делать. Все, время пошло!

– Почему через десять минут? – не понял Рябов. – Можно бы и раньше…

– У нас – раненый, – ответил Богданов. – Кто знает, как он там? Чтобы его собрать в дорогу, нужно время.

* * *

Последних новостей Муромцев не слышал – он был без сознания. Как только утихла стрельба, он выронил из рук автомат и затих. Мерида попыталась привести его в чувство с помощью все той же нюхательной соли, но на этот раз безуспешно.

– Мы уходим, – сказал ей Павленко и для верности пояснил свои слова жестами. – Через десять минут.

Мерида часто закивала головой – она поняла, что сказал ей Павленко.

– А вы можете идти, – указал ей Павленко на дверь. – Вот сейчас я отопру, и идите…

Женщина отрицательно покачала головой, указала на Муромцева и что-то произнесла по-английски. На этот раз уже Павленко все понял без перевода: она не уйдет, пока здесь будет находиться Муромцев.

– Ну, что ж, – почти без всякого удивления сказал Павленко. – Тогда помоги мне его собрать.

Мерида быстро расстегнула на бесчувственном Муромцеве одежду и осмотрела его раны. Они не кровоточили, и женщина привела одежду Муромцева в порядок. Затем она открыла коробку с медикаментами, стала вытаскивать их оттуда и совать в руки Павленко, что-то горячо ему объясняя.

– Да-да, – кивал Павленко. – Я все понял. Конечно, они пригодятся! Все пригодится. Дорога-то дальняя. Спасибо тебе.

И стал рассовывать медикаменты по своим карманам. Затем он перебросил оба автомата – свой и Муромцева – за спину, взял ключи от дверей, отпер замки, какой-то миг подержал задумчиво ключи в руке и бросил их на пол. После этого он подошел к Муромцеву, взял его на руки, как берут уснувшее дитя, и шагнул за порог. Мерида то ли коротко всхлипнула, то ли судорожно вздохнула и пошла следом.

За дверью толпились солдаты. Американцы это были или немцы, Павленко не приглядывался. Да и какая разница? Он просто шел вниз по лестнице и нес на руках раненого товарища. Боковым зрением он, конечно же, наблюдал за противниками. Те стояли молча, никак ему не препятствуя. Одни смотрели на Павленко и Муромцева с любопытством, другие – со злобой, третьи – каким-то неопределенным взглядом… Мерида шла рядом. Кто-то из солдат ее о чем-то спросил, но она лишь махнула в ответ рукой.

Внизу их уже ждали Богданов, Рябов и Дубко. Дубко и Рябов приняли Муромцева у Павленко.

– Как он? – спросил Богданов.

– Дышит, – коротко ответил Павленко.

– А это кто? – указал Богданов на Мериду.

В ответ Павленко лишь устало махнул рукой: не спрашивай, мол, потому что есть на свете такие вопросы, на которые просто так, в двух словах, не ответишь. А на подробный ответ сейчас нет времени. Да и сил – тоже.

– Пошли, – сказал Богданов. – За воротами нас должны ждать…

Мерида вдруг быстро и сбивчиво заговорила. Спецназовцы взглянули на нее – кто с недоумением, кто с удивлением.

– Да, конечно, – кивнул Павленко. – Обязательно скажу. Вот он очнется, и скажу. А тебе – еще раз спасибо. И прощай.

– А ты, оказывается, знаешь английский язык! – удивленно произнес Рябов. – Почему не сознавался?

– Ничего я не знаю, – сказал Павленко. – Просто есть такие слова, которые понятны на любом языке. Без всякого перевода.

– Пошли, – еще раз произнес Богданов.

* * *

Никто не чинил им препятствий, даже не окликнул. За пределами аэропорта к ним подошли двое одетых в штатское мужчин.

– Вам привет от генерала Парамонова, – на русском языке сказал один из них.

Богданов лишь устало кивнул – на большее у него не хватало сил.

– Мы должны доставить вас в Тегель? – спросил мужчина.

– Да, – сказал Рябов.

– Тогда – пройдемте. Там – машина. Это раненый?

– Да, – ответил Рябов.

– Может, отправить его в госпиталь? – неуверенно предложил мужчина.

– Его? В госпиталь? В этой стране? Братишка, не надо так шутить… Здешние госпиталя – не для нас…

– Тогда позвольте, мы вам поможем, – предложил мужчина. – Донесем его до машины.

– Спасибо, – отозвался Рябов, тяжело дыша. – Но мы уж как-нибудь сами. Лучше примите наше оружие. Нам пока оно без надобности…

…Когда машина мчалась в сторону Тегеля, Муромцев вдруг на короткое время очнулся.

– Где она? – спросил он.

– Мерида? – отозвался Павленко. – С ней все в порядке. Жива. Просила передать тебе привет. Сказала, что будет тебя помнить и надеяться, что вы когда-нибудь встретитесь. Чтобы станцевать вместе танго. Кажется, именно так она и сказала – если, конечно, я все правильно понял.

– Ты понял правильно, – слабо улыбнулся Муромцев. – Конечно, мы с ней встретимся. Вот я поправлюсь, выхлопочу отпуск и слетаю на другую планету. И там я ее увижу. И мы станцуем с ней танго… – Он помолчал и задал еще один вопрос: – А сейчас мы куда?

– Домой, – ответил Богданов.

Content

Александр Александрович Тамоников
Ультиматум крупного калибра

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19