Евгений Шалашов

Чекист. Тайная дипломатия - 2

***

Примечания автора:

Ничего еще не закончилось.

Страница книги

Файл скачан программой телеграмм канала @BooksFine_live (https://t.me/BooksFine_live). Узнать о программе вы можете на канале

Пролог

Я летел долго, но упал на что-то мягкое. Верно, брякнулся удачно, на облако. Сквозь веки пробивается яркий свет, по ушам бьют мерзкие вопли, похожие на смех поросенка. Это что, ангелы так орут? Не может такого быть, чтобы так гнусно. Надо самому глянуть.

— Очнулся! — услышал я радостный голос. И знакомый, кстати.

Сфокусировав взгляд, узрел, что передо мной сидит Артур Артузов. Перевел взор повыше, увидел окно, с давно не мытым стеклом, открытой форточкой, из-за которого и доносятся вопли. Сделав усилие прислушался, осознав, что орут чайки. А я-то думал, что чайки на зиму с Финского залива улетают в теплые страны. В Норвегию, где Гольфстрим. И хорошо, что чайки – это не ангелы. Потом до меня дошло, что коли здесь сидит Артур, живехонький-здоровехонький, то и я жив. И подо мной никакое не облако, а матрац. Между прочем, мог бы быть и помягче.

— Я к тебе уже третий день подряд приезжаю, а ты без сознания.Хотел товарищу Дзержинскому позвонить, узнать — если помрешь, тебя здесь хоронить, или в Москву везти? Тебе, как герою войны, дважды краснознаменцу могила на Красной площади положена.

— Шутник ты, товарищ Артузов, — хмыкнул я.

— У тебя научился, — парировал Артузов. — Раньше бы такие шуточки в голову не пришли.

Испортился Артур Христианович. Скажут потом, что мое дурное влияние. А я, значит, третий день валяюсь?

— Потери большие? — поинтересовался я.

— Точно не знаю, но с нашей стороны около ста человек убитых, а сколько раненых, так вообще не скажу, — пожал плечами начальник контрразведки республики. — Если интересно, то из добровольцев- делегатов погибло четверо. Говорят, что могло быть и хуже, если бы ты народ в атаку не повел, — сообщил Артузов. — Кстати, от имени коллегии ВЧК довожу до твоего сведения, что товарищу Аксенову, за самодеятельность объявлен строгий выговор с занесением в личное дело. Еще одно нарекание — и слетишь с должности начальника отдела.

— Так и ладно, — хмыкнул я, прислушиваясь к самому себе — где у меня болит, и болит ли вообще? Осознав, что ничего не болит, сказал. — Выговор не триппер, носить можно. А снимут, так плакать не стану, наоборот, порадуюсь.

— А ты не торопись, — хохотнул Артур. — Вчера товарищ Дзержинский звонил, сообщил, что с тебя этот выговор уже сняли за героическое поведение во время подавления мятежа. Да, поздравлять-то вроде и рано, но тебя представили к ордену Красного знамени. Еще друга твоего, комиссара Спешилова, и Фабрициуса. Вроде, еще кого-то, но не помню.

Радоваться третьему ордену я не стал, по опыту знал, что представление это одно, а получить награду — совсем другое.

— Витька, то есть, комиссар Спешилов, он как? — спросил я.

— Руку ему слегка зацепило, но ничего, в мякоть, уже бегает, пленных матросов основам коммунизма учит.

— Это хорошо, — одобрил я поведение Виктора и спросил о самом главном и интересном: — Что с матросиками-то случилось? Отчего буза?

— Как ты иной раз любишь говорить — здесь все «до кучи», — глубокомысленно изрек Артур Христианович. — Корни-то в Петроград идут, там уже два года финская разведка орудовала. Хотя, финская она только по названию — в основном, русские эмигранты — белогвардейцы. И Петрочека проморгала, и особый отдел Балтийского флота. И здесь, в Кронштадте, целое гнездо свили. Установлено, что с финнами уже с полгода налажена радиосвязь. Кстати, я еще разбираться буду — почему армейцы не доложили о радиоперехватах? Есть же на Балтике пеленгатор, так в чем дело? Или внимания не обратили, или проморгали. Расшифровать не смогли? Могли бы нам передать, мы бы все сделали. Ну, о самом худшем варианте я промолчу.

— А кому подчиняется особый отдел Балтийского флота? — поинтересовался я. — Разве не тебе?

— По закону, вроде бы мне, — скривился Артузов. — Но Раскольников, как командующим флотом стал, свою политику повел, а его в этом Троцкий поддержал. РВС на Балтфлоте ликвидировал, особые отделы на себя замкнул. Мол, контрразведка флота выполняет свои задачи, и, потому, он находится в оперативном подчинении штаба флота. Ничего, теперь мы ее опять переподчиним.

— У тебя хоть в армии ребята толковые. Вон, один Побажеев чего стоит, — утешил я друга.

— Парень толковый, — кивнул Артур. — Как война закончится, армию расформируют, поставлю парня особым отделом Петроградского военного округа командовать.

— И правильно, — кивнул я и, посмотрев на Артузова, спросил. — А что еще интересного?

— А что интересного? — переспросил Артур. — Например, тот факт, что начальник артиллерии Кронштадта, бывший генерал Козловский, лично с Маннергеймом знаком. Они в девятьсот четырнадцатом году воевали рядом. Маннергейм кавалерийской бригадой командовал, а Козловский артиллерийской. Настоящим-то руководителем был Козловский, а Петриченко он так, свою роль исполнял. Все-таки, для матросов кость в горле, если бы ими царский генерал командовал. Когда с финнами война началась, в армию из Кронштадта только добровольцев брали. Так вот, самые надежные товарищи на фронт ушли, а колеблющиеся и всякие недовольные остались. Моряки с «Севастополя» и «Петропавловска» недовольны, что их корабли из Петрограда сюда перевели. В Питере-то и жить слаще, и девок больше. Раскольников он постоянно гайки закручивал, а среди братвы анархистов много, они свободу любят. Из РКП (б) в прошлом году почти четверть партийцев ушла, разбираемся, кто среди них в партии анархистов состоял. Петриченко — он тоже бывший анархист. Понятно, что у финнов свой расчет был — если восстание начнется, то с фронта части снимут и сюда отправят. Не рассчитали, что Фрунзе так быстро действовать станет. Козловскому с Петриченко финны пообещали, что примут к себе, в случае чего. Еще среди моряков немало латышей и эстонцев, эти домой хотят, а дом их уже за границей. Им тоже пообещали, что к финнам уйдут, а оттуда на родину. Может, вообще бы никакого восстания не случилось, если бы продовольствия в крепости больше было. А здесь, когда людей на фронт отправили, сухари, консервы и все прочее вместе с ними ушло. Остались крохи муки, крупы всякие, но их кто-то керосином облил. А из Петрограда подвезти нечего, все на фронт отправлено.

— В общем, и контрреволюционеры, и белофинны воспользовались ситуацией, —констатировал я. — Причины для недовольства были, а повод для мятежа создали искусственно.

— Вроде того, — кивнул Артузов. Встав, Артур протянул мне руку: — Ладно, товарищ Аксенов, выздоравливай, а я пошел работать. — Уже на выходе, усмехнулся. — И как ты умудряешься к себе женщин привязывать?

— Каких женщин? — протянул я в недоумении.

— Таких вот, молодых и красивых, — хмыкнул Артузов. — И очень настойчивых. Девушка, между прочем, тебя в Москве искала. Узнала, что ты в госпитале, три дня ухаживала.

— А кто такая? — с обмиранием в сердце спросил я. — Не Капитолина, которая еще и Полина?

— Полина, эта та комсомолка, что письма писала? Нет, не она, не пугайся. Девушку Машей зовут. Но она девушка строгая, лучше ее Марией Николаевной звать. Сам увидишь и познакомишься.

Глава первая. О несовершенстве

К Артузову у меня оставалось еще немало вопросов, но мой боевой товарищ заторопился. Резко вскочил, принялся натягивать шинель. Понятное дело, что у начальника контрразведки ВЧК после подавления мятежа множество нерешенных проблем и он большой молодец, что уделил немного времени раненому товарищу, но так просто я не хотел его отпускать. Правда, о чем хотел спрашивать, отчего-то запамятовал, но кое-что вспомнил.

— Артур, подожди немного, — попросил я, приподнимаясь на локте, чтобы заглянуть в тумбочку у изголовья кровати.

Оказывается, слегка перехвалил самочувствие. Пошевелился, резко крутанул головой, а она не просто заболела, а заболела нестерпимо, к горлу подступила тошнота, перед глазами начали расплываться красные круги. Замер, перевел дух и уронил голову на подушку.

— Ты как? — забеспокоился Артузов, помогая мне улечься поудобнее. — Доктора позвать?

— Нормально, — сообщил я, пытаясь не хрипеть. Кстати, не слишком-то и врал. Если башкой не трясти, то вроде и ничего. Стопудово, что сотрясение мозга. Даже шутить не хотелось – мол, сотрясать нечего. Еще разок перевел дух. Фух, уже лучше.

— Артур, будь добр, осмотри мою тумбочку. Что у меня там?

Артузов послушно выдвинул верхний ящик.

— Ордена лежат, партбилет, служебное удостоверение и мандат делегата съезда, а больше ничего нет. — сообщил он. Открыл дверцу: — А тут вообще пусто.

— Вот это и плохо, — изрек я.

— А тебе что нужно? — спросил Артур и тут же повинился. — Извини, что я без передачки пришел, но я же не знал, что ты уже оклемался. Сейчас в штаб вернусь, отправлю кого-нибудь по лавкам. Для апельсинов уже не сезон, да и яблок не найдем, но что-нибудь да разыщем. Шоколад там, конфеты. Вот, кофе тебе сейчас нельзя, да и не отыщу я в Питере кофе. Да, щетку зубную, порошок. Пришлю.

— Да я не про это, — отмахнулся я. — Мне сейчас и есть-то не хочется. У меня же браунинг был, куда он мог деться?

Артузов только пожал плечами. И впрямь, он-то откуда знает, куда девалось оружие? Помнится, я им размахивал, когда мы пошли на штурм форта. Нелепо, конечно, размахивать браунингом перед жерлами пушек да пулеметными стволами, но как иначе вдохновлять народ на атаку? Видимо, когда я схлопотал кусочек шрапнели, то пистолет вылетел из руки, а теперь стал либо чьим-то трофеем, либо так себе и пролежит до оттепели, а потом благополучно утонет в Финском заливе. Не везет мне с браунингами. Еще хорошо, что в моем удостоверении, где прописано разрешение на ношение оружия, нет ни марки, ни номера табельного пистолета, как у рядовых чекистов.

— Ты с кем воевать собрался? — удивился Артур. — В город тебе еще рано выходить, да и с постели-то пока не встанешь. У тебя и так персональная палата, как у большого начальника, даже санузел отдельный, чтобы по коридору не ходить, а у входа в госпиталь часовой стоит. Хочешь, я тебе пару своих парней пришлю, чтобы спокойнее было?

— Да уж какой мне город, — хмыкнул я, представляя, как сейчас выглядит моя физиономия. И зеркала не надо, чтобы сообразить — глазенки узкие, отеки и синяки в половину лица. — Если из госпиталя выйду, все разбегутся.

— Но я-то пока не сбежал. Значит, не все так плохо, — утешил меня мой друг Артур Христианович. Вздохнув, начальник контрразведки полез в карман шинели. — Эх, Володя, я как чувствовал, — сказал он, вытаскивая оружие. — Знаю, что ты такие револьверы не любишь, но чем богаты.

Почувствовав в руке холод стали, с трудом раскрыл один глаз, потом второй, сфокусировав зрение на револьвере. А это даже и не револьвер вовсе, а самозарядный пистолет Кольта. Если судить по надписи на левой стороне рамки — «английского заказа». На самом-то деле заказ нашего военного ведомства, просто в США его размещало британское правительство по просьбе России. Не знаю почему, но эти кольты у нас именовали револьверами. Эффективное оружие — бой резче, чем у нагана, калибр больше, скорострельность выше. Да, и патроны непривычные, толстенькие.

— Вот еще возьми.

Артур кинул мне на постель пару сменных обойм, открыл рот, чтобы что-то сказать, но не успел.

— Товарищ Фраучи, ты еще здесь? И какого хрена? Просился на пять минут, а сидишь уже час, без малого.

Это кто там говорит таким противным голосом, да еще назвав Артура по фамилии, которую он уже и сам начал забывать? А, так это докторица. Длинная и тощая, словно жердь, страшная, словно финская война, и возрастом сравнимая с войной Крымской.

— Это не я виноват, а товарищ Аксенов. Я бы давно ушел, а он мне – посиди минуточку, да посиди. А как отказать контуженному?

От такого предательства друга я онемел. Хорошо, что башка болит и говорить трудно, а не то сказал бы ему пару ласковых. А Артур Христианович, гад такой, еще и изгалялся:

— Мне уже давно на службу пора, а он все вопросы дурацкие задает. Тетя Аля, ты ему укольчик успокаивающий сделай, чтобы он спал побольше.

— Фраучи, ты меня давно знаешь. И не тетя Аля, а здесь я тебе Алевтина Георгиевна. Я тебе самому сейчас такой укол сделаю, что неделю на жопу не сядешь. Марш отсюда, засранец.

Гроза шпионов и диверсантов товарищ Артузов выскочил из палаты, словно мальчишка, застигнутый грозной соседкой около любимой яблони. Похоже, с докторшей он знаком давно. Вполне возможно, что она в детстве ему уши крутила, такое запоминается надолго.

— А вам больной, зачем в госпитале пистолет? Ну-ка быстро отдайте. Как выписывать станем, тогда отдам. А Артурчику я еще задницу надеру, чтобы оружием не разбрасывался.

Докторша резко ухватила пистолет за ствол и потянула его на себя. Что ж, пришлось уступить грубой силе, а иначе могло бы случиться несчастье. Но неожиданно Алевтина Георгиевна хмыкнула и вернула мне кольт.

— Реакция нормального человека, — констатировала она. Посмотрев на мой озадаченный вид, улыбнулась, продемонстрировав крепкие прокуренные зубы. — Хотела проверить, не очень ли сильно сказалась контузия? А так, вроде и ничего, можно вам пистолет доверить, стрелять в потолок, а тем паче в окно, не станете.

— Вы бы э-э Алевтина Георгиевна поосторожнее со своими экспериментами. А если бы пистолет случайно выстрелил? — поинтересовался я. Докторша только повела костлявыми плечами:

— Я, когда в земской больнице трудилась, однажды у сумасшедшего мужика ружье отбирала, что мне такая пукалка?

Хотел сказать докторице, что у сумасшедших может оказаться осколочная граната, но не стал. Тетка взрослая, сама должна понимать.

— Вы, молодой человек, сами будьте поаккуратнее со своими игрушками, — почти ласково проскрипела она. — Заиграетесь, так можете, невзначай другую игрушку отстрелить, более важную, а вами уже девки интересуются.

Грубоватые слова в устах костлявой Эскулапши казались нарочитыми и какими-то несоответствующими.

— Merci, Madame[1], — поблагодарил я.

— Il n'y a pas de quoi, — парировала докторша на чистейшем французском, а потом добавила с усмешкой. — Mais il est préférable de parler russe, vous avez une prononciation terrible[2].

— Еще раз мерси, — отозвался я, выдавливая из опухшего лица ухмылку. — Только замечу, что и вам не идут простонародные выражения.

— В моем возрасте, молодой человек, уже глубоко насрать, что идет, а что нет, — поведала Алевтина Георгиевна. — Могу себе позволить такую роскошь говорить так, как сама хочу. Это вы еще должны выбирать — как говорить, и кому. Вот, когда доживете до моих лет, тогда и поймете. Хотя, — заметила докторша, критически оглядывая меня, — учитывая состояние вашего тела, шрамы, до моего возраста вы точно не доживете. Сколько вам лет?

Действительно, сколько? Кажется, не то пятьдесят, не то пятьдесят два. Тьфу ты, мне же в два раза меньше.

— Осенью двадцать три стукнет,— гордо сообщил я, а потом скромно добавил. — Ежели, конечно, до осени доживу.

— М-да, — протянула докторша. — Я думала, что вам хотя бы лет тридцать.

Что ж, не она первая и, думаю, что не последняя, кто считал, что мне больше лет, чем есть. Привык. А Алевтина Георгиевна, сердобольно покачав головой, сказала:

— Вам сейчас спать нужно как можно больше. Я вам пару пилюль веронала оставлю.

Веронал? Вроде бы, в моем времени он запрещен из-за побочных эффектов — слабости, сонливости и еще чего-то там, но голова разболелась не на шутку и я покорно слопал обе пилюли, запил водичкой из стакана, поднесенного докторшей и начал проваливаться в спасительный сон. Напоследок еще подумал, что надобно пошукать во Франции, да прикупить каких-нибудь снотворных препаратов, более щадящих. Димедрола, что ли. Но не уверен, что его уже изобрели.

Проснувшись почувствовал себя значительно лучше. Сумел встать, сходить в туалет и умыться. Слабость ощущалась, но зато не было ни тошноты, ни головокружения. Жутко хотелось пить. Подумал уже, что плюну на страхи и напьюсь из-под крана сырой воды, но обнаружил на тумбочке графин. Ухватился, жадно припал к горлышку и только потом заметил, что рядом стоит стакан. Теперь захотелось есть. Решив, что нужно выползти в коридор и отыскать какой-нибудь медицинский персонал, наткнулся на докторицу.

— Ого, товарищ Аксенов изволил проснуться, — сказала Алевтина Георгиевна, входя в палату. Ухватив меня за руку, развернула лицом в сторону кровати. — Но вставать пока рано, ложитесь.

— Я есть хочу, — капризным тоном сообщил я, устраиваясь на постели.

— Еще бы ты не хотел, — хмыкнула докторша, переходя на ты. — Двое суток без сознания был, а еще сутки спал.

— Спал сутки? — слегка обалдел я. — То-то меня всего шкалит.

— Что делает? — переспросила докторша.

— Ну, это когда корёжит, словно с бодуна. Жесть, в общем.

Алевтина Георгиевна посмотрела на меня с неким сомнением. По маленьким глазенкам видно, что решает вопрос, а не стоит ли вызывать санитаров? Но вместо дюжих мужиков вызвала девчушку с подносом, на которой стояла миска с жидким рисовым супом и сиротливо лежал одинокий сухарик. Я мысленно вздохнул и в два приема все слопал, даже не заметив вкуса.

— Может, еще мисочку? И пару сухариков, — жалобно попросил я.— Все-таки, я не месяц голодал, а поменьше.

— Попозже, — строго сказала докторша, но потом, слегка сжалившись, уточнила. — Если в желудке удержится, то через час еще пришлю. А теперь — отдыхай.

Сколько раз повторял слова Лиса из «Маленького принца», что в мире нет совершенства. Вроде бы, мечтаешь выспаться, отдохнуть от тревог и волнений, а когда наконец-таки представляется такая возможность, так и спать не хочется и на приключения тянет. Это я про свое пребывание в госпитале. Спи себе, сопи в обе дырочки, так не хочется и голову ломай – а как там, во Франции, без меня? Может, наше торгпредство уже развалилось, а мои подчиненные, предоставленные самим себе, пустились во все тяжкие? Александр Петрович, скажем, вместе со Светланой Николаевной решили эмигрировать в Исландию, а Кузьменко, оставленный за старшего, закупил на все деньги какой-нибудь ерунды, вроде лекарств с радием или зафрахтовал судно, загрузив его гнилой пшеницей? И как там Потылицын, призванный объединять вокруг него весь белогвардейский бомонд? Но все это, вместе взятое, перекрывалось мыслями о Наташке. Как она там? Мысли пытался гнать, но они лезли.

Вот так вот, ломай голову, а она, зараза такая, время от времени еще и болит. Не чрезмерно, но все равно неприятно. Алевтина Георгиевна пожимала плечами и предлагала веронал, от которого я отказывался. Еще она сообщила, что в моем случае имели место контузия, сотрясение мозга и ушиб груди, в которую угодил осколок. Удачно, что попал в «Красное Знамя», а иначе случилось бы проникающее ранение.

Эх, жалко, орден теперь покореженный. Можно бы и такой носить, чтобы народ видел — вот он, герой, но не стоит. Надо во ВЦИКе дубликат запросить или копию ювелиру заказать.

Через неделю мне стало совсем хорошо, голова перестала болеть, но и докторица, и прочий медперсонал напрочь отказывались дать хотя бы какую-нибудь газету. Мол – больному нельзя волноваться, а чтение советских газет выздоровлению не способствует. Ну как они не понимают, что без информации мне гораздо хуже? И Артузов, собака такая, не появляется. Пару раз присылал передачи с шоколадом и пряниками, мыльно-рыльными принадлежностями, но сам и носа не показал. И этой загадочной Марии Николаевны тоже не видно. Может, ее бы уговорил принести свежую прессу или хотя бы какие-то новости узнал.

Единственное, что удалось выбить из эскулапов, так это свежий номер альманаха «Боспор Киммерийский». И что за название-то? Даже не враз и понял, что «Боспор Киммерийский» — это Керченский пролив. Стало быть, альманах издан в Крыму. Крым же еще недавно был вражеской территорией, а теперь, под главенством генерала Слащева благоденствует и процветает. А не процветал бы, так с чего альманахи выпускать?

Альманах позиционировал себя как литературно-художественный, тем не менее вступительная статья политическая, потому что посвящалась необходимости объединения Республики Крым и Советской России для аннексии проливов Босфор и Дарданеллы. (Впрочем, аннексия – это уже мой термин.) Анонимный автор разъяснял читателям, что благополучие обоих государств тесно связано с аграрным развитием, а для успешного процветания промышленности и благоденствия граждан позарез нужны проливы, дабы беспошлинно провозить русскую пшеницу на европейские рынки и зарабатывать деньги для восстановления промышленности и транспорта. И что любопытно — альманах считал, что в «освобождении проливов от османского владычества» главную роль должны играть большевики, так как их вооруженные силы более многочисленны, а вот нелегкую ношу распределения прибыли возложить на Крым, потому что он имеет и флот, и нужные кадры для торговли.

А статейка-то интересная. Вполне возможно, что именно так наши вчерашние противники и хотели видеть взаимоотношения двух Российских государств — от нас заполучать силы и средства, а если называть вещи своими именами, то пушечное мясо, а на себя возлагали нелегкую ношу в деле распределения прибыли. Допустим, принципиально нового мы ничего не узнали. В большой политике идеалом всегда являлись не равноправные отношения между государствами, а подчинение одной стороны другой. И кто сказал, что в случае победы Антанты (если бы не случилась революция, и мы не заключили бы мир с немцами), Англия и Франция отдали бы нам обещанные проливы?

Любопытно, а руководство РСФСР читало эту статью? Если нет, то надо бы сделать копии и раздать членам ЦК и СНК. И мне выговор, что не уделяю должного внимания ближайшему нашему соседу, а то, что Крым пока находится в ведении КРО, а не ИНО, слабая отговорка. И то, что начальник политической разведки не успевает, еще слабее. Надо срочно засылать в окружение Слащева своего человека, а лучше двух, чтобы получать информацию о планах крымчан. Вот, как только выпишусь из госпиталя и приеду в Москву, так и займусь.

Ладно, а что в альманахе по художественной части? Список авторов впечатлял. Тут вам и Алексей Толстой, и Александр Кондратьев, и Бунин с Куприным. Впрочем, маститым авторам отведено по одной-две странички, потому что большую часть книжки заняла свежая повесть некого В.И., посвященная победе Александра Ярославовича над шведами. Кстати, в прошлом году сражению на реке Неве «стукнуло» шестьсот восемьдесят лет.

Я думал, что ничего нового о победе русского оружия над свеями уже не узнаю. Об Александре Невском читано-перечитано и даже как-то побывал в Стокгольме, постоял и у памятника Биргеру, и рядом с ратушей, где по словам нашей экскурсоводши и был похоронен ярл. Ан, нет. Оказывается, накануне сражения Александр Ярославович отправил отряд боевых пловцов во главе с Гавриилом Олексичем, снаряженных «греческим огнем», для уничтожения вражеских судов, приказав сохранить в целости три шведских корабля, чтобы остаткам разбитого воинства было на чем убегать. Кстати, вполне разумный поступок оставить врагу лазейку для отступления, а иначе он бы дрался с отчаянием крысы, загнанной в угол. Да и оставшиеся в живых привезут в Швецию весть, что с Великим Новгородом (читай, с Русью), не стоит шутки шутить.

Далее князь Александр, имевший тысячу дружинников против пяти тысяч у шведов, использовал в бою военную хитрость — приказал наловить лосей, привязать к их рогам горящую паклю, а потом направил живые огненные тараны на лагерь неприятеля. Скандинавы, на которых ринулись обезумевшие животные, изрядно опешили, а русские витязи, скачущие следом, воспользовались суматохой и перебили шведов. А ярл Биргер получил увечье не от копья Александра, а от рогов самого крупного из лосей, на котором как раз и сидел сам князь. От того, дескать, шведы до сих пор отрицают свое нашествие на реку Неву и факт получения травмы ярлом. Все-таки, Биргер очень почитаем в Швеции и как правитель, и как основатель Стокгольма, а признавать рану, полученную от какого-то лося, неприлично.

Кому как, а мне повесть понравилась. Читать интересно, претензий на научность в ней нет, а как художественное произведение вполне себе стоящее, имеющее право на существование. Может, по примеру прочих «попаданцев» и мне начать заниматься литературным трудом? Не стану передирать Пикуля или публиковать стихи Владимира Семеновича, а напишу свое, выстраданное. Например – попадание кавалерийского эскадрона на Бородинское поле. Хотя, эскадрона маловато будет. Даже полк французы разделают. А вот ежели всю Первую конную отправить в тыл армии Наполеона, да еще обеспечить рубакам пространственно-временной туннель для поставок боеприпасов, пополнения и эвакуации раненых? Ух ты, как интересно! Нет, не стану. Даже если напечатаю под псевдонимом, то Семен Михайлович все равно прознает, и собственноручно меня зарубит за такую фантазию.

[1] Думаю, понятно и без перевода.

[2] Не за что. Но лучше говорите по-русски, у вас ужасное произношение. (фр.)

Глава вторая. Мышка-норушка

Мария Николаевна, загадочная девушка, мне не понравилась с первого взгляда. Я фантазировал, представляя себе русскую красавицу — кровь с молоком, с русой косой, а тут, можно сказать, сплошное разочарование. Как говаривала моя покойная бабушка — ни кожи, ни рожи. Сама мелкая, жидкие волосы зачесаны назад, остренький носик, кожа истыкана черными точечками. Не девушка, а мышка-норушка. И одета, хоть и с претензиями на городской шик (вон, муфточка, хотя уже конец марта), но пальтишко заношенное, а юбка старая. Но уж коли она пришла, и, как говорил Артузов, ухаживала за мной в первые дни, то выгонять девицу было неудобно. Интересно, чего ей от меня нужно?

— Итак, барышня, что привело вас ко мне? — поинтересовался я, потом спохватился. — Огромное вам спасибо за заботу и внимание.

— Не за что, — ответствовала барышня, пожимая плечиками. — Я и всего-то пару раз за вами постель перестелила.

Я слегка смутился. Кому приятно осознавать, что ходил под себя? Елки-палки, когда читаешь книги о раненых рыцарях, за которыми ухаживали прекрасные дамы, то почему-то нет ни словечка о мокрых простынях и пролежнях. Впрочем, за рыцарями, скорее всего, ухаживали служанки, а дамы только руководили.

— Значит, двойное спасибо, — выкрутился я, а потом снова спросил: — Так все-таки, чему обязан?

— Все дело в брате, — сообщила Мария Николаевна. — Он считает, что вы обязаны мне помочь.

Пока лежал, у меня было время сопоставить и сообразить, что это за незнакомка такая, но мне хотелось услышать ее версию, и я спросил:

— А кто у нас брат?

— У нас с вами не может быть общего брата, — отрезала барышня.

М-да, с чувством юмора у нее тоже плохо, все слова понимает буквально.

— А как же идея, что все люди братья? — хмыкнул я. — Как я понимаю, вы сестра гражданина Семенцова, бывшего студента Горного института и уголовника?

— А что такого? — сделала удивленный вид сестричка Семенцова-Семенова. — Мой брат не на большой дороге с дубиной стоял, не кошельки у убогих отбирал, а занимался подделкой денег Российской империи. Я считаю, что это его вклад в борьбу с преступным царским режимом.

— Ладно, не стану спорить, — развел я руками, хотя и был в корне не согласен с барышней. — Скажите-ка лучше, почему ваш брат считает, что я кому-то обязан помочь, тем более вам? За вашу заботу обо мне я могу вам выразить только большое спасибо, но не более.

— Но Андрей же вам помогал, — сказала Мария Николаевна. — Он у вас и в Архангельске был ближайшим помощником, и потом, на фронте. Он же вам два раза жизнь спас. И товарищ его, который художник, говорил, что Аксенов без моего брата ничего не делает, обо всем советуется.

Вон оно как. Наболтал гражданин Семенцов-Семенов. Рассказать что ли девушке о художествах ее братца? О том, что сам до сих пор удивляюсь, что Семенцова не расстрелял, а хотелось. Правда, свое помилование отработал уголовник с лихвой. Потому, зашел издалека:

— Сказка такая есть, «Бобик в гостях у Барбоса» называется. Не читали? А зря[1]. А суть такая – позвал как-то пес Барбос к себе в гости пса Бобика. Все своему другу показал, за стол усадил, накормил и напоил. Заодно кастрюлю с киселем пролил и пирог на пол уронил. Хвастался – здесь все мое, что хочу, то и ворочу. А хозяин, если он себя плохо ведет, получит трепку. Потом оба пса от избытка чувств поиграли, разгромили квартиру и заснули на хозяйской кровати. И чем все закончилось, догадываетесь?

— А что тут догадываться? — хмыкнула девушка. — Пришел хозяин и выкинул обоих псов на улицу, да еще и трепку им задал. Только, зачем Барбос Бобика за стол усадил? Разве собаки едят за столом?

— Так это же сказка, — вздохнул я. — А в сказке, как и в басне, самое главное — это мораль. Какая мораль из рассказов вашего братца, если сопоставить со сказкой?

— Одно из двух — либо мой брат изрядно насочинял о ваших с ним взаимоотношениях, либо вы не желаете отплатить добром за добро, — сделала вывод Мария Николаевна.

Вот ведь, настырная. А с другой стороны, разве она обязана верить чужому дядьке? Брат, как ни крути, вызывает больше доверия.

— Хорошо, Мария Николаевна, вы меня убедили. Предположим, у меня есть определенные обязанности перед вашим братом, а на вас переходит часть этих, скажем так, преференций. Тогда у меня вопрос — что именно я смог бы для вас сделать? Помочь вам деньгами, устроить на службу? Вы же, если не ошибаюсь, учительница? Чем плоха ваша работа? Учитель – творец человеческих душ.

— Попробуйте сами поработать, — огрызнулась девушка. — Как работать, если на сорок человек в классе всего один карандаш? На уроках пишем на старых газетах. Я уже всю сажу из печки выскребла, когда чернила варила.

— И как они? — заинтересовался я, вспомнив заявку от Луначарского, в которой нарком просвещения заказывал дикое количество чернил и бумаги.

— Дрянь.

Значит, придется все-таки чернила закупать и в Россию везти. Мне снова захотелось вздохнуть, но слегка постаравшись, подавил в себе это желание, а Мария Николаевна продолжила говорить:

— Но это ладно, еще пережить можно. У нас сейчас педология господствует. Знаете, что такое? Вот и не надо знать. Коротко – процесс производства нового человека, на основе комплексного подхода к ребенку. А я хочу не подходы делать, а учить детей русскому языку и литературе. Получается же не занятия, а сплошное психологическое тестирование. Тестим детей, тестим, а зачем? Я бы еще поняла, если бы была реальная возможность что-нибудь изменить, а у нас на основе тестирования одна сплошная отчетность и вышестоящие указания. Но еще скверно, что во главе школы не директор сейчас стоит, а учком, в котором лоботрясы сидят, из числа старшеклассников. Сидят, решают – кому из шкрабов в этом месяце паек поменьше давать, а кому побольше.

— Как я понимаю, вам, из-за скверности характера, паек поменьше дают? — хмыкнул я, а Мария Николаевна, не обидевшись, кивнула: — И паек мне меньше, и на разгрузку дров с углем отправляют в первую очередь. Я же к вам пришла как раз после того, как две недели вагоны с углем разгружала.

Понятно, где пропадала Мария Николаевна. Значит, уголь разгружала. Сурово. Я бы тоже из школы сбежал, если бы заставляли уголь грузить.

— Убедили, — согласился я. — Из школы вам нужно уходить. Но у меня к вам вопрос — как я смогу вас трудоустроить и на какую должность вы рассчитываете?

— Я хочу работать в ВЧК, за границей, — твердо сказала учительница русского и литературы.

Забавно. Впервые в моей практике нашелся человек, пожелавший работать в ВЧК. В романтику «чекистских будней», проявившуюся у дочки статского советника я не слишком-то верю. Или девушка просто хочет использовать возможность сбежать из Советской России? Вот это плохо, если так.

— Почему в ВЧК, да еще заграницей? — поинтересовался я. Любопытно, как станет формулировать?

— Я не скрываю, что хочу уехать из России. Но я не хочу убегать, не хочу эмигрировать. У меня здесь дом, мой отец. Я хочу работать, хочу возвращаться на родину. А как я смогу попасть заграницу? Это либо торгпредство, либо чека. Но у нас это одно и тоже.

Что же, по крайней мере честно. Я ей нужен, чтобы помочь с выездом. Но вот она-то мне зачем нужна?

— Мария Николаевна, вы же прекрасно понимаете, что я возглавляю отдел, который занимается разведкой. Скажите, как вы себе представляете разведчика-женщину?

Девушка слегка сникла и загрустила.

— Про Мату Хари я читала. Понимаю, что женщины получают секретные сведения от любовников.

— Согласитесь на такую роль? — поинтересовался я. — Вы готовы спать с человеком, который вам противен, в обмен на информацию?

Любопытно, что она сейчас сделает? Даст мне пощечину или согласится? Пощечину переживу, сдачи давать не стану, но укажу девушке на дверь. Ежели согласится, так почему бы не взять? Можно много рассуждать о морали, но «постельная» разведка — вещь нужная. Найдем парикмахера, подкрасим, припудрим, одежду купим.

Мария Николаевна помолчала, прикусила тонкую нижнюю губу острыми мышиными зубками и промямлила:

— Я бы и согласилась, но кто на меня позарится? И опыта нет. У меня до сих пор ни кавалера не было, ни любовника.

Эх, а вот это плохо. Девственница в таком деле — явление непредсказуемое. А вдруг возьмет, да и влюбится в объект разработки, да и пошлет подальше собственного работодателя?

— Мне один мастеровой в трамвае как-то сказал – мол, на такую как ты, я позарюсь только после бутылки. Он, разумеется, немного по-другому сказал, но суть та же. Но какие секреты человек может выдать, если он целую бутылку выпьет? А я могу быть переводчицей с французского или немецкого, умею печатать на машинке.

Я призадумался. Переводчик с французского или немецкого никогда лишним не будет, но ради этого устраивать девушку в ВЧК? Хм…

— Мария Николаевна, меня к вам такой вопрос — как вы узнали, что я нахожусь в России, да еще и в госпитале? Только не говорите, что брат вам письмо написал.

— А здесь все просто, — пожала плечами барышня. — Позвонила в Москву, на Большую Лубянку, мне и ответили, что товарищ Аксенов в Петрограде, возглавляет отряд, направленный на подавление мятежа. Позвонила военному комиссару, узнала адрес, где разместили отряд. Потом позвонила в казарму, узнала, что вы ранены, в каком госпитале.

— Так вот, просто взяли и позвонили? — вытаращился я. — И вам просто так ответили и на Лубянке, и в военкомате? И кто, интересно? Вы же по междугородней связи разговаривали. Все так просто?

— Ну, не так, чтобы просто, — хмыкнула Мария Николаевна. — Главное было телефон дежурной части Лубянки найти, но он в «Адресной книге Москвы» есть, а сама книга в читальном зале библиотеки. Я там телефоны выписала, какие были. Телефон дежурного, телефон секретаря Председателя ВЧК. Странно, что телефон Дзержинского там есть, а вашего нет. И звонила я либо из губернского управления образования, либо из жилконторы. Один раз даже из отделения милиции.

Мне стало совсем интересно.

— И что говорили? — полюбопытствовал я.

— Когда из губуправобраза звонила, то говорила, что товарища Аксенова приглашают прочитать лекцию о международном положении в секторе школоведения при Смольном, а когда из отделения милиции звонила, то говорила, что шпиона поймали, а из жилконторы, что товарищей интересует количество квадратных саженей в квартире, которую собираются предоставить сотрудникам Иностранного отдела ВЧК. Звонила один раз в две недели, мне отвечали. Вначале – мол, товарищ Аксенов в командировке, а потом – мол, приехал, но снова отбыл. В Череповец ездили, так? Главное — не тушеваться и спрашивать уверенно. Я, когда из милиции про шпионов начала спрашивать, так все отделение разбежалось. Дескать, вдруг какую тайну услышат, оно им надо?

Я опять подосадовал на своих коллег. Ну сколько можно талдычить, что по телефону не следует разглашать секретную информацию. А тут какая-то девчонка «развела» и дежурных, и секретарей Дзержинского. Но девушка начала мне нравится. Похоже, что авантюризм — это семейная черта Семенцовых. Интересно, а чем занимался глава семейства, статский советник Николай Тимофеевич Семенцов, будучи товарищем Петербургского монетного двора? Не чеканил ли фальшивые австрийские марки? Или монеты из коллекции Аракчеева?

— Скажите, Мария Николаевна, а у вас есть опыт торговли? — спросил я, а потом зачем-то решил уточнить. — Мы в Париже под прикрытием работаем, но деньги тоже нужно зарабатывать.

— А еще вы там фальшивые акции сбываете, — сообщила девушка. — А зная Андрюшу, то скорее всего, еще и фальшивые деньги. — Посмотрев мне в глаза, девушка снисходительно улыбнулась. — Когда Андрей последний раз приезжал, он с папочкой в кабинете уединился, но я подслушивала. Папочка не знает, что на двери одна филенка отходит.

Если бы я сейчас не сидел на кровати, то сел бы. И что теперь? Вообще-то, обладателей таких тайн — и Марию Николаевну, и ее папочку, следует посадить в одиночную камеру пожизненно, а еще лучше тихонько где-нибудь утопить.

Если бы я сейчас писал сценарий фильма, где кровавые чекисты занимаются вымогательством и спекуляцией, а убийствами обывателей, то завтра какие-нибудь уголовные элементы забили бы до смерти и папу и дочку. Но я на земле живу и, даже если бы захотел уничтожить опасных свидетелей, то при всем желании этого бы сделать не смог.

— Стало быть, и вы теперь соучастник, — резюмировал я. — Если попадете во Францию, сообщите в газеты или в полицию, что мы с вашим братом торгуем фальшивыми акциями, то на гильотину пойдем вместе. Я стану говорить, что акции вы печатали вместе с братом.

— За фальшивые акции на гильотину не отправляют, — меланхолично сообщила девушка. — За изготовление и сбыт фальшивых ценных бумаг по законам Третьей республики можно получить до двадцати пяти лет каторжных работ. Но вам с Андреем, скорее всего, дадут лет двадцать, а мне не больше десяти. Снизойдут, как к женщине. Я поплачу немножко, пожалуюсь на стесненные обстоятельства, поругаю большевиков.

После таких слов я уже был готов зачислить девушку в отдел переводчицей. Но можно консультантом по французскому законодательству. Я-то такие тонкости не знал, а следовало изучить.

— Да, вы про опыт торговли спрашивали, — вспомнила девушка. — Опыта нет, но торговала. Пайки выдавали с перебоями. У папочки, хоть и по второй категории, как у ценного сотрудника, но все равно, маловато, а мой, учительский, так вообще смешной. Я и серебро продавала столовое, и камушки, и эскиз Репина однажды за четыре мешка муки продала. Жалко, конечно, эскиз Репина, но кушать хотелось.

Четыре мешка муки в голодную зиму, за какой-то эскиз, пусть и Репина? Ну, это вообще шикарно. Нет, определенно такую девушку нужно брать в ИНО ВЧК. Дам ка я ей «вводную». Что ответит?

— А вот скажите-ка мне, Мария Николаевна, — начал я, обдумывая вопрос. — Как бы вы обустроили явку? Ну, такое место, где нужно встречаться с агентами? И чтобы грузы туда можно было привозить и увозить без опасения.

Девушка призадумалась. Интересно, что она сейчас придумает? Похоронное бюро или магазин? Еще вариант – сапожная мастерская. Но Семенцова-младшая «выдала» совершенно непредсказуемую идею:

— Я бы открыла прачечную.

— Прачечную? — удивился я.

— Именно так, — подтвердила барышня. — Туда же в течение дня много людей приходит, автомобили или извозчики подъезжают. В прачечную можно прийти с пустыми руками. Мало ли, вдруг человеку нужно срочно накрахмалить манжеты? Мадам какая-нибудь панталончики принесет, тоже бывает. А крупный груз никого не удивит — гостиница белье в стирку привезла, ресторан скатерти и салфетки отправил, больница. И когда увозят обратно, тоже никого не удивит.

Прачечная? Ну почему мне самому не пришла в голову такая идея? Это же так просто. Девчонка гений. Чмокнуть бы ее в щечку, но не буду. Я полез в тумбочку и вытащил оттуда шоколадку Артузова.

— Мария Николаевна, подойдите поближе, — попросил я, а когда девушка подошла, вручил ей плитку: — Считайте, что это ваша первая премия в должности сотрудника Иностранного отдела ВЧК. Как только утрясу все дела, выедем к месту службы, в Париж. Можете увольняться из школы, готовьтесь к работе.

— И я стану хозяйкой прачечной где-нибудь на Монмартре? — поинтересовалась девушка, упихивая шоколадку в муфточку. — Сейчас, наверное, следует изучить прачечное дело? Какое белье при какой температуре стирать, что можно крахмалить, а что нет? В Европе в прачечных уже машины стирают, надо бы выяснить, какие именно, и сколько стоят.

Мне показалось, что сказала с некой грустинкой. Умница. Деловой подход.

— Прачечное дело будет изучать кто-нибудь другой, — успокоил я девушку. — А вы, покамест, гуляйте по Петрограду, побывайте в Эрмитаже, в Русском музее. Можно посетить какие-нибудь частные собрания, если они остались. В общем, приобщайтесь к прекрасному.

[1] Возможно, Мария еще прочтет сказку Носова. Если доживет.

Глава третья. Миру - мир!

Девушка, похожая на мышку-норушку, отправилась изучать произведения искусства, Артузов где-то болтается, не желая навестить старого друга, известий ни от Дзержинского, ни из Парижского торгпредства нет, а меня выписывать не хотят. Вроде бы, ничего не болит, отечность спала и желтизна под глазами сменяется интересной бледностью. Я потихонечку принялся звереть от скуки, но Алевтина Георгиевна, дай бог ей здоровья, распорядилась прислать мне газеты за вчерашний день и за сегодняшний. Тут и «Известия», и «Петроградская правда» и просто «Правда».

Даже не думал, что так изголодался по новостям. Вцепился в листы газет, словно голодный кот в кусок колбасы, и ладно, если не урчал.

Главное, что меня интересовало – события на фронтах. А что мы имеем? В Финляндии нет ничего неожиданного. Красная армия Фрунзе разметала финские части, стремительно продвигается в глубь территории, освобождая крестьян от власти белофиннов и мировой буржуазии. На сегодняшний день линия фронта проходит на рубеже Пори-Тампере, а правительство генерала Маннергейма переместилось в Оулу.

Про города Пори и Тампере сказать ничего не могу, даже не слышал, а Оулу, если не подводит память, расположился на берегу Ботнического залива.

А что, президентом Финляндии теперь Маннергейм? Ему же положено в Лондоне отдыхать. А куда Стольберг девался?

Перевернул страницу и отыскал ответ на свой вопрос в заметке «Почему свергли президента Стольберга?». Оказывается, прогрессивный, хотя и мелкобуржуазный президент Стольберг, помиловавший участников гражданской войны и собиравшийся провести социально-экономические реформы в пользу трудящихся, неделю назад был смещен со своего поста кровавым палачом революционного движения и бывшим царским генералом Маннергеймом, прибывшим из Европы и не пожелавшим смириться с очевидным поражением финской военщины.

Ишь ты, Стольберг уже считается «прогрессивным» политиком. Давно ли он таким стал? А как же его фраза о том, что «враг России должен быть всегда другом Финляндии»? Или он скажет об этом позже? Ладно, теперь, вероятно, уже и не скажет. А что там генерал? А генерал Маннергейм, захвативший власть, не согласен уступать Советской России всех территорий, завоеванных РККА, но готов отодвинуть свои границы на восемьдесят верст от Петрограда, взамен равнозначных территорий в Восточной Карелии.

И в настоящее время в Москве проходит заседание Политбюро, решавшее задачу – не то продолжить войну, не то заключить мир с финнами. Ситуацию усугубляет позиция Англии, пока еще не высказавшей никаких ультиматумов, но давшей понять, что она может вступить в войну на стороне Финляндии. Но в Финляндии уже поднял голову пролетариат и трудовое крестьянство, потерпевшее поражение, но не сломленное, а теперь готовое протянуть руку помощи доблестной Красной Армии.

Еще меня озадачили сообщения с западного рубежа. Еще во Франции, читая сообщения о том, что Советская Россия сосредоточила на финской границе огромную армию, опасался, что этим могут воспользоваться поляки. Сто семьдесят тысяч штыков и сабель нужно было где-то взять. И, судя по информации французских журналистов, шла переброска войск от польской границы в Петроград. А ведь братья-славяне вполне могли воспользоваться ослаблением нашего Западного фронта и нанести удар. Что ж, как я и предполагал, поляки начали наступление по всему фронту, но вместо ослабления красных позиций наткнулись на ожесточенное сопротивление, а на некоторых участках попали в огненные мешки. И теперь, вместо нового шествия по Крещатику, легионеры вынуждены отступить за Буг, спешно укрепляя левый берег.

Командующий Западным фронтом Егоров не стал развивать наступление, а остановился на правом берегу реки.

Решение очень даже разумное. Силы фронта уже не те, что полгода назад, да еще и ослаблены переброской войск на Северо-запад.

Подумал о переброске, и что-то меня смутило. Что именно я пока не мог понять. Крутились какие-то мысли, вопросы. И ведь не прямо сейчас они появились, а в процессе. Надо бы все это (мысли и их обрывки), привести в порядок. И хорошо бы Артузова заполучить, чтобы он ответил на некоторые вопросы.

Кстати, по польской войне Политбюро тоже нынче заседает. Видимо, на заседании станут решать две проблемы – и польскую, и финскую.

Так что же, война или мир? Что решит Политбюро? Хотелось бы верить, что победит здравый смысл. Седьмой год война длится, куда, дальше-то? Народ устал, армия тоже. Такого голода, как в моей истории уже не будет, но с хлебом все равно хреново. С оружием и боеприпасами швах. Или у руководителей государства шлея попадет под фалды, и они опять вспомнят о Мировой революции, ради которой начнут губить тысячи ни в чем не повинных людей?

Жаль, что меня никто не спросит, а если бы и спросили, то я сказал бы, что мир нужно заключать. И дело здесь не в Англии даже. Не думаю, что бритты, после только что закончившейся войны, готовы опять вступать в бой, растрачивать человеческие ресурсы и деньги, а из собственных интересов.

Хватит воевать, пора созидательным трудом заниматься. Надо дипломатические отношения устанавливать, полпредов в Европы засылать. А я, силами ИНО, начну потихонечку нормальную работу – обеспечивать наши дипломатические представительства разведчиками под прикрытием, устанавливать нелегальные резидентуры. М-да, мечта, песня, сказка. Рутинная работа, когда наши разведчики воруют вражеские секреты, попутно мешая ихним шпионам воровать наши.

Жаль, что я сейчас не в Москве. Понимаю, что вряд ли бы повлиял на исход событий, но хотя бы получал информацию не из газет, а из первых рук. И не с опозданием в день-два, а сразу.

Чекисту и коммунисту верить в Бога не положено и, потому, рука не поворачивается написать, что Господь услышал мои молитвы и в палату заявился Артур Артузов. Но начальник контрразведки ВЧК и на самом деле явился.

— Володя, добрый день, — поприветствовал меня друг и коллега. — Извини, что раньше не смог зайти. Сам понимаешь, запарка.

— Верю, — кивнул я

Артур расстегнул шинель, подумал, снял ее и кинул на спинку стула, а сам уселся ко мне на кровать и спросил:

— Как ты тут? Шоколад остался? Если нет, сегодня же привезут.

Я только отмахнулся:

— Я уже твоим шоколадом объелся. Расскажи-ка лучше — выявил ты причины Кронштадтского мятежа?

— А чего их выявлять? Причины простые — частично, недовольство матросов и солдат Советской властью. Частично — влияние иностранной агентуры и эмиссаров белогвардейцев. Опять-таки, социал-революционеры и бывший товарищ Савенков здесь отметился. Главных фигурантов, которые не успели сбежать, уже задержали, ведем допросы, а теперь работаем с разной мелкотой, вроде профессора Таганцева.

Услышав о профессоре Таганцеве я сразу же навострил уши. Ведь из-за него был расстрелян мой любимец Гумилев.

— И что с Таганцевым? — поинтересовался я, постаравшись, чтобы прозвучало как можно небрежнее.

— Пока не могу сказать, — пожал плечами Артузов. — Я с Кронштадтом разобрался, а по Таганцеву и прочим гражданским, пусть начальник Петрочека занимается, товарищ Семенов. Он, кстати, говорит, что с тобой знаком. Позвони, да поинтересуйся. А ты что, Таганцева знаешь?

Ишь, контрразведчик, заметил мой интерес. И что сказать? Сообщить Артузову, что по делу Таганцева проходил поэт Николай Гумилев? Так может, в этой реальности про Николая Степановича никто и не вспомнит, а я язык вытяну.

— Фамилию слышал, географ известный, — выкрутился я. — Еще знаю, что он донными отложениями занимается. Название смешное — сопрель, апропель, не то еще какое-то. Ил, растения сгнившие, рачки дохлые.

— Сапропель это называется, товарищ гуманитарий, — вздохнул Артузов. — Мог бы и запомнить. Его, кстати, в качестве удобрения используют, а еще в медицине.

— И почему ты такой умный, товарищ металлург? — улыбнулся я.

— Ты не забыл, что твой бывший начальник и мой дядюшка врач? Увлечение было накануне войны — ревматизмы донными отложениями лечить, неврастению у барышень с помощью ила изводить, и всего прочего. Вот, я и нахватался, — пояснил Артур.

— Кстати, а Михаил Сергеевич как поживает? — поинтересовался я. — Не хочет ли снова в наши ряды встать?

— Володя, ты же знаешь, что со здоровьем у него плохо. Вроде, подлечился, сейчас уполномоченным по рыбной промышленности работает. Тебе бы лучше самому с ним поговорить, но он нынче на Каспии.

— Жаль, — протянул я. — У меня на Каспий ехать времени нет, а ждать, когда он в Москве появится, сам понимаешь, тоже некогда. А я бы ему работенку предложил непыльную.

— А что за работенку, если не секрет?

— Какие секреты от друга? — хмыкнул я. — Я бы его резидентом сделал в Европе. Где именно, пока и сам не знаю, но придумаю.

— Ничего себе — непыльная работенка! — фыркнул Артур. — Хочешь моего любимого дядюшку на нелегальную работу отправить? — Помешкав с пару секунд, Артузов посерьезнел. — А знаешь, я об этом с ним поговорю. Может, и согласится, да еще и обрадуется. Он же на нелегальной работе много лет был, не привыкать.

— Вот-вот, — кивнул я. — Такого человека, как Кедров, держать уполномоченным на рыбе — нерационально. А у меня, как знаешь, кадровый голод.

— Поговорю, — решил Артур. — Ежели согласиться, то я его в Париж отправлю, в торгпредство, а там уж ты сам решишь, где его задействовать.

— Нет, прямо в торгпредство не надо, — замахал я руками. — Кедров — человек очень приметный. Кто его знает, не заинтересуются ли им? Я тебе для него адрес явки оставлю. И пароль дам, на всякий случай.

Использовать Кедрова на нелегальной работе я хотел давно. Поначалу мыслил отправить его в Швейцарию — либо в Цюрих, а либо Берн. А что? Будет сидеть в кафе на Цветочной улице, присматриваться, принюхиваться, подбирать агентуру для работы во Франции, или в Германии. И что хорошо, так это то, что Михаил Сергеевич в тех местах уже бывал, там получал медицинское образование. Но поразмыслив здраво, идею со Швейцарией отмел. Как знать, не найдется ли в тех местах кто-нибудь из его старых знакомых, или сокурсников по медицинскому вузу? Большевики секрета из своей партийной принадлежности тогда не делали, так что, зачем рисковать? Но человек с таким опытом работы, как Кедров, мне очень нужен.

От раздумий меня отвлек Артузов.

— Вижу, что ты на поправку пошел, если тебе разрешили читать, — сказал Артур, кивая на газеты, раскиданные по постели.

— Ага, — кивнул я.

— И что ты можешь сказать о политике нашего государства?

— О политике — ничего не могу сказать. Может, ты просветишь? Что там на Политбюро затевают — войну до победного, или мир? Или пока сказать невозможно?

Артур сделал задумчивое лицо, почесал затылок, потом изрек:

— Сам понимаешь, пока политбюро решение не вынесет, сказать сложно. Слухи разные ходят. Есть мнение, что и войну-то с финнами затеяли, чтобы поскорее мир заключить. Но это, сам понимаешь, только домыслы.

Я покивал с очень умным видом, хотя понимал, что актерствовать у Артузова получается лучше, чем у меня и задал вопрос, заходя издалека:

— А скажите-ка мне, товарищ начальник отдела контрразведки, прислушались ли вы к моей информации?

— К какой именно? — сделал Артур непонимающий вид.

— А к той, которая касалась крота в штабе фронта.

— Это который журналистам сливал информацию? — невинно поинтересовался Артур. — Так Володя, у тебя же никакой конкретики не было. Как тут работать? А крот мог и не в штабе фронта служить, а где угодно.

— То есть, дезинформацию французам сливал ты? — обличительным тоном спросил я. — А в реальности и не было здесь ста семидесяти тысяч штыков.

— Умный ты, товарищ Аксенов, — покачал головой Артур. — Но, если честно, идея не моя, а армейцев. Кто именно придумал, не знаю. Возможно, что сам товарищ Троцкий предложил или Ворошилов. А может быть Фрунзе или Егоров? Они решили двух зайцев убить — финнов разгромить, и заставить поляков начать наступление, чтобы в ловушку поймать. А как лучше это сделать? Создать видимость слабости, верно? Разведупр по своим каналам дезу пустили, а нас уже задним числом в известность поставили, помочь попросили. А ты как догадался?

— Не сразу, — признался я. — Вначале обратил внимание на кое-какие несоответствия.

— Например? — заинтересовался Артузов.

— Я, когда в Череповецкую губернию ездил, то с чекистом на вокзале разговорился. А он удивлялся – мол, почему, если война с финнами скоро, то через Череповец эшелоны не идут? Странно, верно? Вот тут я и начал думать. Понятное дело, что с Западного фронта удобнее гнать поезда напрямую, из Москвы в Петроград, но что же тогда с дорогой станется? А с учетом, что паровозы старые, изношенные, тогда будет полная задница. Но в Петроград можно и через Вологду с Череповцом ехать. Собственно-то говоря, железную дорогу из Владивостока через Вологду в столицу и провели, чтобы был запасной путь из Москвы на Питер. Если эшелон из Москвы через Вологду, то ехать на сутки дольше, но железную дорогу можно изрядно разгрузить.

— Правильно мыслишь, — кивнул Артур. — Мы тоже потом спохватились – мол, надо было по Петроградско – Вологодской линии побольше паровозов запустить, но с паровозами, сам знаешь, нехватка. Но к счастью, не заметили.

— Потом, во время подавления мятежа еще одна мысль пришла. Командарм седьмой армии Надежный запросил помощи у Фрунзе, а тот прислал всего тысячу человек. Будь у Михаила Васильевича сто семьдесят тысяч, он бы тысячу только из ездовых да писарей набрал. Значит, у Фрунзе народа было гораздо меньше.

— Конечно меньше, — кивнул Артузов. — Так сам посуди — зачем отправлять громадную армию против финнов, у которых в строю и всего-то тысяч тридцать наберется? У Фрунзе, как я понимаю, тысяч пятьдесят или шестьдесят наберется. Еще можно сюда приплюсовать твою родную шестую армию. Но армия она лишь по названию. В ней не больше пяти тысяч штыков.

— А укрепрайоны? Оборонительные линии?

— Да какие у них укрепрайоны? — вытаращился Артузов. — Армейская разведка хорошо поработала. Выяснили, что оборонительные рубежи они пока еще только собрались делать. Даже укрепления в шесть верст делать, в две линии, как у нас было накануне империалистической, так вначале нужно изыскания провести, проект подготовить, а потом уже инженерные работы проводить. А у финнов на это ни денег нет, ни людей. У них пока еще только генерал Энкеле запрос в парламент готовил, о выделении средств.

Да, чего это я? Верно, если о финнах, то сразу придет на ум «линия Маннергейма». А какая линия, если только двадцать первый год? У финнов пока еще и «линии Энкеле» нет.

— Так что, не было смысла большие силы на финнов тратить. И Западный фронт обнажать опасно, сам понимаешь, — пришел Артузов к заключению.

— Гениально, — искренне восхитился я. — И финнов разбили, и поляков из нор выманили. Теперь бы еще мир заключить на хороших условиях — так и совсем прекрасно. — Но все-таки, следовало сделать обиженный вид. — Но мог бы, между прочем, хотя бы намекнуть, чтобы мои люди крота перестали искать.

Артузов почесал кончик носа, хитренько, почти как товарищ Ленин посмотрел на меня:

— Володя, я поначалу хотел сказать, а потом подумал — Аксенов парень дошлый. Он до всего этого сам дойдет и все поймет …

Артур затих, а глазенки сделались еще хитрее и мне пришлось самому сделать вывод:

— А еще ты решил, что если Аксенов, по своим каналам отыщет «крота», то можно будет армейцев носом ткнуть – вот, мол, какие у вас источники информации, то есть, дезинформации ненадежные, если их ИНО сумело раскрыть. Так?

— Почти, — признался Артузов. Вздохнув, признался: — А еще я подумал — а вдруг Володька Аксенов у Фрунзе или у кого-то еще настоящего шпиона найдет? Не может такого быть, чтобы французы в наших штабах своих шпионов не держали. Верно?

Глава четвертая. Аванс для мышки

Скучно. Новых художественных альманахов нет, а свежей газеты хватает минут на пятнадцать. Новостей интересных тоже нет, за исключением тех, которые мы с Артуром уже спрогнозировали – Политбюро приняло решение заключать мир и с Польшей, и с Финляндией. Вот, разве что, небольшое сообщение о том, что во время освободительного похода Красной армии, очищавшей Грузию от белобандитов, посильную помощь нам оказал флот Крымской республики. Я ничего не пропустил? Когда мы успели подписать договор со Слащевым о военном сотрудничестве? Или это инициатива генерала? Нет, пора выздоравливать. Мне бы Москву, готовить людей для участия в делегациях. Ладно, авось Бокий не подкачает. А я буду пролеживать бока и просыпаться по утрам от вопля медсестры, разносившей градусники. А к воплям чаек я уже начал привыкать, а ведь совсем недавно, на полном серьезе, подумывал – а не назначить ли премию тому ученому, который петроградских чаек заставит мигрировать в Норвегию или в Швецию? К финнам слишком близко, противные птички обратно вернутся. А скандинавы привыкшие, пусть слушают.

Выписывать меня Алевтина Георгиевна отказывалась напрочь — мол, надо с недельку понаблюдать, а уже потом принять решение. Подозреваю, что будь я персоной калибром поменьше, нежели член коллегии ВЧК и прочее, меня бы уже выкинули из госпиталя, чтобы не занимал палату, в которую можно поставить вместо одной кровати, штук пять коек, тем более, что к нам везли раненых с финского фронта. Я, было, заикнулся, что могу и в общей палате лежать – все не так скучно, но меня и слушать не стали.

Но дождался-таки праздника. Нет, еще не полной выписки, а разрешения выйти в город погулять, часика на три-четыре. Алевтина Георгиевна взяла с меня слово, что к десяти часам я непременно вернусь и распорядилась выдать мне мое барахло, хранящееся в госпитальной каптерке.

К своему удивлению, среди одежды обнаружился вещмешок, оставленный мною в казарме. Я его на штурм форта не брал, зачем он там нужен, да и тяжесть лишнюю не было смысла таскать. Думал, что мое барахлишко уехало в Москву, или попало в «хорошие» руки. Оказывается, зря я так думал. Не сомневаюсь, что это Витька Спешилов постарался. И вещички уберег, и мне их сумел переслать. Сам-то комиссар, как я уже знал, вместе с отрядом вернулся делегатствовать на Десятом партсъезде.

Взяв в руки шинель, не удержался и выматерился. Спереди она выглядела вполне приличной, даже новой. А вот сзади… Какие-то дырки, лохмотья грубого сукна, словно ее волочили по острым камням. Эх, эту шинель уже штопать бесполезно, а можно оставить госпиталю на хозяйственные нужды. Странно, что шинель пострадала, а спина, вроде бы, и ничего. Впрочем, еще и не так бывает. Штаны вроде бы ничего, не пострадали. Так, теперь гимнастерка. У нее спина в целости и сохранности, а вот передняя часть словно бы кем-то покусана. Это что, ордена так снимали? А гаечки отвинтить не судьба была?

Мне стало грустно. Решив, что утешусь хотя бы сменой чистого белья, вместо застиранного госпитального, потянул «сидор» к себе. Странно, но он оказался тяжелее, чем я рассчитывал. В моем вещевом мешке было только самое необходимое – смена белья, зубная щетка с порошком, кусочек мыла и футляр со станком. А на самом донышке лежала пачка денег. Не то двести тысяч, не то триста.Развязав, обнаружил сверху банку американской тушенки килограммов на пять, завернутую в мою запасную пару белья…

Комиссар, ерш твою медь! Понимаю, Витька хотел, как лучше, а что я теперь стану делать с промасленным бельем? И кто додумался смазывать жестяные банки солидолом?

Кстати, а где мои ремень и шапка? Либо пропали в суматохе, либо исчезли уже в госпитале. Ну, хотя бы сапоги на месте, уже неплохо. Их бы еще почистить, так и совсем хорошо. Видел внизу место для чистки обуви, где щетки и огромная банка с ваксой. Излажу.

Итак, из госпиталя выходит субъект, в драной шинели, без пояса, без головного убора. Хорош член коллегии ВЧК, похожий на бомжа. Пожалуй, до первого патруля дойду, а там задержат, не поверив, что большие начальники бродят по городу в таком виде.

Но надо везде искать положительные моменты. Теперь можно чистить зубы французским зубным порошком, а не мелом, что привезли люди Артузова. Но вот в футлярчике, где лежит мой «Жиллет», было пять лезвий, а теперь одно. Кто-то позаимствовал, но сделал это достаточно деликатно. Впрочем, это уже неважно. И деньги на месте.

Совзнаки я даже считать не стал. Понимал, что будь здесь хоть двести, хоть триста тысяч, но пока я пребывал в госпитале, деньги опять обесценились. Купить на них уже ничего нельзя.

Все не так страшно, но поход в город придется отложить. Дождаться Артузова, чтобы тот дал поручение привести мне одежду? Но Артур мог появиться через неделю, или вообще не появится. Наверное, придется одолжить у кого-нибудь из раненых шинель, пояс и сбегать до ближайшей лавки или на Апраксин двор, да принарядится.

Я предавался унынию уже минут пять, как явилась мышка-норушка по имени Мария Николаевна.

— Вот, уволилась, — торжественно сообщила девушка.

— Уволились — это хорошо, — меланхолично отозвался я, погруженный в собственные мысли.

— Уволили без отработки, директор сказал, что в этом случае мне выходное пособие не положено. Я за авансом пришла.

— За авансом? — слегка охренел я от такой наглости. Видимо, это у них тоже семейное.

— Разумеется, — пожала девица костлявыми плечиками. — Вы же сами сказали — увольняйтесь, я вас на службу беру, а я вам поверила. А если на службу берете, так и жалованье должны мне платить. Жить-то ведь мне на что-то надо? А по музеям на какие деньги ходить? В Эрмитаже уже десять тысяч с носа берут, а в Русском музее восемь.

— Деточка, я похож на кассира? — поинтересовался я. Обведя взглядом больничную палату, спросил: — А это помещение напоминает контору ВЧК?

— Ва-первы-ых, — противным голоском протянула барышня, прищурив глазенки в окаймлении белесых ресниц. — Я вам не деточка, а агент ВЧК, раз вы меня сами взяли на службу. Извольте называть меня по имени-отчеству. Ва-втары-ых, в Петрограде есть управление ВЧК. Я думаю, вы напишете им записку, а я схожу в кассу и получу деньги. Вы же начальник важного отдела, местные чекисты должны вас слушаться.

Я уже начал жалеть, что предложил нахальной девице место в Иностранном отделе. Но теперь уже и отказываться от нее было бы неприлично. А еще я понял, отчего ее уволили без отработки, да еще и в конце учебного года. И нашу «кухню» она себе не представляет. Теоретически, Петрочека может помочь мне деньгами, но это не такое быстрое дело. А по «записочке» точно ничего не дадут.

Откашлявшись, и сделав внушительный вид, насколько позволял старый больничный халат, я сказал:

— Уважаемая Мария Николаевна, все не так просто. Вначале придется перетерпеть бюрократические проволочки. Не забывайте, что я должен оформить вас на службу, а уже потом вам следует заводить разговор об авансах или пайках. Думаю, директор вашей школы неправ. Стоило поднять скандал, пожаловаться в вышестоящую организацию.

— Я согласна, — неожиданно согласилась Мария Николаевна. — Если бы я уходила не в ВЧК, а на другую службу, так и бы и поступила, и мой директор бы сто раз пожалел, что не отдал мне мои кровные деньги. Но я решила, что не стоит поднимать шум, привлекать к себе лишнее внимание.

— М-да, — протянул я. — Не знаю, что теперь с вами и делать.

Самое интересное, что девушка права. Никто меня за язык не тянул, сам предложил. А когда я смогу оформить ее на службу, вывезу за границу? Неделя, как минимум. Мне нужно приказ издать, в штатку ее включить, в бухгалтерию сходить… На что ей жить это время? А я, самое смешное, даже заявления о приеме на работу у нее не взял, а нужно еще кучу бумаг заполнять, анкеты, опять-таки. И своей властью я дочку бывшего статского советника в штат не включу, здесь уже подпись Дзержинского потребуется. Но я не подумал, что она так вот сразу возьмет, да и уволится из школы и явится ко мне. Так что с меня взять, с контуженного, да еще и об лед ушибленного?

— Кстати, я могу взять аванс продуктами, — заявила бывшая учительница, узрев банку тушенки. Ухватив жестянку загребущими ручонками, взвесила ее и с удовлетворением сообщила: — Фунтов двенадцать, не меньше. В школе такого в паек ни разу не выдавали, начальники зажимали.

Тушенки конечно жаль, но я обреченно махнул рукой:

— Забирайте.

— А можно я ее прямо в рубахе возьму? — не унималась девица. — Она теперь уже ни на что не годна, а мне тащить легче.

— Да хоть в кальсонах тащите, — буркнул я.

Скрылась бы она с глаз долой, вымогательница. Пожалуй, в отдел я ее возьму, но заграницу она не поедет, оставлю в Москве под благовидным предлогом. Пусть товарищу Бокию делает переводы иностранных газет. Но вместо того, чтобы утащить «аванс» в свою норку, отставная училка спросила:

— Владимир Иванович, а что вы такой невеселый? — Мне не хотелось объяснять ситуацию, делиться с нахалкой проблемами своего гардероба, но она уже догадалась сама: — Одежда вышла из строя? Ух ты, как вас собаки подрали.

— Нет, это я от злости сам решил и шинель, и гимнастерку изгрызть. А теперь сижу вот, и думаю — может мне с вас ваше пальтишко снять, чтобы было в чем в город выйти?

— Не налезет на вас мое пальто, — совершенно серьезно отозвалась девица. — Да и неприлично будет, если большой начальник в женской одежде по городу расхаживать станет. Может, вам следует обновить собственный гардероб?

— Мысль очень дельная, товарищ Семенцова, — саркастически отозвался я, вытаскивая из мешка совзнаки и протягивая их девушке. — Посчитайте и скажите — на что этих денег хватит? Пальто можно купить, пусть и ношеное? Я тут малость от жизни отстал.

Совзнаки девушка посчитала быстро, едва ли не со скоростью банкомата, проверила на подлинность и сообщила:

— Двести тридцать пять тысяч. Возможно, хватит на новую рубашку и брюки, на портянки останется. А вот касательно военной одежды – я даже и не знаю, не интересовалась. Но гимнастерка дороже стоит, чем цивильная рубашка. А демисезонное мужское пальто нынче за три лимона торгуют, а хорошее, так и все четыре, а вам бы еще шапку или шляпу купить. Лучше шапку с наушниками. Хотя и апрель, но везде еще снег лежит, с Невы сильно дует. Значит, нужно лимонов пять, не меньше.

— Если бы мы в Москве были, то без проблем, а здесь, в Питере, у меня даже знакомых никого нет. А даже если бы и были, как я в таком драном виде к ним пойду?

— Владимир Иванович, а у вас, случаем, никакой тайной захоронки нет? Знаю, что у мужчин такие бывают. Мой братец обычно золотой червонец в углу прятал, а я порой находила.

И впрямь, чего это я? «Захоронка», которую в моем мире мужчины именовали «заначкой», у меня была. Причем, в самом сокровенном месте — под обложкой партбилета, поближе к сердцу. Но не червонец, а десять долларов США. Остальные-то деньги остались в кабинете, а одну американскую бумажку взял. Мало ли…Надеюсь, хоть грины не обесценились?

— Ух ты, — протянула девушка, осматривая десятку. — Настоящая. Раньше за такую можно было срок получить, а то и к стенке бы поставили, а нынче за нее пять лимонов дадут, не меньше.

— А что, за доллар уже пятьсот тысяч рублей дают? — удивился я. — Месяц назад за него сто давали.

— За месяц много воды утекло, — рассудительно сказала девица. Посмотрев на меня, попросила: — Встаньте, пожалуйста.

Не поняв, в чем дело я послушно встал, а Мария Николаевна вытянула руку, дотронулась до моей макушки ладошкой, измерила плечи, используя пальчики вместо мерной линейки, хмыкнула:

— Я сейчас быстренько сбегаю, пальто куплю, пиджак и рубашку с кепкой. Сапоги у вас крепкие, почти новые, штаны неплохие. Изысков не обещаю, но подберу, чтобы в люди было не стыдно выйти. Батюшка всегда меня к портному вместе с собой брал, чтобы я могла на глаз определить, какую мужу одежду шить. А консерва пусть здесь пока постоит, потом заберу.

Мария Николаевна отсутствовала часа четыре, но явилась довольная, запыхавшаяся, с мешком всякого добра.

— Вот, доллары продала хорошо, по шестьсот тысяч. Берите. Пальто вначале примерьте, — едва ли не приказным тоном заявила моя подчиненная. — Можете прямо на халат надевать. Если не подойдет, сбегаю, поменяю. Но должно быть впору.

Пальто и на самом-то деле пришлось впору. Не новое, но по нынешним временам сойдет за парадное.

— Я отвернусь, а вы теперь полностью оденьтесь, и все прочее примерьте.

Все подошло, я даже и не сомневался. Жаль, что в палате не было зеркала, но я знал, что выгляжу, как типичный пролетарий в гражданско-военной одежде. Хорошо, что Наташка меня не видит, она бы долго смеялась. Хотя, дочь графа Комаровского среди своих «коммунаров» еще и не такие наряды могла видеть.

— Здесь сдача, — сказала девушка, выкладывая на тумбочку несколько бумажек. — Если вам она не нужна, то я себе оставлю, на извозчика потрачу, чтобы консерву не тащить.

Ишь, она еще и честная. И как после этого не оставить бедной девушке сдачу? Нет, а она точно трудилась учительницей в Единой Трудовой школе Петрограда? Не подрабатывала ли тайком приказчиком в магазине готового платья? Подозрительная личность, мадмуазель Семенцова.

— Сегодня уже поздно гулять идти, — сказала девушка. — Темнеет быстро, а фонари у нас не горят. А в потемках и напасть могут, и не увидите ничего. Давайте завтра? Не возражаете, если и я с вами погуляю? Пройдемся по городу, а вы заодно мне о будущей работе расскажете, чтобы поподробнее, а не как в прошлый раз.

Я выглянул в окно. И впрямь, уже надвигались сумерки и на прогулку выходить поздновато. Завтра схожу. То есть, вместе сходим. А насчет подробностей, это она права. Но у меня и у самого только наметки есть, а инструкций для будущего сотрудника никаких нет. Предполагал, что на досуге все обмозгую. Впрочем, так даже и не хуже. Девица толковая, все схватывает на лету. Авось, сама что-нибудь придумает. Вон как насчет прачечной ловко придумала.

— А как вы по темноте домой пойдете? — забеспокоился я. — Извозчика где ловить станете? Может, вас проводить?

— Извозчик у меня уже здесь, недалеко от входа в госпиталь стоит, — успокоила меня Мария Николаевна. — Мне до Шпалерной и идти-то всего ничего, просто не хочу с банкой дорогих консервов тащиться, могут ограбить. Да, — спохватилась девушка, — а куда мы с вами завтра пойдем? Вы Петроград хорошо знаете? Или, как все москвичи, его недолюбливаете? Я бы вас в Летний сад сводила. Туда пускают бесплатно, статуи пока не разбиты и не слишком загажено.

— Нет, Петроград я очень люблю. Тем более, что я не совсем москвич, а может даже и не москвич вовсе. А мы с вами пойдем не в Летний сад, а в Александро-Невскую лавру, — решил я, хотя еще недавно понятия не имел – куда пойду. Наверное, хотел просто побродить по Невскому проспекту, посмотреть, насколько он отличается от другого Невского.

Вслух мадмуазель Семенцова ничего не произнесла, но белесые реснички задергались, демонстрируя непонимание.

— Поверьте, милая девушка, — назидательно сказал я и, не дожидаясь визга, спешно поправился. — Виноват, Мария Николаевна... Так вот, уважаемая коллега. В Летний сад лучше ходить летом, или осенью, а не ранней весной, когда кругом сор и грязь, а еще мокрый снег. Летний сад — он для романтических прогулок хорош, когда дама с кавалером неспешно прогуливаются, ручки пожимают и стихи читают друг другу. А мы с вами люди серьезной профессии. Вы же без пяти минут тоже чекист. И нам с вами следует думать не о каких-то романтических бреднях, а о серьезных вещах. И нет лучше места для принятия важных решений, нежели старое кладбище, где надгробия великих людей помогают оформлять мысли.

Глава пятая. Выстрелы в лавре

И чего я решил съездить именно в Александро-Невскую лавру? Наверное, попал под обаяние повести о славной победе Александра Ярославовича. А по преданию, шведов разбили именно на том месте, где стоит обитель.

В пальто (кстати, аглицкого сукна) я выглядел как нэпман средней руки, а мадмуазель, наряженная в бархатную кацавейку, бархатную же шапочку и новую юбку, походила на себя самую – то есть, на учительницу из «бывших». Правда, муфточек у учительниц я не видел ни в том мире, ни в этом — перчатки удобнее, но это уж кому что нравится.

До лавры не ближний крюк, а шлепать пешком от Васильевского острова, где размещался мой госпиталь, никак не хотелось. Потому, ехать решили на извозчике.

Дядька запросил сорок тысяч. Сумма показалась мне вполне приемлемой и я уже собирался соглашаться, но не тут-то было — Мария Николаевна устроила такой торг, что в конечном итоге возчик согласился на двадцать тысяч. А ведь я, когда умудрялся выколотить из прижимистых французских капиталистов скидку в десять, а хоть бы и в пять процентов, страшно собой гордился. Нет, мне еще учиться и учиться.

Долго ехали молча. Я смотрел по сторонам, отмечая, что город потихонечку оживает. Вон, уже вместо досок заблестели витрины, появились вывески, зазывающие народ покупать мануфактуру, хлебопродукты и колбасу, а также воспользоваться услугами похоронных бюро и ювелирных магазинов. Вывески мне напомнили мое историческое время, годов девяностых, с той лишь разницей, что не было засилья иностранных слов. Еще отсутствовало слово «империя», так любимое многими моими современниками, лепившими их куда надо и куда не надо. Типа – «Империя сумок» или «Империя унитазов».

— Надо бы выбраться, — вздохнул я, кивая на угол Невского и Пушкинской улицы, украшенного старорежимной надписью «Бани. цѣна 55 копеекъ». Что-то дороговато. Читал, что до революции можно было попариться и за пять копеек, и за пятнадцать. Хотя, это же Невский проспект. А помыться бы мне не мешало. В госпитале горячей воды нет, а мыться холодной неприятно.

— Лучше вы к нам в гости зайдите, дешевле выйдет, — предложила Мария Николаевна.

— А у вас в квартире есть парная? — удивился я.

— У нас в квартире есть нагревательная колонка, — сообщила барышня. — Если пойдете в баню, с вас возьмут не меньше двухсот тысяч, да и грязно там, в общественных банях, а у нас все гораздо приличнее. — Я чуть было не завопил от радости, мол, родная, как же это здорово, но был поставлен на место следующей фразой. — Сажень дров нынче обходится в триста тысяч. Но у нас есть запас, папенька купил, можете дать тысяч пятьдесят и, пожалуйста, купайтесь.

Поначалу я слегка возмутился. Девица приглашает в гости своего потенциального начальника, но собирается слупить с него денежку. Но с другой стороны, все вполне справедливо. Ибо, как говаривал классик: «Овес нынче дорог».

— Заметано, — кивнул я.

— Что, простите? — вытаращилась Мария Николаевна.

— Заметано — значит решено, и мы с вами договорились, — пояснил я.

— Не знала, что есть такое слово, — хмыкнула девица.

— Ну, в «Словаре Ожегова» много каких слов нет, постепенно внесут, — беззаботно отмахнулся я и начал пояснять. — Революция внесла много новых слов. А есть еще социолекты. Например — в моем кругу принято говорить не «кобура», а «кабура».

— Понятно. А кто такой Ожегов и что у него за словарь? Я все-таки гимназию закончила, русский язык четыре года преподавала, но ни разу не слышала о таком[1].

Вот те раз. А что, Ожегов еще не составил словарь? А мне-то всегда казалось, что «Толковый словарь русского языка» под редакцией Ожегова существовал всегда.

— Ожегов — мой знакомый филолог, — начал выкручиваться я. — Он молодой, но достаточно перспективный. Работает вместе с группой ученых. А его словарь выйдет в перспективе, лет через пять, может и попозже.

— Если словарь не вышел, то почему же вы на него ссылаетесь?

Вот ведь, зануда. И, не дай бог при такой сказать «кидаться тортами», вместо «тортами».

— Так надо же мне было на что-то сослаться, — хмыкнул я. — А «Толковый словарь» в однотомном издании крайне необходим. Сколько томов у моего тезки?Шесть?

— У Владимира Ивановича Даля словарь содержит четыре тома.

— Вот видите. Представьте, какого рабочему человеку таскать при себе целых четыре тома?

— Рабочий человек, как и любой другой, должен осваивать знания, чтобы пользоваться ими, не заглядывая в словари.

К счастью, мы подъехали к стенам Александро-Невской лавры. Извозчик, с жалостью посмотрел на меня, взял деньги и тихонько сказал:

— Слушай, парень, я бы такую бабу давно убил. И как ты ее терпишь?

Я только развел руками, подумав, что убить Марию Николаевну — не самый плохой вариант. Женщин еще ни разу не убивал, но можно на ком-то потренироваться.

Сойдя с коляски, я огляделся. Место вполне себе узнаваемо. Конечно, нет памятника самому князю, отсутствуют многоэтажные дома, обрамлявшие площадь, но стены, маковки церквей — все на месте. Даже зеленый цвет куполов не слишком-то блеклый. Заметив, что Мария Николаевна, прикрыв глаза, беззвучно молится, я и сам быстренько осенил себя крестным знамением, а потом зашнырял глазами по сторонам – не видел ли кто? Хорош чекист и коммунист, крестящийся на храм… Возможно пара дряхлых старух, беседующие с бородатым монахом и видели, ну да кому какое дело? Да, а разве обитель до сих пор действующая? А я-то думал, что иноков выгнали еще в восемнадцатом году. Не знал.

Надвратная церковь, дорожка, вымощенная булыжником, стены. Справа «Некрополь мастеров искусств» или, как она нынче именуется? А вот ворот почему-то нет, равно как и кассы. Напрасно. Церковь уже давно на хозрасчёте, иноки могли бы хоть какие-то денежки зарабатывать. Зато сами саркофаги стоят гораздо теснее, чем мне помнилось. Верно, далеко не все памятники пережили двадцатый век. Деревья пониже, зато кустов больше. И не одни мы здесь, тут и другие люди ходят. Даже странно, что на четвертом году Советской власти кого-то интересуют могилы великих и выдающихся.

— И как пойдем, в какую сторону? — поинтересовалась девушка.

— Справа налево.

Конечно же, справа налево, к могиле Достоевского. Постоять бы в тишине, так нет же, начинают задавать вопросы.

— И какие произведения Федора Михайловича вы вспоминаете? «Идиота»? «Братьев Карамазовых»?

Хотел сказать, что, то самое, в котором герой убивает женщину топором, но ответил честно:

— «Записки из мертвого дома».

Пока Мария Николаевна обдумывала очередной заковыристый вопрос, я отошел к надгробию Жуковского.

— Здрасьте, барышня, — услышал я незнакомый, чуть хрипловатый голос.

Обернувшись, увидел двух мужчин. Один помоложе, в солдатской шинели, с горлом, обмотанным шарфом, второй постарше и покрепче, в кожаной куртке, из под которой выглядывал треугольник тельняшки. Интересно, как это они подошли так неожиданно? Расслабился я, отвлекся на созерцание памятников. Хреново, что отвлекся. А если бы не отвлекся, чтобы это изменило? Увидев двух незнакомых людей, схватил бы за руку девицу и убежал, или полез в карман за кольтом? Вот-вот.

Молодой, хотя и выглядел более хлипким, отчего-то представлялся мне более опасным, чем тот, что покрепче.

— Вот видите, товарищ Леонид, как мы удачно зашли, — радостно пробасил гражданин в кожанке. — Говорил же я, что может тут контра водится. Я эту барышню еще вчера зыркал, она валюту продавала в Катькином садике.

— Я вчера только одну американскую десятку и продала. А больше у меня нет, и не было, — попыталась оправдаться Мария.

— Да кто вам поверит-то, фифочка? Там где одна, там и вторая, и третья, — хохотнул «комиссар», а хриплый наставительно добавил:

— Валюта, дорогая гражданочка, советской власти нужнее, нежели частным лицам.

— А кто тут представляет советскую власть? — поинтересовался я, оценивая ситуацию. Кольт вытаскивать из кармана труднее, нежели браунинг, но я вчера потренировался. Плохо, что девица стоит на линии огня, но хорошо, что меня— точнее, мой правый, слегка оттопыренный карман, закрывает.

— Мы, гражданин нэпман, из Чрезвычайной комиссии. Вы ж нэпман, правильно? А коли не нэпман, так ни один ли хрен? — прохрипел «товарищ Леонид». — Повторяю, в первый и последний раз, что валюта советской нужнее, чем вам. Так сами отдадите или вытрясти?

Успев потихоньку вытянуть из кармана пистолет, спрятал его за спину и сделал шаг вперед, поближе к Марии Николаевна. Наметив, в какую сторону откинуть девушку, стал убалтывать «чекистов».

— Если мандат покажете, то с превеликим удовольствием. А не то, вы, товарищ … — сделал я паузу, сообразив, кто стоит передо мной, — да, товарищ Пантелеев, или Пантелкин, как правильно? и вы, товарищ Гаврилов, больше на гоп-стопщиков похожи.

Кто-то скажет, что не стоит говорить бандитам, что вы их знаете. Мол, в этом случае они вас в живых не оставят. Но зная, кто стоит передо мной, можно было не сомневаться — эти нас в живых не оставят. А ведь как действуют-то нагло. Посреди бела дня, в людном месте.

— Ну ни х… себе, — выматерился ближайший сподвижник легендарного Леньки Пантелеева, бывший красногвардеец Гавриков. — А ты нас откуда знаешь?

— Да мне пох…, откуда он нас знает, — прохрипел Пантелеев.

— Мочить все равно обоих придется, — пробурчал Гавриков, засовывая руку за отворот куртки.

Неожиданно в воздухе что-то мелькнуло, раздался предсмертный вопль — уж его-то ни с чем не спутаешь, а Мария Николаевна полетела в сторону.

В долю секунды успел увидеть, что Ленька Пантелеев валится на землю, его подельник замешкался и открыв рот в недоумении смотрит на своего атамана, вскинул кольт и выстрелил в Гаврикова.

Твою же мать! И на самом деле, выстрел из кольта на короткой дистанции – убойная штука. Стрелял бы из браунинга, в черепушке бывшего красногвардейца появилась бы небольшая аккуратная дырка, а «толстенькая» пуля американского пистолета вынесла Гаврикову едва ли не половину черепа.

Ладно, это потом. Что там с Ленькой Пантелеевым, отчего он вопил? Уже не скажет, мертвехонек — у легендарного бандита проломлен висок. Чем это его так?

Убедившись, что оба злодея мертвы, протянул руку Марии Николаевне. Могла бы, разумеется, и сама встать, но я человек воспитанный.

— Не ушиблись? — заботливо поинтересовался я, посмотрев на надгробную плиту Жуковского. Вроде бы ничего, не пострадала. — Чем это вы его?

Вместо ответа девушка отмахнулась и подбежала к кустикам. Тошнит бедняжку. Как-никак, питерская интеллигенция. Кто другой бы прямо на памятник опустошил желудок.

Проблевавшись, Мария Николаевна вернулась и недовольным тоном заметила:

— Не нужно было так сильно пихаться, я бедро ушибла.

— Бывает, — хмыкнул я. — Прошу прощения, рассчитать в такой момент трудно, а оттолкнуть нужно было. Чем это вы его? Кистенем?

— Угу, — кивнула девушка, подбирая с земли муфточку и что-то увесистое, вроде гирьки, на кожаном ремешке.

Точно, мышка-норушка. В муфточку, стало быть нужные вещи запихиваешь.

Мария Николаевна, посмотрев на кровь, прилипшую к гирьке, отбросила муфточку и кистень в сторону, а сама снова метнулась к кустику. Я быстренько поднял муфту с мокрой земли, продел в нее руку с пистолетом, второй ухватил девушку и рявкнул:

—Блевать потом станешь, ноги уносим!

Надо было побыстрее уматывать. Вон, народ, услышавший выстрел, рванул кто куда — испуганные в сторону ворот, а кто посмелее, те к нам. Сейчас сюда еще монахи прибегут, потом, глядишь, тутошняя милиция нагрянет.

К воротам уже и на самом деле спешили трое монахов и четыре старушки. Протискиваясь сквозь них, я довольно-таки убедительно изобразил испуг:

— Там два бандита друг друга порешили, мозги у них вылетели, а третий с револьвером по кладбищу бегает.

Не прошло. Один монах, что покрепче, зачем-то попытался схватить меня за рукав, еще один перегородил дорогу. Американский пистолет рявкнул, выбивая из-под ног иноков весеннюю грязь и кусочки старых камней, и народ отшатнулся от нас, расчищая дорогу.

— Маша, возьми меня под руку. Идем быстро, без суеты.

Мы вышли, оказавшись на площади. Эх, жаль, что метро нет, зато на том месте, где сейчас станция, стоял одинокий извозчик. Кажется, тот самый, что привез нас сюда. Видимо, не так и много желающих воспользоваться услугами транспорта.

Завидев нас, извозчик собрался тронуть кобылку с места и сбежать, но я помахал ему рукой с муфтой:

— Пятьдесят тысяч, торговаться не станем. На Кирочную, там где кирха …

Уже в коляске, слегка успокоившись, Мария Николаевна спросила:

— А почему мы убегаем?

— А по той же причине, отчего ты не стала требовать с директора выходное пособие, — доходчиво пояснил я. — Зачем мне лишние заморочки? — Не дожидаясь, чтобы девушка стала придираться к словам, спросил. — А кистень откуда? Брат подарил?

— Да ну, брат, — фыркнула барышня. — Мне же частенько по вечерам ходить приходится, а там разное бывает. Насиловать, или убивать-то, положим, не станут, но раздеть могут. Вот и придумала. Я ведь книжки люблю читать. И про воинов, и про разбойников, которые на большую дорогу с кистенем выходили.

— А пользовались раньше?

— Один раз довелось, — призналась девушка. — Правда, по голове не била, а стукнула по локтю. Дурак один пьяный пристал — ладно бы ко мне, а он хотел башмаки с меня снять. Мол, скидывай, девка. чоботы, не я, так другие все равно снимут. Уронить хотел, ну я его и треснула, от всей души. А в локте у него аж хрустнуло. А здесь как-то само-собой получилось. Я и не думала, что насмерть убью.

— Мария Николаевна, Маша… Ты сегодня не только себе, но и мне жизнь спасла. Ты же внимание бандитов на себя отвлекла. Если бы не мы их, то они нас.

— Слышала, что убить первого человека — самое тяжелое. А дальше легче пойдет.

— Надеюсь, Мария Николаевна, что второго такого случая в вашей жизни не будет, — совершенно искренне ответил я. И не из жалости к девушке, а потому, что в ее дальнейшей судьбе, в той, что ей была уготована по моему плану, трупы не просто излишнее, а провал всего дела.

Мы замолчали. Я раздумывал – случайность это, или нет, что на кладбище нас попытались убить и ограбить? Решил, что это все-таки случайность. Был бы за нами «хвост», заметил бы. И Ленька Пантелеев, сколько помню его биографию, не сразу стал грабить квартиры совбуров, а поначалу занимался разбойными нападениями. И мышке-норушке повезло, что ее не ограбили вчера, в момент продажи десяти долларов. А почему не ограбили? Ну, мало ли, почему. У Гаврикова другие планы были, какие-то обстоятельства.

М-да, кто бы мог подумать, что будущую легенду преступного мира убьет на кладбище простая девушка, причем, случайно. Забавно. С другой стороны, нет Пантелеева, так и не станет множества проблем.

— У вас все лицо грязное… — Мария Николаевна поделикатничала, не грязь это. Не иначе, самого Леньки. — Дайте-ка, попробую очистить.

Девушка взяла у меня муфточку и принялась чистить мое лицо. Фу, какой мокрый и противный мех, но я терпел.

— Вот теперь лучше, — заметила девушка. Повертев муфточку в руках, решительно сбросила ее с пролетки.

— Спасибо, — искренне поблагодарил я девушку, упихивая в карман пальто пистолет.

— А до Кирочной вполне бы тридцати тысяч хватило, переплатили вы, — заметила она с укоризной.

Если о деньгах вспомнила, значит, ожила мышка-норушка. И не стала спрашивать, почему до Кирочной, а не прямо на Шпалерную.

— Меня знобит, — пожаловалась Мария Николаевна.

— Это нервное, — уверенно сказал я, словно врач, ставящий диагноз.А что еще могло быть? Она, хоть и не вызывает симпатий, но молодец. И неизвестно, как бы пошли события, если бы не она и не ее кистень. Получается, что меня снова спасла женщина?

Сделав над собой некоторое усилие, придвинулся ближе и обнял девушку.

— Владимир Иванович, а давайте сейчас и вы к нам, на Шпалерную? — предложила девушка.

— Хорошо, — согласился я, хотя и так собирался не только довезти девушку до дома, но довести ее до квартиры. Если точнее, то до дверей.

— Вы ванну примете, и я заодно искупаюсь, — пробормотала Мария Николаевна. А потом, стеснительно сказала: — У меня бутылка водки есть. Настоящая, не самодельная. Я ее хотела папеньке подарить, но ему вредно, лучше вам…

[1] И правильно, что не слышала. Словарь появится в 1949 году.

Глава шестая. Писатель из глубинки

Не помню, я уже упоминал, или нет, что не очень-то люблю поезда? Если да, то прошу прощения за повтор. И если есть выбор — отправляться самолетом, или сидеть и часами любоваться однообразными пейзажами, проносящимися мимо окна вагона, то предпочту первое. Но в двадцать первом году двадцатого века авиарейсов по маршруту «Петроград-Москва» еще не было, и мне пришлось довольствоваться купе. Правда, я оказался в нем единственным пассажиром. В принципе, мог бы заполучить себе и весь вагон, а то и состав, но это уже барство. Да и в народ иной раз надо выходить, пообщаться с простыми людьми, а не то сидим мы по кабинетам, не видя трудящихся масс. Тьфу ты, это куда же меня понесло?

Персональным купе я обзавелся вместе с персональным трехгранным ключом — в портфеле нет ничего секретного, кроме книг, приобретенных на развале возле Фонтанки, а документы, деньги и ордена разложены по карманам, вместе с пистолетом, но дверь лучше запирать. К моему удивлению и радости, в поезде наличествовал вагон-ресторан, куда я не замедлил отправиться. Отчего-то провожавшие меня коллеги, сунувшие мне в портфель бутылку французского коньяка и несколько плиток шоколада, не озаботились жареной курочкой, крутыми яйцами или бутербродами, а покупать еду на станциях в моем положении неприлично. В поезде же у меня всегда начинается жор. И как это я в восемнадцатом ездил не жрамши?

В ресторане выбор невелик, но он был, и я взял себе рыбный суп, котлету с куском хлеба, селедку и винегрет, вспоминая, что подобный ассортимент будет наличествовать в вагоне-ресторане поезда Волгоград-Москва через шестьдесят с лишним лет, когда я возвращался из армии. Помнится, заплатил бешеные деньги — три рубля. Нынче мне пришлось оставить пятьсот тысяч, на которые в этой реальности можно прожить неделю. В мое «советское» время в вагоне-ресторане салаты и закуски подавали на тарелочках из алюминиевой фольги, сейчас же посуда была массивная, металлическая.

Отыскав свободное место, принялся за суп. Осознав, что кроме разваренных костей ничего рыбного в нем ничего нет, отодвинул в сторону и подтянул к себе широкую тарелку, где возлежали селедка, котлета, а в уголку скромно ютился винегрет. Винегрет забыли посолить и на подсолнечном масле сэкономили, но в сочетании с селедкой получилось неплохо.

— Вы позволите? — поинтересовался незнакомый голос.

Передо мной стоял пожилой мужчина с длинными, начинающими редеть волосами, седеющей бородкой, одетый в длинное потертое пальто, штаны с заплатами и старые сапоги, зато на голове красовалась новенькая шляпа. По одежде — типичный крестьянин, разжившийся городской одеждой, но по манерам, скорее всего — представитель сельской интеллигенции. Врач там, народный учитель или священнослужитель, подавшийся в расстриги и ставший совслужащим. Боюсь, что в мое время такого бы приняли за бомжа и не допустили до вагона-ресторана.

— Прошу вас, — указал я на свободное место.

Гражданин осторожно поставил на стол стакан чая в «железнодорожном» подстаканнике и, не чинясь, положил прямо на столешницу бутерброд со сливочным маслом и сыром. Пристроив выцветший солдатский «сидор», усевшись и оглядевшись по сторонам, усмехнулся:

— Вы, наверное, большой начальник?

Отчего интеллигент сделал такой вывод, догадаться несложно — за столиками в вагоне-ресторане сидело по три или четыре человека и только я восседал в гордом одиночестве. И хотя одежда на мне цивильная, но от меня, наверное, исходила некая «аура», пугающая пассажиров – а может все проще, и соседи видели, что на вокзал меня привезли на спецмашине, и в вагон усаживали товарищи в характерных кожаных куртках. Я уже думал — не слишком ли много в Петрочека «кожаных» сотрудников и не стоит ли доложить об этом товарищу Дзержинскому? В Москве коллеги пожертвовали свои куртки в пользу фронта еще в прошлом году, а в Питере до сих пор щеголяют, словно на дворе восемнадцатый год, а не двадцать первый. А попутчику, задавшему вопрос, ответил так:

— Я советский служащий. И ранг мой не самый большой, но и не маленький.

И что, я же правду сказал, разве нет? А уж то, что пассажиры перепугались, это не мой вопрос.

— А вы кем будете?

— Зовут меня Михаилом Михайловичем, — отрекомендовался сельский интеллигент. Подумав, добавил. — А я всего понемножку. Журналист, охотник, агроном. Ну, еще литератор. Ездил в Петроград по делам.

— Владимир Иванович, — приподнялся я со своего места, но руки попутчику протягивать не стал. Во-первых, он старше, а во-вторых в кулаке зажата щербатая железнодорожная вилка, которой терзал котлету. В парижском ресторане за такую повара бы кастрировали, но по здешним меркам сойдет. — Верно, дела касаются издания книги? — догадался я. — Поздравляю.

Догадаться было не сложно. С введением новой экономической политики в России расплодилось огромное количество журналов, газет и книжных издательств. Пожалуй, не меньше, нежели в моей России девяностых годов, а то и больше.

Михаил Михайлович с серьезным видом постучал костяшками пальцев по деревянной столешнице:

— Тьфу-тьфу, чтобы не сглазить… Дело новое, издатель молодой, а мне из Дорогобужа до Петрограда, с пересадками, денег на дорогу не напасешься.

— Из Дорогобужа? — переспросил я, прикидывая, а где такой город? Вроде бы, в Смоленской губернии.

— Из Дорогобужа, — подтвердил писатель. — А от уездного городка еще сорок верст до деревни добираться. Ладно, если кто из крестьян на воз возьмет, а пешком идти – два дня.

— Далековато, — посочувствовал я.

— Справедливости ради скажу, что в Москве у меня имеется комнатка в Доме творчества. Только она сырая и темная, и я в ней живу лишь тогда, когда приезжаю в столицу по делам.

Где в Москве Дом Творчества я не знал, но если человек имеет собственную комнатку в столице, то живется ему не так и плохо. И входит товарищ писатель если не в первую десятку современных литераторов, то в первую сотню.

— А ваши дела — выбивать из издателей гонорары? — поинтересовался я ради приличия, хотя и так знал, что издатели в двадцатые годы не любили платить авторам, стараясь оттягивать сроки выплат. Впрочем, когда это издатели вовремя платили?

Мой собеседник только вздохнул, зато начало разговора было положено.

— Давно хочу спросить кого-нибудь из нынешних начальников… Вы же меня за мои вопросы в чека не потащите? — пытливо заглянул мне в глаза Михаил Михайлович.

— Да как сказать… — повел я плечом и честно ответил. — Если вы зададите вопрос – нужно ли свергать Советскую власть, или где взять адскую машинку, чтобы взорвать Московский губком партии большевиков, то потащу.

— Нет, власть я свергать не призову, — усмехнулся сосед. — С оружием я больше по зайцам да тетеревам ходок. Мне, знаете ли, не с кем поговорить о наболевшем.

— Боитесь?

— Боюсь, — не стал спорить Михаил Михайлович. — Время такое, что даже с соседом опасно заговаривать. А со случайным попутчиком в вагоне разговаривают более откровенно, нежели с близким другом. А вы — случайный попутчик и, судя по вашему виду — человек порядочный.

— Спасибо за комплимент, — буркнул я, раздумывая — стоит ли говорить человеку, выглядевшему старше меня раза в два, что внешность бывает обманчива? Не стал. Дядька умный, жизнью битый, сам знает.

— Вот, скажите мне, почему они нас так не любят? — спросил литератор, вгрызаясь в бутерброд. Поймав мой удивленный взгляд, уточнил. — Крестьяне не любят.

— А с чего вы взяли? — спросил я, хотя и догадывался, за что русские крестьяне не любят интеллигенцию.

— У меня есть имение в Елецком уезде. Вернее — было, — уточнил мой собеседник. — Впрочем, это не дворянское имение — предки мои из купцов, а клочок земли, десятин в двадцать, где у меня разбит яблоневый сад, немного пашни и дом, что я выстроил на собственные гонорары накануне переворота.

— О, значит вы были преуспевающим писателем, — с одобрением заметил я, пытаясь понять — с кем же я имею дело? Как на грех, ни одного автора с именем Михаил Михайлович вспомнить не мог, а спрашивать фамилию было неловко.

— Писателем я был средней руки, до Розанова или Ремезова, не говоря уже об Антоне Павловиче или Алексее Максимовиче мне далеко, но печатался исправно, деньги водились, — с горделивой небрежностью ответил литератор. — Но у меня и потребностей меньше. На бегах не играл, любовниц не содержал, да имений в Ялте не покупал. Как я уже говорил, был у меня сад, и дом в Орловской губернии. Я никого не эксплуатировал, сам пахал. Но грянуло лето семнадцатого, мальчишки начали пасти лошадей на моих клеверах, мужики повалили рубить мой лес, а бабы просто заходили во двор, и воровали дрова. Самогон-то в каждом дворе гонят, а где дрова взять?

— Получается, не такой и клочок, если у вас и собственный лес был, и луга с клевером, — перебил я писателя.

— Луга и лес не только мои, но и братьев, — отмахнулся писатель. — А лично у меня только двадцать десятин земли.

В Череповецкой губернии, из-за неплодородной земли, двадцать десятин это и вправду немного, но в Орловской, с ее черноземом, это круто.

Некоторое время мы молчали, прислушиваясь к стуку вагонных колес, к громким голосам соседей и перестуку ложек о металлические тарелки. Вроде, никто нас не слушает, но рисковать мне не хотелось. Кто знает, не подсадили ли ко не питерские коллеги наседку? Я бы подсадил. Поинтересовался у писателя:

— Михаил Михайлович, вы в общем вагоне едете?

— Так в каком же еще? За плацкарт платить нужно в два раза больше, а какой смысл, если всего одна ночь да два дня?

— Пойдемте ко мне, — пригласил я литератора, а он не стал отказываться.

Когда мы выходили из вагона-ресторана, со своего места сразу же вскочил человек, не доевший свой винегрет. Ага…

Мы прошли в купе, я кивнул писателю — мол, обустраивайтесь, а сам занял место у двери. Насторожившись, принялся вслушиваться в легкий шум за стенкой, напоминавший шуршание мыши.

— Михаил Михайлович, скажите что-нибудь, — попросил я соседа. Видя, что он не понимает, слегка повысил голос: — Да любую ерунду говорите.

Писатель недоуменно пожал плечами, откашлялся, а потом начал:

— На весеннюю дорогу днем слетаются кормиться все весенние птицы; ночью, чтобы не вязнуть до ушей в зернистом снегу, по той же дороге проходят и звери. И долго еще по рыжей дороге, по навозу, предохраняющему лед от таяния, будет ездить человек на санях.

Кивнув – мол, молодец, продолжайте в том же духе, я тихонько открыл дверь, вышел в коридор и рывков раскрыл дверцу соседнего купе.

Картина, открывшаяся взору, меня не особо удивила. Двое граждан в полувоенной одежде. Первый сидел за столиком, и увлеченно потрошил вяленую рыбку, запивая пивом, а второй, приладив к стенке донышко жестяной банки, приложил ухо к отверстию. Слышал о такой методике, но ни разу не видел.

— Руки вверх, граждане. Вы арестованы.

— Товарищ Аксенов, вы все неправильно поняли, мы свои, — начал «слушатель», но я только повел стволом кольта, приказав: — На пол. Стреляю на счет пять. Учтите, я контуженный, мне все можно. Три, четыре…

Дождавшись, пока оба гражданина не улягутся, спросил:

— А теперь рассказывайте. Кто такие, кто вас послал выслеживать не просто ответственного сотрудника ВЧК, а члена коллегии?

Оба неизвестных молчали. Что же, мне допрос с пристрастием проводить, что ли? Мне их даже обыскивать лень. Но надо. Увы, беглый обыск не обнаружил ни документов, ни оружия. Взяв с верхней полки подушку, положил ее на задницу одного из задержанных, приставил ствол пистолета и нажал на спусковой крючок.

Звук выстрела через подушку действительно оказался негромким, зато все купе заволокло дымом, пухом, запахло гарью и еще кое-чем, что цензоры предпочитают убирать. И чего это он? Я же всего-то между ног выстрелил. Главное, чтобы у парней не было аллергии на пух и перья.

— Итак, кто начнет исповедоваться? – поинтересовался я, пообещав. — Следующий выстрел в голову. Я ж говорил, что контуженный.

Подтверждая угрозу, переместил пострадавшую подушку на затылок жертвы.

— Не стреляйте, товарищ Аксенов, — загоношился лежавший гражданин. — Я Нечкин, он Всеволодов. Мы из Петроградского отделения Коминтерна, выполняем задание товарища Зиновьева.

— И что за задание? — вяло поинтересовался я, понимая, что не услышу ничего интересного.

— Присматривать за вами, потом доложить товарищу Зиновьеву о том, с кем встречались, о чем разговоры вели, — пояснил второй.

— Почему без оружия?

— Мы с ребятами из Петрочека говорили, они посоветовали – мол, возьмете стволы, Аксенов вас точно завалит, а безоружных не тронет.

Ишь ты, знатоки хреновы. Надо будет, и безоружного пристрелю.

Дверь купе заскрипела, и я сразу же взял ее на мушку. Думал, заявился проводник, но это оказался литератор. Принюхавшись, Михаил Михайлович заявил:

— Порохом шибко пахнет, проветрить надо, а иначе по коридору тянуть будет.

Не успел я ничего ответить, как писатель, ловко обойдя распластанные тела, бодро прошел к окну, поковырялся какой-то штукой в замке и поднял раму. Задумчиво оценив взглядом лежавших на полу, спросил:

— Войдут?

Если честно, я малость обалдел. Он что, решил, что я собираюсь выкидывать живых людей из окна? Нет, определенно я что-то не понимаю в этой жизни, или все литературоведы и составители биографий пишут фуфло.

— А когда следующая станция? — поинтересовался я.

— Бологое уже было, а до Твери, если все нормально, еще шесть часов езды, — отозвался литератор.

Я собрался заспорить, но вспомнил, что мы не на «Сапсане» и даже не на «Красной стреле», а паровозы ездят не так быстро, как хотелось бы.

— Значит, сделаем так… — раздумчиво проговорил я.

Через несколько минут поезд резко остановился, а когда в тамбур вбежал встревоженный проводник, я укоризненно сказал:

— Надо на вокзале смотреть, кого в вагон садите. Вишь, напились, в купе беспорядок устроили, а теперь еще и стоп-кран дернули.

— Да как же так… — испуганно сказал проводник, разглядывая спины уходивших в кусты коминтерновцев. — Приличные же товарищи были. Сказали, что из ответственных органов. А кто штраф станет платить?

— А штраф станет платить Коммунистический Интернационал, — хмыкнул я и посоветовал. — Вы докладную бригадиру поезда составьте, я визу поставлю, а он пусть наркому отправит — так мол и так, работники Коминтерна напились, устроили дебош, а потом скрылись из вагона, сорвав стоп-кран. И копию мне дайте, я ее товарищу Дзержинскому отдам. Да, а еще чайку нам с товарищем организуйте.

Свою просьбу я подкрепил несколькими бумажками, а когда довольный проводник ушел, а я вернулся в купе, не стал восхищаться или осуждать невысказанные намерения Михаила Михайловича, а поинтересовался:

— Скажите, а правду говорят, что Блок это про вас написал?

— Что именно? — заинтересовался Михаил Михайлович и я процитировал из поэмы «Двенадцать»:

—А это кто? — Длинные волосы

И говорит в полголоса:

— Предатели!

— Погибла Россия!

Должно быть, писатель —

Вития…

Литератор, пожав плечами, скромно сказал:

— Мы с Блоком крупно поссорились. Я о нем статью написал, он обиделся, так вот и отплатил. Но это может быть и Бальмонт, и Розанов, и Мережковский. Кто в семнадцатом-восемнадцатом не кричал, что Россия погибла?

— Кстати, а чем это вы окна открывали? — полюбопытствовал я, решив сменить тему.

Михаил Михайлович смутился, и вытащил из кармана латунную штуку, похожую на свисток. Оказалось, я почти угадал. Передавая мне «универсальный» ключ, писатель сказал:

— Манок на рябчика. Я нашего кузнеца попросил его немного переделать.Часто в поездах езжу, иной раз пригождается.

Возвращая «манок» хозяину, покачал головой, и еще раз подумал — как же отличаются люди, описанные в книгах, от их реальных прототипов.

Пока мы разговаривали, нам принесли крепко заваренный чай.

— А докладную бригадир поезда пишет, — сообщил проводник, смахивая со стола невидимые пылинки. Поставив чай, спросил с виноватым видом. — Еще, товарищ Аксенов, бригадир интересуется вашей должностью. Знаем, что вы в чека очень большой начальник, но сомнение у него — сможете ли копию самому товарищу Дзержинскому отдать.

Интересно, в этой реальности Дзержинского назначат возглавлять Наркомпуть, или нет? Если да, то у железнодорожников станет больше возможностей обращаться к Дзержинскому. Впрочем, пока не стоит пугать людей.

— Скажите бригадиру, чтобы не сомневался, — усмехнулся я. — Феликса Эдмундовича, ежели он на месте, я прямо по приезде в Москву увижу. А должность я занимаю большую — член коллегии ВЧК, начальник Иностранного отдела.

Проводник, услышав такое, из купе выходил пятясь, словно рак. Слегка обмер и товарищ писатель.

— Михаил Михайлович, давайте чай пить, пока он горячий, — предложил я. Посмотрев на притихшего литератора, вздохнул. — Ну вот, а я перед женой собирался похвастаться, что пил чай с живым классиком.

Услышав подобный комплимент, Михаил Михайлович оживился и робость куда-то пропала. Смело ухватив стакан с чаем, жадно отхлебнул, потом спросил:

— С чего вы взяли, что я живой классик?

Сделав паузу, я тоже отхлебнул глоточек чая и только потом ответил:

— Как я полагаю, есть классики, ушедшие из жизни: Пушкин, Достоевский, Чехов опять-таки. А вы, Михаил Михайлович, коли покамест живы и, дай вам бог здоровья еще лет на сто, значит, вы и есть живой классик. Что тут непонятного?

Литератор пил чай большими глотками и помалкивал. Не спрашивал, что я у него читал, и вообще, как признал.

— О чем вы хотели поговорить со случайным попутчиком? — поторопил я писателя.

— Теперь уже и не знаю, говорить или нет… Полагал, что вы, хотя и занимаете высокий пост, но не такой.

— А вы плюньте, — посоветовал я. — Не уверен, что услышу от вас что-то новенькое. Тем более, что свой рассказ вы уже начали. В семнадцатом году вас мужики начали притеснять, так?

— А в восемнадцатом они решили имение разгромить, а меня убить. Спасибо, ночью записочку подкинули: завтра придут громить имение, уходи, жену и детей не тронут. Взял я узелок, да и пошел, куда глаза глядят. Встретился мне один приятель из мужиков, большой совести человек. Я ему вздумал пожаловаться: — Не своей волей ухожу, боюсь, что не поглядят, что это я, известный писатель, а заодно с помещиками возьмут и кокнут. А мой знакомец, Захаром звать, отвечает: «И очень просто, что кокнут. — Слушай, Захар, — говорю я ему. —Ты же меня давно знаешь, неужели тебе не жалко на меня такого смотреть — в бегах, с узелком? Захар во все лицо улыбается: — Милый, — сказал он мне, положив руку мне на плечо, — ну ты же раньше-то хорошо пожил, много лучше, чем наши мужики? — Ну, положим, — отвечаю. — Вот и положим: пусть поживут теперь другие, а ты походи с узелочком, ничего плохого тебе от этого не будет. И очень ты умно сделал, что все бросил у ушел с узелком. У тебя голова есть, а у них что?» Так у меня к вам вопрос — за что они нас не любят? Я всю жизнь положил, чтобы книги о народе и для народа писать, а они?

— Михаил Михайлович, а позвольте встречный вопрос? — хмыкнул я. — А вы, сами-то, мужиков любите?

— А за что мне их любить? Они, если не работают, так только и делают, что пьют да баб бьют.

— Вот вам и ответ, — демонстративно развел я руками. — Вам не за что любить мужиков, а им не за что любить вас. То, что вы им не сделали ничего плохого, ничего не объясняет. Вы же и хорошего ничего не сделали, так? Что вы известный писатель, их не волнует. У нас же большинство крестьян до сих пор неграмотные. Вот, если бы вместо своего дома вы отстроили школу, или больницу, как Антон Павлович Чехов, тогда бы крестьяне вас полюбили. Не так, чтобы всей душой, но по крайней мере, не пришли бы вас убивать и громить имение. Землю бы отобрали, это факт, потому что зачем вам земля, если вы от охоты кормитесь, да от гонораров, верно?

— Так, — кивнул писатель.

— Вот видите, — хмыкнул я, допивая чай. Немного подумав, спросил. — Михаил Михайлович, а не хотите уехать за границу? Напишете ходатайство, я подпишу, отпустят вас со всей семьей. Я вам даже с работой поспособствую. Есть у меня в Париже газетчики, станут ваши очерки о природе печатать. Захотите – можно книгу издать. Для начала можете старые рассказы отдать.

Писатель задумался. Может, решил, что это провокация с моей стороны? Нет уж нет уж. Ему еще «Кладовую солнца» писать. Поразмышляв минут пять, не меньше, допил свой остывший чай, и решительно сказал:

— Заманчиво, товарищ Аксенов, но нет. Не поеду я никуда. Думал я о загранице, не скрою. Слышал, что Блок нынче в Латвию укатил, не без вашей ли помощи? Но не выживу я там. Как же я во Франции или Германии без лесов, да без охоты? Да запахи наши, болотные, где их взять? Бывал я за границей, там все не то. А как я без русского мужика проживу? Я ведь это тут их ругаю, но от иностранцев такого не потерплю. Да что там… Я Ленина с Троцким не шибко люблю, но, если какая сволочь в Париже худое слово про них скажет, так драться полезу и хотя мне уже под пятьдесят, силенки остались, и любому буршу морду набью.

Стоило пожать руку великому русскому писателю, но не стал. Троцкого-то ладно, пусть не любит, а Ленина-то за что? Впрочем, великим писателям можно. А Михаил Михайлович хитренько — совсем по-крестьянски, посмотрел на меня, и спросил:

— А вот, положим, отсюда, из России, нельзя ли мне очерки и рассказы вашим знакомым газетчикам посылать? Есть у меня с десяток рассказов, дорого не запрошу.

Я только кивнул. Это в мое время писатель Пришвин почти забыт, а в это он принесет моему французскому альманаху (или журналу) и дополнительных читателей, и прибыль.

Глава седьмая. По системе Станиславского

С утра я опять ностальгировал по времени, когда можно выпить чашку кофе, заказав ее у проводника, но пришлось довольствоваться чаем. Но чай – тоже неплохо.

На Николаевский вокзал поезд должен прибыть к десяти утра. Можно еще сидеть и сидеть, но как только потянулись окраины столицы, мой новый знакомый занервничал.

— У меня через два часа поезд на Смоленск отходит, — сообщил Пришвин.

— Так вам до Белорусского вокзала и идти-то всего час, от силы, — удивился я.

— Идти-то час, так еще билет брать, да по дороге домашним что-нибудь купить, пока деньги не обесценились. Хомут бы неплохо, сосед давно просит, но где я теперь хомут возьму?

Я тоже ничем помочь не мог. Разве что, предложить Пришвину сходить на Сухаревский рынок, но это он и сам знает. Поинтересовался:

— А что, в Смоленске хомуты не продают?

— У нас хомута днем с огнем не сыщешь, — вздохнул писатель. — У нас же фронт неподалеку. Сейчас, вроде, затишье, но все равно, все хомуты в армию позабирали, а новые делать некому.

Написать, что ли, записочку в Смоленское губчека, для товарища Смирнова? Вряд ли он меня забыл, а Игорь Васильевич – человек хозяйственный. Так мол и так, выдайте от своих щедрот хомут для товарища Пришвина. М-да, двусмысленно получается.

Не стал успокаивать Михаила Михайловича и разубеждать, что если он выйдет в тамбур, то паровоз от этого быстрее не пойдет.

— Владимир Иванович, вы сказали, что свои рассказы мне лучше на Кузнецкий мост посылать, в дом номер двадцать один? Или на Большую Лубянку пять?

— Можете написать хоть так, а хоть этак, — вздохнул я, потому что живой классик задает этот вопрос в третий, если не в четвертый раз. — Здание угловое, оно и по Кузнецкому мосту, и по Лубянке значится. В крайнем случае – отпишите так: Москва, НКИД, Чичерину, для … — здесь я замялся, потому что не сразу сообразил, какую фамилию использовать, но нашелся, — для французского торгпредства. И аванс вам оттуда же перешлют.

С авансами и гонорарами мне еще придется обсудить вопрос с Чичериным. Пока все сделали просто — Михаил Михайлович отдал мне пару рассказов, «завалявшиеся» в его сидоре. Подозреваю, что их отверг издатель, а Пришвин решил пустить их в дело. А я, в свою очередь, выгреб из карманов оставшиеся деньги, немного, но миллион наскреб. Питерские коллеги выдали три, но большую часть пришлось отдать новой сотруднице, «на обзаведение». Девушке в Париж ехать, надо выглядеть соответственно и, вообще покупки кое-какие сделать. А мне теперь придется на Большую Лубянку шлепать пешком,потому что на извозчика наличных уже не было.

— Все, Владимир Иванович, поспешаю, очень был рад знакомству, — вдевая руки в лямки «сидора» сказал Пришвин.

Михаил Михайлович выскочил, а я еще посидел, наблюдая в открытую дверь, как народ двигается по коридору, дождался последнего и только потом пошел в сторону тамбура.

Как положено, около двери в вагон стоял проводник, провожая улыбкой своих пассажиров, а рядом с ним расположился крепкий молодой человек в полувоенной форме — армейских галифе, в фуражке со звездой и в пальто.

— А вот и товарищ Аксенов, — кивнул проводник в мою сторону.

Эх, на хрена, мои питерские коллеги сообщили мою фамилию? Впрочем, вчера, когда я избавлялся от «коммунаров», сам «рассекретился». И кто-то сообщил о моем прибытии в Москву. Ощупывая локтем пистолет – на месте ли? – в который раз подумал, что кольт, пистолет громоздкий и нужно искать браунинг.

Молодой человек решительно преградил мне дорогу.

— Товарищ Аксенов?

— Товарищ, движение не перекрывайте, с дороги сойдите, — вежливо попросил я.

Я уже стал прикидывать – дать ли ему под ребро, или сразу за пистолетом лезть, но молодой человек резко отступил в сторону и сконфузился. Или сделал вид, что ему неловко.

Я не стал заговаривать с незнакомцем, а просто пошел по платформе в сторону выхода на перрон, а молодой человек зашагал рядом со мной, пытаясь привлечь к себе внимание.

— Прошу прощения, товарищ Аксенов. Моя фамилия Оползин, я помощник товарища Каменева,

— Какого Каменева? — поинтересовался я, не останавливаясь.

От удивления Оползин сбился с шага.

— Как какого?

— Есть Каменев Сергей Сергеевич, главнокомандующий, есть Каменев Леонид Борисович, член Политбюро, — хмыкнул я.

— Я от товарища Каменева, который Леонид Борисович.

Вести разговор на ходу неудобно и я остановился.

— Вы уточняйте, в следующий раз — чей вы помощник, — посоветовал я Оползину и спросил: — И что вы от меня хотите, товарищ Оползин?

— Вас хочет видеть товарищ Каменев, — ответил Оползин, а потом уточнил с улыбочкой. — Тот, который Леонид Борисович, член Политбюро ЦК РКП (б) и Председатель Моссовета. Вы сомневаетесь? Давайте, я вам удостоверение покажу?

Я внимательно изучил документы молодого человека. И на самом деле, все в порядке. Оползин Александр Абрамович, помощник Председателя Президиума Исполкома Моссовета товарища Каменева. Вернув удостоверение, заметил:

— Да, все в порядке. Если вы помощник Председателя – вопросов нет. С товарищем Каменевым нужно будет встретиться.

— Тогда поехали, — обрадовался Александр Абрамович. — У меня здесь авто стоит, прямо у входа.

— Хорошо, поехали, — покладисто кивнул я. — Только, вначале на Лубянку заедем, — похлопал я по своему портфелю, показывая, что следует что-то передать. — Для авто секундное дело, а вы потом на Тверскую поедете, в Моссовет.

— Конечно, конечно, — обрадовался Оползин.

У входа действительно стоял «форд», известный как «Жестяная Лиза». Это личное авто товарища Каменева, или его помощники катаются на американских машинах?

Оползин открыл передо мной заднюю дверь, а сам уселся рядом с водителем. Обернувшись ко мне, сообщил:

— До Лубянки за десять минут домчим.

Пока ехали, я перебирал варианты, раздумывая – а правильно ли поступил, сев в автомобиль с незнакомыми людьми? Но инстинкт подсказывал, что подставы здесь нет, автомобиль слишком приметный, документы в порядке. А если меня попытаются завезти куда-нибудь, успею отреагировать.

До главного здания ВЧК мы добрались даже не за десять, за восемь минут. Я не стал дожидаться, чтобы помощник Каменева открыл мне дверь, вышел сам, а потом кивнул парню в открытое окно:

— Спасибо товарищ Оползин, что подвезли. Леониду Борисовичу огромный привет. Пусть он мне позвонит, все согласуем, утрясем время, я с ним обязательно встречусь.

— Подождите, товарищ Аксенов, — опешил Оползин. — Вы же обещали?

— Что обещал? — сделал я удивленные глаза. — Разве я вам сказал, что прямо сейчас поеду с вами в Моссовет? Я сказал, что со Львом Борисовичем обязательно встречусь, как только он мне назначит аудиенцию, а я ее согласую с собственным начальством.

Я пошел к входу, чувствуя, что меня прожигают две пары взглядов и, скорее всего, еще и матерятся вдогонку. А что, разве я что-то пообещал? Не было такого. А если ребята восприняли мои слова так, как им хотелось, их право. Зато мне не пришлось тащиться с Ленинградского вокзала до родимой конторы. Делать мне больше нечего, как ехать в Моссовет, встречаться с Каменевым. Простите, но Леонид Борисович — это фигура крупная, а встречаться с ним, не поставив в известность Дзержинского, просто глупо. Не то, чтобы я опасался, что меня «закопают» в подвале Московского Совета рабочих и красноармейских депутатов (хотя, такой вариант не исключен), но все тайное рано или поздно становится явным, а мой визит к Каменеву, накануне доклада непосредственному начальнику, вопросы вызовет.

Но непосредственного начальника на месте не оказалось. Как всегда, Феликс Эдмундович отсутствовал, а его обязанности исполнял товарищ Ксенофонтов. Оперативные вопросы с ним можно решить, но их-то у меня как раз и не было. На всякий случай доложился Ивану Ксенофонтовичу — мол, прибыл из госпиталя и готов выполнять поставленные задачи, послушал вдумчивое кхеканье и.о. Председателя ВЧК (с полгода назад он бы меня обматерил, а теперь стеснялся), выяснил, что с должности меня до сих пор не сняли, а здесь я пока никому не нужен и, стало быть, могу заниматься своими делами, исчез, сообщив, что отправляюсь в наркоминдел.

НКИД расположен в шаговой доступности, но у товарища Чичерина шло какое-то совещание. Пришлось убить целый час, чтобы дождаться завершения. Странно, что заседание началось утром.

— С восьми утра сидят, — сообщил секретарь, то и дело хватавший то одну, то другу трубки телефонных аппаратов, сообщая, что «нет, не закончилось, а когда – он не знает».

Но, наконец-то, открылась дверь, из кабинета наркома повалил народ, радостно хватавшийся за папиросы и трубки. Георгий Валентинович был одним из немногих некурящих наркомов и единственный, кто не разрешал курить в своем кабинете во время заседаний.

Некоторых дипломатов я знал в лицо, с некоторыми знаком лично, пусть и шапочно, пришлось здороваться, отвечать на какие-то пустые вопросы. К счастью, люди изрядно устали от совещаний и вопросы были формальными.

Секретарь быстро метнулся к наркому, доложил о моем приходе, а по возвращении сказал важным шепотом:

— Заходите. Только, — предупредил он, — у Георгия Валентиновича очень мало времени.

Народный комиссар иностранных дел товарищ Чичерин как всегда что-то писал. Кивнув на стул, поднял взгляд на меня и сказал:

— Владимир Иванович, я понимаю, что я не ваш непосредственный начальник, но за все время пребывания в России, могли бы выкроить время и на меня. Все-таки, торговое представительство числится в штатах НКИД.

От такого «наезда» я слегка опешил. Чего это нарком?

— Георгий Валентинович, — принялся оправдываться я. — Я ведь и в Москве-то практически не был. Приехал, так меня Владимир Ильич в командировку в Череповецкую губернию отправил, а как вернулся – съезд, а потом мятеж. Я, как из госпиталя выписался, вернулся

— Подождите, какой мятеж? Какой госпиталь? — с удивлением спросил Чичерин.

Теперь настал черед удивляться мне.

— Как, какой мятеж? Кронштадтский. Вы разве не слышали?

— Разумеется, про мятеж я слышал, — раздраженно ответил Чичерин. — Но я не понял, какое вы отношение к нему имеете? Вы же служите не в Петрочека, и не в отделе по борьбе с контрреволюцией, а в политической разведке.

— Ну, так уж вышло, что мне пришлось возглавить отряд добровольцев — делегатов съезда. А во время штурма одного из фортов меня слегка приложило о лед, — устало сообщил я.

Я ждал, что нарком начнет выговаривать за мальчишество, и о том, что генералы с винтовками в атаку не бегают, но Чичерин лишь покачал головой:

— М-да, Владимир Иванович, — протянул Георгий Валентинович, — Это, разумеется, все объясняет. Прошу прощения за резкость. Просто …

— А что, из Парижа отчеты не приходят? — забеспокоился я. — Вернусь, Кузьменко шею намылю.

— Нет, с отчетами все в порядке, курьер их исправно доставляет, — отмахнулся Чичерин.

— А что такое? — спросил я, обмирая. — Что-то с Наташей?

— Нет, с ней-то как раз все в порядке, — слегка улыбнулся нарком. — Поздравлять я вас пока не стану, чтобы не сглазить.

— Так что случилось-то, Георгий Валентинович? Ну уж скажите, не рвите душу.

— Волнуется Наталья Андреевна, переживает, а вы никаких весточек не посылаете. Теперь-то я понимаю, что не могли, но невеста-то об этом не знает.

— Вот, честное слово, знал бы как в Париж весточку отправить, отправил бы. Я ведь, по соглашению с французами, только телеграммы имею право посылать, да раз в месяц курьер из Москвы в Париж отправляется, и обратно. Да, — заинтересовался я. — А как вы известия из Франции получаете?

Действительно, почему нарком иностранных дел получает новости из-за кордона, а начальник разведки нет?

— Есть кое-какие возможности, — отозвался Чичерин, но конкретно ничего не сказал. Видимо, опять многоликий Коминтерн. Может, зря я с Коммунистическим Интернационалом не хочу дружить?

— Когда планируете вернуться в Париж? — поинтересовался Чичерин.

Я только развел руками:

— Моя бы воля, сегодня бы уехал, но придется Феликса Эдмундовича ждать, нужно кое-какие вопросы обсудить, а он вернется через три дня, не раньше.

— Удачно, что вы пришли, — сообщил Георгий Валентинович. — Вы сегодня не очень заняты?

— Не особо, — осторожно ответил я, опасаясь, что меня могут «припахать» для консультаций какой-нибудь делегации. К счастью, у наркома иностранных дел были на меня другие планы.

— Сегодня в Наркомпросе станут решать вопрос о европейских гастролях Московского художественного театра. Я обещал Анатолию Васильевичу, что пришлю на совещание либо кого-нибудь из своих заместителей, либо из высокопоставленных сотрудников.

Я даже не стал переспрашивать – когда я успел стать «высокопоставленным» сотрудником НКИД? И так ясно. Торгпредство, оно по сути посольство.Мы собираемся отправить на гастроли МХАТ? Ну, пусть пока он не академический, буковки «а» в аббревиатуре нет, но мне так привычнее. Любопытно.

— А Константин Сергеевич будет? — зачем-то поинтересовался я, хотя и так ясно, что будет.

— Станиславский непременно будет, — усмехнулся Чичерин. — А вот Немирович-Данченко, тот вряд ли. Не ладят последнее время отцы-основатели. Значит, я позвоню Анатолию Васильевичу, сообщу, что прибудет товарищ Кустов из Парижа.

Кабинет Луначарского был плотно забит людьми. Непривычно, что среди присутствующих нет людей в гимнастерках или френчах, все больше в пиджаках и галстуках. Станиславский — импозантный мужчина, похожий на аристократа. Только не на настоящего, вроде папочки моей Натальи, а такого, что существует на сцене. Кроме самого народного комиссара просвещения я знал еще одного из присутствующих — вальяжную даму лет под пятьдесят. Помнил, что ее зовут Елена Константиновна, в восемнадцатом году она вместе с мужем проживала на третьем этаже гостиницы «Метрополь». Занималась она театрами, возглавляла не то секцию, не подотдел наркомата, не то еще что-то. Нет, не «ТЕО» - Театральное общество, где главенствовала супруга Троцкого, но что-то в этом духе. Помнила ли она меня? Вполне возможно, но в настоящее время это неважно.

Я сидел и слушал, не слишком-то вникая в суть разговора. Меня интересовало – а что может получить внешняя разведка от гастролей Художественного театра? Увы, пока ничего интересного не вырисовывалось. Секретов буржуазных спецслужб артисты выяснить не успеют, войти к кому-то в доверие тоже. А вот человека в театральную среду нужно внедрить, или завербовать кого-то из «аборигенов», чтобы присматривал за товарищами актерами. На всякий случай. Если кто-то окажется «невозвращенцем» - это одно, это остановить сложно, а вот если через МХТ в Советскую Россию попытаются провести какие-то запрещенные вещи, вроде нелегальной литературы, оружия… Нет, тоже вряд ли. Если, скажем, тот же МХТ регулярно выезжал на гастроли, то да, есть смысл поработать. А так, если разовая акция, то ни связей, ни информации не добудешь.

Никто из присутствующих не ставил вопроса по существу — нужны ли европейские гастроли МХТ, с этим все ясно. Вопрос касался иного – репертуара Московского художественного.

— По моему мнению, везти в Европу всю эту пошлятину, все старье, вроде «Вишневого сада» или «Анатэма», нелепо, — горячился мужчина средних лет, в бабочке и с волосами, стоящими дыбом. — Скажите, что они поймут в вашем «Вишневом саде»? Какие страдания вымирающего мира буржуазии затронут их души?

Услышав про «Анатэму», я содрогнулся. Это единственный спектакль МХТ, на котором я побывал за все время, и он оставил у меня не лучшие воспоминания. Кажется, Анатэма – один из образов дьявола, и он куда-то рвался, а его не пускали. А что этот товарищ имеет против Чехова?

— Всеволод Эмильевич считает, что в Европу нужно везти «Мистерию-буф»? И что европейцы поймут из вашей странной трактовки революции? — ехидно парировал Станиславский. — А те спектакли, с которыми мы собираемся обратиться к западному зрителю, это признанная классика. Да-да, товарищ Мейерхольд, и Чехов, и Горький, и «Село Степанчиково» Федора Михайловича – это все наша классика.

Кажется, между двумя великими режиссерами назревал вполне типичный скандал. Это может затянуться надолго. К счастью, Анатолий Васильевич, постучав по чернильнице ножичком для разрезания бумаги, призвал мэтров к порядку.

— Товарищи, на нашем совещании присутствует сотрудник наркомата иностранных дел. Он сейчас работает в Париже. Мы попросим товарища Кустова нам сказать — чем может художественный театр заинтересовать европейских зрителей? Пожалуйста, Олег Васильевич, вам слово.

Ну спасибо, товарищ нарком, удружил. А я-то Луначарского едва ли не земляком считал – все-таки, он ссылку в Вологде отбывал, рукой подать от Череповца. Но делать нечего, пришлось отвечать, импровизируя на ходу.

— Давайте исходить из того, что европейский зритель – он очень разный, — начал я, принимая глубокомысленный вид. — Московский художественный театр может столкнуться и с неприязнью со стороны белоэмиграции — а в этом случае им все равно, каким будет репертуар. С другой стороны, для европейской публики – имею в виду, «природных» французов, немцев и прочих, огромный интерес к МХТ, и к системе Константина Сергеевича Станиславского. В Париже я несколько раз видел объявления, где так называемые ученики Станиславского или бывшие артисты МХТ, проводили занятия по сценическому искусству и брали немалые деньги. Я еще удивлялся, откуда в МХТ столько артистов? И почему мне неизвестно ни одно имя?

— Приятно слышать, - усмехнулся Станиславский. – Мне рассказывали, что в Европе бывшие статисты, а то и рабочие сцены, костюмеры, выдавали себя за моих артистов или учеников.

— Вот видите, — обвел я взглядом присутствующих. — Система Станиславского – это бренд – то есть, некий образ, имидж русского театрального искусства. Поэтому, что бы ни привез Константин Сергеевич в Европу, на его спектакли народ повалит толпами, даже не ради идеи, заключенной в игре актеров, спектакле, а просто, чтобы посмотреть на игру артистов и, образно говоря, прикоснуться к великому. Не забывайте, что ни немцы, ни французы, русского языка все равно не знают.

— То есть, товарищ Кустов считает, что спектакль может быть абсолютно безыдейным, если его поставил Станиславский? — вздыбился Мейерхольд.

— Не обязательно все сводить только к Константину Сергеевичу. Станиславский – выдающийся режиссер, но есть и другие. Если зрителю интересна пьеса, если ему нравится игра актеров, то он сам отыщет в спектакле идею, — улыбнулся я. — Но предположим, идет спектакль талантливого режиссера — а хоть бы и вас, — польстил я Мейерхольду, пытаясь вспомнить, а он-то чем знаменит? О, так Константин Сергеевич упоминал «Мистерию-буф». — Так вот, предположим, что вы поставили блестящую пьесу по Маяковскому, а кто-то из ваших актеров напился, и сорвал представление. И тогда все идеи пойдут насмарку.

Неожиданно, участники совещания засмеялись, а сам Всеволод Эмильевич покрылся бурыми пятнами. Это что, так оно и было? А я-то не знал.

— Вывод напрашивается сам собой – что бы ни привез Станиславский, зрителю будет интересно, — заключил я.

— Анатолий Васильевич, вот лучшее подтверждение того, что нам необходима Международная театральная академия, о которой я говорю уже второй год, — заявил Станиславский.

Луначарский кивнул, но как-то без особого энтузиазма. Я его понимаю, какие могут быть академии? Стоп. Товарищ Аксенов, да ты осел. Академия-то международная. Батюшки, это же золотая жила для разведчика!

— Кстати, очень интересная мысль о создании академии, — сказал я, привлекая внимание присутствующих. — Международная академия — это ученики из разных стран, которые станут приезжать в Россию, а потом, разъехавшись, они станут нести в массы не только систему Станиславского, но и коммунистическую идеологию. По сути – выпускники станут проводниками коммунизма в Европе.

— Для академии нужны средства, — кисло сказал Луначарский.

— А еще вопрос – как к появлению международной академии отнесется ВЧК? — саркастически улыбнулся Мейерхольд.

— Касательно, денег, дело сложное, но решаемое, — сказал я, посмотрев на Луначарского. — Мне нужны расчеты — во сколько обойдется строительство или аренда здания, оплата преподавателям, техперсоналу, какие-то стипендии, материальное обеспечение, пособия. Впрочем, — перевел я взгляд с наркома на Станиславского, — вы специалисты, то лучше меня должны знать. Нужно знать конкретные суммы, тогда и искать средства легче. А по согласованию с ВЧК проблем не должно возникнуть. Уверен, что мы найдем понимание и одобрение.

Глава восьмая. А кто не врет?

После совещания мы с Луначарским и Станиславским остались втроем и заключили своего рода «договор о намерениях». Анатолий Васильевич возьмет на себя поиск подходящего здания и бюрократические проволочки, а также впишет Международную академию в систему вузов РСФСР. Нарком пообещал, что «выколотит», сколько сможет, средств из госбюджета, но недостающую часть должен изыскать НКИД. И он же, то есть, Наркоминдел, должен обосновать перед руководством страны необходимость создания Международной театральной академии. Всем остальным, включая составление сметы на содержание, определение количества преподавателей и студентов, материально-техническими тонкостями займется сам Константин Сергеевич, благо, что у товарища Станиславского опыт есть — сам МХТ создавал и театральные студии. Еще будущий народный артист СССР во время гастролей займется рекламой своей академии, привлекая в нее наиболее талантливых представителей западной молодежи. Константин Сергеевич отчего-то считал, что упор нужно делать на неприкаянных, желательно из бедных семейств, но я с ним не согласился. Во-первых, работать социалистическое искусство должно с разными людьми, в том числе и богатыми. Во-вторых — на какие шиши бедняк из Европы поедет в Россию?

Были и другие соображения, о которых я ни Станиславскому, ни Луначарскому не стал говорить. Великому режиссеру об этом знать вообще ни к чему, а Анатолий Васильевич, знавший мою настоящую должность, должен сам догадаться. Богатая молодежь нам нужна, потому что, в отличие от бедной, она вхожа в дома политиков и в дома высоких военных чинов. И еще не стал говорить, что кроме товарища Станиславского — почетного ректора и художественного руководителя академии, в учебном заведении будет еще и проректор, назначенный лично мной. И пара-тройка преподавателей, а еще лучше — молодых ассистентов или лаборантов. Академия появится не завтра и даже не через год, а в лучшем случае — годика через два, а то и три, но людей нужно искать прямо сейчас.

Так что, совещанием я остался доволен, поэтому решил, что имею полное право перекусить не в какой-нибудь забегаловке, а в приличном месте, благо, что догадался захватить из собственного кабинета очередную десятидолларовую бумажку. Эх, вроде бы, особо не трачу, а «зелененькие» куда-то улетучиваются. Так пойдет, придется для возвращения в Европы искать деньги.

По дороге от Сретенки, где обитал Наркомпрос и до Большой Лубянки попались два ресторанчика. Но в первом мне не понравилась аляповатая вывеска, а из дверей второго так отвратительно несло подгоревшим салом, что ноги сами понесли мимо. И что тут скажешь? Зажрался товарищ Аксенов во Франции, определенно зажрался.

А ноги понесли меня на Кузнецкий мост, в ресторан "Европейский". Я там уже побывал, кормят неплохо. И думаю, что официант сумеет разменять мои доллары на наши деньги, чтобы мне не бегать в сберкассу. Конечно, там могла оказаться и Лиля Брик, но костюмчик на мне нынче не того фасона, чтобы женщины западали. И кольт в кармане, так что, отобьюсь, если что.

Только я сдал пальто в гардероб (слегка замешкался, вытаскивая кольт из кармана и пристраивая его за поясом) и прошел внутрь, в залу, отделенную плюшевой шторой, как тут же пожалел, что явился в этот ресторан.

Внутри кого-то били. Некто в гимнастерке, стоявший ко мне спиной, тузил молодого, но уже мордастого человека, чей облик показался знакомым. Ох ты, так это же товарищ Бывалов, он же товарищ Огурцов, а также фельдмаршал Кутузов! А еще — бродяга в замечательном фильме «Праздник святого Йоргена». Игорь Ильинский, только еще молодой. Определенно, у меня сегодня театральный день. Придется спасать великого артиста. А кто его бьет-то?

Я сделал шаг по направлению к драке, как услышал:

— Я для чего германского посла убивал, чтобы такая тля, гадила в приличном месте?

Ох ты, боже мой! Так это же Яков Блюмкин. Еще не вдрызг пьяный, но уже выпивший.

Блюмкин бил актера не всерьез, не кулаками, а лишь отвешивал ему затрещины, отчего голова у парня моталась из стороны в стороны, но Ильинский отчего-то не давал сдачи. Но все равно, не дело это актеров бить. Я сделал еще один шаг, а Блюмкин вытащил пистолет и начал размахивать им в воздухе.

— Я тебя шлемазл сейчас пристрелю, а мне за это только спасибо скажут.

Нет, лучше бы я с Лилей Брик встретился.

К Блюмкину метнулся рыжий парень в косоворотке и принялся отбирать оружие у разъяренного убийцы Мирбаха. Рыжий действовал храбро, но неумело — вцепился в руку, повис на ней всем телом, пригибая к полу.

Пришлось мне все-таки вмешиваться. Ухватив Блюмкина за кисть руки, резко ее выкрутил. Яков заверещал от боли и выронил пистолет, а я, автоматически отметив, что это браунинг, пнул по нему от греха подальше, зашвырнув оружие куда-то под стол.

Придерживая Блюмкина, нарочито весело сказал:

— Как ни увижу товарища Блюмкина, так вечно он хулиганит. И чего это он?

— Отпусти, сука, больно же, — прошипел в ответ Яков, а когда я ослабил захват и повернул главного авантюриста Советской России лицом к себе, тот выдохнул перегаром. Вот, скотина. — Ты?!

— Ага, — кивнул я, отпуская Якова и поинтересовался. — Ты почто, товарищ, выдающихся артистов бьешь?

— Это кто, выдающийся-то? — удивился Блюмкин. Небрежно кивнув на Ильинского, спросил. — Этот, что ли?

Будущая звезда театра и кино и впрямь не производил впечатление выдающегося актера. Был он в лоснящемся фраке, с дырками, проеденными молью и в старых, не раз штопаных башмаках. Фрак, скорее всего, Ильинский позаимствовал в костюмерной, а вот ботинки свои, родные. Приличную обувь актеры уже давным-давно растащили и загнали на рынке, а костюмы еще могли и сохраниться.

— Так вырастет еще и до выдающегося, и до великого, — пожал я плечами.

— Вырастет он, как луковка, головой вниз, — фыркнул Блюмкин. Посмотрев на рыжего парня, попросил. — Серега, достань-ка мой пистолет, он под стол улетел. — Пока Есенин — а кто же это еще, если рыжий, да еще и Серега, лез под столик за браунингом, Яков Григорьевич объяснил мне, в чем состояла провинность актера. — Этот мешугер, у которого нет денег на ваксу, решил почистить свои драные боты шторой.

Штора была облезлой, но все равно, использовать ее не по назначению неправильно. Плохой пример подает великий актер подрастающему поколению. Вздохнув, я сказал:

— В принципе, против пары затрещин за нецелевое использование чужого имущества не возражаю, но стрелять — уже перебор.

— Я самого германского посла завалил, не стал бы я руки пачкать о всякую шелупонь, — махнул рукой Блюмкин и пошел к своему столику, уставленному пустыми и полупустыми бутылками, где уже сидел Есенин, вертевший в руках пистолет и еще какой-то парень, с длинным и узким лицом, а я, приобняв Ильинского за плечи, повел его к выходу.

— Игорь Владимирович, вы не гимназист, а я не ваш классный наставник. Воспитывать не стану, скажу лишь, что мне очень стыдно за выдающегося артиста.

Ильинский обалдело смотрел на меня. Возможно, удивился, что незнакомый человек назвал его по имени и отчеству, да еще и выдающимся актером обозвал. Впрочем, даже начинающий артист считает себя выдающимся, но ему гораздо приятнее, если это признает публика.

Усевшись за столик, заказал официанту полюбившиеся с прошлого раза харчо и антрекоты. Морса не оказалось — верно, Блюмкин все выпил, пришлось ограничиваться чаем, потому что все остальные напитки оказались алкогольными.

— Доллары берете? — поинтересовался я у официанта.

— Берем-с, — по старорежимному отозвался тот, предупредив. — Но сдачу с них в советских дензнаках даем.

— Десять баксов — это сколько в рублях?

— Баксов? — не сразу сообразил официант, но быстро сориентировавшись в новом термине, сообщил. — Ежели, по триста тысяч за штучку, то десяточка выйдет в три лимончика.

— А что так дешево? В Питере за доллар пятьсот дают, — удивился я.

— Так то в Питере, — поднял брови официант. — У нас, товарищ, столица, у нас здесь валюты больше, чем в Питере, соответственно, цены ниже.

— Тогда я лучше в другое место пойду, поищу, где выгоднее, — заявил я, хотя по правилам хорошего тона, если ты уже сделал заказ, то уходить нельзя.

— Нет, подождите, — заволновался официант. Наклонившись к моему уху, сказал. — Товарищ, могу дать за десятку четыре лимона, да еще и обед бесплатно, но больше никак. Соглашайтесь. В Москве вы лучшего предложения не получите.

— Ладно, давай четыре, — согласился я, прикидывая, что по стремительно рвущимся вверх ценам обед тоже обойдется в немалые деньги, а искать более выгодную скупку мне лень. И, вообще, если бы не влияние моей новой знакомой и подчиненной Марии Николаевны, я согласился бы и на триста тысяч за бакс.

Решив финансовые вопросы, я сидел в ожидании заказа, надеясь, что Блюмкин, увлеченный распитием оставшейся водки, забудет о моем существовании. Как же. Яков Григорьевич, сказав что-то своим собутыльникам, твердой походкой подошел к моему столику и, не спросив разрешения, плюхнулся на стул. Поймав мой не слишком приветливый взгляд, скорчил морду и, сверкнув белоснежными зубами, спросил:

— Товарищ ... не знаю, как тебя здесь именовать, давно из Парижа?

— А что это вы про Париж-то вспомнили, товарищ Блюмкин? — хмыкнул я. — Или парижских стоматологов вспомнили? Сколько за зубки-то новые заплатил? Небось, от денег товарища Троцкого отщипнул?

— Ты на что намекаешь? — побагровел Яков.

— А я ни на что не намекаю, — улыбнулся я. — Я тебе прямым текстом говорю — у нас тебе такие зубы не вставят, если в ресторане вопросы ненужные задавать будешь. Чего хотел-то, Яков Григорьевич? Если денег занять, так сразу скажу — не дам. Деньги не вернешь, да еще и наврешь с три короба.

— А кто не врет? — хмыкнул Блюмкин, пожав плечами. — Вон, посмотри, сидят за моим столиком два больших поэта. Есенин Серега орет, что в бога не верует, а намедни чуть было лепшему другу своему Толечке морду не разбил, за то, что тот самовар начал иконами топить

— В каком смысле, иконами? — не понял я.

— В том смысле, что Анатолий икону на щепу постругал, да начал лучинками самовар топить, а Серега, когда увидел, в драку кинулся, — хохотнул Блюмкин. Я чуть было не сказал, что Есенин правильно сделал, но промолчал, а спросил: — И как они потом помирились?

— Так Толик разъяснил, что не икона это вовсе была, а простая доска, с образами намалеванными, не освященная. Он ее в иконописных мастерских прихватил.

Иконописные мастерские? Любопытственно.

— А что, они разве еще остались, иконописные мастерские, не все закрыли?

— Так навалом их еще. В Третьяковской галерее, в Сергиевом посаде, под Звенигородом. Еще где-то есть, не упомню.

Ну, это не навалом, но неплохо. Вообще, и от Блюмкина польза бывает. Дельную мысль подсказал, молодец. Третьяковская галерея под боком. Завтра же схожу, выясню, что там они пишут.

— В общем, один друг врет, а второй его дразнит, — констатировал я.

— Второй тоже врет, — не согласился Блюмкин. — Толик говорит, что из дворянской семьи, но какой он дворянин, если его папаша еврей крещеный? Вот, я не вру, и еврейством своим горжусь.

Эх, что-то товарища Блюмкина пробило на вселенскую скорбь. Видимо, уже выпил изрядно.

Тем временем мне принесли первое. Есть одному было как-то неловко, и я спросил у Блюмкина:

— Если совсем туго с деньгами, могу заказать.

— Сыт я, — отмахнулся Яков. — Вот, ежели, стаканчик закажешь, не обижусь. А еще лучше взаймы дай, лимона три, а еще лучше пять. Ей-ей, папашиной могилой клянусь, что отдам.

Зачерпнув первую ложку, проглотил, покачал головой.

— Яков Григорьевич, ты же сам говорил, что все врут. Как я тебе поверю?

— Нет, не все врут. Вот, товарищ Троцкий не врет, хотя и фамилию изменил. Еще у нас в академии Меер учится, он тоже не врет.

Услышав имя Меер, во мне словно бы зажглась красная лампочка. Нет, не на опасность, а на информацию, которая мне нужна. С этим именем у меня ассоциировался лишь один человек. Проглатывая вторую ложку огнедышащего харчо, осторожно спросил:

— Меер, он откуда в академии взялся? Из Жмеринки?

— Меер Абрамович с Дальнего Востока приехал, на съезд партии большевиков. Малость запоздал, так переживал очень, что в отряд добровольцев не попал. Слышал ведь, что триста делегатов добровольцами вызвались на штурм Кронштадта идти?

— Крепкие ребята, молодцы, — похвалил я добровольцев, уехавших на войну со съезда. А как их не похвалить? Но меня сейчас больше интересовал Меер Абрамович. Думаю, вряд ли в Москве окажутся два Меера Абрамовича, приехавшие с Дальнего Востока. Нет, это точно Трилиссер.

— И из нашей академии целый отряд отправляли, но меня в тот день на учебе не было, не знал, а не то бы тоже поехал. А может и хорошо, что не поехал. Из отряда троих убили.

— А чему вас в академии учат? — вяло поинтересовался я.

— Учат чему-то. Арифметику должны знать, фортификацию, даже иностранные языки. Все-таки, академия Генерального штаба РККА, мы должны стать красными полководцами, чтобы не хуже Брусилова или Скобелева врагов бить.

Я лишь покивал, отодвигая пустую тарелку из-под харчо и придвигая другую, с антрекотами. Как и чему учат будущего «полководца» меня не особо интересовала. То, что из Якова не выйдет ни Брусилова, ни Скобелева я давно знал. Но вот того, что товарищ Трилиссер — настоящий создатель закордонной разведки ВЧК, у которого я украл цели и задачи ИНО, учится в академии Генштаба, не знал, хотя биографию читал. Или чего-то пропустил, или история немного сместилась.

Но в общем-то я уже не жалел, что зашел в этот ресторанчик. Повторюсь, что и от Блюмкина польза бывает, и от его длинного языка. Может, еще что-то полезное получить от главного авантюриста Страны Советов?

— Яков Григорьевич, три лимона я тебе точно не дам, — сообщил я, прожевав кусочек вкуснейшего мяса.

— А сколько дашь? — оживился Блюмкин. — Мне хотя бы лимон нужен, а иначе этих дармоедов (кивок в сторону поэтов) хозяйка с квартиры сгонит.

— А разве поэты плохо зарабатывают? — сделал я удивленные глаза.

— Ну, Серега неплохо, Толик похуже, но у них деньги всегда куда-то в трубу вылетают. Тратят, не пойми на что. Вон, рыжий как-то неплохие деньжата получил, месяц бы по кабакам шлялся, так он целый воз цветов накупил, по Тверской прошелся, всех проституток одарил. А еще, представь — эти два гаврика зимой девочку наняли, чтобы она им постель согревала. Так эта дурища неделю к ним приходила, грела, деньги брала, а потом обиделась — мол, как только согрею, они меня выгоняют, а сами спать ложатся. И чего лежала?

— Ладно, так и быть, если для поэтов, то помогу. Тысяч пятьсот дам, но не больше. Я тут у тебя браунинг видел.

— Да ты чего, Аксенов, смеешься? — подскочил со стула Блюмкин, вздыбившись, словно жеребец на Аничковом мосту, слегка испугав официанта, притащившего мне горячий чай. — Пистолет у меня, это же мое второе сердце. А как я без сердца жить стану?

— Нет, без сердца вам Яков Григорьевич жить никак нельзя, — согласился я, отхлебнув чай. Настоящий.

— Опять издеваешься? — подозрительно покосился на меня Блюмкин. — Нет, товарищ Аксенов, пистолет я меньше, чем за двадцать лимонов не отдам, да и то, потому что ты человек стоящий. Кому другому я бы его и за сорок не отдал.

Не сказать, что Яков оценил оружие дорого. Или у него еще ствол есть? Если зайти на Лубянку, потрясти «заначки», то можно и браунинг купить. Или проще зайти к оружейнику, но стоит ли?

— А баш на баш, да еще двести тысяч сверху, без отдачи?

— А что дашь? — заинтересовался Яков.

— Кольт, — лаконично отозвался я.

— Английский заказ? — с жадностью поинтересовался Блюмкин. Ишь, даже глаза загорелись. Зря я ему деньги пообещал, можно и так выменять.

— А какой же еще? — пожал я плечами. — Не револьвер же.

— Я с такой пушкой на Мирбаха ходил, — мечтательно вздохнул Блюмкин. — Эх, как вспомню, как этот граф от меня удирал, а я ему в спину один патрон засадил, потом второй.

— А ухайдакали вы его гранатой, — усмехнулся я и не преминул уколоть убийцу. — Еще слышал, что на самом-то деле его Андреев убил, а не ты.

— Да что Андреев? — наморщил мясистый нос Яков, словно съел дольку лимона. — Колька Андреев у меня на подхвате был, портфель нес, в котором бумаги лежали, а убивал Мирбаха я.

Я не стал спорить. Николай Андреев, второй участник убийства немецкого посла не то уже умер, не то вот-вот должен умереть от тифа и сказать слово в свою защиту не сможет.

— Он у тебя при себе?

Блюмкин пристально принялся рассматривать меня и мои карманы. Верно, искал, который оттопыривается, но не углядел.

— При себе, — кивнул я и предложил. —Только, давай выйдем отсюда, чтобы пушками на виду не трясти, людей не пугать.

Может, кольт для кого-то и лучше, но мне браунинг все равно роднее. И надо какого-нибудь сапожника отыскать, чтобы стачал кобуру скрытого ношения. И как я раньше о ней не подумал?

— Слушай, давай все-таки пятьсот тысяч, — сузил глаза Блюмкин.

— Шиш, — отозвался я. — За такой обмен вы мне платить должны, а не я.Ну да ладно, я нынче добрый.

Глава девятая. Квартирный вопрос

Поиск товарища Трилиссера я представлял несколько по-другому. Думал, что созвонюсь с утра с Академией Генерального штаба РККА, попрошу пригласить означенного товарища к телефону, договорюсь о встрече. Но оказалось, что занятия у курсантов начинаются в восемнадцать тридцать, а заканчиваются в двадцать два ноль-ноль. Интересно, почему такой странный график и чем занимаются преподаватели и курсанты в остальное время дня? Ну да ладно. Может, слушатели Академии заняты на охране общественного порядка, или еще что-то. И так же, свободно, по телефону, мне сообщили, что курсант Трилиссер в настоящее время пребывает в общежитии, подробно разъяснили, как туда проехать. М-да, почему я не японский шпион? Но все равно, спасибо за информацию, а теперь брать ноги в руки (вернее, седлать служебный автомобиль) и отправляться на поиски.

К счастью, долго искать не пришлось. За каменным зданием учебного корпуса скрывалось еще одно — двухэтажное деревянное. Ни часового при входе, ни хотя бы дневального внутри я не узрел, зато над дверью красовалась вывеска, повествующая, что здесь располагается «Образцовое общежитие красных командиров». Нет, ну почему я не диверсант? Заложить тут килограмм десять взрывчатки, никто не заметит. И как левые эсеры до сих пор о том не пронюхали?

В длинной, словно пенал, комнате, рассчитанной человек на двадцать, я обнаружил двух человек в гимнастерках. Первый — совсем молодой, может, ровесник, а может чуть старше, сидел за круглым столом и занимался весьма важным делом — решал какую-то арифметическую задачу. Время от времени парень поднимал глаза и с тоской вопрошал:

— Меер Абрамович, так имей же совесть — подскажи!

Тот, к кому он обращался — мужчина лет под сорок, в очках, с усиками щеточкой, отвечал, сидевший напротив, ехидно посматривая поверх газеты:

— Кирилл, я тебе уже два раза подсказывал, своя голова есть — думай. Если тебя спросят, на меня не кивнешь. И вообще — мы такие задачи вчера два часа решали.

Я с некоторым страхом и возросшим уважением посмотрел на потенциального сотрудника. Ишь, в арифметике разбирается. И вместо того, чтобы вместе с газетой улечься поверх кровати, чинно сидит за столом. Аккуратист, однако.

— Вы к кому, товарищ? — строго поинтересовался мужчина в очках, переводя взор на меня.

— Если вы товарищ Трилиссер, тогда к вам, — ответил я, доставая из кармана удостоверение. Как и положено, предъявил документ в развернутом виде, не давая в руки.

— Ого, важная персона, — хмыкнул Меер Абрамович. — А по какому вопросу?

Я посмотрел на парня, сидевшего за столом, давая понять, что разговор будет конфиденциальный и Трилиссер меня прекрасно понял. Понял это и парень, возопивший:

— Меер Абрамович, да будь же ты человеком, подскажи! А не то уйдешь, а мне завтра «неуд» влепят из-за тебя.

— Товарищ Мерецков, я вам уже два раз говорил, что красному командиру голова дана для того, чтобы он ею думал, — строго сказал Трилиссер, пропуская меня вперед.

Мерецков? Вот те на. А я-то думал, что у будущего маршала проблем с математикой не было. Хотя, все мы люди.

Мы вышли на улицу. Меер Абрамович, неспешно закуривая, хмыкнул:

— Ну вот, сподобился познакомиться с легендарным Аксеновым.

Легендарным? Уж кто бы об этом говорил, а не легенда внешней разведки. Не удержавшись, спросил:

— А с чего вдруг я стал легендой?

— Брат рассказывал, — ответил Трилиссер. Увидев мое изумление, пояснил. — Мой родной брат — он сейчас в десятой дивизии служит, в девятнадцатом работал в Череповецкой губернии. Так там на заседании губисполкома решали вопрос о торжественном захоронении героя революции и гражданской войны, а если, дескать, не удастся отыскать тело, то установить на площади Жертв революции ваш кенотаф.

Странно, что ни Есин, во время нашей встречи в Москве, ни земляки, с которыми я встречался недавно, даже не заикались об увековечении моей памяти. Вот было бы забавно, если бы по приезду в Череповец я обнаружил памятник самому себе. Я поежился. Может, кому-нибудь и приятно, а как по мне, так ну его нафиг.

— Как я понимаю, начальник ИНО ВЧК явился ко мне не просто так?

— Разумеется, — кивнул я. — Хотя, с вами полезно пообщаться в любом случае.

— А зачем?

— Ну, хотя бы для того, чтобы перенять ваш опыт, — прищурился я. — Например, как вы умудрялись распознавать филеров среди эмиграции?

Я думал, что сейчас Трилиссер начнет в удивлении таращить глаза, допытываться, откуда мне известны эти сведения, но вместо этого он только покачал головой и вздохнул:

— Эх, Наталья Андреевна, Наталья Андреевна. Вроде бы, не болтливая женщина, а на тебе.

— А при чем здесь Наталья Андреевна? — напрягся я.

Кажется, мой тон не слишком понравился Трилиссеру. Или удивил.

— А разве о моей деятельности в эмиграции вы узнали не от своей супруги?

Так-так... До меня вдруг дошло, что Трилиссер, о чьей работе за границей среди большевиков-эмигрантов по выявлению кротов и стукачей я читал в его же биографии, мог пересекаться с дочерью графа Комаровского. А ведь он мог знать Наташку еще по Первой русской революции, когда моя невестушка, будучи сопливой гимназисткой, таскала листовки. Но это все ладно, объяснимо. А вот как человек, долгое время просидевший на Дальнем Востоке знает о семейном положении члена коллегии ВЧК? Странно.

— Меер Абрамович, вы меня просто пугаете, — деланно изумился я. — У вас что, свои осведомители на Лубянке? — махнув рукой, сказал. — Впрочем, какая разница? Но если вы действительно хорошо знакомы с моей женой, то должны знать, что она не из болтливых. Поверьте, есть и другие источники.

— Верю, — не стал спорить Трилиссер. — Действительно, Наталью Андреевну трудно заподозрить в чем-то таком, несоответствующем... Да и какой смысл ей про меня рассказывать?

Разговор вокруг да около уже начал меня утомлять, и я спросил напрямую:

— Меер Абрамович, а как бы вы посмотрели на свой переход в иностранный отдел ВЧК?

— Отрицательно, — неожиданно заявил Трилиссер.

— В смысле, отрицательно? — опешил я. Еще бы не опешить. Я же читал, что Трилиссер, появившийся в Москве на Десятом съезде РКП (б), принял предложение Дзержинского о работе в ВЧК. Чего это он? Или его не устраивает приглашение от члена коллегии? Дескать — подавай-те мне товарища Дзержинского.

— Понимаете, я в Москве так, проездом, — пожал плечами Трилиссер, доставая из дешевого портсигара новую папиросу. — Участвовал в работе съезда от нашей партийной ячейки. Собираюсь немного подучится, а потом обратно. Военное образование никому не вредило, особенно, если учесть, что у меня только реальное училище закончено.

Куда и зачем ему обратно, старый конспиратор не сказал. А я бы и не должен знать, что он является представителем ДВР в Амурской области. А может товарищ Трилиссер лелеет надежду стать главой Дальневосточной республики? Хм... Меер Абрамович человек неглупый и должен понимать, что ДВР не сегодня, так завтра войдет в состав Советской России и он из самостоятельной фигуры превратится в простого партийного функционера.

— А не мелковат для вас фронт работ? Понимаю, ваша республика очень важна для всего нашего дела, но я бы вам предложил что-то поинтереснее.

— И что вы мне сможете предложить? Должность резидента в Шанхае? — усмехнулся Трилиссер. — Разумеется, если ЦК прикажет — пойду и в резиденты, но хотелось бы чего-то побольше.

Ишь, а ему надо, чтобы ЦК приказывало.

— Использовать такую фигуру как вы, в качестве резидента — нерационально, — хмыкнул я. — А вам бы я предложил должность сотрудника Иностранного отдела ВЧК, но не простого, а руководящего. Вы станете искать людей, годящихся для агентурной работы. Сказал бы, что готов прямо сейчас взять вас на должность своего заместителя — так вы не поверите.

— Хм... — протянул Трилиссер. — А ведь похоже, что вы не шутите. И даже не пытаетесь мне врать. Если бы сказали — беру на должность заместителя человека, которого вообще не знаю, точно, не поверил бы. На эту должность меня может поставить лишь Председатель ВЧК. Но все равно, странно.

Да уж, есть такая тонкость. Заместителя я сам по себе подобрать не могу, а вынужден утверждать сие и с председателем, и с коллегией.

— А что именно вам кажется странным?

— Во-первых, — начал перечислять Трилиссер, — вы меня не знаете. Допускаю, что вы могли получить сведения обо мне из наркоминдела, или от кого-то из знакомых ВЧК, но этого маловато, чтобы брать на службу. Во-вторых, я наслышан, что молодой начальник иностранного отдела не любит работать с Коминтерном.

Вот тебе раз. А что, Меер Абрамович тоже коминтерновец? А вот не помню, чтобы в биографии Трилиссера упоминался Коммунистический интернационал. Скорее всего, упоминался, но я отчего-то выпустил этот факт из виду. И что теперь? Нет, ради того, чтобы заполучить к себе Трилиссера, я готов потерпеть и его принадлежность к руководству Интернационала. Потерплю, но зато буду иметь прочный тыл, не стану переживать — как там в Москве и, как у меня дела на Восточном рубеже? И есть готовый проректор в будущую Международную театральную академию. А со временем, глядишь, и вообще займусь чисто оперативной работой, уступив должность начальника отдела человеку, который и должен был возглавить ИНО. Восстановлю, так сказать, историческую справедливость.

— Вообще-то, как член партии большевиков, я сам имею некое отношение к Коминтерну. К тому же, я женат на сотруднице Коминтерна, — напомнил я Трилиссеру. — И это нам не мешает жить вместе, даже помогать друг другу. Другой вопрос, что мы с Натальей Андреевной не вмешиваемся в сугубо служебные вопросы. Кто вам мешает оставаться в Коминтерне, и одновременно работать в иностранном отделе ВЧК? Кстати, я собираюсь поручить вам работу именно на Востоке. Единственная просьба — если по заданию исполкома вы станете готовить где-нибудь революцию — в Индии, или в Персии, то ставьте в известность меня.

— Это только в том случае, если исполнительный комитет не потребует от меня соблюдения полной секретности, — ответил Трилиссер.

А ведь он соглашается! Подозреваю, что Мееру Абрамовичу и самому хочется поработать на более высоком уровне, нежели Амурская область и даже Дальневосточная республика. И то, что цену человек себе набивает — вполне нормально. Он же не рядовой сотрудник какого-нибудь подпольного ревкома, а вполне себе крупная фигура. Но почему же он изначально не соглашался? Возможно, полагал, что я провожу в отношении его какую-то хитрую разработку.

Кажется, впору сказать — лёд тронулся, но не хотелось. Вот, потому я и не люблю эту параллельную структуру — Коммунистический интернационал, потому что он заставляет сотрудников иметь тайны от собственного начальства. И ведь не заставишь Меера Абрамовича покинуть руководящий пост в КИМ, потому как его туда партия большевиков направила, а не собрание трудового коллектива.

— Как я понимаю, вы не возражаете против перевода в Иностранный отдел? — деловито уточнил я.

— Если я стану заниматься именно тем делом, о котором вы говорите, тогда согласен, — кивнул Трилиссер.

— Отлично, — обрадовался я. — Тогда я жду от вас заявления, а потом уже все прочие бюрократические тонкости. — Заметив, что Меер Абрамович не решается о чем-то спросить, поинтересовался: — Что-то еще?

— Видите ли, если я останусь в Москве, то мне придется забрать сюда и свою семью. А у меня жена, сын.

Чуть было не спросил — а в чем же проблемы, забирайте, но тут до меня дошло. Трилиссер сейчас живет в общежитии Академии, но не тащить же в нее семью. Конечно, вопрос с жильем для будущего заместителя я решу, но не сейчас. Помнится, как с огромным трудом устраивал своих «архангелов», а Книгочеева с супругой запихал в какую-то дыру. И в Моссовет мне покамест идти не стоит. Хотя...

— Меер Абрамович, а вас устроит на первых порах отдельная комната в гостинице «Метрополь»? — поинтересовался я и уточнил. — Правда, уборная и душ общие, в конце коридора, но в комнате можно поставить примус.

Про себя подумал, что одной семье иметь сразу два номера — барство. Тем паче, что комендант Второго Дома Советов уже на меня косится, но высказать вслух претензии не решается. Надо только ордер на комнату переписать на Трилиссера с семьей, и дело в шляпе. Но на будущее нужно думать если не об отдельном доме для сотрудников внешней разведки, то хотя бы о семейном общежитии.

Глава десятая. Москва - третий Рим.

К появлению на службе товарища Дзержинского у меня скопилось уже приличное количество бумаг, требующих подписи Председателя ВЧК. Но когда я явился на прием, в кабинете начальника сидел мой заместитель Бокий. Интересно, что он здесь делает и почему я об этом не знаю? Губы Глеба Ивановича сжаты, уши оттопырены больше, чем обычно, а взгляд… Ну очень неприятный у него взгляд. Мне взгляд моего заместителя всегда напоминал взгляд змеи. Впрочем, вполне возможно, что я себя просто накручиваю. Как-никак, змей – символ мудрости. Подавив в себе зуд накатившегося начальственного недовольства, поприветствовал Председателя ВЧК:

— Здравия желаю, товарищ Дзержинский. — Перевел взор на заместителя, кивнул: — И вы, товарищ Бокий, тоже здравствуйте.

— Владимир Иванович, приветствую вас, — кивнул в ответ товарищ Дзержинский, одновременно приветствуя, предлагая садиться, а заодно и приступая к делу. — Товарищ Бокий просится в Гималаи. Что вы на это скажете?

— Для начала хочу поинтересоваться — почему вы пошли прямо к руководству, минуя меня? По сути - скачете через голову непосредственного начальника. Глеб Иванович, вам нужно читать наставления о субординации?

— Прошу прощения, Владимир Иванович, — без малейшего смущения ответил Бокий. Скользнув взглядом по моим орденам, сообщил. — Вы на своем рабочем месте редко бываете — то во Франции, то еще где-то.

Вообще-то, это называется хамством. Я посмотрел на Председателя, давая тому понять, что наконец-то случилось то, о чем я предупреждал — у моего заместителя проснулись обиды и амбиции — мол, он тут отдувается, а все лавры достаются отсутствующему начальству. Ну, как всегда. Но Дзержинский уже и сам нахмурился и мне не пришлось ставить подчиненного на место.

— А вот это, товарищ Бокий, вас ни в малейшей степени не касается, — строго сказал Председатель ВЧК. — Где пребывает ваш начальник — это не ваша забота, а задание партии и выполнение государственных интересов. Вас назначили на высокую должность заместителя начальника отдела, оказали особое доверие, а вы начинаете жаловаться. Если вас что-то не устраивает, подайте рапорт, а на коллегии мы его рассмотрим. Я могу подыскать вам работу на периферии. Будете самостоятельной фигурой, имеющей право издавать приказы, комплектовать личный состав и отчитываться на коллегии ВЧК.

Отправляться в провинцию и занимать должность начальника губчека на приграничных территориях (а у нас не то три, не то четыре вакансии) Глебу Ивановичу не хотелось. Да и какой дурак поменяет непыльную должность в Москве, на которой ты ни за что не отвечаешь, на Выборг или Станислав, где придется работать, да еще и постоянно конфликтовать с армейскими особыми отделами? Я тоже пока не готов отправлять своего заместителя на периферию. Бокий еще шифровальный отдел должен создать. Такой, чтобы работал как часы и обеспечивал безопасность и нам, и НКИД. Посему, топить своего зама не стал, а показал взглядом – мол, излагайте, быстренько кайтесь.

— Нет-нет товарищ Дзержинский, — всполошился Бокий. — Меня все устраивает, я просто неудачно выразил свои мысли. На самом деле я хотел сказать, что Владимира Ивановича не было на месте, и я не ожидал, что он появится так скоро. Готов понести наказание за проявленную грубость. Да, забыл поздравить товарища Аксенова с третьим орденом. Владимир Иванович, очень рад.

Повинную голову и карающий меч революции не сечет. Мы с Председателем переглянулись и решили, что можно Бокия и простить. Но для себя я сделал в памяти небольшую зарубку — заместителя пора менять. Мало того, что нарушает субординацию, так еще и хамит.

— Так и зачем товарищ Бокий вы проситесь в Гималаи? Хотите побыть в первозданной тишине? — хмыкнул я, вспомнив шлягер далекой молодости.

Бокий про первозданную тишину ничего не ответил, да и про желание раздеться донага тоже. Верно, у него иные соображения.

— Я предлагаю отправить в Гималаи экспедицию на поиски махатм, — важно сообщил мой заместитель.

Феликс Эдмундович разгладил ладонью рапорт, лежавший перед ним, потом сказал:

— Товарищ Бокий, вы пишете про экспедицию в Гималаи. С точки зрения деятельности разведки, это понятно и даже оправданно. А вот что за махатмы такие и для чего они нужны нашей власти?

Глеб Иванович с некоторым недоумением посмотрел на нашего начальника и спросил:

— Товарищ Дзержинский, а разве вы не знаете о махатмах?

— Если только из книжек мадам Блаватской, — покачал головой Председатель. — В бытность мою гимназистом они были чрезвычайно популярны. Я даже как-то поддался на уговоры, взял одну книжечку… Как там ее? Не то «Покрывало Исиды», не то «Исида без покрывала». Откровенно говоря, такой белиберды никогда раньше не читал. Осилил треть первой книги и бросил. Никогда всерьез не воспринимал мистические идеи.

Бокий злобно посмотрел на Дзержинского, но подавив ненужные эмоции, принялся излагать:

— Махатмы — это не мистика, а носители древнего знания, а Елена Петровна Блаватская — выдающаяся теософка, сумевшая поведать о них остальному миру. Она очень многое сделала, чтобы популяризировать древнее искусство. Но отыскать махатм чрезвычайно сложно. Поэтому, вначале следует найти чоло — их учеников, живущих в ашрамах. Ашрамы – это вроде наших скитов, где обитают старообрядцы.

— Можно махатму и поближе сыскать, — улыбнулся я через силу. — Чтобы забраться в Гималаи, понадобятся проводники и альпинисты с огромным опытом, а нам бы чего попроще. Между тем, в Индии уже много лет идет борьба с британским колониализмом, а на сегодняшний день лидером движения сопротивления является Мохандас Карамчанд Ганди. Фигура очень интересная. Юрист, в самое ближайшее время займет должность председателя Индийского национального конгресса. Его уже почти официально именуют Махатмой. Живет в Дели. Дели – не ближний свет, но ближе, чем Гималаи, можно добраться без особых приключений. Кстати, Махатма Ганди исповедует политику ненасильственного сопротивления. Вас устроит такой учитель? Никакого оккультизма, никакой мистики.

— Про товарища Ганди я не слышал, — осторожно сообщил Бокий. — Мне кажется, что его прозвище носит символическое значение, а не реальное. И я уверен, что истинные учителя, то есть, махатмы, должны заинтересовать советскую власть. Но если Блаватская, почти в одиночку, за очень короткий срок, сумела найти махатму, то мы, как представители прогрессивного человечества, сделаем это гораздо быстрее.

Про прогрессивное человечество я не стал спорить. А что тут спорить? Советский народ и на самом деле самое прогрессивное человечество. Но зачем нам учение Блаватской?

— Предположим, мы отыскали махатм. И что дальше? — поинтересовался я.

— Эзотерика – симбиоз науки, религии и философии, с помощью которой можно управлять другими людьми. Если мы получим доступ к этому знанию, то совершить мировую революцию нам не составит труда. Все население страны станет чоло – послушными учениками коммунистов, то есть, махатм. Но у махатм есть и свой владыка — Чохан. Кроме Чохана существует еще Мохан-Чохан, а это уже почти что бог. В Советской России будут свои чоханы – вроде товарищей Троцкого и Зиновьева, а еще и вас, товарищи Дзержинский и Аксенов. А товарищ Ленин — это советский Мохан-Чохан. Но в учении Блаватской наличествуют владыки света — высшие боги, надзирающие за космосом. Наладив с ними связь, мы сможем наладить связь с космосом, а это уже не мировая революция в земном воплощении, а космическая.

Товарищ Дзержинский посмотрел на Бокия не то с опаской, не то с недоумением, перевел взгляд на меня — дескать, не пора ли вызывать санитаров? Пытаясь сгладить ситуацию, я сказал:

— Экспедиция в Гималаи — дело хорошее. Но не лучше ли обратиться к товарищу Луначарскому? Все-таки, махатмы и прочее оккультные случаи — это по его ведомству. Я, например, пока не вижу пользы для ВЧК ни от Гималаев, ни от махатм, не говоря уже о мадам Блаватской. Знания, которыми обладают махатмы, даже если и существуют, очень проблематично получить. А как мы обучим коммунистов стать махатмами? Это же годы и годы учебы, медитаций. Десятилетия. Где нам их взять? Нам социализм нужно строить, восстанавливать сельское хозяйство, возрождать промышленность.

— Ничего не происходит сразу, — наставительно заявил Бокий. — Наша ближайшая задача отыскать махатм, а уже потом мы станем получать знание для достижения мировой революции. Но есть и менее значимые цели. Например – махатмы умеют так перераспределять потоки энергии, что они не нуждаются ни в тепле, ни в пище. Советские пролетарии, овладев этой премудростью, направят все свои силы на строительство коммунизма. Для нашего государства это огромная экономия каменного угля, дров. Подумайте – не нужно тратить огромные средства на отопление жилых помещений, на одежду и обувь.

— А философский камень махатмы нам не дадут? — поинтересовался Дзержинский с иронией.

Интеллигентный человек Председатель ВЧК. У меня сразу возникли иные ассоциации: почему бы не попросить махатм научить нас обрастать шерстью? Дешево и сердито. И времени меньше займет. Или попытаться получать всю жизненно важную энергию из солнца.

— Про философский камень не знаю, — насупился Бокий. — Но я могу привести иной пример. Методику Елены Петровны можно использовать в нашем деле.

— И как это нам удастся? — приподнял бровь Дзержинский.

— Довожу до вашего сведения, что по просьбе русской разведки мадам Блаватская помогала отыскивать письма, содержащие важные, а порой и секретные сведения. Она использовала для этого информацию, полученную от духов. Махатмы, обучавшие Елену Петровну, помогут нам проникать в глубину потаенных планов противника. Если мы получим выход на нужных людей, на одаренных экстрасенсов, спиритов, у нас не будет проблем ни с обысками контрреволюционеров, ни с допросами. А Владимиру Ивановичу не нужно выстраивать агентурные сети за границей. Махатмы помогут нам осуществлять прямую связь с тонким миром.

Феликс Эдмундович начал поглаживать бороду, что с ним случалось, когда главный чекист страны не знал, что ответить. И впрямь, чем плохо поинтересоваться у духов? Спросил, скажем, а где контра прячет оружие, а они тебе отвечают — в стогу сена, или в колодезном срубе. Красота! Не знаю, насколько верно болтали в коридорах Лубянки, что товарищ Дзержинский оставался в душе католиком, но мистиком он никогда не был. Или же, он оставался мистиком иного пошиба, нежели последователи мадам Блаватской, верящие в потустороннюю силу, а не в революционную идею?

Бокий, ободренный нашим молчанием, продолжал:

— Как я считаю, мадам Блаватская использовалась в качестве агента-нелегала Третьей экспедицией.

— Глеб Иванович, — вздохнул я, перебивая своего заместителя. — Откуда у вас такие сведения?

Мой заместитель посмотрел на меня высокомерно. Еще немного, и начнет упрекать меня семинарским образованием. Но нет, решил зайти с другой стороны.

— У меня есть архивные документы, подтверждающие, что Елена Петровна работала на разведку, — сообщил Бокия.

— Глеб Иванович, архивные документы — это письмо самой Блаватской? — поинтересовался я. — Вы же сейчас пересказываете нам содержание письма, написанного оной мадам начальнику Одесского охранного отделения, так? Если у вас имеются какие-то дополнительные материалы из архива «охранки», то будьте любезны их показать.

— Только письмо, — был вынужден признать Бокий. Глянув на меня с некоторой опаской, спросил: — А откуда вам известно? Я нашел его в архиве охранного отделения, а чиновник, некогда отвечавший за входящую корреспонденцию, уверял, что его никто не брал в руки почти пятьдесят лет.

— Откуда я знаю про письмо — не суть важно, — отмахнулся я. — Но из него можно сделать только один вывод — мадам предлагала свои услуги Третьему отделению, но не более. Приняли ли ее предложение, нет ли, мы сказать не можем. И о том, что Блаватская оказала услугу русской разведке, известно лишь с ее слов. Третья экспедиция Третьего отделения канцелярии его Величества, куда мадам отправляла письмо, занималась не разведкой, а контрразведкой. Она наблюдала за иностранцами, проживающими в России, отслеживала даты их приезда и отъезда, а потом, чуть позже, но еще при жизни Блаватской, Третья экспедиция занималась еще и дознанием по политическим делам.Разведка и контрразведка немного разные вещи. Ладно, — махнул я рукой. — Что вы там еще про махатм можете нам сказать?

— Махатмой самой мадам Блаватской был учитель по имени Мория, — сообщил Бокий. — Елена Петровна дала нам его месторасположение — он живет на пути к горам Каракорум за Ладакхом, что в Малом Тибете. Проживает в деревянной башне, похожей на пагоду. Все прочие махатмы проживают там же.

— М-да, очень точный адрес, — усмехнулся Феликс Эдмундович. — Как я помню из курса географии, Каракорум — это горный хребет.

— У меня есть еще сведения о том, что махатмы живут в горах, а чтобы добраться до них, нужно пройти ущелье, через которое перекинут мост, сплетенный из трав. Он выглядит очень непрочным, но на самом-то деле может выдержать горного яка.

— Вот вы, товарищи, понапрасну смеетесь, — с обидой сказал Бокий, хотя мы с товарищем Дзержинским и не пытались смеяться. – Но существуют непреложные истины, сформулированные учителями.

— Вот как? — из вежливости спросил Дзержинский, хотя уже начал поглядывать на часы. Но Глеб Иванович, входя в раж, не заметил недовольство начальства. Его уже понесло:

— Во-первых, на свете нет никаких чудес, а все, что происходит в мире, результат закона. Во-вторых, природа триедина. Существует видимое, доступное взгляду и уху, существует невидимое, заключенное внутри, но доступное уму, а есть только то, что доступно человеческому духу – это душа природы, ее дух, если хотите. Вот эту душу и можно использовать в наших целях.

Глеб Иванович говорил бы и дальше, но у Феликса Эдмундовича иссякло терпение:

— Спасибо товарищ Бокий, достаточно мистики.

Мой заместитель, осознав, что малость увлекся, резво вскочил из-за стола и угодливо посмотрел на Председателя.

— Я так полагаю, — предложил я компромиссный вариант. — Товарищ Бокий напишет нам более подробный рапорт, изложит в нем свои соображения. Мы обдумаем, обсудим на коллегии и вынесем решение.

Бокий вышел из кабинета не очень довольный. А он что, сразу же ожидал разрешения на создание экспедиции? Я точно не дам ни копейки.

Товарищ Дзержинский вытащил папиросу, уже собрался закурить, но посмотрев на меня, сдержанно крякнул, и ушел курить к форточке. Между двумя затяжками Председатель ВЧК вдруг сказал:

— Всем бы хорош ваш заместитель, но до чего же он скучен! — Видя, что до меня не дошел смысл фразы, Феликс Эдмундович уточнил: — Глеб Иванович говорит о таких интересных вещах, как Индия, тайные учения и прочее так же, как если бы он сообщал нам статистику правонарушений в Москве. А надо так… — Председатель ВЧК откашлялся и начал: — В глубине Гималаев, на вершине огромной горы, подобный гнезду загадочной птицы, прилепился ашрам, где за каменными стенами обитали чоло. Чоло умели спать на снегу, замедлять биение собственного сердца, останавливать взглядом несущегося им навстречу ирбиса. Но чоло знали, что их гора только ничтожный холмик, по сравнению с той, где во льдах и в безмолвии обитали их учителя, которым не требовалось ничего, кроме одиночества и прозрачного воздуха.

Услышать такое от самого Дзержинского — это нечто! Я едва удержался, чтобы не зааплодировать. Может, и не удержался бы, но сам Железный Феликс, смутившийся от порыва, затушил папиросу и сев на свое место, спросил:

— И что скажете о рапорте Глеба Ивановича? Как он вам в качестве заместителя?

— Бокий отличный работник. Звезд с неба не хватает, но все указания исполняет. Пусть пока и дальше работает. А теософия и прочее пусть останется ему как хобби. Чем бы дитя не тешилось, лишь бы не вешалось, — хмыкнул я, за что получил укоризненный взгляд от Феликса Эдмундовича. Спохватившись, что опять полезли «аксенизмы», сказал: — А идея неплохая. — Торопливо, пока Председатель не решил вызывать санитаров и для меня, объяснил. — Я себе чуть голову не сломал — под каким соусом создавать резидентуру в Вене, или в Праге, а тут, такая шикарная подсказка! Пожалуйста – Теософическое общество. Назвать как-нибудь позамысловатее. Что-нибудь вроде «Союза меча и орала». Будем работать под прикрытием теософии. Соберем спиритов. Пусть себе столы крутят, духов вызывают, а мы рядом покрутимся.

Товарищ Дзержинский нахмурился, потом кивнул.

— Да, действительно, идея неплоха. Только от «Меча и орала» сразу же повеяло коммунистическим духом. Это же почти серп и молот. Может, другое название?

Эх, плагиатить так плагиатить! Кто сказал, что можно использовать только Ильфа с Петровым? Для такого дела подойдут и другие соавторы. Чем плохи Успенский и Лазарчук?

— Пусть будет «Пятый Рим».

— Почему пятый? – удивился Дзержинский.

—Так ведь четвертому-то Риму не бывать.

Феликс Эдмундович не читая подписал все мои ходатайства и заверил приказы ИНО по личному составу. Задержался лишь на двух бумагах.

— Семенцова? Не родственница вашего уголовника?

Поразившись памяти Председателя, кивнул:

— Именно так. Не просто родственница, а сестра. Девушка толковая, может сослужить пользу.

Росчерком пера Феликс Эдмундович заверил приказ о назначении "мышки-норушки" сотрудником ИНО ВЧК и пододвинул к себе другую бумагу:

— Трилиссер Меер Абрамович. — Посмотрев на меня, улыбнулся. — Ваш коллега Артур Христианович очень хотел данного товарища себе получить.

Я поднял очи ввысь, пожал плечиками и вздохнул — мол, опоздал.

— Я бы очень хотел, чтобы этот товарищ занял должность моего заместителя. Но по штатному расписанию у меня лишь один зам, а Бокия, при всех его закидонах, не хотелось бы обижать.

— Готовьте проект нового штатного расписания, — распорядился Дзержинский, пояснив. — Все равно вам его придется менять. В свете новых международных событий вам понадобятся представители ИНО при посольствах. И не медлите. Политбюро очень хочет, чтобы вы, как можно скорее, вывели остальные средства со счетов графа Игнатьева.

— Понял, — кивнул я и спросил. — Завтра же и начну.

— Нет, завтра не получится, — покачал головой товарищ Дзержинский. — Завтра вам предстоит начать ревизию на бронепоезде товарища Троцкого. Увы, я все понимаю, и Политбюро понимает, но Лев Давидович потребовал, чтобы председателем ревизионной комиссии были именно вы.

Глава одиннадцатая. Бронепоезд товарища Троцкого

Услышав про грядущую миссию, я малость расстроился. Нет, кому я вру? Ревизия на бронепоезде — дело не одного дня, даже не двух. Мой отъезд откладывается на неделю, как минимум, а как там мое торгпредство? Ну и Наташка, ждущая малыша... Но есть приказ, придется его выполнять. Да, а кому пришла в голову идея проверить святая святых? Бронепоезд товарища Троцкого — это символ революции и победоносной гражданской войны. Так и вижу плакаты — вот, пламенный Лев Революции, подъезжая к линии фронта, высовывается из окна, грозя кулаком удирающим с передовой красноармейцам, возвращает их в строй, а потом въезжает на наши позиции, увлекая бойцов в атаку.

Служить в поезде Троцкого — весьма почетное дело. У охраны даже форма особая — вся из себя кожаная, а на левом рукаве щиток с надписью «Поезд Председателя Реввоенсовета Республики».

— Феликс Эдмундович, а нельзя ли узнать — отчего Политбюро приняло такое решение? — поинтересовался я, не слишком-то надеясь на обстоятельный ответ. Во-первых, Председатель ВЧК не являлся членом Политбюро (любопытно, это его задевало или нет?), поэтому мог и не знать всей подоплеки. А во-вторых, товарищ Дзержинский мог посчитать, что младшему товарищу, имеющему небольшой партстаж, не обязательно знать все нюансы «большой политики». Но мой начальник, неохотно, но ответил:

— В Политбюро поступил рапорт товарища Ворошилова, в котором тот указал на огромные и ненужные траты, связанные именно с бронепоездом. Двенадцать броневагонов, два паровоза — расход угля на тысячу верст сопоставим с пятью армейскими бронепоездами. Не стоит ли уменьшить количество вагонов до пяти, ограничившись одним локомотивом? Охрана, телефонисты, пулеметчики — это все оправдано, даже наличие вагона-ресторана и бани с обслугой. Но вот зачем товарищ Троцкий возит с собой аэроплан, который ни разу никуда не взлетал? А это два пилота и три авиамеханика. Есть броневик, а к нему команда из шести человек. Последний раз броневик использовался в девятнадцатом году, да и то, не для военной надобности, а для участия в параде.

Смелый человек Климент Ефремович. Интересно, сам придумал, или кто надоумил? А ведь есть в его словах сермяжная правда. Пилоты и авиамеханики у нас на вес золота. Да и самолетов с броневиками в армии недостает.

Товарищ Дзержинский продолжил:

— Товарищ Ворошилов упомянул, что в салон-вагоне Льва Давидовича хранятся ценные вещи — золотые часы, портсигары, перстни с бриллиантами. Опять-таки — их количество не учтено, документация не ведется. Нужны ли персональные награды от Председателя РВС, если существуют награды ВЦИК и руководства армии?

Часы и портсигары, насколько я помнил, Троцкий возил для награждения особо отличившихся бойцов и командиров. А вот перстни зачем? С трудом себе представляю красноармейца с бриллиантами. Любопытно, а те камушки, которые лежат в моем торгпредстве в Париже, не выдраны ли из таких вот колечек? Нет, там уже нечто сложнее, вроде колье или диадемы.

О самодеятельности Блюмкина я сразу отправил подробный рапорт с курьером (замучился шифровать!), но отчего-то Председатель решил оставить это дело без последствий. Не хотел поднимать лишний шум? Троцкого Яков Григорьевич не сдаст, а сам Лев Давидович, вроде и в стороне. А еще, вполне возможно, что Феликс Эдмундович симпатизирует прожжённому авантюристу Яшке, прощая ему даже подделку собственной подписи. Или здесь что-то другое? Зато бриллианты от меня не потребовали вернуть в Гохран. Впрочем, в распоряжении ВЧК бриллиантов много.

— На Политбюро рапорт заместителя Председателя РВС рассмотрели, попросили у Льва Давидовича пояснений, а товарищ Троцкий, как водится, вскипел, потребовал, чтобы приняли его отставку. Отставку не приняли, а товарищи Каменев и Зиновьев предложили создать ревизионную комиссию и направить ее на бронепоезд.

Война пока не закончилась, принимать отставку Троцкого рановато. А ведь довыеживается Лев Давидович, примут. А что, Каменев с Зиновьевым уже начали свою игру против главного соперника? Не рановато ли?

Феликс Эдмундович достал папиросу, закурил, отошел к окну и вещал уже оттуда:

— Члены Политбюро согласились с этим предложением, постановили создать комиссию из двух сотрудников Рабкрина, а председателем назначить стороннего человека. Причем такого, чтобы Лев Давидович не смог на него повлиять. Товарищ Молотов предложил назначить вас. Дескать, знает, что товарищ Аксенов выздоравливает, но за границу ему ехать рано. Политбюро согласилось. Решили, что Аксенов, хотя и строптивый, но человек честный и толковый. Вы польщены, Владимир Иванович?

— Спасибо, конечно, за комплимент, но я бы лучше своим делом занялся, — вздохнул я.

— Вы радуйтесь, что вас председателем Деткомиссии не назначили,[1] — совершенно серьезно сказал Дзержинский. — Повезло, что вы во Франции пребываете, а не то могли бы. Вы, как-никак, дипломированный педагог, учительскую семинарию закончили.

Я только повел плечами. А ведь могли и назначить и пришлось бы мне не только политической разведкой заниматься, а еще и беспризорных детишек отлавливать.

Я уже собирался уходить, как Феликс Эдмундович сообщил:

— С третьим орденом я вас не поздравляю, он пока у товарища Калинина лежит. Как доставят, тогда и вручу. Вы ведь, по своему обыкновению, шумихи не хотите?

— Разумеется, — хмыкнул я.

— Тогда на сегодня все. Завтра созвонитесь с заместителем наркома Рабоче-крестьянской инспекции товарищем Аванесовым, он все скажет.

Проводить ревизию на бронепоезде товарища Троцкого я предпочел бы с ротой латышских стрелков, а не с двумя бухгалтерами из Рабоче-крестьянской инспекции — Георгием Ароновичем и Самсоном Петровичем. Еще не старыми, но, как уверял меня Аванесов, достаточно опытными товарищами. Да и мои функции были не очень понятны. Ревизоры должны были просмотреть документы, касающиеся штатного расписания, окладов военнослужащих и вольнонаемной братии, получить у Троцкого ключи от сейфа, где хранятся изделия из драгоценных металлов, составить их опись. Боже упаси что-то там изымать или оприходовать. А я-то что стану делать? Побеседовать с Троцким о необходимости агитации и пропаганды в РККА? Отчего-то вспомнилась статья из «Правды», читанная мной в восемнадцатом году. Троцкий нападал на военную цензуру, запретившую сообщению в печати материалов о взятии Перми белыми. И говорил, между прочем, дельные вещи. Мол, главная задача цензуры — не допустить проникновению в печать военной тайны, что послужило бы оружием против нас. Но взятие Перми уже не тайна для врагов, а голая правда. Получается, цензура пытается скрывать от народа правду, а это не наш метод.

На бронепоезде нас уже ждали. Караульный вызвал начкара, тот передал нас начальнику поезда, а тот, в свою очередь, сопроводил до салон-вагона Председателя РВС. Лев Давидович не соизволил даже поздороваться, не говоря уже о том, чтобы подать руку, а хмуро бросил:

— Все необходимые документы я распорядился отнести во второй салон, где располагается начальник поезда.

— Может, пока часы с портсигарами посчитаем? — предложил Георгий Аронович.

— Как вам угодно, граждане ревизоры, — саркастически сказал Троцкий, передавая мне ключ от сейфа.

Сейф, кстати, очень распространенный, фирмы Сущевского, без всяких хитрых наворотов. Замок у него вскрыть — на раз-два.

Выгрузив содержимое железного ящика прямо на стол, я зачем-то посмотрел на революционное знамя, висевшее на стене, за креслом Льва революции. Что-то оно изрядно запылилось, а бунчуки, украшавшие древко, растрепались и превратились в мочало. Их что, грызли, что ли?

Товарищи принялись считать портсигары, часы и перстни, вписывая в опись «Портсигары — пятьдесят штук желтого металла, сорок — белого, часы карманные, с белого цвета, в коробках — десять штук». Гравировок ни на часах, ни на портсигарах я не узрел, но оно и неудивительно. Обычно высокий начальник писал химическим карандашом фамилию и соответствующую надпись, а награжденный потом за свой счет делал гравировку.

Колечек с камнями и без оных, оказалось много, на вес — килограмма четыре, не меньше, с их пересчетом пришлось повозиться. Были здесь еще и цепочки. Все это переплелось, перепуталось. Создавалось впечатление, что здесь не хранилище наград, а захоронка скупщика краденого. Или подчиненные отбашляют Троцкому свою долю от экспроприаций?

— А кому колечки с цепочками? — поинтересовался я. — Неужели бойцам и командирам?

— А разве у нас мало женщин на фронте? — огрызнулся Лев Давидович. — Наши женщины сражаются храбро, порой храбрее, нежели мужчины. А женщине, товарищ Аксенов, лучше вручить за выдающуюся храбрость не часы — зачем им это? а кольцо с бриллиантом или перстень. Если при старом режиме такие украшения получали богатые дамы от своих мужей-эксплуататоров за продажную любовь, то наши женщины-красноармейки, медички, телефонистки, должны брать драгоценности из рук Советской власти за мужество и героизм.

Хотел сказать, что женщине все-таки лучше дарить бриллианты и золото за любовь — продажную, нет ли, не суть важно, а не за храбрость на поле боя. Не надо женщин отправлять на поле брани, даже если им самим этого хочется. Но промолчал. Война идет. Но все равно, такое количество женщин, проявлявших героизм, в голове не укладывалось. И Лев Давидович, сам того не заметив, воспевая женщину—героиню, одновременно ее и унизил.

— На портсигаре или часах можно гравировку сделать, а как женщине потом доказать, что перстень ей вручили за боевые заслуги, а скажем, не за продажную любовь, проявленную к своему командиру?

— Да как вы смеете? — взвился Троцкий. — Им не нужно ничего доказывать. Тот перстень, что я лично (подчеркнул он это слово) вручаю женщине-героине на поле брани, он и есть лучшее доказательство. И любой, кто посмотрит на этот камень поймет, что он излучает наградные флюиды. Это вам не мертвые камни, которые дарит муж или любовник.

Бокий мне про махатм и тайные знания втюхивает, Троцкий про флюиды. И куда их заносит-то? Ишь ты «наградные флюиды». Или товарищ Троцкий сам верит, что заряжает драгоценности своей энергией (или еще чем-то?), как это делали парапсихологи и экстрасенсы, вроде Алана Чумака? Или это Кашперовский заряжал? Уже не упомню всех шарлатанов, свалившихся на нашу голову в конце восьмидесятых годов. Нацепит барышня перстень с флюидами от товарища Троцкого, и такую ярость в борьбе обретет, что ... Да, а что потом будет-то? Если только муж пострадает.

— Вы со мной согласны, товарищ Аксенов? — вдруг поинтересовался Троцкий.

Оказывается, пока я размышлял о странностях и мистицизме, Лев Давидович о чем-то вещал, да так убедительно, что мои спутники стояли с раскрытыми ртами и внимательно слушали. Вон, до сих пор не отошли и смотрят на Льва революции глазами влюбленной собаки.

— Товарищ Троцкий, я никогда в этом не сомневался, — твердо ответил я, хотя имел смутные представления — о чем же меня спрашивают? Главное — отвечать уверенным тоном. А чтобы Председателю РВС не вздумалось уточнять, поинтересовался. — Вы не возражаете, если я пройдусь по вагонам и побеседую с вашими бойцами?

— А зачем вам это? — нервно поправил пенсне товарищ Троцкий.

Ишь ты, какой подозрительный.

— Если вы возражаете...— равнодушно сказал я, поведя плечами.

— Да идите вы, куда хотите, — с раздражением бросил Лев Давидович и, повернувшись к начальнику поезда небрежно сказал. — Товарищ Седов, проводите товарища чекиста по поезду, пусть он осмотрит все, что он хочет осмотреть и побеседует с красноармейцами.

Седов? Уж не родственник ли товарища Седовой, супруги Льва Давидовича? Спросить, что ли? Нет, не стану.

Из салона Троцкого наш путь лежал через ресторан, типографию, какое-то складское помещение (возможно, здесь лежала агитационная литература и труды основоположников марксизма, включая самого Льва Давидовича), еще какой-то вагон и, только потом мы прошли в один из обычных классных вагонов, где в купе размещались красноармейцы. Не разумнее бы охрану размещать поближе?

Хотел написать — первое, что бросилось в глаза, но к счастью, это самое бросилось не в глаза, а в нос. Из тамбура, где находится туалет, воняло так, как не воняет от привокзальных сортиров. Пересилив себя, взялся за ручку, открыл дверь...

— Сволочи, ленятся за собой убирать, — равнодушно сказал Седов, пропуская меня вперед. — Я иногда из вагонов всех выгоняю и баб деревенских нанимаю, чтобы помыли здесь все. Но нынче не успел.

Дальше можно было и не смотреть. Если отхожее место в таком виде, то в купе я порядка не увижу, это точно. Баб он деревенских нанимает, чтобы в поезде Троцкого срач убирать. Ну и ну.

— А если товарищ Троцкий увидит?

— Я тут начальником состою с самого начала, с августа восемнадцатого, — гордо заявил комендант. — Товарищ Троцкий сюда еще ни разу не заходил. У него других дел полно, поважнее, чего ему здесь делать?

— Ну, коли товарищ Троцкий сюда не заходит, так и я дальше не пойду, — улыбнулся я и спросил. — У вас ведь в поезде должен быть представитель ВЧК, верно?

— Комиссар ВЧК имеется, — подтвердил начальник бронепоезда. — Товарищ Коноплев в собственном купе, отдыхает.

— Попросите его, чтобы в салон зашел, к ревизорам.

Я вошел в вагон начальника поезда в самом мрачном настроении. Увидел, что мои коллеги тоже не особо веселы.

— Как дела, товарищи ревизоры? Много чего накопали?

— Нарушений, на первый взгляд нет, но нечто любопытное присутствует, — сообщил Георгий Аронович, а Самсон Петрович добавил:

— Вот, диву даемся — оклад начальника поезда по базовой ставке составляет две тысячи пятьсот рублей в месяц.

— По базовой, это на восемнадцатый год? — догадался я.

— Именно так.

В восемнадцатом устанавливали оклады, а потом бухгалтерия, с опозданием, вносила поправочные коэффициенты, не успевая за ростом инфляции.

Две с половиной тысячи — это много, или мало? Наморщив лоб, попытался вспомнить — сколько я сам получал в восемнадцатом году, будучи заместителем начгубчека? В двадцатом и в нынешнем запоминать цифры смысла не было — счет шел на десятки, а потом и на сотни тысяч. Так, в ноябре восемнадцатого — как раз, когда я крутил с Полиной-Капитолиной, мне выписали премию в размере трех месячных окладов согласно последней должности и составляло это две тысячи четыреста рублей. Стало быть, заместитель начальника губчека имел оклад ... Сколько это будет, если поделить две тысячи четыреста на три? Не то семьсот рублей, не то восемьсот. Да, восемьсот рублей.

— Для начальника поезда базовый оклад две с половиной тысячи — это много или мало?

— Ну, посудите сами, товарищ Аксенов. Должность начальника поезда товарища Троцкого приравнена к должности начдива. Но начдив получает оклад в две тысячи рублей. Коменданты поезда — а их трое, приравнены к комполка. Оклад коменданта одна тысяча девятьсот рублей, а комполка назначается оклад в семьсот рублей. Рядовой красноармеец получает оклад в двести рублей, а в поезде Троцкого — пятьсот.

М-да, слов нет, одни междометия. Спрашивается, на кой хрен здесь сидит столько начальников с раздутыми окладами, если они не могут навести элементарный порядок в поезде?

— А кто устанавливал и утверждал оклады? — поинтересовался я.

— Устанавливал сам товарищ Троцкий, а утверждал Совнарком, — отозвался Георгий Аронович, подсовывая мне еще одну бумажку. — Вот любопытный документ.

И что здесь? А здесь накладная, датированная февралем сего года о получении «на нужды красноармейцев» четырех пудов шоколадных конфет, а именно — «Новые крупные», «Трюфели», а также восьми пудов карамели «Парфэ». Оставлю эмоции при себе, а накладную возьму, приложу к рапорту.

— И это не все, — хихикнул Самсон Петрович. — Вот, полюбуйтесь. Накладная на получении двухсот комплектов гимнастической формы, а также футбольных мячей, скакалок и прочего спортинвентаря.

Это чтобы охрана жиром не заплывала. Ясно.

— Граждане ревизоры из Рабкрина, кто меня спрашивал? — послышался нарочито веселый голос.

В дверях появился мордатый товарищ в кожаной куртке. О, старый знакомый. То-то мне фамилия показалась знакомой. Тот самый парень, что когда-то встречал меня на Ярославском вокзале, когда я приехал в Москву в группу товарища Кедрова. Ишь, высоко поднялся. Целый комиссар ВЧК.

— А мы сейчас выясним, кто из нас гражданин, а кто товарищ, — пообещал я, поднимаясь с места и заступая дорогу комиссару ВЧК. Доставая из внутреннего кармана удостоверение, представился. — Член коллегии ВЧК Аксенов. А вы, как я помню, Приходько?

Узнал ли меня Приходько, нет ли, не знаю, но члена коллегии он здесь явно увидеть не ожидал. Вон, морда так побледнела, что выступили веснушки.

— Скажите-ка мне, товарищ Приходько, отчего вы проявляете хамство по отношению к сотрудникам Рабоче-крестьянской инспекции? — строго спросил я у коллеги.

— Так где же хамство-то, товарищ Аксенов? Ну, вырвалось у меня, бывает, так я прощеньица попрошу, — заюлил Приходько. Улыбнувшись во всю широту пасти, заговорщическим шепотом спросил: — Может, мы это самое, — щелкнул комиссар ВЧК себя по горлу, — в другом месте это дело обсудим?

Я кивнул товарищам ревизорам и отправился за Приходько.

Вагонное купе и так-то тесновато, но персональное купе комиссара ВЧК при бронепоезде товарища Троцкого казалось еще меньше. Свободной оставалась одна нижняя полка, а все остальные были забитыми какими-то коробками, корзинками и сундучками. Павлины, говоришь?

— Тут ведь, такое дело, товарищ Аксенов, чего это Рабкрин вечно цепляется, а? Че пить-то будешь? Чего налить? Коньячка тебе, или водочки? Э, ты чего ...

Да, и чего это я комиссару ВЧК заехал под ложечку, а потом еще и добавил ребром ладони по шее? И пока Приходько очухивался, вытащил из его кобуры револьвер и сунул его в свой карман.

— Вы чего, товарищ Аксенов? Что вы себе позволяете?

Еще одна затрещина и классическая фраза, любимая детективщиками:

— Колись, сука!

Никогда в жизни не вел себя так по отношению с подозреваемыми или задержанными, и таких слов не говорил ни в той жизни, ни в этой. И ни разу никого не бил, за исключением Семенова-Семенцова, схлопотавшего оплеуху в воспитательных целях. Но тут не выдержал.

— Я тебе говорю, Приходько — колись до дондышка, гнида, я же все равно знаю, у кого ты барахло тырил, и какие вещи у тебя лежат и кого ты расстрелять приказал.

Приходько, хмуро вытирал кровавые сопли, огрызнулся:

— Ничего я не тырил, никого не расстреливал. Все, что тут есть, не мое. Попросили меня.

— Товарищ Троцкий попросил? — хохотнул я и предложил. — Я сейчас схожу и самого Льва Давидовича спрошу — отчего это вы, член Политбюро и Председатель РВС товарищу Приходько так мало места выделили? А если Председатель РВС комиссара ВЧК захочет расстрелять за вранье, то я его приговор одобрю и подпишу, как член коллегии. А то и сам приговор вынесу. В курсе, что есть у меня такое право?

Такого права у меня нет, и быть не должно, но Приходько-то об этом не знает. Вон, уже принялся биться головой о пол и причитать:

— У меня мамка старая, больная, одна осталась... Если меня расстреляют, как же мамка-то? Не для себя я старался, для мамки.

Вроде, клиент созрел? На всякий случай связал парня его же собственными ремнями, а сам решил произвести беглый обыск. Да, без понятых и всего прочего.

Так, а куда бы я спрятал самое ценное, и сокровенное? Здесь нет, в этой коробке новехонькое обмундирование, здесь тоже, а эта забита коньяком. Ага, в изголовье спального места упрятан маленький сундучок. Заперт, но ключ спрашивать не стану, на столе вилка имеется.

Сука ты, Приходько. Как я и думал — брюлики, золотые монеты, а на самом дне ... четыре ордена Красного знамени.

— Ордена с мертвых снимал, падла? Говори, не то сам тебя пристрелю, прямо здесь. А руководству доложу, что застрелил при попытке к бегству.

Для вящего эффекта ткнул в затылок комиссару ВЧК стволом его же собственного нагана. Интересно, если я эту суку сам порешу, меня под трибунал отдадут? Нет, не стану.

— Ордена я на Сухаревском рынке купил, — отозвался Приходько и снова заплакал. — За свои собственные деньги купил, хотел похвастаться. Думал, как по деревне с орденами пройду, все мне завидовать станут.

Я отдышался, стараясь вытеснить злость куда-то поглубже. Злился я уже не на бардак и не на злоупотребления Троцкого, а на своего собственного «коллегу». От ведь, был уверен, что вставлю фитиль товарищу Троцкому, а попутно вставлю его и своему ведомству. Будь я поумнее, то ограничился бы «профилактической» беседой с Приходько и еще парой затрещин, а потом бы тихонечко доложил Дзержинскому о ситуации — чтобы все было шито-крыто и соблюдена честь мундира. Но отчего-то я так поступить не смог. Если товарищ Дзержинский останется недоволен, как-нибудь переживу. Авось Чичерин меня к себе на службу возьмет.

Оставив Приходько лежать на полу, отправился искать Седова. Нужно связаться с Лубянкой, позвонить в дежурную часть и приказать, чтобы прислали машину с конвоем. Нет, надо поставить в известность самого Председателя ВЧК, потому что приказ об аресте комиссара при бронепоезде Троцкого должен отдать лично Феликс Эдмундович. И с Троцким он сам должен связаться, чтобы не вышло какое-нибудь недоразумение.

Пока шел, в голову пришла мысль — а чего я так переживаю? Если посмотреть под другим углом, так мы молодцы. Сотрудники ВЧК сами раскрыли шкурника и мерзавца, затесавшегося в наши ряды, за что нам честь и хвала. И вот еще один интересный момент — какая падла на Сухаревке орденами торгует?

[1] Комиссия по улучшению жизни детей при ВЦИК. Занималась ликвидацией беспризорности, обеспечением их жильем и обучение грамоте. Председатель комиссии — тов. Дзержинский.

Глава двенадцатая. С кем вы, товарищ Аксенов?

Приходько с барахлом я сдал товарищу Дзержинскому, самолично прибывшему на бронепоезд. Феликс Эдмундович мог ограничиться звонком Троцкому, но комиссар ВЧК, представляющий при Реввоенсовете глаза и уши Чрезвычайной комиссии, фигура не рядовая. Что ж, теперь наш бывший коллега, превратится в лицо, не имеющее никакой фигуры. Впрочем, травка-то на могилке вырастет, уже неплохо. А «раскручивать» экс-комиссара буду не я, а другие товарищи. И вообще, вряд ли отыщется что-то интересное. Вот, разве что история с орденами. Действительно ли Приходько купил четыре ордена на Сухаревском рынке, а если да, то у кого? И откуда награды? Не то с Гознака, не то из ВЦИК. Искать надо. Лжекавалер ордена Красного знамени особого ущерба для государства не принесет, но репутация самой награды и ее обладателей пострадает. Кстати, а не предложить ли Политбюро дополнить Уголовный кодекс статьей об уголовном наказании для самозванцев? А уж какое наказание — пусть наркомат юстиции думает. Да, как хорошо, что вспомнил о ВЦИК. Надо туда забежать, повидать Калинина или кого-то из помощников. Нет, орден пока забирать не стану. А нужен мне чистый бланк с подписью Михаила Ивановича.

Глеба Ивановича Бокия я пока решил оставить в заместителях, но решил его немножко переориентировать. Пусть себе человек занимается шифрами, создает мастерскую по изучению способов защиты служебных помещений (а попутно и способы проникновения в оные), организует тайный мистический орден, завлекая в него хоть сторонников мадам Блаватской, хоть последователей Гуржиева, но нацеливается работать за рубежом. Еще бы нужна лаборатория по изучению органических и неорганических веществ и их воздействию на человеческий организм, но это на перспективу. Главное, разумеется, шифры и способы дешифровки.

Меер Абрамович Трилиссер пока еще не заместитель, но скоро им станет. Знаю, что он хотел заниматься Восточным направлением, но пока я связан работой во Франции, позанимается и Западным. Бокий, надо отдать ему должное, поработал на славу, но людей все равно не хватает. Нам бы пока хотя по паре-тройке на каждое посольство, так уже неплохо. Надо работать с белогвардейскими организациями, с антисоветскими элементами, присматривать за ними, но следует думать и о другом. Чем больше дипломатических связей, тем шире окно в Европу, откуда, как известно, и лезет в Россию всякая дрянь. Скажем, в ближайшее время большого потока желающих получить визу в Советскую Россию не будет, но кое-кто да объявится — всякие журналисты, рассеянные туристы и прочая шушера. Запад потихонечку начнет поставлять шпионов, «непримиримая» эмиграция — террористов, не желающих идти тайными тропами, которыми возят контрабанду. Но это пока. А потом мы сами примемся распахивать наши окна все шире и шире, потому что для восстановления промышленности потребуются специалисты, которых у нас нехватка. И станем мы вербовать инженеров по всей Европе. Может так быть, что под видом специалиста по черной металлургии или геолога империалисты подсунут нам агента иноземной разведки? Запросто. Подсунут, да еще и не одного. Вот и придется товарищам, работающим под дипломатическим прикрытием, проводить хотя бы поверхностную проверку тех иностранных граждан, которые пожелает трудиться на благо нашей страны. А уж как они станут осуществлять проверку, пусть думают. Трудное это дело, но способы есть. На первых порах, противник станет использовать непрофессионалов, потому что специалистов, «заточенных» под Советскую Россию у них просто нет. Те, кто лоялен к Советской власти, расскажут нам сами, достаточно провести беседу. С иными, желающими заработать и у нас, и на нас, сложнее, но тоже реально. Чекисту в чужой стране стоит наладить связи и с местными коммунистами, и с сочувствующими РСФСР. Скажем, я лично, постарался бы подружиться еще и с журналистами и, с полицией. Эти все про всех знают, лишь бы платили. Стало быть, дипломату в штатском, потребуется еще и денежный фонд.

Понятное дело, что и вербовкой надо заниматься и внедрением своих людей во властные структуры иностранных государств. Другое дело, что нельзя от нас требовать немедленной отдачи, как это любит делать высокое начальство.

В ИНО нужно брать людей образованных, со знанием иностранных языков, а таких по всей стране осталось немного. Но нам-то нужны особенные. Стало быть, следует привлекать молодежь — неопытную и малообразованную. Покамест станут учиться у старших, прямо в посольстве, а уж потом организуем курсы, а со временем и специальную школу откроем. Все сделаем, дайте немножко времени.

А еще нужно налаживать добрые отношения со «смежниками» — армейской разведкой. Оно еще Регистрационное управление или уже Разведывательное? Все-таки, откуда Блюмкин получил паспорт гражданина Латвии? Но пойдет ли армейская разведка на контакт, не факт. Скажем, я бы свой источник получения иностранных паспортов не сдал. Не из жадности, а так, мало ли... Но хоть какое-то сотрудничество налаживать нужно, чтобы не пострелять друг друга и под ногами друг у друга не путаться. Другое дело, что путаться все равно будем, будем мешать друг другу, а руководство страны, если оно обладает мудростью, станет поощрять конкуренцию, потому что два источника информации гораздо лучше, чем один.

Еще нужно брать под контроль всех выезжающих из Советской России. Нет, пожалуй, «брать под контроль» — сильно сказано, а вот иметь в посольстве, в соответствующем сейфе, список приехавших из России очень даже полезно, особенно, если там имеются какие-нибудь интересные данные. Ну, или компромат. Скажем, неблаговидное поведение, наличие родственников. Нет родственников? Так их всегда можно придумать. Особенно, таких родственников, от которых новоявленный эмигрант хотел бы откреститься всеми четырьмя конечностями. И пора пресекать пагубную практику, когда разрешение на выезд за границу имеет право дать любой нарком, а мы ничего не можем поделать.

Меер Абрамович в качестве заместителя — мечта любого начальника. Все понимает с полуслова. Я только заговорил о будущей Международной театральной академии имени товарища Станиславского, о проректоре на общественных началах, а он уже понял, что нам в ней предстоит делать и даже предложил «ноу-хау» — организовать филиал академии в Подмосковье, набирая в качестве студентов театрального вуза не только европейцев, но и людей, имеющих либо восточную внешность, либо африканскую. Идея неплохая, сделаем. И товарищ Станиславский против не будет, потому что искусство принадлежит народу.

Жаль, что в сутках только двадцать четыре часа, но будь в них и двадцать пять, и тридцать, времени бы все равно не хватало. Ревизия на бронепоезде товарища Троцкого затягивалась и, хотя мне не требовалось постоянно стоять над душой у ревизоров из Рабкрина, но все равно, следовало их время от времени навещать, по мере возможности оставаться в курсе их изысканий.

Я не думаю, что по итогам нашей проверки Политбюро примет какое-то судьбоносное решение по товарищу Троцкому. Не уверен даже, что по результатам ревизии состоится специальное заседание. Рассмотрят в «разном». В чем можно обвинить члена Политбюро и Председателя РВСР? В злоупотреблениях служебным положением? А в чем именно? Наличие портсигаров, часов и прочего — вполне оправданно. И свидетелей масса, что Лев Давидович вручал награды. Нет соответствующих документов? Ну и что? Вы еще потребуйте ведомость с подписью каждого героя, кому вручали награду. Кто станет разводить бюрократию на поле боя? Повышенные оклады не он утверждал, а Совнарком, а то, что Лев Давидович заботился об усиленном питании и спортивных мероприятиях охраны, характеризует его как хорошего начальника, проявляющего заботу о подчиненных. Разумеется, в стране тяжело с продовольствием, никто не спорит, но почему интенданты не обеспечат конфетами всех военнослужащих? Непорядок! А он сам не отвечает за снабжение РККА. И бардак в вагоне красноармейцев не его вина. Председатель РВСР витает в таких заоблачных сферах, что что-то земное, вроде дерьма в солдатских уборных, его не касается. Так что, по результату доклада, товарищу Троцкому сократят количество вагонов бронепоезда штук до шести, уменьшат количество технического персонала, вот и все. Слишком силен Лев Давидович, да и нужен он пока Советской власти. А вот потом, подозреваю, ему все вспомнят. Но на общем фоне претензий к Троцкому какой-то бронепоезд — это мелочь. Посему, я решил, что должен быть в курсе деятельности ревизоров, но особого рвения к процессу ревизии не проявлял, тем более, что еще и других дел хватало.

Вот и сегодня, навестив товарищей из Рабкрина, вернулся в Борисоглебский переулок, предвкушая настоящую работу. Утром, как бы между делом, Меер Абрамович сообщил, что у него есть кандидат на службу в ИНО — в настоящий момент учится в академии, владеет ивритом, а также турецкими и фарси. Я даже не спросил фамилию кандидата, но если человек стоящий — то это здорово. И в Персию можно послать, а еще лучше — в Палестину, в качестве нелегального резидента.

Вошел в приемную и уже открыл рот, чтобы попросить секретаршу Людмилу пригласить Трилиссера в мой кабинет, как она меня опередила:

— Товарищ Аксенов, вас ожидают.

Почему вдруг товарищ Аксенов, если девушка меня всегда звала по имени и отчеству? Вон, физиономия виноватая.

— А где ожидают? — не понял я.

— В кабинете, — прикусила девушка губу. Хлопнула глазенками и уточнила. — В вашем кабинете.

— В моем? — переспросил я, а рука уже автоматически потянулась к карману с пистолетом.

— Нет-нет, — переполошилась Людмила. — Там... Там... Там товарищ Каменев.

И тут дверь моего собственного кабинета открылась и на пороге появился товарищ Каменев.

— Здравствуйте, дорогой Владимир Иванович, — лучезарно улыбнулся член Политбюро ЦК РКП (б) и Председатель Моссовета. — Если гора не идет к Магомеду, то Магомед идет к горе. Так что, вы Людочку не ругайте.

Пожимая протянутую руку, я улыбнулся:

— Как скажете товарищ Каменев, как скажете. Скажете не ругать — то и ругать не стану.

Не буду же я ему говорить, что секретаршу ругать не стану, а просто уволю без выходного пособия или отдам под трибунал. И инструктаж проходила, и подписку «о неразглашении» давала. Где это видано, чтобы секретарша впускала в кабинет своего начальника постороннего человека? Я бы еще понял, если бы Людмила открыла дверь для Дзержинского, но для Каменева?

Мы прошли в кабинет, и Леонид Борисович широким жестом указал мне на один из стульев, а потом демонстративно хлопнул себя по лбу:

— Прошу прощения, Владимир Иванович, два заседания с утра пережил, заработался. Вы же хозяин.

— Бывает, — сухо ответил я, усаживаясь на свое место и кивая Каменеву. — Присаживайтесь и давайте без церемоний. Вы человек очень занятой, да и у меня дел много.

Каменев уселся напротив меня и сказал:

— Вообще-то, вам не кажется товарищ Аксенов, что ваше поведение граничит с хамством?

— Не припомню, чтобы я успел вам нахамить, — пожал я плечами, делая вид, что не понимаю, о чем говорит глава Москвы.

— Нет, вы определенно из породы хамов, — строго сказал Леонид Борисович. — Причем, из породы новых, молодых хамов. Человек, старше вас по возрасту, по служебному положению и по партийному стажу посылает за вами автомобиль, а вы ставите его в дурацкое положение — уже был выделен целый час для встречи, отменены все дела. Почему я должен бегать за вами, словно вы капризная барышня?

— Это все, что вы хотели сказать? — усмехнулся я. — В таком случае не смею задерживать. Напишите на меня жалобу моему непосредственному начальнику, он разберет и накажет, если я в чем-то виновен. Например — за то, что после длительного отсутствия явился с докладом не к нему, а в Моссовет, да еще на служебном автомобиле его руководителя. И о том, что вы за мной бегаете. Да, кстати, — вспомнил вдруг я. — Отчего у входа в ИНО я не увидел вашей машины?

— Потому-то и не увидели, что я приказал водителю остановится за углом, а сам отправился к вам, словно шпион, — признался товарищ Каменев, а потом заметил. — А вообще-то, отправляя машину за вами, я не подумал, что Дзержинский может это превратно истолковать.

— Здесь не столько вопрос о превратности, а простая субординация, — пожал я плечами, удивившись, что Каменеву такое не пришло в голову.

— Ладно, товарищ Аксенов, не будем скатываться до взаимных обвинений, — махнул рукой Каменев. Погладив бородку, поправил очки и спросил. — Я хотел бы задать вам прямой вопрос — с кем вы, товарищ Аксенов?

Кустов, сидевший в теле Аксенова, этот вопрос понял, но сам Владимир его не должен понять.

— В каком смысле? — похлопал я глазами, а для убедительности сказал. — Звучит, словно фраза из анекдота: гражданин, вы за большевиков или за коммунистов?

Возможно, Леонид Борисович не любил анекдотов, потому что оставил фразу из еще не поставленного фильма без внимания, а довольно раздраженно спросил:

— Аксенов, не прикидывайтесь глупее, чем вы есть. Я вам задал конкретный вопрос — на чью сторону вы встанете, если начнется борьба за власть?

Обращение по фамилии, без именования меня товарищем, мне не очень понравилось, но я решил пропустить это мимо ушей.

— Товарищ Каменев, вполне возможно, что я и глуп и, что чего-то не понимаю. Опять-таки, не забывайте, что я нечасто бываю в Москве, и могу не знать всех подковерных игр.

Хотел уточнить — мол, ваших подковерных игр, но не стал. Кажется, Каменев мое пояснение счел убедительным.

— Хорошо, поясняю. Стоит вопрос о лидерстве в партии, и в стране.

— А что не так с Владимиром Ильичом? — забеспокоился я. Вроде, здоровье у вождя начнет давать сбои попозже, в двадцать третьем. Или раньше? Когда у него случился первый инсульт?

— Пока, тьфу-тьфу-тьфу, — постучал Каменев костяшками пальцев по столу, — пока все в порядке. Однако, лечащий врач стал замечать некоторые сбои в работе сердца, утомляемость. Кроме того, товарищ Ленин жалуется на бессонницу и головную боль. Разумеется, медики делают все возможное, но симптомы плохие. Возможно, его организм постепенно отравляется свинцом, могут быть и иные причины. Сколько еще Владимир Ильич будет оставаться здоровым? Хорошо бы лет десять, но мы консультировались с лучшими медиками, они называют иную цифру — пять лет. А если Старик выйдет из строя через полгода, через год? Советское государство останется без головы, а это хаос, новая гражданская война.

— Я понимаю, что в случае утраты здоровья или, не дай бог, чего-то похуже у Владимира Ильича, встанет вопрос о его преемнике, но при чем здесь я? — удивился я, на сей раз вполне искренне. — Я не член Центрального Комитета, я даже не заместитель Председателя ВЧК. Понимаю, что занимаю солидную должность, но на фоне таких китов как вы, или товарищ Зиновьев, мелкая сошка. Как я смогу повлиять на расклад сил?

— Не уничижайтесь, Владимир Иванович, — скривил рот Каменев. — Вы прекрасно знаете, что вы потенциальный кандидат на должность кандидата ... м-да, тавтология, прошу прощения, в ЦК РКП (б), а то и в члены Политбюро. Если в ближайшее время поставят вопрос о вашем приеме в ЦК, то вас изберут. У вас очень мощная поддержка среди партийного руководства и среди сотрудников ВЧК. Сколько в нашей стране людей, имеющих три ордена Красного знамени? Кажется, кроме вас таких насчитывается два, или три человека. К вам благоволят несколько наркомов. Даже Троцкий, при всем при том, что он вас очень не любит, относится к вам с неким уважением. Но придя к власти Лев Давидович вас с удовольствием сожрет, невзирая на ваши регалии и заслуги. Думаете, он вам простил Тухачевского? А Склянского, свою правую руку? Вы же немало поспособствовали, чтобы убрать этих людей с политической арены.

— Склянский, насколько я знаю, пропал без вести, а что там с Тухачевским? — поинтересовался я, потому что на самом деле не знал, как сложилась судьба несостоявшегося маршала. Знаю только, что экс-командующего не расстреляли. Могли ему срок дать, но вот какой?

— Тухачевский сейчас на какой-то мелкой работе, — отмахнулся Каменев. — Не то уездный военком в Самарской губернии, не то в Саратовской — вечно путаю. — И вот еще что, — злорадно усмехнулся Леонид Борисович. — Как только Троцкий возьмет власть, он восстановит Тухачевского в партии, и назначит его на ответственный пост.

— И каков расклад сил? Я уже понял, что Троцкого надо валить, но кто станет лидером? За вычетом Троцкого в Политбюро остается еще пять человек.

Председатель Моссовета посмотрел на меня, как на младенца:

— Владимир Иванович, но это же очевидно. Молотов еще слишком неопытен, чтобы представлять серьезную политическую фигуру, Крестинский — фигура несамостоятельная, он смотрит в рот Троцкому, но собственное мнение отстоять не может. Есть мнение, что Крестинского следует вывести из состава политбюро, чтобы освободить место для более энергичного товарища.

Каменев прищурился, давая понять, что этим товарищем могу оказаться и я.

— А как же товарищ Сталин?

— Сталин? — с недоумением переспросил Леонид Борисович. Поправив очки, с усмешкой посмотрел на меня. — Ну, сами-то посудите, какой из Сталина лидер? Во-первых, он не русский, а значит коренные жители России его не воспримут как своего. Кавказец во главе России. Нонсенс. Во-вторых, он не образован. Сталин не может грамотно связать и двух-трех слов. Тем более, что Сталин и сам не возражает против нашего лидерства. Мы можем заключить своеобразный триумвират.

— Да, а как вы станете распределять свои обязанности? Не случится ли так, что свалив Троцкого, ваш триумвират начнет грызться между собой? Исторические примеры уже есть.

— Все вполне очевидно, — пожал Каменев плечами. — Товарищ Зиновьев, как руководитель Коминтерна займется партийным строительством, а я стану главой исполнительной власти. А для Сталина... Ну, для Сталина мы подберем какой-нибудь необременительный пост, где он никому не станет мешать.

— А какой пост вы подберете мне? — спросил я. Думал, что встречу неодобрение, но напротив, товарищ Каменев заулыбался.

— Если человек начинает торговаться, значит он соглашается, — заявил Леонид Борисович. — А вам, товарищ Аксенов, предстоит возглавить Наркоминдел. Разумеется, не сразу, а после отставки Чичерина. У вас уже есть опыт работы за границей. А наркомат по иностранным делам — очень важная структура.

— А почему бы меня не оставить в ВЧК, во главе какого-нибудь отдела?

— Да потому что ВЧК, в таком виде, в каком он существует, уже не будет. Сегодня это монстр, во главе которого стоит фанатик, имеющий не революционное, а тюремное прошлое. Безусловно, Советской России необходима своя тайная политическая полиция, но лишь в той мере, чтобы она не угрожала безопасности самих граждан. Контрразведка, которой заведует ваш друг Артузов, перейдет под контроль РККА. Иностранный отдел, во главе которого вы находитесь, совершенно не нужен. У нас существуют соответствующие подразделения Коминтерна, зачем плодить двойников? Мы должны создавать свою тайную службу, ориентируясь на цивилизованные государства. По моему убеждению, секретная полиция должна войти в состав НКВД. А на должность начальника подойдет товарищ Менжинский. Он интеллигентен и управляем.

— Леонид Борисович, мне обязательно давать ответ прямо сейчас? — поинтересовался я. — Все, что вы мне сказали, очень необычно. Поэтому, пока не могу сказать вам ни да, ни нет. Единственное, о чем могу пообещать, так это о том, что о нашем разговоре никто не узнает. Хотя, я не уверен, что о вашем визите не станет известно товарищу Дзержинскому...

Что да, то да. Нет у меня гарантии, что кто-то из подчиненных, заседавших в Борисоглебском переулке, не информирует о моих делах самого Председателя.

— Не беспокойтесь, — покровительственно усмехнулся Каменев. — Я сам позвоню Феликсу, и сообщу ему о нашем разговоре. Раньше Феликс дружил с Левой, но в последнее время между ними пробежала какая-то кошка.

— А какой пост займет товарищ Дзержинский? — спохватился я.

— Дзержинский? — призадумался Каменев. — Можно назначить его на должность наркома путей сообщений, а еще лучше, чтобы он стал директором Музея революции, а заодно возглавил общество политкаторжан. Феликс, Троцкий, как и другие старые большевики свое дело сделали, а теперь они должны уступить дорогу людям иного склада. Нам нужен иной тип социализма, нежели тот, что хотят строить старички.

— Социализм с человеческим лицом, — вспомнил вдруг я чехословацкий мятеж.

— Как вы сказали? — заинтересовался Каменев. — Социализм с человеческим лицом? Очень интересная фраза. Образная. Вполне годится для лозунга.

— Дарю, — великодушно разрешил я. Мне что, жалко, что ли?

— Все, товарищ Аксенов, мне пора, — засобирался Каменев. — Подумайте о моем предложении и о том, с кем вы останетесь — с победителями или побежденными. Спасибо за лозунг.

Глава Моссовета вышел. В чем-то Каменев был прав, в чем-то нет. То, что ВЧК следует реформировать, подчинив ее сотрудников закону, это факт. .Но передавать контрразведку армейскому руководству я бы не стал. А уж отдать внешнюю разведку на откуп Коминтерна, тем более. А еще товарищи Каменев с Зиновьевым, в отличие от меня, не знали, что недооценивать Сталина очень опасно. Но заниматься интригами душа не лежала. К тому же, у меня есть сейчас более интересное дело — беседа с Людмилой Сергеевной, моей секретаршей. Нужно поговорить, а потом уже думать — просто уволить, отдать под суд, или оставить на месте. Что-то не слышал, чтобы большой начальник называл чужую и, незнакомую секретаршу уменьшительно-ласкательным именем. Подозрительно.

Глава тринадцатая. Все дело в плесени

Секретарше повезло. Когда я вышел в приемную, чтобы вдумчиво побеседовать с девушкой, а уже по итогам разговора принять решение — просто уволить, отдать под суд, как раз зазвонил телефон. Трясущиеся руки Людмилы не смогли совладать с аппаратом, поэтому пришлось самому взять трубку. С трудом удержавшись, чтобы не рявкнуть в микрофон — дескать, какая зараза?, но миролюбиво сообщил:

— Приемная иностранного отдела ВЧК, слушаю вас внимательно.

Если бы я находился в своем кабинете, представился бы, а коли приемная, необязательно.

— Как нам связаться с товарищем Аксеновым? — донесся женский голос.

— А вам, это кому? Вас представляться не учили? — недовольно пробурчал я.

— А вы кто?

Ответ напрашивался в рифму, но я просто положил трубку на рычажки, а сам повернулся к провинившейся секретарше.

— Людмила Сергеевна, потрудитесь объяснить свое поведение, — попросил я. Видя, что девушка по-прежнему рыдает, решил облегчить ей задачу. Вытащив из бювара лист бумаги, положил перед ней и приказал: — Возьмите карандаш, напишите объяснительную записку — почему разрешили войти в кабинет своего начальника постороннему человеку? Чем подробнее все расскажете — тем лучше. Авось, революционный трибунал снизойдет к вашей глупости и заменит расстрел пятью годами лишения свободы. То, что вы запустили Каменева, ничего не меняет. Даже члены Политбюро не имеют права совать нос в секретные документы ВЧК.

— Да какие у вас секретные документы? — сквозь слезы проговорила девушка. — У вас даже в столе только ненужные бумажки лежат, вот и все. Сейф и тот пустой, даже дверца не закрывается.

О-ля-ля... А дельце-то интересное. У сейфа дверца не закрывается? Правильно, я этим сейфом все равно не пользуюсь. То, что действительно важно, хранится на Лубянке.

И тут опять зазвонил телефон. На сей раз мужской голос, слегка хрипловатый:

— Как я полагаю, вы и есть товарищ Аксенов? — А когда я пробурчал, что он самый, мне представились. — Владимир Иванович, вас Семашко побеспокоил. Мы с вами как-то встречались. Если вы меня не помните, то сообщаю — нарком здравоохранения.

— Как же, как же, конечно помню, товарищ Семашко, — торопливо отозвался я, хотя, на самом-то деле, абсолютно не помнил, где мог встречаться с Семашкой. Тьфу, с Семашко. Имя и отчество тоже не помню. Но то, что благодаря наркому Семашко в нашей стране появилась система здравоохранения, об этом я не забыл.

— Владимир Иванович, у меня к вам дело, касающееся заявки наркомата здравоохранения.

— А что за дело? — удивился я. — Ваша заявка получена, отправлена специальным курьером. Думаю, в ближайшее время вам сообщат время и место прибытия заказа.

Тут я не врал. Или почти не врал. Все заявки в торгпредство уже отправлены через НКИД, но, когда мои оставшиеся в Париже коллеги их исполнят, сказать сложно. Все-таки, без «отеческого» (то есть, без моего) присутствия, все дела выполняются медленно. Но коли заявки ушли почти два месяца назад, то пароход с грузом должен находиться в пути. Наверное.

— Нет, есть еще одна заявка, довольно крупная, — вздохнул в трубке голос Семашко. — Я вас уже неделю ищу, отыскать не могу.

— Так, товарищ Семашко, я же не сам решаю, какую заявку исполнять, на то Совнарком есть, — отозвался я. Как мне показалось, довольно растерянно. Уже столько народа знает, что я занимаюсь выводом денег из Парижа и, столько желающих отщипнуть кусочек, что я уже устал посылать жаждущих в ... Политбюро.

— Я знаю, — отозвался Семашко. — Но Владимир Ильич приказал, чтобы я этот заказ согласовал напрямую с вами. Дескать — целесообразно ли все это из Парижа везти?

Ну, товарищ нарком! Кто же в разговорах по телефону упоминает географические названия? Но коли Ленин сказал, что надо согласовать, придется согласовывать.

— По телефону сможем решить? — поинтересовался я, хмуро поглядывая на секретаршу, продолжающую рыдать.

— По телефону... — раздумчиво отозвался Семашко. Мне даже показалось, что он шелестит страницами. — Сложно сказать... Нет, по телефону решить не сможем. Здесь посуды более ста наименований.

Посуды? Да они что, охренели вместе с товарищем Лениным? Покупать на народные франки посуду для наркомата здравоохранения? Стоп. А что за посуда-то?

— Владимир Иванович, как мы решим? — поинтересовался Семашко. — Вы к нам подъедете, или мы к вам?

Приятно, разумеется, если к тебе нарком готов приехать, но я еще не настолько окабанел, чтобы гонять старших товарищей, особенно, если это Семашко. Я опять посмотрел на секретаршу, прикинул, что дежурный автомобиль еще стоит у подъезда и сказал:

— Давайте лучше я к вам. Устроит, если через полчаса прибуду?

— Вот и прекрасно, — обрадовался Семашко. — Я как раз того человека приглашу, который посуду заказал.

Выйдя из кабинета, прошел к Трилиссеру.

— Меер Абрамович, вы еще не приступили к работе? Уже? Прошу прощения, но придется вам на часок отвлечься, есть срочное дело. — Проведя Трилиссера в приемную, приказал: — Вот вам самое важное задание на сегодня. Эта девушка, наша сотрудница, пропустила в мой кабинет постороннего, а потом призналась, что рылась в моих бумагах. Ну, вы поняли.

— Так точно, — отозвался старый подпольщик. — Допрошу, выясню. Куда ее потом?

— В нашу внутреннюю тюрьму, на Большую Лубянку, — распорядился я. — Скажете дежурному — мой приказ. Сопроводительную записку напишете от своего имени, сошлетесь в ней на меня, ее примут и оформят, а там видно будет — отдаем в КРО, или сразу под трибунал.

В кабинете Семашко — дорогой вспомнил, что зовут наркома Николаем Александровичем, а виделись мы мельком, на съезде, сидел товарищ профессорского вида. Тоже бородатый, как нарком и слегка важный. Впрочем, скорее задумчивый.

— Это профессор Барыкин, Владимир Александрович, — представил Семашко присутствующего товарища, а я обрадовался, что с профессором угадал. Посмотрев на меня, нарком здравоохранения скала: — А это, как я уже вам говорил, начальник советского торгового представительства в Париже Владимир Иванович.

Поздоровавшись, я уселся и решил взять быка за рога:

— Как я понимаю, в заявке пойдет речь о медицинской посуде?

Какой посудой пользовались в медицине, убей бог не помнил. На ум шли баночки с лекарствами, мензурки и банки для лечения простуды. Шприц, это уже не посуда.

— Не совсем, хотя и близко, — заметил Семашко. — Профессор Барыкин назначен директором института микробиологии. Но нет ни аппаратуры, ни оборудования. Нет даже элементарной лабораторной посуды.

— Но хотя бы здание есть? Электричество? Водопровод? — поинтересовался я и, дождавшись кивка, жизнерадостно сказал. — Если есть место и условия для работы, да еще люди, то все остальное будет. А институт микробиологии — это здорово.

— Вашими бы устами, да мед пить, — грустно заметил профессор. — На сегодняшний день в институте два лаборанта, четыре научных сотрудника и уборщица.

Я глубокомысленно покивал, давая понять, что понимаю, о чем речь и придвинул к себе два машинописных листа.

Список лабораторной посуды впечатлял. А я и слов-то таких не знаю. Думал, что речь пойдет о пробирках, о колбах да о ретортах — то, о чем помнил из уроков химии. А тут еще и «мерная пробирка» и «мензурка мерная». Интересно, а нельзя мерить чем-то одним? Оказывается, существует не только простая колба, но и «колба Клейзена» и «колба Вюрца». М-да. И куда их столько? Но колба, она и есть колба, этакий стеклянный шарик с узким горлом, вроде бутылки. А коли есть эти «Клейзена» или «Вюрца», то очевидно, какие-то разновидности.Горелки Бунзена — это я представляю, вроде спиртовки. Пятьдесят штук. Куда им столько? А что такое «бутирометр Сокслета», даже и задумываться не стану. А вот это что? Да еще в количестве ста единиц.

— А что такое бюкса? — поинтересовался я. — Про боксы слышал, а про бюксы нет.

— Бюкса — это такой стаканчик с притертой крышкой, — пояснил профессор Барыкин.

— Ясно, — кивнул я, откладывая список в сторону. — Есть нечто общее бокса и бюксы. Хотя, — призадумался я. — Бокс по-английски означает ящик.

— А бюкса — это банка, но по-немецки, — улыбнулся Семашко.

— Немецкого не знаю, но западногерманская группа языков, много сходства.

— А какие языки вы знаете? — спросил Семашко.

— Да никаких, — вздохнул я. — Считается, что владею французским и английским, но не уверен, что и русский-то знаю в той мере, в какой положено.

Заметив, что ученый переглядываются с наркомом, задумчиво потер лоб рукой и опять вздохнул.

— И что скажете? — обеспокоенно спросил нарком.

— А что тут говорить? — хмыкнул я. — Буду ломать голову, где это все приобрести, да как доставить. Да, а вы не в курсе, сколько такая посуда может стоить?

Разумеется, ни тот, ни другой понятия не имели, сколько может стоить лабораторная посуда. Семашко, тот вообще никак не связан был с лабораториями, а профессор Барыкин, если он и занимался наукой, то просто писал заявку на приобретение реторт или пробирок, а покупали другие люди. Да и что толку, если бы и знали дореволюционные цены? И говорить о том, что все это можно произвести здесь, в России, тоже нелепо. Нам бы сейчас стекольные заводы восстановить, наладить выпуск оконных стекол да бутылок, а лабораторную посуду сможем производить лет через десять, не раньше.

— Ладно, товарищи ученые, — сказал я. — Заявку я вашу принял, теперь стану думать, как мне ее исполнить. Сразу скажу, что не обещаю, что сумею все сделать быстро. Вполне возможно, что придется что-то заказывать специально.

Мысленно я опять вздохнул. Как я полагаю, даже в Европе лабораторная посуда стоит недешево. Вряд ли ее изготавливают поточным методом, как бутылки для шампанского. Скорее — это индивидуальные заказы, а они, как показывает опыт, самые дорогие. А я обещал финансировать Международную академию театра, а еще железную дорогу от Воркуты. Сплошные траты. Но лабораторную посуду для института микробиологии приобрету, чего бы это не стоило. Вывернусь, на чем-нибудь сэкономлю.

— Странно, — хмыкнул Семашко. — Наверное, вы первый, после Владимира Ильича, кто адекватно воспринял нашу заявку. Знаете, что посоветовал нам товарищ Троцкий на заседании Совнаркома? Он предложил дожидаться открытия советских стекольных заводов, а в ожидании собирать пустые бутылки и самостоятельно изготавливать из них лабораторную посуду. Мол, в этом случае ученые займутся полезным трудом, а государственные деньги останутся в целости и сохранности.

— Надо было посоветовать товарищу Троцкому залезть в окоп, а потом самостоятельно изготовить боеприпасы к винтовке Мосина, — пробурчал я. Странно, а я-то считал Троцкого неглупым человеком.

— Я уже слышал, что вы регулярно спорите с Львом Давидовичем. Опасался, что станете мне доказывать свою правоту.

Мне стало немножко грустно. Неужели я выгляжу таким глупым? А какую правоту стал бы доказывать?

— Николай Александрович, я все-таки понимаю, что Волга впадает в Каспийское море, лошади кушают овес и сено, а если ты в чем-то не разбираешься, то лучше не лезь, предварительно не изучив проблему. Может быть, микробиологическую культуру и можно вырастить в чайной чашке, но чашка Петри подойдет лучше. К тому же, — хмыкнул я. — Любое дело требует соответствующей обстановки, а лаборатория ученого не должна напоминать кухню домохозяйки.

И профессор, и нарком смотрели на меня с толикой уважения. Мне бы возгордиться, но стало еще грустнее. Понимаю, что Семашко и Барыкин в последние годы имели дело с полуграмотными солдатами, а на их фоне я выгляжу вполне себе умником, но от этого не легче Ну да ладно, переживу. А вот теперь самое главное, из-за чего я, собственно-то говоря, и приехал.

— Скажите-ка, уважаемый профессор, — осторожно начал забрасывать я удочку. — Как я понимаю, микробиология изучает микроорганизмы — бактерии, вирусы и так далее. А еще, судя по всему, вы станете бороться с инфекционными заболеваниями? Создание новых вакцин?

— В том числе, — ответил профессор. — Но наша задача не столько сама борьба, а изучение микроорганизмов, а уже потом, после исследований и опытов можно говорить о создании вакцин. А почему вы об этом спрашиваете?

— Спрашиваю... — хмыкнул я, делая паузу. — Дело-то в том... В общем, дело-то вот в чем. Я руковожу торгпредством, стараюсь читать газеты, издающиеся в Европе. Мне ведь, как купцу, пусть и советскому, следует быть в курсе последних новостей.

— Владимир Иванович, — перебил меня Семашко. — Можете говорить напрямую, потому что профессор Барыкин знает вашу настоящую должность. — Видимо, мой взгляд сейчас выразил нечто нехорошее, потому что нарком торопливо сказал. — Николай Александрович присутствовал на заседании Совнаркома, где разбирали заявки, там прозвучали и ваша фамилия, и должность.

Может, зря я свою секретаршу решил отдать под суд? Что взять с дурочки, если даже наркомы не умеют хранить секреты? Понимаю, сами народные комиссары знают и мою должность, да и меня тоже, но на заседаниях СНК присутствуют и приглашенные люди, есть и технические работники. Любопытно, как скоро информация о том, что Кустов и Аксенов — одно лицо, дойдет до французских спецслужб? Впрочем, какое-то время у меня есть, а раз оно есть, надо работать.

— Тогда еще проще, не нужно актерствовать, — сказал я, делая вид, что рад открывшемуся обстоятельству. — Скажите, а насколько может соответствовать действительности тот факт, что плесень способствует заживлению ран?

— Про лечебные свойства плесени писал еще Парацельс, — улыбнулся Барыкин.

— И Авиценна, — добавил нарком, а потом спросил. — А что за интерес у разведки к плесени?

Я строго посмотрел на Семашко и ответил:

— Николай Александрович, вообще-то разведка должна добывать информацию, ценную для страны. Простите за высокопарность, но мы стоим на страже жизни и здоровья советских людей. А кроме того, я сам немало повалялся в госпиталях, пару раз чуть не окочурился — простите за грубое слово, а уж сколько смертей от гнойных инфекций, от воспалений повидал, описать не могу.

— Прошу меня извинить за нелепый вопрос.

Семашко смутился и полез в стол за папиросами, хотя наркомам здравоохранения и не положено курить, а я продолжил:

— Попалась статья американских ученых — Альсберга и Блэка, если не ошибаюсь. Написана еще до германской войны, из-за нее, кстати, им пришлось забросить свои исследования. Там описание противомикробных свойств кислоты, полученных из какой-то плесени. Пенициллиум, что ли.

— Беда лишь в том, что лечебное свойство плесени известно, но вот как изготовить из нее лекарство, да запустить в массовое производство, пока не знаем. Если вам так интересно, порекомендую книгу Полотебнова «Патологическое значение зеленой плесени», — сообщил Барыкин.

— Чтобы мне прочесть эту книгу, нужно вначале биологический факультет заканчивать, — невесело улыбнулся я. — Да и возьмут ли меня туда, с учительской семинарией? Я-то, грешным делом, мечтал историком стать.

— Так какие ваши годы? — улыбнулся Семашко. — Поступите, а как закончите, займетесь наукой.

— И лет через двадцать открою чудодейственное лекарство.

— Думаю, гораздо раньше, — вмешался Барыкин. — Как мне кажется, Владимир Иванович имеет научный склад ума.

Спасибо, товарищ профессор, утешил. Сидя в кабинете, я ощущал себя если не полным дураком, но где-то близко. И как это другие попаданцы создают автомат Калашникова, варят на костре напалм, открывают антибиотики? У меня что-то слабо получается. Но сдаваться я не желал:

— А все-таки, Владимир Александрович, может быть, включите в план работы института исследование плесени? Что вы теряете? Теоретическая возможность получить лекарства из плесени есть, надо поработать. Чем черт не шутит, а вдруг, именно вы найдете способ? А я, в свою очередь, постараюсь помочь и деньгами, и добрым отношением. Вам ведь лабораторную посуду не один раз придется покупать, верно? А дизельный генератор не хотите? Мало ли, перебои с электричеством, а у вас есть резервный источник. Генераторы сам Владимир Ильич распределяет, но я с ним договорюсь. И молодых ученых хорошо бы в Европе поучить, опыта им невредно поднабраться. В Париже там, в институте Пастера, или в Германии. Поверьте на слово — наша помощь вам может пригодится.

— Даже доброе отношение ВЧК дорогого стоит, а уж помощь, тем более, — заметил Семашко, а Барыкин вздохнул:

— Я-то все понимаю. Но за любую помощь платить придется.

— Ух ты, — хмыкнул я. — Вы сейчас, словно Фауст перед Мефистофелем... Но я, товарищ профессор вашу душу продавать не прошу, даже никаких договоров подписанных кровью не потребую. Обещаю, а товарищ нарком свидетель — если у вас в течении десяти лет ничего не выйдет, никаких репрессий не будет.

— Владимир Александрович, соглашайтесь, — строго сказал Семашко уже не как коллега профессора, а как начальник. — Я вам еще пару ставок выделю и финансирование, а людей для работы вы из Ростова перетащите. Есть же у вас ученики, и немало. Посадите пару человек на изучение плесени, пусть работают.

Глава четырнадцатая. Париж, как много в этом звуке...

Париж, как много в этом звуке

Для сердца русского слилось!

Как много в нем отозвалось!

Разумеется, в первоисточнике упомянут совсем другой город, но, когда я наконец-то вышел на перрон вокзала в Париже, ничего другого в голову не лезло. Устал от пересадок, от таможенников, от пограничников разных стран и от их нелепых вопросов, вроде такого — а не везу ли я с собой пулемет, а где мои бомбы? В предыдущие поездки дураков на моем пути попадалось меньше и дурацких вопросов тоже поменьше. А может, мне так только кажется, потому что с течением времени забываешь о передрягах прошлого, а настоящее-то вот оно, туточки. Но пулеметов я с собой не возил, даже браунинг не стал брать. А вдруг поляки, заходящие в поезд на участке между Кенигсбергом и Берлином, решат обыскать гражданина враждебной державы, пусть и находящегося в немецком поезде? Нет, лучше не рисковать. Посему, при себе имел только чемодан с личными вещами и баул с подарками для членов торгпредства. Еще у меня имелся спутник, бывший мастер Коломенского паровозостроительного завода, Юрий Васильевич Масленников. Надеюсь, за годы революции и гражданской войны он свою квалификацию не растерял. Конечно, мне бы нужны для работы в торгпредстве и другие специалисты, но их пока нет. Но будут. Кого-то я сам отобрал, кого-то Бокий. Не у всех решены вопросы с документами, да и не стоит ехать целой толпой, привлекая к себе лишнее внимание.

От Москвы до Риги нас, то есть русских, ехало пять вагонов, половина поезда, но постепенно народ начал «теряться». Кто-то остался в Латвии, сошел в Литве или в Восточной Пруссии (непривычно, что она не наша!) и, в результате, до Берлина вместе с нами добралось только двое. А дальше мы с Масленниковым отправились покупать билеты во Францию, а эти остались.

Вроде бы, соотечественники на чужбине льнут друг к другу, а эти старались держаться от нас подальше, да и мы не особо навязывались в друзья, особенно, если учесть, что одного товарища я узнал. Нет, на Большой Лубянке меня с ним никто не знакомил, да и не положено мне знать этого человека, но уж коль скоро там я интересовался историей собственной «конторы», то не узнать товарища Шпигельгласа, пусть и по старым фотографиям, но сумел. Чем занимался Сергей Михайлович в моей реальности, хорошо известно, так почему бы ему не заняться этим же делом здесь? Не исключено, что группа «ликвидаторов» уже создана. И не столь важно — сделано это по моему совету, или без оного. Важно, что начальника ИНО в эту тайну не посвятили. Возможно, не доверяют, а может, не хотят «светить», если что-то пойдет не так. Феликс Эдмундович мог бы использовать меня и «втемную». Например — я поступаю в распоряжение человека, назвавшего пароль, а если не в полное распоряжение, так для оказания помощи, хотя бы финансовой.

Теперь вопрос — а куда едет один из главных «ликвидаторов»? Или он останется в Берлине? И зачем? Есть у меня смутные соображения, по чью душу отправился Шпигельглас, но пока промолчу.

В Париж мне хотелось. И из-за Наташи, и из-за миссии, а еще, чего уж греха таить, хотелось заниматься конкретным делом, а не лезть в большую политику. Происки чужеземных спецслужб, «наезды» белоэмигрантов я как-нибудь переживу, а вот когда внутри родной страны заставляют влезать в чужие политические дрязги, плести интриги, так ну его нафиг. Прекрасно понимаю, что отсидеться не удастся, придется сделать выбор, а этого не хотелось.

В Москве все дела сделаны. Ревизия на бронепоезде закончена, справка по ее результатам составлена, а делать оргвыводы станет Политбюро. Но повторюсь — каких-то серьезных мер по отношению к товарищу Троцкому я не ждал. С девушкой секретаршей тоже все решилось. Как мне сказал Меер Абрамович — ее упорства хватило на пять минут. Да и куда девушке из хорошей семьи сопротивляться Трилиссеру, успешно коловшего и японских шпионов и агентов тайного сыска. А вот результат меня поначалу озадачил. Я-то грешил на Коминтерн, на Каменева, даже на иноземных лиходеев, а вот, на тебе.Людмила Сергеевна оказалась человеком ... товарища Чичерина, поручившего ей аккуратно войти в доверие к Аксенову и, по мере возможности, информировать наркома по иностранным делам о тайнах и секретах начальника Иностранного отдела ВЧК.

Нет, с одной стороны я на Георгия Васильевича не сержусь, я его где-то даже и понимаю. Чисто формально — я его креатура, а он о моей деятельности почти ничего не знает. Разумеется, наркому хотелось бы знать больше. Но с другой стороны, такая «подсада» со стороны человека, которому я изрядно симпатизирую — это свинство. И что теперь делать? Я даже пожалел, что отдал девушку Трилиссеру, а не «раскрутил» ее сам, но что сделано, то сделано. Здраво поразмыслив, решил, что увольнять или арестовывать Людмилу Сергеевну я не стану и скандала поднимать не буду. Уберешь эту дурочку, а вместо нее подыщут кого-нибудь поумнее. Пусть работает, но рапорт на имя Феликса Эдмундовича я все-таки напишу.

А вообще, хреновый из меня разведчик. Как я могу получать информацию из чужих стран, если не могу просчитать новости своей собственной? То, что скоро заключим мирные договоры с Польшей и Финляндией, подпишем пакт о ненападении с Крымской республикой, это понятно, но то, что Политбюро решит создать Галицкую еврейскую социалистическую республику, в голове не укладывалось. Даже не представляю, кому пришла такая идея — Троцкому ли, а то и самому Владимиру Ильичу, но маховик запущен. Через два месяца состоится Первый съезд Советов, изберут органы исполнительной власти, но, по слухам, товарищ Сталин примеряет на себя должность Председателя СНК ГЕСР, оставаясь при этом и членом Политбюро ЦК РКП (б) и народным комиссаром Рабкрина. И, что удивительно, идея создания еврейской республики стала известна в Европе едва ли не быстрее, нежели внутри страны, получив широкую поддержку еврейского народа, включая самого доктора Фрейда, приславшего приветственную телеграмму на имя товарища Ленина. Это при том, что с Австрией у нас нет дипломатических отношений, да и какое дело основоположнику психоанализа до евреев Галиции?

Нет, поеду-ка я во Францию, покупать трактора с паровозами, а еще кукурузу и рыбий жир, там все попроще — тебя пытаются обмануть, а ты не ведешься. Конечно, обмануть-то обманут, на то они и акулы империализма, чтобы воспользоваться нашей наивностью, но это хотя бы понятно, в отличие от логики соотечественников.

И вот, я в Париже. Хотелось рвать и метать. А еще громко материться и топать ногами. А я так мечтал явиться в родное торгпредство, прижать к себе любимую женщину, поздороваться с подчиненными, а потом упасть в кресло и выпить кофе, поглядывая на Эйфелеву башню за окном. (Про башню, разумеется, вру. Окно кабинета выходит на обшарпанную стену жилого дома.)

Как это нередко бывает, действительность не оправдывала ожиданий. Наталья у родителей, но остальные на месте. Александр Петрович изумленно блестит очками, принимая в подарок бутылку водки. Еще бутылек я припас для моих зубров—бухгалтеров, а остальным придется довольствоваться черными московскими сухарями и воблой. Казалось, за годы гражданской войны, пайковая вобла должна осточертеть, так нет же — все ухватили по рыбке и потащили ее по кабинетам, словно в норки. Пока вез эту воблу, казалось, что ее много, а как раздал, так народу хватило по паре штук. Вон, мужики перемигиваются — явно собрались пойти пить французское пиво под русскую сушеную рыбку. Ладно, пока свирепствовать не стану, пусть идут, а мне надо вникать в дела.

Торгпредство без меня не развалилось, старые бухгалтера не спились, никто не улизнул в посольство Бразилии просить политическое убежище, а Никита Кузьменко прекрасно справился с ролью начальника торгпредства, умудрившись не только исполнить все указания, но сделать это довольно выгодно. Благодаря великой французской армии, в лице ее славных коррумпированных интендантов, которым понравились получать деньги от русских, торгпредство сумело обеспечить народный комиссариат здравоохранения РСФСР лекарствами. И это уже не из «просроченных» военных запасов, а из тех, что Третья республика должна отправить в Алжир. Верно, по бумагам лекарства и медикаменты туда и отправили, но по дороге все затерялось, тем более, путь лежит через Средиземное море, а в нем акулы плавают, на корабли нападают, хинин с сальварсаном отбирают.

Вторую выгодную покупку помогла совершить Светлана Николаевна, отправленная в редакцию искать следы вражеского агента. Увы, следов злодея она не отыскала, зато познакомилась с неким французским падре, курировавшим духовные школы, в подвалах которых имелся огромный запас бумаги. Святой отец как раз и зашел в редакцию, чтобы поинтересоваться — не нужна ли журналистам бумага? Те, естественно, отправили падре в типографию, но его успела перехватить моя сотрудница, за что ей честь и хвала. И как не перехватить, если за двести тонн просили сущие пустяки — двадцать тысяч франков? Бумага, правда, слегка пожелтевшая, кое-какие пачки отсырели, а некоторое количество погрызено мышами, но для учеников, да для рабфаковцев сойдет. На родине все перетрясут, рассортируют, сошьют в тетрадки, распределят по учебным заведениям. Любопытно, уж не иезуитские ли школы курировал этот священник и не является ли он отцом-провинциалом, пожелавшим и денежку заработать, и от старья избавиться?

С покупкой чернил дела обстояли по-другому. Не знаю, лучше, или хуже. Никита купил полторы тонны сухих чернил. А я и не знал, что такие есть. Вернее, про сухие чернила слышал, но не применительно к двадцатым годам двадцатого века. Вроде бы, если их развести водой, смешанной со спиртом, то из одной тонны сухих чернил получается целых пять тонн чернил мокрых. М-да, разводить порошок спиртом — хорошо придумано. Теперь наркомпрос будет обеспечивать учебные заведения еще и спиртом. Авось учителя и преподаватели вузов не сопьются.

С буровым оборудованием дела обстоят похуже. Тросы купили, а вот все остальное придется приобретать в другом месте. Не то во Франции долота и вертлюги не производят, не то уже все раскупили. А в другом, так это в Германии, где же еще?

Так спрашивается, если все хорошо, так чем же я недоволен? Так все просто. Никита, и примкнувшие к нему «зубры» от бухгалтерии, ухайдакали всю наличку, весь мой неприкосновенный запас — четыреста тысяч франков! И пусть из-за инфляции эта сумма уже не та, что была до Первой мировой войны, но все равно, деньги громадные.

Я эти франки снимал, тащил к себе, словно хомяк зернышки. Говорено и переговорено, чтобы рассчитывались с крупными оптовиками только чеками. Приучишь к наличке — сядут на шею и станут требовать «живые» франки. А нам наличные средства нужны совсем на другие нужды, там, где нельзя светить ни банковские чеки, ни имена их владельцев. Мало ли, вдруг я закуплю целый корабль оружия и отправлю его в Ирландию, чтобы немножко помочь ирландским повстанцам в борьбе против клятых англичан?

Но самое обидное, что ругать Никиту и старичков у меня нет морального права. Сам виноват. Я же рассчитывал пробыть в России месяц, не больше и, соответственно, не сделал запас чеков со своей подписью, да и банковские книжки не получил.

— Товарищ начальник, разрешите войти? — раздался голос Александра Петровича и стук в дверь.

— А отчего вдруг — товарищ начальник, а не по имени-отчеству? — полюбопытствовал я.

— А я запамятовал — как следует обращаться, не то Владимир Иванович, не то Олег Васильевич.

Верю. Я сам, будучи в Москве, вспоминал, как меня зовут. Махнул рукой:

— Если тет-а-тет, то Владимир Иванович, а на людях Олег Васильевич.

— Значит, лучше звать Олегом Васильевичем, чтобы не путать, — мудро заявил сапер. — А мы тут, товарищ начальник, это самое, пришли посоветоваться.

А он и не один явился, а вместе со Светланой Николаевной. Любопытственно, чего это они оба? Хотя, догадываюсь.

— Олег Васильевич, вы не могли бы применить свой авторитет? — поинтересовалась секретарь торгпредства. Потом поправилась. — Хотела сказать — не могли бы вы повлиять на товарища Исакова, объяснив ему, что венчание в церкви — буржуазные предрассудки? Он, как-никак, служит в ВЧК, хоть и под прикрытием.

— А я считаю, что в личные дела сотрудников руководители не имеют право влезать. Теперь не старые времена, — заявил Петрович.

Ну ни хрена себе как заговорил бывший штабс-капитан!

— А что, в царской армии начальство влезало в дела подчиненных? — полюбопытствовал я, пояснив. — Я-то таких тонкостей не знаю, рядовым был, да еще и на фронте, не до личных дел офицеров.

— Если полковой командир не разрешит, то и жениться нельзя, — пояснил Исаков. — А коли кто женится против воли командира, то либо в отставку уходить, либо в другую часть переводиться.

— Сурово, — хмыкнул я, вспоминая, что в мое время молодые лейтенанты нередко прибывали в часть с юными женами.

— Олег Васильевич, так вы прикажете старому дураку, чтобы он старую дуру не под венец вел, а в наш ЗАГС? — настаивала Светлана Николаевна, а потом вздохнула. — Да и зачем нам какие-то формальности? Хоть светские, а хоть духовные? Мы что, не можем так просто жить?

— Нет, Света, я так не могу. Если уж мы с тобой ... — смущенно сказал Петрович, закашлялся и твердо сказал. — В общем, если уж мы с тобой живем, то нужно, чтобы все, как у людей. ЗАГС там, не ЗАГС, но венчание обязательно. Это молодые по-новому живут, а я так не смогу.

Это не на нас ли с Наташкой намек? Вот ведь, моралист хренов. Хотя, я и сам давно собирался официально оформить свои отношения, да все как-то не получалось. Нет, женюсь.

— Олег Васильевич справку выпишет, что мы женаты, так что же тебе еще? — не унималась Светлана Николаевна.

— Светлана, Света, я хочу, чтобы мы с тобой и на том свете, если он есть, не разлучались.

А вот это уже серьезно. Справку-то я выпишу, без проблем, распишусь и печать поставлю «Центросоюза». Хотя ...

— Эх, дорогие товарищи, — ухмыльнулся я, вытаскивая чистый бланк ВЦИК с угловым штампом и подписью товарища Калинина. — Для себя берег, но пусть вам достанется. Сами заполните, а я продиктую.

Михаил Иванович почти не брыкался, когда я явился к нему за бланком. Спросил лишь — на что он нужен. Я хотел заполнить бумагу еще в Москве, сделав Наташке сюрприз, но так и не сподобился, решив, что поручу это либо машинистке, либо человеку с хорошим почерком.

Александр Петрович поправил очки, взял бланк, потом спросил:

— А как же вы?

— А мы с Наташей, виноват, с Натальей Андреевной, оформим брак по французским законам, а в Москве нам потом переоформят, вот и все. Я уже у начальства интересовался, так можно.

— Ну вот, Сашуля, все и решилось, — расцвела Светлана Николаевна. — А ты говоришь в церковь, венчание.

— Нет, церковь — и точка, — заявил Исаков.

— Светлана Николаевна, а чем же проблема? — поинтересовался я. — Если Александр Петрович настаивает на венчании, то почему бы и нет? Не припомню, чтобы в уставе компартии запрещалось венчание. В конце концов, — вспомнил вдруг я биографию нашего вождя, — Владимир Ильич и Надежда Константиновка венчались и, ничего.

— Так это когда было? И венчались они лишь затем, чтобы их в ссылку вместе отправили. Вот вы, товарищ Кустов, обвенчались бы? — не сдавалась Светлана Николаевна.

— Если бы Наталья настаивала, то венчался, — твердо ответил я. — Ну, на заседании партячейки бы пропесочили, возможно, что получил бы выговор, ну и что?

Светлана Николаевна смотрела то на меня, то на своего жениха. Все-таки, как и Наташа, она не была ортодоксальной большевичкой, отрицающей личную жизнь во имя идеи.

— Ладно, раз уж Александр Петрович настаивает, то станем венчаться. В Москву вернемся, сама товарищам по ячейке все расскажу. Кстати, Олег Васильевич, а почему в торгпредстве до сих пор нет партийной ячейки? Нас здесь трое членов РКП (б), есть сочувствующие.

Вот уж о чем я меньше всего думал, так это об организации партийной ячейки в торговом представительстве Советской России. Но в ответ лишь пожал плечами:

— Вот вы и проявите инициативу. Как обвенчаетесь, так и создадим партячейку. А как создадим, так первым делом вас с Исаковым и пропесочим, и выговор вам объявим.

— А мне нельзя выговор объявлять, я беспартийный, — заявил Исаков.

— Значит, товарищи объявят выговор мне, а уж тебе я сама объявлю, как с заседания вернусь...

Глава пятнадцатая. Вобла для любимой

Масленникова пристроил в одну из свободных комнат, поручил Никите организовать для человека экскурсию по Парижу, чтобы потихонечку привыкал к европейской жизни.

Надо бы еще в банк сбегать, заказать пару чековых книжечек, посетить графа Игнатьева, но это потом. Сегодня я побегу к Наташе и пусть все дела подождут. За один день ничего не случится, а деньги у нас еще есть, я проверял — целых тысяча франков в сейфе.

Чем хороша Франция, так это тем, что круглый год можно дарить цветы любимой женщине. Дешевле всего их покупать на острове Ситэ, где самый крупный оптовый рынок, можно приобрести в магазине, а можно поступить проще — подойти к «четырем временам года», двухколесной тележке, с которой на любой улице торгуют и фруктами, и овощами, и цветами, в зависимости от сезона. Есть ландыши, есть фиалки, есть вообще что-то красное, с пятнышками, совсем незнакомое.

— Фиалки, — решительно кивнул я, сделав выбор.

— Violettes? — переспросил торговец — усатый дядька, в кожаном фартуке, а не хрупкая девушка, вроде Одри Хепберн и быстренько «сочинил» мне букет. Фиалки, если не ошибаюсь, это наши анютины глазки, но здесь они отчего-то крупные, на длинном стебле. Заплатил я почти символическую сумму — четыре франка. Интересно, во сколько бы в Москве обошелся букет фиалок в конце апреля?

Не забыл ли адрес будущего тестя? Нет, улица Ледрю-Роллен, дом семнадцать, помню. Это мне лучше спуститься в метро, а потом немного пройтись.

Дверь открыла горничная. Симпатичная, молоденькая, но незнакомая.

— Bonjour Monsieur, — выжидательно посмотрела на меня девушка. Дескать, чего надо?

— Bonjour, — ответствовал я, сообщив. — Je voudraisvoir M-lle Nathalie.

— Qui devrais-je dire?

Доложить? А зачем обо мне докладывать? Забыв, как произносится это слово по-французски, твердо сказал:

— Я жених, обо мне докладывать не надо.

— Так бы сразу и сказали, что вы жених, — заулыбалась горничная, раскрывая дверь и переходя на русский язык, а потом спросила с интересом: — А вы который?

— Что значит, который? — опешил я. — А что, у Натальи Андреевны женихов много?

— Я про двоих слышала. Одного Олегом зовут, второго Владимиром.

— Я тот жених, который жених, — буркнул я, скидывая пальто на руки девушки и взлетел на второй этаж, в комнату Наташи.

Дверь открыта, моя невеста лежит в постели, читая какую-то толстую книгу на иностранном языке и, время от времени покашливала. На прикроватном столике разбросаны бумажные пакетики и какие-то пилюли. Надеюсь, ничего серьезного, не пневмония? Пенициллин мы еще не изобрели.

— Мадемуазель, как вы себя чувствуете? — тихонько поинтересовался я, любуясь тонким профилем своей девушки.

— Спасибо, гораздо лучше, — не отрываясь от книги сообщила Наташа, а потом, замерев на мгновение, повернула голову и завопила: — Володька!

Наташка скинула одеяло и попыталась вскочить, но я успел подбежать раньше, крепко обнял ее за плечи и уложил обратно. Ого, животик... Впрочем, сколько времени меня не было? Пора и животику стать заметным.

Я сел в изголовье кровати, прижимая к себе Наташку, а она тихонечко плакала, уткнувшись мне в грудь.

— Володька, ну почему ты ничего не писал, телеграммы не слал?

Я не стал говорить, что у меня и возможности-то такой не было, но Наташка об этом сама знает, а что упрекает, так это так, от обиды и переживаний. Чтобы отвлечь девушку от лишних упреков, сказал:

— Наташ, а я тебе цветы принес.

Пока она отвлекалась, нюхая цветочки, виновато сказал:

— Ты меня извини, никак не думал, что командировка такой длинной окажется. Вначале Владимир Ильич меня в Череповец гонял, вроде, как с инспекцией, потом десятый съезд, а потом еще то, да се. Еще и рутинные дела пришлось делать, ты же знаешь, кто я по должности. Но это все ерунда, ты скажи лучше, как здоровье?

— Там, — кивнула Наташа на животик, — все нормально, доктор сказал, что все как положено, хотя беременность у меня и поздняя. Простудилась немного, но уже выздоровела.

— А кашель?

— А это уже мелочь, остаточное явление.

Уже лучше. Надеюсь, простуда малышу не повредит.

— Вот видишь, я все-таки вернулся. Прости, замотался.

— А еще ты мятеж в Кронштадте поехал подавлять, а там по голове получил.

— Георгий Васильевич настучал? — нахмурился я.

— Что он сделал? — не поняла Наташа.

— Настучал, то есть донес, доложил, — попытался я объяснить неизвестный здесь термин.

— Ну, знаешь, Владимир Иванович, ты словами-то не бросайся. Что значит — донес, доложил? — возмутилась старая большевичка, да так рьяно, что не знай я о пристрастиях Чичерина, заревновал бы. — Ты мне сказал, что уезжаешь на месяц, а тебе не было два с половиной. Так что я должна думать? Убили, а может ты ранен? И с финнами у нас война, и с поляками. Ладно, думаю, в Польшу с Финляндией тебе не пошлют, так тут еще и мятеж. А в газетах чего только не писали — дескать, моряки Балтийского флота решили снова устроить революцию, захватить Смольный, как когда-то Зимний, сменить власть большевиков на власть социал-революционеров и кадетов.

— Но ты же понимала, что все это ерунда? Такой мятеж подавить — раз плюнуть. А все кадеты уже давно за границей, а эсеры, кто жив остался, если не в Польше, так на нашу сторону перешли.

— Понимать понимала, а что толку? — огрызнулась Наташа. — Я же еще и то понимала, что ты не утерпишь, в драку полезешь. Пришлось по своим каналам Георгию Васильевичу радиограмму слать, чтобы узнать — как мол, мой суженый да ненаглядный? Он и ответил — жив и здоров, скоро приедет. А ты говоришь — донес.

Эх, Наталья Андреевна, сама, того не ведая, выдала мне важную информацию. Стало быть, Коминтерн располагает радиостанцией в Париже? Я бы тоже не отказался иметь оперативную радиосвязь между Парижем и Москвой.

— Чичерин мне ничего лишнего не сообщил, только то, что ты жив.А про твое участие в подавлении восстания, да про ранение, сама догадалась. Восстание подавили еще в марте, тогда же и съезд закончился, а тебя все нет и нет. Сильно ранило? Куда? Показывай.

Наталья решительно поднялась, пришлось успокаивать.

— Да меня и не ранило вовсе, слегка контузило. Шрапнелину словил, но она в орден попала, очень удачно. В госпитале полежал, могли бы и раньше отпустить, но врачи подстраховаться решили. Да, — вспомнил вдруг я. — Меня же еще одним орденом наградили, третьим по счету. Получается, я теперь трижды герой гражданской войны.

Но вместо того, чтобы поздравить, моя любимая снова уткнулась мне в грудь, и опять заплакала.

— Дурак ты Вовка, и уши у тебя холодные. Зачем тебе ордена, если голову оторвут? А я как же? А малыш? Тебе что, обязательно нужно было в бой идти? Некому больше?

И это говорит человек, ушедший в революцию в пятнадцать лет, побывавший в тюрьме и ссылке, пожертвовавший своей личной жизнью во имя революции? Впрочем, Наташка-то не только о себе говорит, но и о будущем ребенке.

Чтобы отвлечь Наталью Андреевну от грустных дум, спросил:

— О чем еще в газетах писали?

— Писали, что правительство Ленина из Петрограда в полном составе сбежало не то в Сибирь, не то в Мексику.

— Почему из Петрограда? — не понял я. — Вроде, французы знают, что мы столицу еще в восемнадцатом году в Москву перенесли.

— Володь, ты ж сам журналистом был, неужели не понял?Матросы Балтийские, а Петроград стоит рядом с Балтийским морем. Так связку сделать проще, ассоциации напрашиваются — повторение очередной революции. А где столица Советской России французскому обывателю без разницы.

Да, ассоциации напрашиваются, для продажи газет полезно — очередная революция в Петрограда!

— Скажи-ка лучше, ты за меня замуж не передумала выходить? — поинтересовался я. Получив чувствительный тычок под бок, счел это положительным ответом и продолжил. — Мне разрешили зарегистрировать брак в Париже, под чужим именем. А еще руководство не возражает, чтобы я взял фамилию Комаровский.

— О, папа-то как обрадуется! — встрепенулась Наталья. — Он уже и так горевал — мол, несостоявшийся зять куда-то пропал, а ребенка успел сотворить. Как же это так, графская дочь забеременела вне брака, да еще и от большевика?

— Так не от конюха же, — резонно заметил я. — Тем более, что дочь и сама большевичка.

— Так видишь, если я под родительской крышей, то меня опять маленькой считают, — вздохнула Наталья.

А вот это точно, знаю по собственному опыту. Моя дочь, оставшаяся в том мире, уже взрослая барышня, закончившая институт и живет отдельно от нас, но если она приезжает в гости, то опять становится маленькой.

— Так императрица Екатерина сколько детишек вне брака родила? Троих, или больше?

— Так это императрица, ей можно, — улыбнулась Наташа. — А дочери графа, пусть и лишенного поместий, без мужа рожать невместно. Хотя, — хмыкнула вдруг дочка графа Комаровского, — подозреваю, что в глубине души папа был бы рад, если бы ты сбежал. Он, как ты говоришь, уже закидывал удочку — а если родится сынок, так может, мы его и усыновим? Ты у нас женщина молодая, устроишь личную жизнь, а нам радость.

— А если дочка, то не усыновят? — возмутился я. — То есть, не удочерят?

— Сынок-то фамилию Комаровских станет носить, а дочка выскочит замуж, станет какой-нибудь Ивановой, или Петровой. Или Аксеновой.

— Аксенов, не самая плохая фамилия. А еще, — вспомнил вдруг я. — Мне тебя отругать надо. Что за конспираторы такие? То Владимиром назовете, то Олегом. Вон, уже горничная спрашивает — а вы который жених?

— Ой, это все папа, — отмахнулась Наталья. — То так тебя назовет, то этак. А горничная наша ушки вострит. Но Дуня за место держится, в полицию не пойдет.

Как знать... Правильно кто-то сказал, что прислуга — это главный враг в доме.

— Слушай, а ты ругаться не будешь? — поинтересовался я. — Я ведь из Москвы для нас свидетельство о заключении брака вез, но не довез, а Александру Петровичу со Светланой Николаевной подарил. Они же ко мне явились, чтобы справку о заключении брака получить.

— О, это ты правильно сделал, — повеселела Наталья. — У них такие страсти кипят, такая любовь, что все торгпредство трясет. Ревность такая, что жуть...

— А что, Петрович такой ревнивец? — удивился я.

— А при чем тут Петрович? Это Светлана Николаевна ревнивица. Она товарища Исакова ко всем женщинам торгпредства ревнует, к торговкам местным, даже к официанткам. Да что там, — прыснула дочь графа Комаровского, — она бы и ко мне приревновала, если бы не ты, да не моя беременность. У нас уже уборщица уволилась, потому что Александр Петрович ей что-то сказал, комплимент, или еще что, а Светлане Николаевне померещилось, что девушка с ним кокетничает, чуть в волосы не вцепилась.

Ну и ну... Что же Париж с женщинами творит? Я уже не первый раз замечаю, что имеет место тлетворное влияние Запада на членов коммунистической партии.

— Молодежь втихомолку ржет — мол, какая любовь в сорок лет, а старичкам завидно. Александр Петрович венчаться желает, а Светлана Николаевна, как старая большевичка и подпольщица уперлась.

— Уже согласилась, — усмехнулся я. — Убедил. Думаю, они сейчас обручение празднуют. Я Петровичу бутылку водки привез, думаю, они ее под воблу и прикончат.

— Воблу? — сделала стойку графская дочка, словно гончая. — А где она?

— Кто, вобла? — переспросил я, делая вид, что не понял.

— Так не Светлана же Николаевна, она-то мне на кой черт нужна? Ты сказал, что воблу привез. На все торгпредство?

В проницательности моей любимой не откажешь. Не мог же я привезти сушеную рыбку лишь для Петровича.

— Конечно, — подтвердил я. — Представляешь, как таможенники обалдевали, глядя на рыбу?

— Ты мне зубы не заговаривай. Где моя доля? Воблу тащи.

Как хорошо, что я, мудрый человек, взял Наташкину долю с собой. И не две штучки, а целых четыре. И хорошо, что у пальто глубокие карманы, а иначе бы точно пришлось ехать в торгпредство или звонить народу, чтобы привезли начальнику долю для его невесты. Вот смеха-то бы было.

Вобла была завернута в относительно свежий номер газеты «Правда», купленный в Петрограде. Наталья, расстелив на коленях газету, принялась чистить рыбину, пытаясь одновременно читать и жевать. Но внимание Натальи привлекло не сообщения о будущих переговорах Советской России с недавними врагами, а маленькая заметка на второй странице, посвященная грядущему голоду. Речь шла о том, что в России вполне возможен голод, так как ученые прогнозируют страшную засуху, способную погубить половину урожая. О продразверстке, закончившейся лишь в прошлом году, автор скромно умолчал, но это и так ясно.

— Без подписи, значит редакционная, — сделала вывод бывший редактор «Череповецких известий». — А если автор сам Радек, то написать он мог лишь с согласия Политбюро. Володя, как сам считаешь — насколько серьезна угроза голода?

Я пожал плечами. Сложно сказать. В моей истории голодом было охвачено не то тридцать, не то тридцать пять регионов, умерло около шести миллионов человек. Но это я помню официальные данные, а сколько было реально? Пусть в этой реальности ситуация малость получше, нежели в той, откуда я прибыл, но все равно, даже миллион, да что там, сто тысяч, а хоть бы и двадцать, умерших с голода — это много.

— Впрочем, — резюмировала Наталья. — Если бы угроза была несерьезная, то зачем бы о ней писать, тем более в «Правде»?

— Любая война сопровождается голодом, — дипломатично заметил я. — А наша война была очень страшная, стало быть, голод будет. Посему, будем делать то, что возможно.

— Ты мне в прошлый раз что-то про паровозы говорил. И дизельные двигатели покупали, и радиостанции. Может, лучше тебе, то есть нам, побольше зерна закупить, а не паровозах думать?

— Не получится, — вздохнул я, хотя иной раз мне самому приходили в голову подобные мысли. — И хлеб нужен, и паровозы нужны, и двигатели. Допустим, зерно мы купили, а на чем его перевозить будем? Ты же сама знаешь, что у нас на железных дорогах творится. К тому же, даже при голоде стране и жить надо, и работать. Еще надеюсь, что земли нынче побольше распахали, нежели в прошлом году, значит, уцелевшая половина урожая окажется больше, нежели могла быть. Еще надеюсь, что другие государства помогут.

— Вот это ты зря, — хмыкнула сотрудница Коминтерна. — В такой ситуации любое капиталистическое государство только цены на зерно повышать станет, чтобы побольше заработать. Ты же основы марксизма знать должен?

— Как говорил Маркс — нет такого преступления, на которое не пойдет капитал ради прибыли в триста процентов,

— В сущности, все правильно, хотя и не Маркс это сказал, — хмыкнула Наталья.

— Не Маркс? — расстроился я. — А кто же это сказал?

— Сказал это английский журналист и общественный деятель Томас Джозеф Даннинг, а Карл Маркс на него только сослался. Вам бы, молодой человек, следовало подтянуть теорию.

— Обязательно, — согласился я. — Как только война закончится, так и начну подтягивать.

Если честно, я немного обиделся. Когда, скажите, мне теорией заниматься? Я то в окопах, то в засаде, а то в бронепоезде. Сейчас все брошу и пойду Карла Маркса читать. Но Наташка это и сама поняла. Погладила меня по руке и сказала:

— Володя, не обижайся. Это мне в ссылке читать было нечего, кроме Библии и «Капитала», вот я их и штудировала.

— Значит, я пока Маркса читать не стану, а если понадобится, то у тебя проконсультируюсь.

В комнату заглянула горничная.

— Наташа, вас, вместе с женихом, приглашают на кофий. Вы пойдете?

Ишь, как дипломатично. Да еще и на кофий.

— Дуня, это мой жених, зовут Олегом. — представила меня Наташа. — Если ты слышала еще про кого-то, забудь.

— Уже забыла, — кивнула горничная. — Так, кофий-то пить пойдете, или сюда принести?

— Пойду, — решила Наташа, вручая мне газету с ошметками шкурки и косточками.

— А рыбки у вас больше не осталось? — принюхиваясь к вобле поинтересовалась горничная.

Нахальная прислуга, однако. Я бы ее уже уволил.

Глава шестнадцатая. Приданое

Все-таки, как хорошо, что родители моей супруги не успели окончательно «офранцузиться», а иначе пришлось бы пить кофий без ничего, если только со сливками. А тут тебе и ветчинка, бутерброды с маслом, красной рыбой и еще чем-то вкусным, вроде паштета. Андрей Анатольевич Комаровский, помешивая ложечкой в кофейной чашке, внимательно смотрел на меня, словно сравнивая физиономию будущего зятя с фамильными портретами, висевшими на стенах родового замка. Не факт, конечно, что у его предков имелся замок, но все могло быть.

Граф был очень доволен, потому что я только что сообщил, что готов стать Комаровским.

Наташка, явившаяся к кофейному столу с уцелевшей воблой (одну рыбину пришлось-таки пожертвовать прислуге), принялась ее кромсать, запивая кофе.

— Вот, молодец, догадался-таки привезти, — радостно заявила будущая теща, любовно глядя на дочку и подкладывая мне очередной бутерброд вместо съеденного — я так торопился к Наташе, что не успел перекусить. Уже слопал не то четыре, не то пять бутербродов, да и что там есть-то? Крошечные такие, дохленькие бутербродики.

— А что, во Франции сушеная рыба перевелась? — поинтересовался я.

— Такой нет. И огурцы здесь солить не умеют, — пожаловалась Наталья, дожевывая кусочек рыбки. — А корнишоны французские, по сравнению с нашими огурчиками — дрянь. Володя, ты почему соленых огурцов не привез?

— Была мысль прихватить бочонок, — ответил я, говоря чистую правду. — Прошелся по двум рынкам, там только бочками или на развес продавали, а чтобы бочонок небольшой, литров на десять, или на пять, таких не было. Бочку, уж извини, мне не дотащить было, да еще с пересадками.

— Мог бы пустой бочонок купить, положить огурчиков, рассолом залить, вот и все, — пожала плечами Наташа.

— Не догадался, — огорчился я. И впрямь, если взять пустой бочонок, ошпарить его кипятком, набить солеными огурцами и залить рассолом, то может и довез бы. За те пять дней, что я был в пути, они бы не испортились.

— Вроде бы, русских здесь много, огурцы растут, так в чем проблема?

— Не солят здесь огурцы, не принято, — вздохнул граф Комаровский. — Даже русские, кто свои фермы имеет, их мариновать предпочитают.

А ведь похоже, Андрей Анатольевич уже искал соленые огурцы для беременной дочери. Молодец. К тому же, я больше чем уверен, что даже если засолить во Франции французские огурцы по всем нашим рецептам, с чесноком, хреном и смородиновым листом, они не сумеют конкурировать с русскими. Это как с огурцами моей мамы. После ее смерти таких вкусных солений, что делала она, я не пробовал.

— Владимир ... прошу прощения, хотел сказать — Олег Васильевич, хотел заметить, что пока я жив, вам придется походить в виконтах.

— Виконт, это вице-граф, — проявил я редкую для чекиста понятливость, хотя с трудом себе представлял — куда я свое виконтство дену? Явно визитную карточку с титулом не стану заказывать. Хотя, в этом что-то есть. Начальник Иностранного отдела ВЧК, виконт Комаровский. Да, а еще кавалер.

— Именно так, — кивнул граф. — Скажите, когда вам удобнее провести церемонию бракосочетания? Как я понимаю, вы ограничитесь лишь светским браком?

— Папа, мы уже сто раз об этом говорили, — слегка раздраженно отозвалась Наталья, потом закашлялась.

Немедленно к ней бросилась моя будущая теща, закудахтала, принявшись потчевать дочку каким-то напитком, а потом и вовсе увела девочку в спальню.

— Андрей Анатольевич, как только Наташа выздоровеет, так и пойдем, — успокоил я графа. — И так уже затянули, куда дальше? Мне и так стыдно и перед вами, и перед Натальей.

— Да ладно, все в этой жизни бывает, — философски заключил граф, давая понять, что мне можно и не посыпать голову пеплом. — Наталья уже взрослая женщина, может, хотя бы с вами она возьмется за ум?

Возьмется за ум? Нет, это уж вряд ли. Коли ушла девочка в революцию, из нее она уже не выйдет. Хотя... Правильно сказал будущий тесть. Все в этой жизни бывает.

— Жаль, конечно, что вы не хотите венчаться. — вздохнул граф.

Хотел сказать, что сам я не против венчания в церкви, а вот как к этому отнесется Наталья, не знаю, не обсуждали. Нет, венчание отпадает. Мне же еще Светлану Николаевну и Александра Петровича придется «отмазывать» перед вышестоящими товарищами, а если начальник торгпредства и член коллегии ВЧК поведет под венец ответственного сотрудника Коминтерна, пиши пропало. Как бы не были либеральны мои начальники, как бы они ко мне хорошо не относились, но с партбилетом я расстаться могу. Не стоит.

— Вы еще не думали, как назовете ребенка? — поинтересовался вдруг граф.

Какое там — думали. Мы с Натали и о ребенке-то не думали, а не то, что о его имени.

— Правильно будет, если Наташа выберет имя для мальчика, а я для девочки, — улыбнулся я будущему тестю.

— Вот как? — хмыкнул граф. — И на каком бы имени вы остановились? — Потом уточнил. — Если родится девочка, имею в виду.

— Мне имя Александра нравится, — признался я, вспоминая... Впрочем, какая разница, кого я вспомнил? Мою маму тоже Александрой звали, если что.

— Александра Комаровская, — задумчиво изрек граф, словно бы пробуя имя будущей внуки на вкус. — Имя красивое, и с фамилией сочетается. А если мальчик, как вы отнесетесь к имени Виктор?

— Виктор, очень красивое имя, — одобрил я. — Если Наташа не против, то я буду только за.

— Наташа не будет против, мы уже с ней уже обсуждали, — заверил меня граф.

Обсуждали? Ах да, Виктором звали старшего брата Наташи, погибшего на русско-японской.

Комаровский загрустил. Видимо, вспомнил своего сына. Чтобы отвлечь пожилого человека (елки-палки, мой тесть почти мой ровесник, а себя я пожилым пока не считаю), спросил:

— Андрей Анатольевич, куда нам идти, чтобы оформить брак? В мэрию, в какую-нибудь префектуру?

— Я обо всем договорюсь, все скажу, — рассеянно ответил граф Комаровский. — Можно так сделать, чтобы чиновник из мэрии сам явился сюда с документами. Я позвоню кому следует, сообщу, что невеста больна, поэтому я прошу оказать нам такую услугу. Чиновники не очень-то любят куда-то ходить, но за отдельную плату они еще и не то сделают. Но вы не волнуйтесь, — поспешно заверил меня будущий тесть, — Все расходы я возьму на себя.

Хотел ответить, что я и не волнуюсь. Коль скоро собираюсь взять фамилию жены — заметьте, из деловых соображений, с разрешения руководства, то мои траты можно внести в раздел служебных расходов и оплатить их из денег торгпредства. Впрочем, готов оплатить и из своего кармана. Все равно мне два наркомата жалованье платят.

— Свадьба моя, значит, расходы несу я.

— Тогда пополам, — твердо сказал Комаровский. — В конце концов, я отец невесты, и должен нести половину расходов.

Судя по довольной физиономии Андрея Анатольевича, он был рад, что половину расходов берет на себя зять. Что ж, пусть мой будущий тесть отрабатывает франки консультациями. Шучу, но кое в чем Комаровский может мне помочь.

— Андрей Анатольевич, мне нужна ваша помощь. Не подскажете, как мне легально съездить в Германию, чтобы купить там паровозы, еще какую-нибудь технику? У нас нет с ней дипломатических отношений, а чтобы договориться об организации торгового представительства Советской России, понадобится время.

— А зачем вам ехать туда самому? — удивился граф. — Разве нельзя взять на службу в торгпредство какого-нибудь француза, который съездит к бошам и там станет представлять ваши интересы? Французские предприниматели свободно ездят туда, а немцы к нам.

А ведь идея. Взять француза на службу, отправить его в Германию, а вместе с ним Масленникова. Но у Масленникова советский паспорт.

— Такая беда. Я хотел послать еще и своего специалиста. Все-таки, французу я доверяю меньше.

— А что за беда? — хмыкнул Комаровский. — Хотите посылать специалиста — посылайте. Никто не станет проверять у вашего сотрудника паспорт. Официально вы наняли гражданина Франции, а уж кого он решил взять с собой — его дело. Ваш человек не станет делать ничего противозаконного? Кстати, еще лучше и проще, если вы заключите договор о сотрудничестве с какой-нибудь французской фирмой, она официально возьмет на работу вашего специалиста, вот и все. Представитель фирмы, вместе с вашим специалистом едут в Германию, как бы от своего имени. Фирма станет делать покупки, а вы оплатите посредничество. Правда, из-за этого стоимость покупок возрастет процентов на двадцать, если не на тридцать, зато вы сэкономите на налогах, потому что вам не придется платить налоги ни во Франции, ни в Германии.

— Как так? — удивился я.

— В настоящее время граждане Франции не обязаны платить налоги на территории побежденной страны, а покупки, произведенные вне республики, налогом не облагаются. Вот только, будут таможенные сборы, когда вы повезете груз через границу, — пригорюнился Андрей Анатольевич, словно бы он собирался оплачивать сборы из своего кармана.

Таможенные сборы, в сущности, тоже один из видов налогов, но есть возможность их обойти. Разумеется, все обойти не удастся, но кое-что сэкономить вполне возможно.

— А если фирма наймет судно в Германии?

— Лучше наймите его в Бресте, либо в Дувре и отправьте в Германию, — посоветовал граф. — То есть, наймет французская фирма.

Вроде бы, сам бы должен о таких вещах знать, но не сподобился. И мои «зубры» от бухгалтерии не подсказали. Эх, надо бы взять в штат полпредства графа Комаровского. Можно даже оплачивать разовые консультации. Я бы и взял, если бы не опасался, что в Москве меня потом обвинят не только в том, что привлекаю на службу бывших, но и в семейственности. И не знаю, какое из обвинений хуже.

Теперь нужно отыскать французскую фирму. У Натальи должны быть знакомства. Хотя, с Коминтерновскими деятелями я бы не стал связываться. Эти не тридцать процентов потребуют за посредничество, а все пятьдесят снимут.

— Кстати, надежную фирму вам может порекомендовать граф Игнатьев. У него здесь огромные связи. Подозреваю, что имеются фирмы-посредники, закупавшие для русской армии оружие и в Австро-Венгрии, и в Германии.

Вполне возможно. Во все времена любители заполучить деньги продавали оружие враждующей стороне. Да что за примерами далеко ходить? Белогвардейские интенданты продавали Красной армии оружие и обмундирование, а наши им зерно. Не думаю, что немцы, даже при всей их дисциплинированности и законопослушности, любят деньги меньше, нежели французы.

— Олег Васильевич, — начал граф, но я его перебил:

— Можно просто Олег, без отчества.

— А это удобно? — нахмурился Андрей Анатольевич. — Все-таки вы занимаете очень высокий пост.

— Вполне, — улыбнулся я. — Будет забавно, если тесть обращается к зятю по имени и отчеству.

— Хорошо, так действительно удобнее, — улыбнулся и граф, и спросил. — Наташа мне говорила, что вы интересовались ее портретом, очень хотели бы на него посмотреть. Он в кабинете.

Как бы ни старались искусствоведы дать описание картинам Серова, на самом-то деле сделать это невозможно. Как передать краски, настроение изображенного на полотне человека? Только словами, а слова, увы, не всегда могут отразить увиденное. Только великий мастер способен передать не только внешнее сходство, но и внутреннее состояние

Я видел «Портрет гимназистки» и в Третьяковской галерее, и на репродукциях. Собственно говоря, что там такое увидишь? На подоконнике сидит девушка лет пятнадцати в гимназической форме — коричневом платье, белоснежном переднике и кружевном отложном воротничке.

Никак не думал, что познакомлюсь с девушкой с портрета, а уж тем более, что не просто познакомлюсь, а она станет моей невестой. Мистика какая-то. Кажется, она не просто сидит, а еще и болтает ногами и, хотя губы сжаты, о чем-то пытается разговаривать с художником. Лицо...

Подошел поближе, чтобы увидеть какие-нибудь детали. И вот тут меня словно бы ударило. Не знаю чем — обухом по голове, током, бампером автомобиля. Я видел эту девушку на школьных фотографиях, где она не то в восьмом, не то в девятом классе. Школьная форма, хотя и изменилась с тех времен, все равно, какое-то сходство есть. Я же прекрасно знаю это лицо, потому что это лицо ... моей жены, только за пять лет до нашего знакомства.

Как же такое возможно? Я же видел этот портрет в своей реальности, но никакого сходства с женой у девушки с портрета не находил. И у Натальи нет с ней ни малейшего сходства. А между тем, это был портрет Наташи, но в то же время лицо гимназистки напоминало лицо моей жены, оставшейся от меня за сто лет.

— Впечатляет? — услышал я откуда-то издалека голос графа. Видимо, Андрей Анатольевич меня о чем-то спрашивал, а я даже не слышал вопросов. — Олег, у вас такое лицо, словно вы привидение увидели.

Привидение? Вполне возможно, что и привидение. Только как можно увидеть душу человека, которому суждено родиться через пятьдесят лет, да еще и в другой реальности?

— Я бы вам сейчас порекомендовал выпить рюмочку коньяку, — совершенно серьезно сказал граф. — И плюньте, даже если вы из старообрядцев. Даже ревнителям старой веры разрешается выпить одну рюмку ради здоровья.

Рюмка коньяка? Заманчиво, черт возьми. Я чуть было не согласился, но вовремя взял себя в руки. Кто знает, что со мной может сотворить одна рюмка конька? Хорошо, если просто упаду, а если потянет на откровения, или на приключения? Нет уж, не надо.

— Я бы сейчас еще чашечку кофе выпил, покрепче.

Мы с графом отправились в столовую. Комаровский лично поставил кофейник на пламя спиртовки, подогрел и собственноручно налил мне кофе.

Глоток кофе иной раз творит чудеса и прочищает мозги. Наверное, контузия все-таки сказывается, и у меня потихонечку съезжает крыша, если в портрете здешней невесты (почти жены) начинает мерещиться другая жена. Как ни странно, но мысль о возможном сумасшествии меня успокоила. Все-таки, хотя бы какое-то объяснение. Все лучше, чем верить в мистику.

Тут появились женщины. Видимо, Наташке стало лучше и мама разрешила выйти к жениху.

— Я и не знал, что Олег так увлекается живописью, — сообщил граф. — Впервые вижу такое, чтобы перед твоим портретом кто-то застыл, как вкопанный.

Наташка сразу же заулыбалась, потянулась ко мне, поцеловала, не постеснявшись родителей.

— А знаете, мне за Серова предлагали хорошие деньги, — похвастался Комаровский. — Еще до войны, когда франк был гораздо крепче, один торговец хотел заплатить за «Потрет гимназистки» четыре тысячи франков. Я отказался, хотя потом и жалел. По нынешнему курсу это почти тридцать тысяч франков.

— Не продавайте, — попросил я. — А если соберетесь продать, сообщите мне. Я куплю этот портрет за любые деньги. Сто тысяч франков, миллион, неважно.

— Володя, а где ты такие деньги найдешь? — удивилась моя будущая жена.

— Как это где? В банке. Украду из средств графа Игнатьева. То есть, уже из средств Советской России. Возможно, меня за это и отдадут под трибунал, а может и нет. Сообщу руководству, что спасал бесценное творение Валентина Серова, чтобы поместить его в Русский музей.

— А почему не в Третьяковскую галерею?

— Так в галерее уже есть и «Девочка с персиками» и «Девушка, освещенная солнцем», а в Русском музее такого шедевра нет. Пусть будет. Повесят его где-нибудь рядом с «Сибирячкой» Сурикова, смотреться будет интересно.

— Пожалуй, придется мне твой портрет тебе в приданое отдавать, а? — засмеялся граф.

— Пап, ну какое приданое? — вздохнула моя большевичка. — Все бы тебе какую-то ерунду молоть. Ну к чему мне какое-то приданое?

Вот здесь я бы с Натальей поспорил. От такого приданного не стоит отказываться. Правда, где мы это приданое повесим? И, не лучше ли его сразу отдать в музей? Серов — выдающийся художник, а картина огромных денег стоит, но мне мое душевное здоровье дороже.

Глава семнадцатая. Философия Канта и пушки

Теплый майский вечер. Кафе «Ротонда». Знаменитостей, известных в лицо, не наблюдаю, знакомцев тоже.

И что-то мой Потылицын задерживается. Или нет? Нет, это я пришел раньше, чтобы не спеша почитать свежие газеты, потому что в торгпредстве на это времени совсем нет, а если оно появляется, то появляется нечто, сжирающее это время. Целыми днями с кем-то договариваюсь, о чем-то спорю, что-то подписываю, а еще и голову ломаю. Нет, я не жалуюсь, мне это даже нравится, вот только как удержать в голове вещи, порой не связанные между собой? Например— стоит ли заказывать сухогруз, чтобы вывезти кукурузу, закупленную в Мексике? Что ж, приходится рисковать, потому что в Мексике, даже с учетом перевозки из-за океана, в два раза дешевле, чем в Европе. Вот так вот потихонечку и приходишь к мысли, что предпринимательство — двигатель мирового прогресса, а купец не только акула и эксплуататор, но и человек, связывающий разные миры и цивилизации.

С французской фирмой договор заключили, Масленников вместе с двумя компаньонами уехал в Берлин. Планировали купить паровозы на миллион франков, но неожиданно из Москвы пришла телеграмма, предписывающая сократить количество локомотивов до двадцати, зато изыскать возможность увеличить закупки сельскохозяйственной техники. М-да, с чего это вдруг? Нам что, транспорт не нужен? Единственная мысль, что правительство изыскало способ получить паровозы где-то еще. Возможно, в Швеции. Впрочем, мое дело маленькое. Приказы положено исполнять.

И вообще, пора открывать филиал нашего торгпредства в Германии, но для этого нужно получить разрешение «сверху».

Аборигенов я все-таки на работу стал нанимать. Не только уборщиц, но и торговых агентов. Надо бы это чуточку раньше сделать, но умная мысль приходит в голову не сразу. Как раз и помогла лабораторная посуда. Первая мысль, разумеется, была о немцах. Как же — немецкое качество, педантизм. Но озадачивать Масленникова еще и стеклом — чересчур. Каюсь, если речь заходит о европейском стекле, то сразу же вспоминаешь остров Мурано или Богемию. Стекло и Франция? Если только винные бутылки. Но ради дела готов поверить на слово, что Лотарингия — столица мирового стекольного производства. А эти ребята, которые французы, сразу же отыскали небольшой стекольный завод в городе Нанси, как раз и специализирующийся на производстве лабораторной посуды и аптечных флаконов. Город с названием Нанси — мне вообще ни о чем, но помнил, что Лотарингия жестоко пострадала во время войны. Оказывается, не вся, коли сохранились такие заводы. Сырье и оборудование остались, рабочие руки с войны вернулись еще в восемнадцатом, а заказов нет. Тот же институт Пастера не получает государственных средств на закупку оборудования с четырнадцатого года, на что им мензурки закупать? Разумеется, все восстановится и спрос на стеклянную посуду вернется, а сейчас-то как жить? Так что не исключено, что Советская Россия спасает не только заводик, но и город. Счастливые стеклодувы, получившие столь крупный заказ, пообещали выполнить его за месяц, а пока предложили за смешные деньги купить у них бракованные реторты, пробирки и прочую «некондицию», которую из-за войны не успели ни разбить, ни переплавить. Хотел было отказаться, а потом решил брать. Если бы заказ на лабораторную посуду делал Луначарский — для уроков в школе, для химических и биологических факультетов, не взял бы: не стоит молодежь приучать к тому, что брак допустим, — а для ученых можно. Разберутся, как его использовать. У тех же микробиологов всякие пробирки — расходный материал, пусть гробят. Если Барыкин останется доволен работой, то можно с французами заключать долгосрочный договор о сотрудничестве. Им хорошо, а нам долгосрочный договор тоже выгоден — за опт дешевле. Лабораторную посуду не только криворукие лаборанты бьют, но и ученые, а мы-то когда еще наладим собственное производство.

Визитеры — еще одна заморочка. На днях в торгпредство приперся некий изобретатель, предлагавший купить у него патент на чудо-пулю. Дескать — если оснастить каждую пулю специальным градусником, так она сама начнет искать жертву, ориентируясь на температуру тела. М-да...

Я даже не стал спорить и что-то доказывать. Увы, из-за французских законов я не мог попросить Светлану Николаевну позвонить в одно заведение и вызывать санитаров, пришлось ждать, пока охрана выведет просителя, зато ознакомился еще с одним «проектом» — использованием голубей для подрыва вражеских крепостей. Самое важное здесь — наловить именно тех птиц, что обитают в той самой крепости, а потом дело за малым — привязывать к лапам взрывчатку и отпускать. Не иначе, человек прочитал в «Повести временных лет» отрывок, где Ольга мстила древлянам. Или во французских хрониках есть нечто подобное, не знаю. Охранники потом обижались, что их лишили премии, но сами виноваты, что пропустили. А я сто раз говорил — изобретателей гнать в шею. Этак явится к нам кто-нибудь толкнуть машину времени на паровом двигателе.

Светлана Николаевна сообщила, что в мое отсутствие приходил эмигрант, мечтавший вернуться на родину. Этот предлагал убить барона Врангеля с помощью клопов. Да-да, не смейтесь. Если клопа напитать цианидом и напустить на барона, тот непременно помрет. Странно, но где-то я уже нечто подобное слышал или видел в каком-то фильме? Как по мне, так Врангеля бы просто связать, а уже потом напустить клопов. Самых обычных, не ядовитых. Любопытно, закусают они «черного барона» до смерти или нет? Предложить, что ли, идею для альманаха «Боспор Киммерийский»? Может, редактор, в очередной раз укрывшийся под инициалами В.И., придумает какой-нибудь исторический сюжет. Правда, опасаюсь его фантазии. Этак он до боевых тараканов додумается.

И что там пишут во французских газетах? Любопытная статья в «Бонсуар». Оказывается, восемнадцатого мая в Париже начал работу съезд российских промышленников — эмигрантов, собирающихся определиться со статусом русского эмигранта в Европе и ролью иностранного капитала в восстановлении будущей России. Интересно, они какую Россию имеют в виду? Советскую или ту, что подсказывает им воображение? Инициаторами сборища выступили Гукасов, Лианозов, Рябушинский, Третьяков, а также мсье Денисов, избранный председателем съезда. Председательствующий выразил уверенность, что очень скоро Россия освободится от большевистских штыков и пойдет по пути демократического развития и прогресса! Вишь, и тут-то нас на светлый путь «демократии и прогресса» толкают.Кстати, а кто такой Денисов?

Журналист не поленился в сжатом виде изложить социально-политическую программу съезда: наделение крестьян землей, освобождение рабочих (от большевиков, что ли?), достойную зарплату рабочим, возможность для предпринимателей проявлять свою инициативу. И все это должно находиться под надежной защитой демократической власти с учетом права наций на самоопределение. А что, вполне себе неплохая программа. Жаль только, что опоздали предприниматели лет на пять.

Французский журналист уверяет, что на съезде присутствует вся экономика России и делегаты приняли решение выставить большевикам счет за материальные и моральные издержки.

Забавно. Словно бы и не переселялся в прошлое. И здесь-то беглые олигархи, успевшие вывезти изрядное количество средств из России, учат нас жить, да еще чего-то хотят. Собрать, что ли, своих парней или связаться со знакомыми бандитами, на которых вывел меня Блюмкин, да съездить к делегатам, пообщаться? Нет, не стоят они того. Собаки тявкают, а караван идет. Вот разве что, включу данную информацию в свой отчет, который регулярно посылаю в Москву. Авось там товарищи посмеются.

А что пишет свободная Франция о России? Увы, ничего. Французам надоело читать о затянувшихся переговорах с поляками и финнами. Их больше интересует Ллойд Джордж, его политика по отношению к Ирландии и развязанная по милости премьера Британской империи греко-турецкая война. Для большинства французов война невыгодна, но кто их спрашивал?

А вот интересное для меня — выборы в итальянский парламент в «Лё Пти Журналь» . Как и предвидели здешние политологи (слова такого нет, а политологи есть), большинство мест в парламенте заняли социалисты. Упомянуто еще, что сто пять мест из пятисот тридцати пяти получил «Национальный блок» — коалиция «Либерально-демократической партии» премьер-министра Джолитти, в которую вошла партия небезызвестного журналиста Муссолини.

И что говорят французы о фашистах? Считают, что это не партия, это крестовый поход против социализма. Возлагают большие надежды, потому что"там, где в городе есть сотня фашистов, скоро их становится тысяча«.

Самая консервативная и милитаристская газета Франции «Эко де Пари» отмечала, что в идеях Муссолини содержится и рациональное зерно — создание антикоммунистической и антисоветской «оси»: Рим—Лондон—Париж, потому что только цивилизованные страны могут противостоять варварам с Востока. Поэтому, стоит не только прислушаться к идеям Муссолини, но и поддержать его как с помощью дипломатии, так и материально. И вперед, вместе с Муссолини, в светлое будущее.

Что тут сказать? Не знают французы своего «светлого» будущего. Итальянская зона оккупации на юго-востоке Франции будет помягче, нежели германская, но тоже хорошего мало. И в Россию, то есть, в Советский Союз, Бенито отправит на помощь союзнику целый корпус — шестьдесят тысяч солдат, из которых на родину вернется каждый десятый. Хорошо, что итальянские фашисты нашли приют в российских сугробах, но лучше бы они к нам вообще не приходили.

Отправить что ли Потылицына с Исаковым утопить Муссолини в желтой воде Тибра? Пожалуй, при надлежащей подготовке и должном финансировании, сумеют.

— Позвольте присесть? — услышал я голос Потылицына. Легок на помине.

Теряю хватку, или Вадим подошел неслышно? Скорее, и то, и другое.

После моего возвращения из Москвы, мы с экс-поручиком, кавалером орденов Российской империи виделись всего один раз. Я передал Вадиму Сергеевичу деньги вместе с рассказами Пришвина, а он коротенько отчитался о работе.

— Скучно, господин командир, — сообщил Потылицын, сделав заказ.

— Совсем скучно или терпимо? — полюбопытствовал я.

От экс-поручика я это слышу уже раз десятый, если не больше. Конечно же ему скучно. Пока налаживал здесь газету (точнее, литературно-художественный альманах), проводил анкетирование, выявлял центры по подготовке диверсантов, не скучал, а теперь, когда активная деятельность свелась к нулю, скис.

— Мелькнуло кое-что интересное, но так, по мелочи, — отмахнулся кавалер. — Я это дело на Александра Васильевича спихнул, он и рад. Выяснит, доложит более подробно.

— А что такое? — заинтересовался я.

— Проводили мы в альманахе конкурс детских сочинений о родине, — начал Потылицын, а я, не выдержав, перебил:

— Ух ты, молодцы!

— Господин командир, так ты сам этот конкурс и придумал, — вытаращился экс-поручик.

В приватной беседе с Потылицыным я позволял ему такие вольности, как быть на ты с начальником. Вадима я знаю, он за пределы приличия не зайдет, зато окажу человеку уважение. Да и мне нужен здесь кто-то, с которым можно поговорить по-дружески, и по-мужски. Исаков и Книгочеев люди хорошие, но им уже под пятьдесят, и между нами стоит возрастная граница, а поручику еще и тридцати нет. А вот про конкурс я что-то запамятовал.

— Когда ты рассказы Пришвина принес, тогда и предложил, что было бы хорошо дать в альманахе подборку детских сочинений об оставленной родине, чтобы кое у кого ностальгия взыграла, — напомнил кавалер. — Вот мы с Алексеем и решили — проведем конкурс, а победитель получает пятьсот франков.

Да, про сочинения припоминаю, а вот с конкурсом они сами додумались. Хвалю. Пятьсот франков — очень даже шикарный приз, не во всяком взрослом творческом конкурсе такие деньги дадут, а здесь дети. В принципе, на пятьсот франков целой семье можно вернуться домой, в Россию, да еще и подарки с собой привезти, но на такое дело не жалко.

— Большинство-то детишек написали все как положено, — продолжил Вадим, —цветочки там, русские березки, запахи скошеной травы, парное молоко, а один ребятенок додумался — в Россию я не вернусь, потому что там у власти большевики, но когда дядя Вася их самого главного убьет, они и посыплются, а государь-император, въедет в Москву на белом коне, тогда и мы с папой и с мамой вернемся.

— Любопытно, — задумчиво протянул я. — Этот дядя Вася реальное существо или выдумка?

— А вот этим сейчас Александр Васильевич и занимается. Осторожненько узнаёт, кто родители мальчика, да кто в России остался, где работает или служит.

Если Книгочеев возьмется, он сделает. Бывший жандармский ротмистр засиделся над работами по ядерной физике, пусть в поле поработает, вспомнит молодость.

— Скажи-ка мне, господин поручик, ты свой альманах и все прочее на Холминова оставить сможешь?

— Управится, — твердо сказал Потылицын. — Он у нас и так и за главного редактора, и за корректора, даром, что инженер-электрик. А для меня какое-то дело есть?

Ишь, как глазенки-то загорелись.

— Читал, Вадим Сергеевич, что в Италии творится? — кивнул я на газеты.

— Это про Муссолини, да про его «связки»? — догадался бывший поручик.

— Про него. У Муссолини есть не только идея национального единства, но еще идея превосходства одной нации над другой. Как считаешь, у немцев такие идеи появятся?

— Если у французов Николя Шовен был, от которого, как говорят, пошел шовинизм, а у англичан Карлейль, так у немцев, тем более.

— Почему это? — удивился я. — Чем немцы отличаются от других наций?

— А тем, что у других наций философа Канта не было, — пояснил кавалер.

Никогда не связывал национализм и великого философа. Я оторопело уставился на Потылицына, а тот принялся излагать.

— Читал я в свое время статью одного ученого человека, фамилию не помню, название статьи тоже. Там как раз шла речь о том, что коль скоро немцы поголовно увлекаются Кантом, то ничем хорошим это не кончится.

— А чем Кант-то не угодил ученому человеку?

— А тем, что если отринуть все высшее, как во внешнем, так и во внутреннем мире, то остается только одно — самому стать «мерой всех вещей», точкой отсчета, этаким абсолютом, а высшей силой считать целесообразность. То есть, главным в этом мире считаешься ты, а все остальные должны подчиняться твоей воле. Для отдельно взятого человека это не так опасно, потому что найдутся люди и сильнее, и умнее, а вот для целой нации — очень. И если нация посчитает себя абсолютом, то ей целесообразно увеличивать свой интеллектуальный потенциал для создания небывалого оружия, чтобы стать господином для остальных народов.

— Интересно, — призадумался я. — Не сочти за обиду, но спрошу — чего это поручик от артиллерии решил философские работы читать?

— Так все просто. Именно потому, что артиллерист, я эту статью и читал. Там в названии идет речь об орудиях Круппа, я и решил, что по моей специальности, а как начал читать, то понял, что не совсем. Но интересно было, не оторваться. Было бы неинтересно, я бы и не запомнил. Впрочем, — призадумался вдруг поручик. — Когда я в гимназии учился, то наш преподаватель греческого говорил, что про человека, как меру всех вещей, сказал Платон. Но у Платона никаких пушек не было.

— А пушки-то тут при чем?

— А при том, что пушки Круппа станут осуществлять всеобщее законодательство в интересах немецкой нации. А чем больше орудие и сильнее снаряд, тем сильнее доводы[1]. Тот, у кого сила, тот может наплевать и на мораль, и на право. И все по Канту.

Кажется, Кант утверждал ровно обратное. Как говорила наша преподавательница, философ считал, что следовать нормам морали обязательно. Впрочем, автор статьи, читанной поручиком, мог написать ее в пылу германофобии.

— Стало быть, придется тебе, Вадим, в Германию ехать. Кое-какие имена и адреса я тебе назову, а там и сам сообразишь, что к чему. Покамест, только предварительная прикидка, оценка ситуации, аналитика — ты в ней силен и никаких скоропалительных решений.

[1] Речь идет о статье Владимира Эрна «От Канта к Круппу», напечатанной в октябре 1914 года. Отчего русский философ так странно интерпретировал Канта, сказать не могу, но шума его статья наделала много.

Глава восемнадцатая. Венчание

Мы стояли с Натальей перед алтарем храма Александра Невского на улице Дарю, в котором, как нам сказали, ежегодно совершались сотни крещений и тысячи отпеваний русских эмигрантов. Венчаний здесь значительно меньше, поэтому мы с дочерью графа Комаровского увеличивали статистику. Невеста, в просторном платье цвета фисташковой скорлупы и жених, в не новом, но вполне приличном костюме.

Говорил я, что коли начальник ИНО ВЧК поведет под венец ответственную сотрудницу Коминтерна, имеющую партстаж с одна тысяча девятьсот э-э ... (помню, ноне скажу!), то это перебор? Говорил. Но мало ли что я говорил. А теперь вот стою, чувствуя на голове холодок венца и ощущаю жар от свечей, слушая древний чин свадебного обряда.

И винить здесь некого, кроме моего длинного языка. Обещал жениться, чтобы прикрыть свой грех и грех невесты? Обещал. Извольте.

Не знаю, обманул ли нас Андрей Анатольевич, граф, чтоб ему пусто было или сам был введен в заблуждение касательно простоты свадебного обряда во Франции? Нет, я не совсем правильно выразился. Обряд — это в церкви, а здесь гражданская церемония. Я понадеялся, что к нам приедет чиновник из мэрии, быстренько заполнит все необходимые документы, выдаст свидетельство о заключении брака (здесь это как-то по-другому называется), получит от графа мзду (и я бы немного добавил на лапу, чтобы не выглядеть в глазах тестя жмотом), ан, нет, долбаные французские бюрократы уперлись рогами и копытами. В особняк русского графа никто не соизволил приехать — мол, немощных и убогих здесь нет, добирайтесь сами, ножками. Подозреваю, что мой тесть (будущий) имел неосторожность сообщить чиновникам, кого им придется соединять священными узами брака и те не рискнули оформить документы. Или просто граф Комаровский переоценил уровень своего влияния и даже самый коррумпированный чиновник побоялся нарушить закон? В принципе, мэрия не возражала против заключения брака иностранных граждан на территории Третьей республики, но потребовала предоставить дополнительные документы. Я-то, наивный и доверчивый рассчитывал, что достаточно написать заявление и предоставить паспорт, но окромя моего «серпастого и молоткастого» и Наташкиного мышастого (почему-то без герба Российской империи), понадобилась куча бумаг. М-да... Допустим, наличие «адреса проживания в Париже» докажем без проблем — достаточно предъявить договор аренды и оплаченные счета за коммунальные услуги торгпредства. У родителей Натальи есть выписка из метрической книги о рождении дочери, а я где возьму свидетельство о рождении? И Семенова нет, а местных умельцев искать долго. А справки об «отсутствии препятствий к браку» и «правоспособности», что такое? Отсутствие препятствий, вероятно, отсутствии у меня другой супруги? Так оная в паспорте означается, гляньте, все чисто. Так нет же, им особая справка нужна. А правоспособность, это как? Предоставить справку, что я имею гражданские права и исполняю свои обязанности в РСФСР?

Еще немного и мы с Натальей плюнули бы, но будущий тесть, которому шлея попала под фалды, поднял на уши все свои связи, дозвонился до министра внутренних дел и сумел-таки договориться с бюрократий. Оказывается, «отсутствие препятствий» по французским законам — это отсутствие близкого родства между будущими супругами, а вот «правоспособность» — это как раз и есть отсутствие наличия брака (тьфу-ты, язык сломаешь). А все вопросы разом можно решить, если предоставить в мэрию свидетельство о церковном браке, заключенном между мадам Комаровской и месье Кустовым в православном храме. В этом случае мэрия лишь сделает подтверждение, а заодно и поменяет фамилию Кустова на Комаровский (хотя, лучше бы это сделали в русской церкви).

Старая большевичка заартачилась, в церковь идти не хотела — мол, от Бога отреклась еще гимназисткой, а то, что когда-то венчалась с неким Андреем, так это фикция, уступка царскому произволу. Но здесь и меня, что называется, «понесло», пришлось убеждать невесту, что с точки зрения партийной этики мы все равно провинились, допустив церковный брак собственных сотрудников, а мне руководство настоятельно рекомендовало жениться. И вообще, если останусь холостым, так опять появится эта самая Капитолина-Полина, требующая, чтобы я на ней женился.

Не знаю, что больше подействовало, но Наташка, повздыхала, но согласилась.

И вот, мы пришли в церковь. Если бы все закончилось просто и священник, как это показывают в фильмах или пишут в романах, «окрутил» будущих супругов на раз-два, но шиш вам. Настоятель Александро-Невского собора, к которому мы явились, сумрачно посмотрев на живот невесты, перевел взгляд на меня:

— Когда последний раз исповедовались и причащались?

Мы с недоумением переглянулись. Наталья порывалась что-то сказать, а я, опережая невесту, чтобы та не ляпнула что-то непристойное, сообщил:

— Еще до революции.

Эх, я и тут, в храме пользуюсь казуистикой. «До революции» — понятие относительное. Для Наташки это могло быть и хм ... Первая русская революция, а для меня, то есть, для Володьки Аксенова, февральская. Уж на фронте-то он наверняка к исповеди ходил, и причащался. До госпиталя — это точно. Ну как я скажу священнику, что мне на самом-то деле гораздо больше лет, чем я выгляжу, что на самом-то деле я женат и дочь у меня есть, взрослая? А уж про то, что я «попаданец», даже и заикаться не стану. Нормальный русский священник, услышав такое, просто вытурит меня из храма, треснет кадилом по куполу и будет прав.

— Значит ... — призадумался батюшка на несколько секунд, снова перевел взор на живот невесты, и сказал: — Завтра утречком, после заутрени, приходите на исповедь и на причастие, а днем обвенчаю. Не забудьте, — напомнил он. — Приходить надо натощак, не с похмелья и некуренными. Понял, юноша?

— Да я и не курю, — хмыкнул я.

— А что так? — отчего-то удивился священник. — Может, ты еще и не пьешь? Не из староверов ли ты, сын мой?

— Из них, — не стал я врать, хотя и стоило бы. Втянув голову в плечи, в ожидании, что мне сейчас придется еще приносить покаяние, или еще что-то этакое (не знаю, что именно), поспешно добавил. — Только я не из беспоповцев, а из единоверцев.

— Тогда ладно, — милостиво кивнул батюшка.

Конечно же утром мы явились на заутреню. Голодная Наталья была мрачна, да и я, успевший привыкнуть в Париже к утреннему кофе и круассанам (хотя на завтрак больше люблю яичницу с ветчиной или сосиски с вареными яйцами), не радовал взор окружающих.

Как правильно исповедываться (нет, правильно — исповедаться), я не знал, но мудрый священник построил таинство в виде некого интервью. Если бы кто-то услышал меня со стороны, то моя исповедь, в форме вопросов и ответов, напоминала анекдот, рассказанный кем-то из великих.

— Убивал?

— Убивал.

— Прелюбодействовал?

— Прелюбодействовал.

— Грабил?

— Грабил.

— Насиловал?

— Нет.

— Еретик?

— Ни боже мой.

Полагаю, подобные ответы батюшка слышал не раз и даже не десять. А что еще могли сказать люди, прошедшие Мировую и гражданскую войны? И грабили мы, и убивали. К собственному списку смертных грехов могу еще добавить гордыню и зависть, а также утаивание всей правды. Но вот изнасилования, так чего не было, того не было. Или все-таки было? Как посмотреть на те же взаимоотношения с Капкой или Галиной? По согласию ли? Моя инициатива, даже чрезмерная. Но при всех грехах, при всей моей вере в коммунистические идеалы и службу в «сатанинской» организации, что в том мире, а что и в этом, я оставался не особо религиозным, но верующим человеком. Как это увязывается и где лукавлю, про то не знаю.

После исповеди, буквально через полчаса, должно начаться венчание. Слава богу, что моя мудрая теща (пока еще будущая), догадалась принести корзинку с едой и мы с невестой, спрятавшись в ближайших кустах, торопливо съели по паре бутербродов.

Венчание было долгим. Я сам чуть не умер, в ожидании того факта, что стану-таки женатым, а уж как это пережила Наташа, даже не представляю. Еще хорошо, что ее венец придерживала Светлана Николаевна, а мы вместе с шафером Александром Петровичем поддерживали саму невесту.

Но все-таки, церемония закончилась и мы, не дожидаясь поздравлений от четы Комаровских и прочих, выскочили из храма и рухнули на ближайшую скамью.

— Фух, думала, что прямо здесь рожу, — выдохнула Наташка, трогая живот. — Кажется, он уже пинается.

— Так пора уже, — хмыкнул я, как папаша с большим опытом.

— Тебе-то откуда знать? — засмеялась Наташка. Прильнув к моему плечу, она вдруг сказала: — Володька, а знаешь, я счастлива. И мне уже наплевать на выговор.

— Партбилет не отберут? — поинтересовался я. — Я-то отопрусь, не впервой. А ты скажешь, что служебная необходимость.

— Здесь некому отбирать. Я, по должности, самая главная во французской секции.

Тут подоспели и граф с графиней, а еще свидетели со цветами. Наташка, не вставая со скамьи, взяла все цветы в охапку и жалобно поинтересовалась:

— Мам, а у тебя бутербродика не осталось?

— Ох ты, башка дырявая, — хлопнул себя по лбу граф Комаровский. — Я же чуть главное не забыл.

Развернувшись, Андрей Анатольевич побежал к вратам храма. Не иначе, решил забрать наше свидетельство о браке. Или выписку из церковной книги? Не знаю, как правильно.

Пока Наташка уминала бутерброд, припасенный заботливой мамой, а папа получал документы, свидетельствующие, что на свет появился новый Комаровский, бывший штабс-капитан Исаков сверкнул очками:

— Ну что, дорогие Олег Васильевич и Наталья Андреевна, мы вас поздравляем. А теперь разрешите пригласить вас на свадьбу.

— А вы что, еще не поженились? — удивился я.

— Венчание — это одно, а свадьба совсем другое, — резонно ответил Петрович. — А люди ждут, чтобы столы накрыли, шампанским хлопнули и все прочее, но чтобы без мордобития.

— Так разумеется придем, спасибо, — поблагодарил я, а потом стал прикидывать. — Подождите, так вы же венчались ... с неделю назад?

— Венчались, да, — терпеливо, словно маленькому принялся объяснять Исаков. — Но свадьбу-то когда справлять? Вы бегаете, вечно заняты, я и спросить не мог. Где можно отмечать и когда?

Ну ничего себе! Выходит, Александр Петрович хотел согласовать со своим начальником свою же собственную свадьбу? А мы-то с родителями Натальи собирались отметить свадьбу скромно, в чисто семейном кругу, в особняке Комаровских. И я хотел «затихарить» свадьбу от коллектива? Неприлично. Мне стало немного стыдно.

— Мы тут спорим, где лучше — в торгпредстве, так это в разы дешевле, чем в ресторане, — продолжил Петрович. — Закуску и выпивку я куплю, женщины все приготовят. Я уже и лавочку присмотрел, где коньячок неплохой и стоит по два франка за бутылку.

— В разы дешевле, зато нажретесь до посинения, — парировала Светлана Николаевна.

— Когда это я до посинения жрал? Нажрешься с нашим начальником, как же, — фыркнул Петрович, словно обиженный ежик.

— Саша, зато в ресторане как-то попраздничнее будет. И посуду потом мыть не надо. Мужчины, вы только столы составите, а нам потом отмывай. Думаешь, хочется? — привела женщина аргумент. Подумав, добавила: — А коньяк можно и в ресторане выпить. У меня тоже в «заначке» золотой червончик лежит. Берегла, так и ладно, один раз живем.

Петрович задумчиво сдвинул кепку и почесал затылок, а мне стало смешно. Эх, ну женщины! Ну до чего же коварны. Ведь прекрасно понимает Светлана Николаевна, что я не стану «застраивать» подчиненных в ресторане и контролировать количество выпитого. А ведь нажрутся, сволочи! Хотя... Так и хрен-то с ними, пусть нажрутся. Не каждый день советские большевики венчаются и свадьбу справляют. Но надо, чтобы все выглядело в рамках приличий. И чтобы рожи посторонние не совались.

— Значит, сделаем так, — решил-таки я. — Праздновать будем вместе, в конце недели. В пятницу вечером пьем, в субботу опохмеляемся. Нет... Если в пятницу, то два дня на опохмелку уйдут. Стало быть, гуляем в субботу, а в воскресенье поправляем здоровье, чтобы в понедельник на службу выйти. Заказывайте ресторан, свадьбу я оплачу из бюджета торгового представительства. Не спорьте, — взмахнул я рукой, видя, что молодожены собираются возмутиться. — Приглашайте на сабантуй кого-нибудь из наших торговых партнеров — проведем по бумагам как представительские расходы. Единственное условие — посуду не бить, в окна никого не выбрасывать, с полицией не драться, а иначе Европа вонять начнет — мол, русские большевики напились до поросячьего визга, так они свиньи и есть, что с них взять.

— Олег Васильевич, а мы хоть раз попадались? — хохотнул Исаков.

Вот ведь гад. Значит, потребляют-таки втихаря... Впрочем, а кто бы сомневался?

— А частушки петь можно? — деловито поинтересовалась Светлана Николаевна.

Эх, гулять, так гулять.

— Частушки можно, — махнул я рукой. Пусть даже и с «картинками».

— О, Владимир Иванович, виновата, дорогой Олег Васильевич Кустов, чего это на тебя нашло? — расхохоталась Наташка, успевшая слопать все мамкины бутерброды и немного отдохнуть.

Я хотел буркнуть, что решил устроить аттракцион неслыханной щедрости, но не успел. Сзади раздался голос запыхавшегося от бега, но вельми довольного графа:

— А наш Олег Васильевич, уже и не Кустов, а виконт Комаровский. Я тут у батюшки в церковной канцелярии выписку взял, что жених берет фамилию невесты и метрику он мне сделал на Кустова — дескать, копия выписки из метрической книги Череповецкого городского собора, так что, все в самом отличном виде. Правда, я наименование прихода забыл, но это неважно. Глаза, правда, настоятель таращил, спрашивал — может, ошибка какая, а надо, чтобы был Кустов-Комаровский, но я его убедил, что можно и попросту — Комаровский.

Александр Петрович с супругой обалдело уставились на меня.

— Так нужно, — проникновенно сказал я. Вот уж, поистине волшебная фраза для военных людей и разведчиков. Сказали, что так нужно, значит так нужно и не следует задавать лишних вопросов. Исаков у нас, хоть и не разведчик, но человек военный, все понял, а уж Светлана Николаевна, с ее-то опытом работы в тылу у белых, тем более.

— А Комаровским, тем более виконтом, я еще не стал, — пробурчал я, на что мой тесть лишь отмахнулся Свидетельством о браке, бережно сворачивая листок и пряча его в карман: — Это уже решенный вопрос. Завтра пойдем вместе со мной в мэрию, там все окончательно уладим. Да, я там что-то услышал краем уха о ресторане?

И впрямь. Дилемма. С одной стороны, я не возражаю, чтобы народ повеселился, выпустил пар, но как это сделать, чтобы враги не увидели пьяных большевиков? Может, тесть посоветует?

— Андрей Анатольевич, а можно найти ресторан где-нибудь за городом, чтобы свидетелей поменьше?

— Так в любую сторону поезжайте, так и наткнетесь, да не на один, а штук на пять, в пределах пяти верст. Народ потихонечку стал на природу выбираться, воздухом подышать. Только, зачем выбираться за город, если в Париже уйма укромных местечек? За городом, дешевле в два раза, но какая там может быть кухня? Вон, порекомендую прекрасный ресторанчик на берегу Сены, обнесен забором, с охраной. Его как раз и снимают те, кто хочет отдохнуть, но, чтобы журналисты не видели — собаки там злые, их во время банкетов специально голодными держат. Полная конфиденциальность гарантирована. Мы им в свое время пользовались, когда я еще дипломатом был. А можно плавучий ресторан снять. Правда, дороговато получится — раньше за аренду на ночь пять тысяч франков брали, а теперь все десять возьмут.

Заманчиво, конечно, плавучий ресторан. Плывем себе, пьянствуем, песни поем. А то, что на русском языке, так и что? Может, белоэмигранты решили оторваться? Кто-то и потонуть может, но это издержки... Но десять тысяч за аренду на одну ночь — не по карману, а еще в какую копеечку (сантимочку, то есть) пиршество влетит? И я решил:

— Поступим просто. Закажем пару, нет, тройку автобусов, поедем за город. Увидим по дороге ресторан, засылаем Александра Петровича в разведку. Если понравится, высаживаемся и пьянствуем. Идет?

— Идет, но я вместе с Александром Петровичем пойду, сама смотреть стану, — твердо заявила Светлана Николаевна. — Выберет он, чтобы девки-официантки смазливые, да чтобы жопы у них потолще.

Боже, куда мы катимся? И это говорит подпольщица, хранящая под подушкой револьвер?

Глава девятнадцатая. Антикварный салон

Сегодня я решил пройтись по Сент-Уану, знаменитому блошиному рынку Парижа, где можно купить мебель эпохи Возрождения, венецианские зеркала, проржавленные кольчуги, вытащенные из семейных склепов и рыцарские доспехи, выкованные при последнем императоре Франции. Радуют глаз картины великих и малоизвестных художников, бронзовые и гипсовые скульптуры, ковры из Марокко и, разумеется, книги.

Люблю старые книги. Взял бы, да и купил все стоящие на полках в лавках антикваров и грудой лежащие на развалах. Но некоторые издания мне просто не прочитать, другие неинтересны. Да и с местом под библиотеку туго. Книги, что я приобретал в Москве, в Петрограде, а теперь и в Париже, равномерно рассредоточены и в торгпредстве, и в моем кабинете на Лубянке, и в комнате гостиницы «Метрополь». Возможно, если нам с Натальей дадут отдельную квартиру, удастся выбить в Моссовете лишнюю комнату под библиотеку? Хотя, пока Моссоветом руководит Каменев, отдельного жилья нам не светит. Пожалуй, есть смысл копить деньги на строительство кооперативной квартиры, куда я начну стаскивать трофеи.

Но нынче я не собирался прицениваться к букинистическим редкостям, потому что мой путь лежал к маленькому — чуть больше собачьей будки, павильону, с вывеской, извещающей на русском и французском языках, что здесь продаются антикварные редкости мадемуазель Семеновской. От павильона веяло чем-то этаким, из далеких девяностых годов двадцатого века, когда в бывших ларьках «Союзпечати» возникали магазины с громкими названиями, торгующие американскими сигаретами, паленой водкой и «Амаретто» польского разлива.

Внутри никого, кроме продавщицы в сереньком платьице, белом передничке и очках, придававшей ей вид ученой крыски.

— Bonjour Mademoiselle, — вежливо поздоровался я, приподнимая шляпу.

— Bonjour, — отозвалась продавщица. Оглядев меня, добавила на чистом русском. — А вы гораздо элегантнее в этом костюме. И шляпа вам к лицу.

Еще бы мне не быть элегантным в костюме, сработанном французским портным. Барышня меня видела в больничном халате, а потом в одежде не то из вторых, не то из третьих рук.

— Вы тоже обворожительны, — заметил я, почти не покривив душой, потому что одежда на девушки была новой, в отличие от затасканного петроградского платья. Чтобы не тратить драгоценное время, спросил. — А как вас зовут?

— Все также, но здесь можно без отчества — Мария, или Мари. Но лучше — Мария.

— Просто Мария, — хмыкнул я.

Я не стал спрашивать, отчего девушка не выбрала себе фамилию позамысловатее, да поаристократичней. Это у них семейное.

— Позвольте представиться — Кустов, начальник советского торгпредства.

— Я помню, — строго ответила Мария. — Но я, в отличие от вас, помню, что торгпредство задолжало мне деньги.

— А разве вам не выдали подъемных? — удивился я. Я же лично носил на подпись Дзержинскому телеграмму, в которой начальник Петрочека обязан был выделить гражданке Семеновой триста долларов — и в качестве жалованья, и на обзаведение. По нынешнему курсу — полторы тысячи франков. А я ведь ей еще свои «кровные» оставлял, три миллиона.

— Выдали, — не стала спорить Мария. — Но я только за этот салон (слово «салон» было произнесено с отвращением) заплатила, то есть, отдала за его аренду двести франков, да за гостиницу берут сорок франков в неделю, и это за комнатушку без ванной. Швейцар этот, как атлет из цирка, смотрит на меня, словно на пустое место. И чего я вас послушалась и в эту «Виолетту» заселилась?

— Там есть номера и приличные, только дороже, — заступился я за гостиницу. — А швейцар, если что, он и по-русски разговаривать умеет.

— Да знаю я, — отмахнулась девушка. — Слышала, как он одного постояльца от горничной отбивал — даже руки не распускал, а только попросил, чтобы отстал от женщины. Ну, швейцар-то по-другому сказал, но тот его понял.

Интересно, не Магду ли он спасал? Надо бы навестить. Дорофея Дормидонтовича я точно навещу, а вот насчет всего остального — ни-ни. Я теперь человек женатый, нельзя. А мадемуазель Семеновская продолжала:

— А как вы считаете, гравюры, что я везла из России, мне ничего не стоили? А здесь их еще в приличный вид приводить пришлось, рамки заказывать, стекло.

Кстати о гравюрах. Я прошелся вдоль стен, рассматривая черно-белые изображения, поблекшие от времени — растрепанная женщина держит на блюде чью-то отрезанную голову, здесь кто-то кого-то убивает, а там трубят в огромный рог, а на этой похотливые старцы подглядывают за купающейся девицей. Можно даже не сомневаться, что все сюжеты библейские.

Гравюры выглядели антикварными — пожелтевшая бумага, выцветшие краски, но все они были составными, словно их разрезали пополам, а потом снова сложили.

— Бумага откуда? — поинтересовался я с самым невинным видом. — Не из Полного ли собрания законов Российской империи? Я его в кабинете вашего папы видел. Там же, в конце каждого тома, должны быть чистые листы для заметок?

— Обижаете месье, — покачала головой Мария. — Гравюры самые подлинные, восемнадцатый век, бумага с водяными знаками английской мануфактуры, проверьте, если хотите. А то, что разрезаны, так это издержки. Сами-то посудите, как бы я под юбкой большие листы спрятала? А чекисты, что меня проверяли, под юбку не лезли, но все остальное проверили. Вот, пришлось разрезать. Но из-за этого, понимаете, стоимость гравюры ниже. Отдам не за тысячу франков, а за пятьсот.

— Дам пятьдесят франков, но только из уважения к вам, мадмуазель и к вашей героической юбке.

— Месье, я эти гравюры из России везла, под пулями чекистов, жизнью своей рисковала, чтобы культурное достояние от варваров уберечь, а за национальное достояние следует платить. Меньше, чем четыреста пятьдесят не отдам. Берите или уходите.

— Браво! — искренне поаплодировал я артистизму девушки. — Сколько у вас гравюр? Могу взять оптом, по четыреста пятьдесят.

— Двадцать гравюр, на девять тысяч франков, — быстренько сосчитала девушка. Вот только, если вы все возьмете, с чем я останусь? С голыми стенками? Давайте вы пока пять штук возьмете, а остальные пусть повисят немного. Я быстренько пробегусь по рынку, прикуплю что-нибудь, чтобы стены прикрыть.

— А сколько вы гравюр привезли?

— Тридцать штук, — сообщила Мария. — Есть еще вологодские кружева, но они у меня даже не распакованы. Их оформлять нужно, чтобы товар показать.

— Неплохо, — похвалил я девушку.

Умная она, мышка-норушка. Мы с ней обсуждали (созванивались пару раз), что будет разумно, если девушка, коли она станет заниматься антикварным бизнесом, привезет с собой что такое, русское, для «затравки», а уже потом, когда она здесь укоренится и обживется, мы и решим, что выгоднее продавать. Но что именно, так толком и не решили. Я-то думал, что Мария потащит матрешки да деревянные ложки, а она, вишь, какая затейница. А ведь правильно. И вещи, хотя и ценные, но не слишком тяжелые.

— Нам бы с вами следовало договориться — сколько я с выручки денег могу себе оставлять, сколько вам отдавать. И район нужно другой поискать, попрестижнее. Лучше бы в Латинском квартале, но там за аренду пятьсот франков требуют в месяц, а магазинчик, хоть и симпатичный, но по размеру такой же, если не меньше.

— Это мы с вами потом решим, в процессе, — хмыкнул я. — И отчеты вы мне станете составлять и все прочее. Я вам пока выпишу чек на десять тысяч франков, чтобы вы новый товар приобрели, а гравюры пока здесь побудут, у вас.

— Тогда я сразу пойду в Латинский квартал, пока магазинчик не перехватили, — загорелась Мария. — А жалованье?

Я прикинул, сколько это будет. Как мы договаривались с Председателем — легальный резидент получает двести долларов в месяц, нелегальный сто пятьдесят, агентура по сто. Мадемуазель пока еще только агент.

— Выпишу чек не на десять, а на пятнадцать тысяч. Хотя нет, лучше завезу наличными, чуть попозже, — решил я, доставая имеющуюся при себе наличность. — Вот, пока две тысячи франков, чтобы заплатить за аренду за четыре месяца. Позже будет еще двенадцать. Пять тысяч — это ваше жалованье. Во Франции такие деньги мало кто получает. Так что комнату снимите получше, с ванной. А как обустроитесь, начнем потихонечку антиквариат из России везти. Что у нас нынче на рынке востребовано, выясняли?

— В первую очередь востребованы картины великих мастеров — Рафаэль, Рембрандт, Леонардо да Винчи. Микеланджело хорошо идет, но его уже давным-давно никто не видел в продаже.

— А остальных видели? — удивился я.

— Леонардо, по слухам, иногда всплывает, но подлинники или подделки никто не скажет. А Россия, по мнению специалистов, в этом отношении перспективна.

То, что Великие Мастера востребованы, оно понятно. Ради этого не стоило и в Париж приезжать Но Мария должна была выяснить — что именно европейский и американский рынки могут ждать от нашей страны? Что у нас есть такое, на что покупатель обязательно клюнет? Но все должно быть в меру. Скажем, всем прекрасно известно, что из работ Караваджо в России имеется лишь одна. Коли объявится вторая, это подделка. В Петрограде, насколько помнится, есть еще две работы Леонардо да Винчи «Мадонна Бенуа» и «Мадонна Литта». Если от нас прибудет, скажем, «Потрет дамы с горностаем», то в это никто не поверит. Хотя, надо работать...

Мария, между тем, продолжала:

— Популярны примитивисты, но их тоже на рынке произведений искусства нет.

— А Руссо? Вроде, у него немало картин написано, — хмыкнул я.

— А разве Руссо писал картины? Ни разу не слышала.

До меня дошло, что мы с ней говорим о разных Руссо. Она о философе, а я о художнике.

— Это другой Руссо, — пояснил я. — Не тот, который Жан-Жак, а который Анри Руссо. Его еще называют Таможенником Руссо, потому что на таможне работал. Друг Пикассо, еще кого-то там. Точно не помню, когда он умер, но где-то перед войной.

— Нет, это совсем другие примитивисты, итальянские, они еще в средние века жили. Одно имя запомнила — Гвидо да Сиена.

Итальянские примитивисты средних веков? Не знаю таких, а уж тем более не ведаю, есть ли они в России. Но выясним.

— Я очень удачно с гравюрами угадала, — сообщила Мария. — Английские и французские нынче в цене. Если бы мои не были пополам порезаны, давно бы ушли. А так, половинками, не каждый коллекционер возьмет.

— Это как с монетами, — заметил я. — Даже если монета редкая, но в плохой сохранности, уважающий себя коллекционер ее не возьмет.

— Монеты тоже спрашивали. В основном, античные золотые и серебряные.

— А наши? Что-нибудь вроде Константиновского рубля?

— Не спрашивали. Да и не очень-то европейцев интересуют русские монеты, — отозвалась Мария.

— Жаль, — вздохнул я. Русские редкости мы бы сделали без проблем. Как рассказал мне Семенцов-старший, на Монетном дворе хранятся штемпели аж с Петра Великого.

— Медали восемнадцатого столетия интересуют, ордена возьмут, если с алмазами да с бриллиантами. Да, —вспомнила мышка-норушка. — пару раз интересовались орденом святого Георгия для иноверцев. Я о таком даже и не слышала.

— Это как обычный Георгий для офицеров, белой эмали, только в центре у него не Георгий Победоносец, а двуглавый орел. Его мусульманам вручали, а те обижались — мол, соседу дали крест с джигитом, а мне с курицей.

— Ясно, теперь буду знать, — кивнула Мария. — Французы возьмут Шардена, Буше, и всех других, что в восемнадцатом веке были, и в девятнадцатом — Энгра, Байара. Но по цене пока сказать ничего не могу.

— А как по нашим, по русским? Верещагин там, Суриков?

— Сложно сказать, — пожала плечами девушка. — Брюллова возьмут, а про остальных ничего не могу сказать.

— А иконы?

— Икон во Францию эмигранты навезли много. Кому они тут нужны?

Я немного загрустил. Вот иконы — свеженькие ... э... виноват, я хотел сказать — древние, старинного письма, из запасников Третьяковской галереи, а то и из экспозиции, из Русского музея, из провинциальных музеев, у нас имелось немало. Впрочем, на иконы в Европе пока моды нет. Что ж, значит она будет. Надо только немного поработать с этим. Привлечь того же Анри Матисса, который в Россию ездил и наши иконы полюбил. Выставку можно сделать. В общем, заинтересовать публику.

Сколько выручили в моей истории на продаже картин и икон? Кажется, около тридцати миллионов рублей золотом? Сумма приличная, но она могла быть раза в два больше, если бы мои коллеги не спешили.

С Великими мастерами тоже торопиться не будем, их как-то нужно везти. Как, скажем, я доставлю в Париж Рубенса? Надо насчет работ Фаберже поразмыслить. Но это потребует некоторых усилий.

— Я вижу, у вас колечко обручальное, поздравляю, — сказала Мария, а потом ехидно поинтересовалась. — А вы не помните, товарищ начальник торгпредства, что вы еще одно свое обещание не выполнили?

— Какое? — удивился я. Порывшись в памяти, так и не смог вспомнить, чего я такое пообещал мышке-норушке?

— А кто обещал напоить меня до бесчувствия, а потом помочь расстаться с девственностью?

Вот это да! Смотрит на меня и не краснеет. А мне самому стыдно вспомнить, что произошло у нас после стычки на кладбище в Александро-Невской лавре. До квартиры мадемуазель Семеновской (тогда еще Семенцовой) мы доехали благополучно. И я тоже был не прочь снять напряжение, да и в девственность девушки не слишком-то верил. Но вот дальше...

Пока огонь в титане разгорался, а вода нагревалась и закипала, мы болтали о том и о сем. И тут девушка предложила выпить, чтобы снять нервное напряжение. Я, как водится, отказался, сославшись на то, что после выпивки, да в горячей воде, да после лекарств, принятых в госпитале, меня может и «развести». Уговаривать кавалера она не стало, сама опрокинула рюмочку и отправилась принимать ванну. Похоже, что Мария только сполоснулась, потому что вышла довольно быстро. Я тоже отправился смыть с себя грязь. Время не засекал, но подозреваю, что и я мылся не особо долго, потому что, несмотря на желание удалить с себя все следы пребывания в госпитале, мысли крутились вокруг девушки. Думаю, мне бы даже и водка не понадобилась. Но, как говаривал поручик Ржевский — облом-с... В общем, пока я принимал ванну, девушка выдула половину бутылки и отключилась.

Я немножечко погрустил, поматерился (мысленно!), но смирился.Уложил девушку на кровать, повернув ее лицом вниз, чтобы, не дай бог, не захлебнулась рвотными массами, если оные будут, а сам пошел на кухню греть чай, закусывать тем, что отыскалось в шкафу и дожидаться со службы Семенцова-старшего.

К моему удивлению, папаша отнесся к присутствию в доме постороннего человека довольно спокойно. Он даже пообещал не ругать дочку, пережившую огромный нервный стресс и присмотреть за ней. Мы еще с ним немного поговорили, а потом я вернулся в госпиталь, благо, что тут идти-то недолго.

— Кстати, как потом вы себя чувствовали? — поинтересовался я. — И что папа сказал?

— Умеете вы, господа мужчины, уходить от своих обещаний, — слегка театрально вздохнула Мария.

— Заниматься любовью с пьяной девушкой — все равно, что ее насиловать, — наставительно произнес я. — Не мог я воспользоваться вашей беззащитностью, неприлично.

— Ну и дурак, — неожиданно сообщила Мария.

— Поясните, пожалуйста, — попросил я, малость обалдев от такого перехода.

— Мог бы и воспользоваться, между прочем. Неужели я плохо намекала? Брат мне говорил, что ты очень умный, а ты дурак. Да как ты не понял, что мне было страшно? Я просто сделала вид, что напилась. Нарочно почти всю бутылку в раковину вылила. Думаю, так вот лягу, а он сам все и сделает. Лежу, как полная дура и жду, когда он придет. Так и заснула, а наутро папа пришел с водой, да с тазиком. Никак не думала, что все мужчины такие скоты. В конце концов, если я вам так не нравлюсь, могли бы глаза закрыть.

Мне осталось лишь развести руками и сказать:

— А вам девушка, вперед наука — не переигрывайте. А гравюры-то все-таки откуда? Из ПСЗ?

— Не подойдет «Полное собрание законов», бумага тонкая, — мрачно отозвалась Мария. — Я, было, примеривалась, но не подошло. Собрание в тридцатые годы прошлого века вышло, там и бумага другая, и водяных знаков нет.

— Неужели первое собрание сочинений Ломоносова?

— Чулков это.

— Михаил Дмитриевич? Неужели «Пригожую повариху» зарезали? Так это, сколько же штук понадобилось? — изумился я, а потом, вспомнив собственную курсовую работу, писанную на четвертом курсе, догадался. — А, это другое... «Историческое описание российской коммерции», так? А в нем, если не ошибаюсь, томов двадцать.

— Двадцать один. И время самое подходящее и печаталось оно на английской бумаге, а в конце тома по чистой странице оставалось. Папа подсказал.

И впрямь. Куда там семейству Адамсов до семьи Семенцовых.

Глава двадцатая. Посланник Альбиона

— Володя, так что мне ответить? — поинтересовалась Наталья.

Просьба французских коммунистов, переданная через супругу, мне не нравилась, но кто откажет любимой женщине? Вздохнув, я ответил:

— Передай, что согласен.

— Вот и прекрасно, — чмокнула меня в щечку Наташка. — Ты не забыл пригласить на свадьбу графа Игнатьева с женой?

— Не забыл, — буркнул я, отвлекаясь от очередной порции счетов, присланных в торгпредство. Естественно, что проверять или перепроверять их не стану, а просто подпишу и передам Светлане Николаевне, чтобы та оплатила всю коммуналку, но должен же я изобразить озабоченный вид, даже если единственным зрителем является собственная жена? Но Наталью было не провести.

— Володя, скажи-ка честно, что тебя так смущает? Банкет или предстоящая встреча?

Свадебный банкет меня не смущал. Хотя я и говорил, что арендуем автобусы и поедем, куда глаза глядят, но на самом-то деле подобные экспромты я никогда не одобрял. Поэтому Александр Петрович уже присмотрел для нас ресторан в пяти милях от Парижа, договорился с хозяином и даже внес предоплату.

— Встреча, — признался я.

— А что в ней такого? — удивилась Наташа. — Английские коммунисты хотят познакомится с руководителем советского торгпредства во Франции, коммунистом. Понимаю, что ты не очень-то жалуешь Соединенное королевство, но при чем здесь английский пролетариат?

— Наташ, я очень люблю Великобританию, ее культуру — особенно литературу, а английский пролетариат, что нам помогал во время войны, тоже люблю, — отозвался я, размышляя — стоит ли озвучивать собственные сомнения? Но решил, что стоит.

— Понимаешь, мне кажется странным, что представитель Британской коммунистической партии ... — начал излагать я, но Наталья меня немедленно перебила:

— Не компартии, а Британской секции Третьего Интернационала.

— А я думал, что это одно и тоже, как здесь. Получается, что у бриттов две коммунистические партии? — удивился я.

— Пока две, но они вот-вот должны слиться в одну, — ответила Наташа. — Они бы и раньше могли объединиться, но Инкпин не смог договориться с Панкхерст.

Хорошо быть сотрудником Коминтерна и помнить, кто такой Инкпин и ктотакой Панкхерст. А мне-то такие тонкости откуда знать? Может и встречал фамилии в газетах, но точно, что не запомнил.

— Инкпин, это руководитель английской компартии? —осторожно поинтересовался я. — А этот, как его, с замысловатой фамилией, он кто?

— Володька, мне стыдно за тебя, — укорила меня Наталья. — Начальник Иностранного отдела не знает элементарных вещей. Панкхерст — это не он, а она. Зовут Сильвия.

Панкхерст. Это как «пан» и «херст». Сотворив на физиономии озабоченный вид, важно изрек, изображая раздумья:

— А ведь я где-то слышал эту фамилию — Панкхерст.

— Ты, наверное, о ее маме слышал, или читал. Мамочка у нее известная суфражистка, постоянно скандалила с полицией, а когда началась империалистическая война, стала ярой милитаристкой. Она к нам в семнадцатом году приезжала, уговаривала Керенского вести войну до победного конца. Из-за этого мама с дочкой крупно поссорились, а Сильвия, бывшая умеренной феминисткой, стала поборником коммунистической идеи.

— Ясно, — кивнул я, вспоминая, чем феминистки отличаются от суфражисток? Помню, что и те, и другие за что-то постоянно боролись. Не то за избирательные права, не то за право пойти работать на шахты и на заводы. Суфражистки, чтобы получить избирательные права, били витрины, дрались с полицией, пачкали краской картины известных художников. А феминистки тоже чего-то хотели, но вели себя сдержаннее.

— Ты мне потом список руководителей компартий по разным странам составишь, ладно? — попросил я.

— Составлю, — пообещала Наталья и посмотрела на меня. — Излагай, какие еще сомнения?

— Мне непонятно, зачем им вообще понадобилось со мной знакомиться?Какой в этом практический смысл? Если они хотят ознакомиться с работой торгпредства, быть чем-то полезными для Советской России, то могли бы обратиться к товарищу Красину, моему коллеге в Лондоне. «АРКОС», хоть и зарегистрирован как частная компания, но суть такой же, что и у нашего торгового представительства, зато через Ла-Манш не нужно перебираться.

— Ты Красина не знаешь, — усмехнулась Наталья. — Леонид Борисович человек очень деловой, прагматичный. Если что-то не имеет отношения к делу, он вникать не станет и даже встречаться не будет.

— Вот видишь. Красин не желает тратить время зря, а мне придется.

— Володя, я тебя часто о чем-то прошу? Тебе что, сложно посидеть и поговорить с человеком?

Похоже, Наташка начала злиться. А если беременная женщина сердится, это плохо. Поднявшись с места, подошел к жене, обнял ее.

— Наташка, вот это и есть вторая причина. Почему французы вышли на тебя, а не обратились сразу ко мне? Ты считаешь, что я отказал бы коллегам в просьбе? И, вообще, скажи-ка лучше, ты этого англичанина хорошо знаешь? Как его имя?

Наталья призадумалась.

— Знаю, что зовут его Невил Диллон, вот и все. Не могу же я быть знакома со всеми членами Коммунистической партии в Европе. Во Франции он контактировал с товарищем Рошем. Этого я немного знаю. Товарищ Рош до войны был простым столяром в мастерской отца, ушел на фронт, стал унтер-офицером или даже до офицерских эполет дослужился. Сейчас он сам владеет маленькой мастерской, но все равно остается коммунистом.

— Если говорят об англичанах, во мне сразу красная лампочка зажигается.

— Какая лампочка? — не поняла Наташа.

— Красная, — повторил я, соображая, как объяснить жене, что красный свет — это не только символ некоторых парижских кварталов, но и сигнал опасности. — Ну, в военных радиостанциях, если аппаратура перегревается, зажигается красная лампа. Если она зажглась, нужно срочно все выключать и искать причины проблемы.

— Любопытно, — хмыкнула Наталья. Покачав головой, заметила. — Интересный образ — красная лампочка. Надо запомнить.

Чтобы Наташка не принялась выяснять подробности, я торопливо заговорил:

— Ты помнишь, что у меня в Архангельске были кое-какие неприятности?

Вспомнился остров Мудьюг, избитые бока, треснувшие (а может и сломанные) ребра. А еще вспомнился товарищ Троцкий. Он-то, в отличие от Кедрова, прекрасно понимал, что посылает меня на задание «без обратного билета». Впрочем, на Льва Давидовича я зла не держу. Отдавать такие приказы способен не каждый, для этого нужно иметь достаточно мужества. Или, все-таки держу обиду, а иначе чего бы вспоминать Председателя РВС республики?

Как хорошо, когда любимая женщина знает, о чем можно спрашивать, о чем нет. А еще она прекрасно понимает, что англичане, ищут подходы не только к начальнику торгпредства Кустову, а к начальнику ИНО ВЧК Аксенову. То, что это одно и тоже лицо, знают не все, но посвященных в тайну вполне достаточно, чтобы случилась «утечка».

— Я поняла, — кивнула моя венчаная супруга и вздохнула. — Отменим встречу?

Я покачал головой.

— Встречу мы отменять не станем. Ежели я неправ, то понапрасну обидим товарища, а если прав, то бритты примутся искать другие подходы. Так что, идем в ресторан, а там видно будет.

В ресторанчике официант провел нас за столик, за которым сидел еще достаточно молодой мужчина, крепкий, широкоплечий, в клетчатом пиджаке. Клетка нынче вошла в моду, но, право слово, англичанину больше подошел бы военный мундир. Ни интуиция, ни память меня не подвели, потому что передо мной сидел капитан британской контрразведки, с забавной фамилией... Да, Дринкуотер. Когда мы приблизились, англичанин церемонно кивнул головой, но не соизволил ни встать, ни поцеловать даме ручку.

— Товарищ Дилон, — представила мне Наталья английского «коммуниста», перевела взгляд на меня. — А это товарищ Кустов.

Отодвинув стул, помог усесться Наталье, сел сам. Подождав, пока официант примет заказ, спросил:

— Вас можно поздравить с повышением?

— Можно, — ответил Дринкуотер не моргнув глазом, да еще и на хорошем русском языке. Помнится, в Архангельске произношение было похуже. — После возвращения из России мне присвоено звание майора и пожалован «Орден Британской империи». Хотя, — вздохнул майор, — я вполне мог бы претендовать и на крест «За выдающиеся заслуги».

— Уж не за задержание ли опасного шпиона? — поинтересовался я.

— Отнюдь, — сдержанно ответил Дринкуотер, а потом покачал головой. — Если вы считаете, что вас передали контрразведке Миллера по моему приказу, то вы ошибаетесь. У нас не принято сдавать коллег, даже если они враги. Но генерал Айронсайд был иного мнения, а кто я такой, чтобы спорить с генералом?

Как всегда, все списываем на генералов. Что ж, это нормально. Тем более, я все равно не смогу проверить, да и сообщить генералу о словах бывшего подчиненного тоже.

— А я почему-то считал, что вы трудитесь в контрразведке, — заметил я.

— Ну что вы, товарищ Кустов, я всю жизнь, как вы сказали, трудился только в разведке. А в Архангельске пришлось исполнять и те, и другие функции. Увы, у нас не так-то много специалистов по России, а тех, кто знает русский язык, и того меньше.

— Кстати, господин Дилон, или как вас там, отчего вы выдаете себе за коммуниста, да еще и за представителя Интернационала? — вмешалась в наш разговор Наташа.

— Мадам, а как бы иначе я сумел встретиться с вашим супругом? — усмехнулся майор. — Пришлось попросить старого знакомого об услуге. Но он не догадывался, кто я такой. Убедительно вас прошу не применять к нему меры дисциплинарного взыскания.

Наталья больше ничего не сказала, но судя по ее слегка задумчивому взгляду, некому французскому коммунисту придется несладко. Ишь, «меры дисциплинарного взыскания». Где ж англичанин таких сложных бюрократических конструкций нахватался?

— Итак, мистер Дилон, что вам от меня нужно? — поинтересовался я.

— А почему вы решили, что мне от вас что-то нужно? — ответил майор вопросом на вопрос.

— Как говорил один умный человек, — улыбнулся я, вспомнив фильм моей далекой родины. — Все человечество делится на две категории: есть те, от кого мне что-то нужно и те, кому от меня что-то нужно. Лично от вас мне ничего не нужно. Следовательно, вам что-то нужно от меня.

— Как говорят в России, вы сразу берете быка за рога, — хмыкнул майор.

Подошел официант и принялся выгружать тарелки. Подождав, пока он закончит и уйдет, я ответил:

— Быка можно взять за другие места, но это чревато. Да и времени займет больше.

Майор намек понял.

— Что ж, не стану ходить вокруг да около. Нам нужен господин Зуев. Живой и невредимый.

Ох уж эти иностранцы, любители русских пословиц и поговорок. Надо бы вспомнить какую-то аглицкую.

— Как у вас говорят: "There’s no such thing as a free lunch«[1], — вспомнил я английский аналог про бесплатный сыр. — Проще говоря, что я буду иметь с того, что расскажу вам о Зуеве? И что произойдет, если я этого не сделаю?

— Если вы вернете нам Зуева, то мы закроем глаза на то, что советским торгпредством в Париже руководит высокопоставленный сотрудник ВЧК, ближайший помощник Дзержинского. Насколько мне известно, мое правительство и правительство Франции ведут переговоры о признании Советской России. Кабинет министров Британии не желает дипломатического признания Советов, но Франция намерена это сделать, даже если ее союзник возражает. И что скажет правительство и парламент Франции, если узнает, что чекист Аксенов скрывается под фамилией Кустов?

— Очевидно, потребует, чтобы я убрался из Франции, а потом признает-таки Советскую Россию, — усмехнулся я. — Не исключено, что меня даже и арестуют, подержат пару месяцев во французской тюрьме. Хотя, скорее всего, ограничатся задержанием на двенадцать часов. Вы же прекрасно знаете, что если политики чего-то решат, то им все равно — чекист возглавляет торгпредство или нет. Тем более, что никаких прегрешений перед Третьей республикой у меня нет, я законопослушный обыватель, исправно плачу налоги. Более того — торгпредство скупило часть акций старых российских займов, избавив правительство Франции от головной боли, а депутатов от запросов избирателей. Зато я, в ответ за ваш шантаж, сделаю официальное заявление, что некий капитан Дринкуотер являлся начальником концлагеря в Архангельске и на моих глазах расстрелял два десятка человек. Об этом появятся статьи во французских газетах. Думаю, что и левая пресса Британии сделает перепечатку. Как долго после этого продлится ваша карьера?

— Но это же ложь! — захлопал глазами майор.

— А мне плевать — ложь это, или не ложь. Вы помните, что за вами должок? Почему я должен верить, что белым меня сдал именно генерал? А если и так, то мне все равно. До генерала Айронсайда мне не дотянуться, а вы тут. Вы меня обманули один раз, я имею право на ответ.

— Вам никто не поверит без доказательств.

— В моем архиве есть фотографии расстрелянных русских большевиков, сделанные недалеко от Архангельска, есть снимки раскопанных могил, есть фотографии английских солдат. При желании можно отыскать сходство капитана Дринкуотера с каким-нибудь солдатом. Вы сумеете доказать, что вы не убийца? Понимаю, в Британии убийство русского стоит на одной доске с убийством туземца, но все-таки, даже негров убивать в открытую теперь неприлично. А вы говорите, что не принято сдавать собственных коллег из враждебной страны.

Кажется, еще минута и майора покинет выдержка и он накинется на меня с кулаками. Пусть попробует. Вот только Наталью надо в сторонку отвести, чтобы не попалась под горячую руку.

— Наташа, ты нас не оставишь? — попросил я.

Наталья кивнула и вышла. Может и зря я отослал жену, потому что майор успокоился.

— Да, товарищ Аксенов, вы еще тот фрукт, — изрек англичанин. Посмотрев на меня, спросил. — Мы сможем договориться?

— Вам просто следует предложить за Зуева достойную цену, вот и все.

— Что мне вам предложить? Деньги?

Человеку, распоряжающемуся миллионами, предлагать деньги? Сколько может дать британская разведка? Тысячу фунтов, пять тысяч? Даже не смешно.

— Например — откуда вы узнали, что Кустов и Аксенов одно лицо? Вы мне сдаете свой источник, а я вам Зуева.

— Нет, — покачал головой майор. — Этот источник я сдать не могу, даже если вы мне сейчас же передадите Зуева с рук на руки.

— Даже не намекнете? А я за это скажу, где нынче пребывает господин Зуев.

— Нам известно, что он пребывает во внутренней тюрьме ВЧК, на Лубянке.

— Жаль, — почти искренне выразил я сожаление. — А я-то надеялся вас утешить, чтобы вы могли что-то доложить вашему начальству.

Про рапорт его начальству я сказал просто так. Мне-то какое дело до аглицких заморочек? А вот мне самому есть о чем доложить в Москву. Во-первых, Франция готова признать Советскую Россию и на этой почве у нее начались трения с Англией. А во-вторых, у нас имеется британский шпион. Причем, он настолько важен для англичан, что они не хотят его сдавать даже в обмен на собственного агента. Я бы, такого важного информатора тоже не сдал, но хотя бы попытался что-то соврать. А майор слишком расстроен, чтобы всучить мне липу. Или англичанам нужен не сам Зуев, а Библия Тиндейла? Хм, а я ведь так и не распорядился, чтобы кто-то съездил в Архангельск и вытащил книгу из тайника. Да я и о самом-то Зуеве позабыл, не до старого библиотекаря и польского шпиона. Платон Ильич пусть сидит, к стенке его ставить пока не будем, а с книжкой нужно что-то решать. Сегодня же отправлю телеграмму Трилиссеру, пусть отрабатывает будущую должность. Неплохо бы выяснить — сколько стоит подлинник Библии Тиндейла? Думаю, никак не меньше «Апостола» Ивана Федорова, а может и больше.

Да, а в-третьих, о чем следует доложить в столицу Советской России — это о том, что меня раскрыли. Следовало ожидать, но все равно неприятно. Какие из всего этого выйдут последствия, пока не знаю, но лучше всего рассчитывать на худшее.

— Давайте решим вопрос полюбовно, — предложил я майору. — Вы пока попридержите свою информацию, не сообщите французам, что я чекист, а я гарантирую, что ваш Зуев останется жив и здоров. А то, что в случае моего ареста или иных неприятностей, Платона Ильича немедленно расстреляют, это я вам тоже гарантирую.

Судя по растерянному виду майора, он не ожидал, что шантаж не пройдет. Странно. Всегда нужно учитывать и другие варианты развития событий. Например — я же не говорю майору, что Зуев, хотя и считается у англичан своим человеком, на самом-то деле польский шпион. Вдруг нам это потом пригодится? А может и не пригодится, как пойдет.

— Я не могу вам пообещать, что мое начальство одобрит такое решение, — пробубнил Дринкуотер. — Но не могу утверждать и обратное. Завтра я выеду в Лондон, встречусь с начальством, потом доложу.

Ох уж эти знатоки русского языка. Нет бы сказать проще — я не знаю, мое дело маленькое, а будет так, как начальство скажет, а им бы все завернуть, чтобы звучало покруче. Не понимают, что высокопарным «штилем» говорят недоучки. Значит, при самом худшем раскладе сколько времени у меня есть? Дня три, неделя. В принципе, не так и мало. На сетах Игнатьева есть еще миллионов пять, он их обещал перевести в Цюрих, на мое имя. Стало быть, через неделю я оставлю торгпредство на Никиту, а сам быстренько сделаю ноги. Можно пока в Москву не сбегать, отсижусь где-нибудь в Берлине, или в Вене, а там посмотрю, как развернуться события.

— Телефон советского торгпредства вы найдете в справочнике, — улыбнулся я, подозвав официанта. Расплатившись, добавил. — Если надумаете поговорить после встречи с начальством — позвоните, буду рад.

Я вышел из ресторана, где меня ожидала обеспокоенная Наташа.

— Все в порядке? — спросила она, оглядывая меня с ног до головы. Верно решила, что произойдет драка.

— Все нормально, любовь моя, — ответил я, обнимая жену.

Мы пошли чинно, под ручку, беседуя о всякой ерунде, как и положено двум молодым любящим супругам, ожидающим первенца.

— С коммунистом вашим, как там его? Роже или Роше? Так вот, с ним нужно работу провести, уточнить, где он с майором познакомился. Может, в Архангельске? Так что, не исключено, что ваш товарищ совсем не товарищ.

— Проведем, все у него спросим, не волнуйся, — усмехнулась Наталья. Улыбка получилась не очень доброй. Пожалуй, владельца столярной мастерской ждут не очень хорошие дни. Французские коммунисты, если они истинные, спрашивать умеют. — А с этим что делать? Он тебя в лицо знает. Понятно, что не сегодня, не здесь. Пусть до Британии доедет?

Боже ты мой, на ком я женился?

— А ничего не будем делать, пусть возвращается, — отмахнулся я.— Бриттам известно, кто я такой. Этого уберем, другого пришлют. А с этим мы еще немножко и поработаем, поторгуемся.

— А вообще, Володька, ты силен! — с восхищением сказала Наталья. — Слушала, и прямо-таки тобой любовалась. Жаль только, что револьвера у меня с собой не было.

— А револьвер-то тебе зачем? — удивился я.

— Пристрелила бы эту сволочь. А меня бы даже на гильотину не отправили, а может и вообще оправдали, как беременную.

[1] Бесплатные вещи имеют скрытую цену.

Глава двадцать первая. Страсти по Фаберже

Как говаривали мудрые люди, включая знакомого философа из далекой Болгарии — «разведчики и „попаданцы“ горят на мелочах». Я же совсем забыл, что суббота во Франции — это обычный рабочий день. Отчего-то сразу вспоминаются слова нашего сержанта из «учебки»: «Рота! Завтра обычный рабочий день. Подъем в шесть утра быстро и организованно. Через две минуты вся рота стоит на плацу». Интересно, а почему я об этом забыл? Наверное, оттого, что сам работал по семь часов в неделю, но считал, что все нормальные люди имеют два выходных. Кстати, а трудящиеся Советской России сколько дней в неделю должны отдыхать? Кажется, как и французы, только воскресенье. Стало быть, приличные люди устраивают банкеты в субботу вечером, а не в пятницу. А ведь Александр Петрович, зараза такая, должен был помнить о том и поправить своего отца-командира, так нет же, блеснул стеклышками и умчался договариваться с рестораторами.

Ладно. То, что забыл, дело десятое, но отчего вспомнил? А потому, что добрые люди из Дворца правосудия сообщили, что в субботу к нам нагрянет полиция производить обыск. Эти самые доброхоты (если быть точными, то их двое), прикормленные еще генералом Игнатьевым и, доставшиеся мне по наследству, получали по двести франков в месяц практически не за что. Вроде бы и немного, но меня жаба душит, что трачу казенные франки неизвестно на что, а тут звонок от нашего адвоката, который как раз и «курировал» продажных судейских клерков, просиживающих штаны в здании на острове Ситэ, от которого до собора Парижской богоматери минут десять неспешным шагом. Получается, денежки не зря плачены.

Вопросов у меня много. Я сейчас не беру такую составляющую, как Процессуальный кодекс Третьей республики, в котором я не силен. Сие очень скверно, но не могу же я знать все на свете. Позвоню адвокатам, они объяснят — связан ли обыск с имеющимся уголовным делом, или его собираются провести для того, чтобы возбудить оное дело? И отчего это нас собрались обыскивать, если со мной до сих пор даже не побеседовали, не говоря уже о допросе? Кажется, в рамках предварительного дознания положено провести допрос подозреваемого, а уже потом производить обыски и выемки?

Если бы речь шла об английской полиции, никогда не заморачивавшейся соблюдением норм собственного законодательства в отношении русских, я бы не удивился, но французы вели себя достаточно прилично, хотя мое торгпредство, в отличие от английского, не имело статуса дипломатической неприкосновенности. Красин, тот молодец, сумел выбить из англичан неприкосновенность (хотя в 1927 году это не помогло), а мы всего лишь частная контора, представляющая интересы Центрального союза потребительской кооперации РСФСР.

Прежде всего — с чего вдруг богиня французского правосудия решила за нас взяться? В чем мой прокол? Мы тут уже год, без малого, никому до нас дела нет, а тут бац, и обыск. А торгпредство, между прочем, огромную пользу приносит. Во-первых, укрепляет международные связи, покуда между РСФСР и Францией нет официальных дипломатических отношений. Во-вторых, приобретая товары, платим налоги и способствуем дальнейшему усилению государства. В-третьих — минимизируем государственный долг царской России как перед самой Третьей республикой, так и перед ее гражданами. Нет, разумеется, у Франции, если она захочет, есть все основания взять меня за деликатное место. Возьмут так, что мало не покажется. Что там у меня? Дача взятки должностным лицам, включая чиновников из военного министерства и сотрудников мэрии. Опять-таки покупать продукты и лекарства из армейских запасов, за четверть стоимости, тоже нехорошо. Есть еще некоторые делишки, в которых я участвовал косвенно (эх, Семенов!), и о которых лучше не знать никому. Другое дело, что у меня все бумаги в порядке, а если что-то и прикупил, то по незнанию. И где же прокол, скажите-ка мне?

Но, как говорят, предупрежден, значит вооружен. Банкет по случаю свадьбы Александра Петровича и Светланы Николаевны (да, и нашей с Натальей, но про это мы вслух говорить не станем), я решил не отменять. В пятницу вечером гуляем, а поутру все сотрудники будут на рабочих местах. И пущай полиция смотрит в их ясные глазки и дышит амбре, что исходит от русского человека после гулянки. И адвокаты пусть будут на стреме, чтобы выручить своего работодателя.

Пока есть время, нужно съездить в «салон» госпожи Семеновой, пока та еще на месте, передать девушке деньги.

Рассчитавшись с таксистом, оставив тому на чай положенные пятнадцать процентов от стоимости поездки, вызвав дежурную улыбку на угрюмом лице усатого водителя (не из эмигрантов ли, часом?), вошел внутрь сборно-щелевой лавки.

Стены пустые, в центре нагромождение коробок, а сама хозяйка деловито увязывала бечевкой пачку старых газет. Не иначе, готовилась к переезду.

Завидев меня, Мария на секунду оторвалась от работы и поинтересовалась:

— Деньги привезли?

— А где ваше здравствуйте? — поинтересовался я. — Или, если по здешним реалиям, где ваше бонжурство?

— Бонжур мосье, — хмыкнула хозяйка салона и снова спросила: — Так вы деньги-то принесли?

— Принес, — вздохнул я, вытаскивая из внутреннего кармана пиджака конверт. Посетовал: — Ну, ничего святого у нынешней молодежи нет, им бы все деньги да деньги.

— А кто виноват-то? Вы, старшее поколение м виновато. Ведь вы нас такими и воспитали, — фыркнула мышка-норушка, ухватывая конверт в загребущую лапку.

Это она всерьез или прикалывается? Вроде бы знает, сколько мне лет. Ишь, на слово не верит, пересчитывает.

— Двенадцать, как договаривались. Расписку писать?

Я только отмахнулся. Можно, конечно, ради соблюдения приличий, потребовать написать расписку, но Мария умная барышня и прекрасно понимает, что бумажка просуществует лишь до ближайшей мусорной урны, куда я ее выброшу, предварительно разорвав на очень мелкие кусочки.

Заполучив деньги, Мария Николаевна подобрела и даже снизошла до объяснений.

— Мне пришлось в банке две тысячи франков занять, потому что аренду взяли за полгода вперед, да еще договорилась с художниками, чтобы новую вывеску сделали.

Я мысленно поаплодировал. Крутая девушка. Умудриться взять заем в парижском банке, не имея гражданства и проживая в гостинице, это нечто. Я бы так точно не смог.

— Есть что-то интересное? — поинтересовался я. — Или будут какие-нибудь пожелания, в связи с переездом на новый адрес?

— Все по старому списку, — пожала плечиками барышня. — Еще Амура хотят, работы Фальконе.

— А Фальконе еще и Амуров ваял?

— Одного Амура я в Эрмитаже видела, это точно, а где они еще могут быть, не знаю. В Лувре что-то стоит, но сама там еще не была, времени нет.

Я вообще не помню никаких Амуров. Считал, что Фальконе только памятник Петру Великому изваял, вот и все. Ладно, поищем мы хоть Амуров, а хоть Психей. Материал только, соответствующий времени и месту, где брать? Может, вместо камня бронза подойдет?

— Еще ко мне один важный месью заходил, интересовался, нельзя ли достать настоящего Фаберже? — сообщила мадемуазель. — Лучше бы пасхальные яйца, но он согласен взять и шкатулки, и посуду, и пепельницы. На крайний случай сойдут даже и портсигары. Сказал, что может хорошо заплатить, а если понадобится, то способен и протекцию оказать, похлопотать, чтобы моего жениха или брата пристроили на непыльную работенку в Алжир.

— Даже если жених не гражданин Франции? — удивился я.

— Есть должности, для которых гражданство не требуется, вроде как туземцев на службу нанимают, — пояснила барышня. — Водители там, садовники, курьеры, электромонтеры. Кто еще нужен, чтобы здания обслуживать? Сантехники всякие, истопники. Французы арабам не очень-то доверяют, предпочитают обслуживающий персонал отсюда вести, но желающих пока не очень много, а те, кто желает, они, в основном, то ли из бывших апашей, то ли из бывших легионеров.

Забавно, но когда я решил развивать антикварный «бизнес» во Франции, то собирался всего лишь заработать деньжат для родной страны и немножко для ИНО ВЧК, чтобы не просить каждый раз деньги в Москве, но о таком аспекте совершенно не думал. А ведь коллекционеры — это не только личности не от мира сего или толстосумы, вкладывающие деньги в картины, старинные книги и ценности, но они могут быть и высокопоставленными служащими, и военными. Понятное дело, что если бы мне следовало завербовать конкретного человека, то выяснил бы все его интересы, пристрастия, все мании и фобии, а также хобби.

А если этот мосье собирает коллекцию Фаберже, то он может не только богат, но и вхож в некие высшие круги французского общества. Обладание изделиями мастера Карла — это некая визитная карточка промышленной и финансовой буржуазии, а также высокопоставленных чиновников не только в России, но и в других странах, символ процветания и успеха, а заодно и выгодное вложение средств.

Судя по всему, месье служит в министерстве колоний не простым делопроизводителем. Интересно, нужен ли нам информатор в этом министерстве? Пока, вроде бы нет, но в скором времени может понадобиться. И иметь своего человека в колониальной администрации Алжира тоже представляется перспективным. Не выяснял, но бьюсь об заклад, что нелегкая занесла русских эмигрантов на север Африки, да и вообще, Алжир еще часть Франции. Впрочем, это все в перспективе. Возможно, мосье лишь пускает пыль в глаза, да и кандидата подходящего у меня нет. Здесь же не только знаток французского нужен, но и такой, чтобы владел алжирским, то есть, арабским, да еще и какой-нибудь рабочей специальностью. Я бы Холминова сосватал, но он мне в Париже нужен. Вначале следует выяснить возможности данного коллекционера, а уже потом решать — давать команду Трилиссеру, чтобы присылал мне нужного человека, или нет.

— Фамилию свою не сказал? — поинтересовался я, рассчитывая, что узнав фамилию, можно уточнить место службы и должность коллекционера.

— Увы, только имя. Мосье Мишель. Обещал, что как только я в Латинский квартал переберусь, он меня снова навестит.

М-да, очень информативно. Мишель, наверное, второе по популярности имя во Франции, после Жана.

— Осторожно выясните, как фамилия, где служит, что у него за должность, и все прочее. В крайнем случае — установите номер телефона, по нему разыщем. И Фаберже можно пообещать, только не сразу, а позже. Он понимать должен, что вещички следует отыскать, сюда привезти. Это нужно в Россию запрос делать, потом сюда везти. Где я ему Фаберже найду?

— Есть у меня Фаберже, — скромно сообщила барышня.

— Не иначе любимая дочь у папы серебряный портсигар увела, с дарственной надписью? — усмехнулся я.

— Ничего я не уводила, — огрызнулась девушка. — Папочка мне сам портсигар отдал, а еще серебряные ложки с клеймом. Дескать — Фаберже он и в Париже пригодится. Ложек у нас много, а портсигаров четыре штуки. Один, так тот вообще золотой, с портретом князя Потемкина, с эмалью. А этот без дарственной надписи, простенький, только серебро и позолота. Их обычно выпускники юнкерских училищ брали, чтобы потом шильдики всякие и гравировки заказывать, они дешевые. Папочка собирался Андрею его подарить, на тридцатилетие, но не случилось.

— Умница вы моя! — совершенно искренне сказал я. У меня даже появилось желание чмокнуть барышню в лобик, по-отечески, но побоялся — может не так понять, начнет мне напоминать обещания, которые я не давал, но она почему-то в них верит.

— То, что я умница, я и сама знаю, — хмыкнула девушка. — Была бы не умницей, до сих пор числилась бы в шкрабах.

— Но не торопитесь портсигар продавать, — наставительно сказал я. — Надо этого мусью вываживать, подразнить, а уже потом цену заламывать. А когда он на пену изойдет, скинуть процентов двадцать, как бы для хорошего человека.

Мадемуазель Семенцова- Семеновская слушала меня снисходительно, давая понять, что делает это лишь из некого уважения к начальнику, но сама знает лучше, как и за сколько ей продавать. А кто бы спорил?

— Олег Васильевич, разве я похожа на дуру? Я пока в здешних ценах не разобралась, рынок толком не изучила. В Петрограде я бы на простой серебряный портсигар мешок ржи выменяла, не меньше, а вилочку на полфунта сала. С ложками-вилками просто, в антикварных лавках за них по пятьсот франков просят, если с клеймом, а без клейма — то и всего двести.

— А есть изделия без клейма? Не подделка?

— Папочка говорил, что иной раз попадались, а он с Карлом Ивановичем был хорошо знаком. Фаберже порой простые портсигары оптом скупал, а потом клейма ставил, чтобы дороже уходило. Вот эти-то юнкера из бедных семей и покупали.

Не удивлен. Чего заморачиваться работой, если можно купить оптом? И тому, что Петроградский монетный двор мог сотрудничать с фирмой Фаберже, тоже не новость. Возможно, Семенцов-старший и получил свои портсигары от самого Карла Ивановича.

— Сколько в Париже может стоить серебряный портсигар Фаберже, я пока не знаю. Видела позолоченный, с эмалями — он поплоше, чем у папочки, за него пять тысяч просят.

— Любопытно, почему мосье Мишель тот портсигар не покупает? — подумал я вслух.

— Может подделка? Клеймо Фаберже подделать нетрудно, а чтобы определить — подлинник или нет, тут глаз наметанный нужен.

И это верно. Изделия Фаберже начали подделывать едва ли не сразу, как только он начал поставлять свою ювелирку Его Императорскому Величеству.

— Так что, если станете заказывать Фаберже, берите только подлинные вещи. Судя по всему, мосье Мишель — знаток своего дела.

Я кивнул. Разумеется, нам пришлют только подлинники, сработанные в мастерской мастера, помеченные его клеймом. И даже ювелиры, сотворившие всякие плошки-поварешки те же самые. А то, что их изготовили уже после смерти Карла Ивановича

— Не знаю, брать с собой или здесь оставить? — в раздумчивости произнесла Мария, взвешивая на ладонях папку, похожую на канцелярскую, только раза в два больше.

— А что здесь? — равнодушно поинтересовался я. — Карта капитана Флинта?

— Рисунки какие-то, словно ребенок уродцев рисовал — шеи вытянуты, фигуры непропорциональные, — отмахнулась владелица салона. — Наша наставница в Мариинке за такую мазню больше неуда бы не поставила. Думаю, чего это на меня нашло, когда я пьяному клошару за этот хлам двадцать франков отвалила?

— А он сколько просил?

— Просил сто, но за такую ерунду и двадцати много.

А вот теперь я заинтересовался всерьез.

— Позвольте посмотреть?

Развязав тесемки, принялся перебирать акварели. И впрямь. Непропорциональные длинные шеи, вытянутые лица, глаза без зрачков. Не великий я знаток живописи, но даже я смог понять, что в папке лежит двадцать рисунков великого Модильяни. Значит, Мария Николаевна приобрела рисунки по одному франку за штуку? Кажется, сам Амадео иной раз продавал их по пять.

В моем времени цены за картины Модильяни переваливают за десятки, а то и сотни миллионов долларов. Рисунки, разумеется, подешевле.

— Так говорите, пьяный клошар принес? — хмыкнул я.

— Они мне чего только не тащат, — отмахнулась девушка. — Позавчера шпагу старинную принесли, какого-то Людовика — не то тринадцатого, не то четырнадцатого, а уж про рисунки да про картины вообще молчу. Салон у меня на русский антиквариат рассчитан, но европейский тоже сгодится. Обменный фонд нужен, то-се. Правда, побаиваюсь брать, а вдруг ворованные? Полиция примчится и влепит мне скупку краденого. Но антиквариат, это такое дело... Все равно придется что-то втихую приобретать. Но это потом, когда я в ценах разбираться начну, с ажанами познакомлюсь. Не знаю, чем я думала, когда рисунки брала? Бродяга сказал, что нашел их на набережной, прямо на ступенях. Наверное, кто-то выбрасывать понес, да не донес.

— Папочку эту приберите, эти картинки очень скоро будут больших денег стоить. Но продавать не спешите, лет через пять цены вырастут в десять раз.

— Вы серьезно? — недоверчиво протянула барышня.

— Серьезней некуда. Художник в прошлом году умер. Как водится, при жизни его не очень ценили, а как умер, картины в цене взлетели, а дальше еще взлетят. Кстати, зовут его, точнее звали, Амадео Модильяни.

— Ни разу не слышала, — протянула девушка, но посмотрела на рисунки уже совершенно другим взглядом. Мне показалось, что в ее глазах закрутились цифры, словно у одного из мультяшных героев.

Ничего удивительного. Подозреваю, что и во Франции-то Модильяни известен пока лишь небольшому кругу лиц, а уж в России, разве что только уцелевшим художникам Серебряного века да Анне Ахматовой.

Эпилог

Как водится, выпили за молодых, потом за их покойных родителей, покричали «Горько», потом еще выпили, еще покричали. Но «горьканьем» не слишком-то увлекались, понимая, что Александр Петрович и Светлана Николаевна — люди уже немолодые, обоим за сорок, им целоваться прилюдно неудобно. А мы с Натальей вообще сидели не как молодожены, а как гости, пусть и высокопоставленные, хотя, в глубине души и нам хотелось оказаться в центре внимания. Но уж коли решили, что банкет касается лишь четы Исаковых, пусть так и будет. Тем более, что для большинства присутствующих, мы с Натальей уже давным-давно муж и жена, так что не стоит и огород городить.

После пятой или седьмой рюмки (я пытался считать, но сбился, да и чего чужие рюмки считать, если сам не пьешь?) откуда-то появилась гитара. Видимо, кто-то привез с собой, а я не обратил внимание.

У Сергея Сергеевича Барминова оказался прекрасный баритон и на пару с Зоечкой — одной из наших машинисток, он спел несколько романсов. А потом гитара оказалась в руках у жениха и бывший штабс-капитан запел:

— Ночь порвёт наболевшие нити,

Вряд ли их дотянуть до утра.

Я прошу об одном, напишите,

Напишите три строчки, сестра.

Вот вам адрес жены моей бедной

Напишите ей несколько слов,

Что я в руку контужен безвредно,

Поправляюсь и буду здоров.

Напишите, что мальчика Вову

Я целую, как только могу

И австрийскую каску из Львова

Я в подарок ему берегу.

А отцу напишите отдельно,

Как прославлен наш доблестный полк.

И что в грудь я был ранен смертельно,

Исполняя свой воинский долг.

Играл Петрович мастерски, а голос, хотя и слабже, чем у Расторгуева, но продирало до печенок. А я, слушая, малость испугался — а не «попаданец» ли мой сотрудник? Или «Любэ» исполняло песню на стихи, написанные участником Первой мировой войны[1]? То, что я слышал когда-то дома, слегка отличалось от песни в исполнении штабс-капитана. Вроде, там полк был не прославлен, а полег? Да, полег весь наш доблестный полк.

Народ начал спрашивать — что за песня, а кавалер орденов святой Анны и святого Владимира смущенно ответил:

— Я в четырнадцатом году в газете стихотворение увидел, оно как-то само-собой запомнилось, а потом музыку подобрал

— Хорошая песня, — слегка поаплодировали гости, а генерал Игнатьев, сидевший в штатском костюме, даже смахнул слезу.

Игнатьев с утра сделал мне царский подарок, вручив последнее, что у него еще оставалось — целую пачку векселей, общей стоимостью в двадцать миллионов франков. Что мне теперь делать с этими ценными бумагами, я даже не знаю. Я их даже в расчеты не брал, когда докладывал руководству. Двадцать миллионов — сумма большая, но это номинальная стоимость, а кто их за такие деньги возьмет? Может, четверть выручу. И возьмут ли вообще? Я с векселями дел не имел, предпочитая наличку.

Взамен ценных бумаг я вручил графу собственный подарок — «Житије светитеља Алексија, митрополита московскога и целе Русије» на сербском языке, купленное на Сухаревском рынке за смешные деньги. Но генерал был счастлив, заполучив издание. А может, ему просто понравилось оказанное внимание?

— Товарищ начальник, теперь ваша очередь, — неожиданно сказал Исаков, передавая мне гитару.

Он что, думает, что я умею играть? Или в это время считалось нормальным, чтобы все, кто носил хоть какие-то офицерские погоны (Петрович-то считает меня прапорщиком), обязательно умели играть на музыкальном инструменте? Нет, когда-то, давным-давно, в десятом классе я пытался брать уроки игры на гитаре, даже тренькал «В траве сидел кузнечик» на одной струне, но даже три «блатных» аккорда не сумел освоить.

— Олег Васильевич, а вы спойте эту, про колоколенку, — попросил Петрович.

Про «Колоколенку» мне сегодня не спеть, а уж тем более, не сыграть. Вернув гитару Александру Петровичу, попросил:

—Давайте-ка так — вы сыграете, а я спою.

Как сумел, попытался объяснить, чего я хочу, Исаков кивнул, подбирая музыку, а я запел, стараясь походу менять слова:

— Шел в атаку яростный и жестокий год,

У деревни Крюково погибает взвод.

Все патроны кончились, больше нет гранат,

Их в живых осталось только семеро молодых солдат.

Будут плакать матери ночи напролет,

У деревни Крюково погибает взвод.

Не сдадут позиции, не уйдут назад,

Их в живых осталось только семеро молодых солдат.

Командир израненный прохрипел — «Вперед»!

У деревни Крюково погибает взвод,

Но штыки горячие бьют не наугад,

Их в живых осталось только семеро молодых солдат.

Так судьбой назначено, чтобы в эти дни

У деревни Крюково встретились не мы.

Где полег со славою наш бессмертный взвод,

Там шумит, шумит сосна высокая, птица гнезда вьет[2].

Когда я допел последнюю строчку, слезы вытирал уже не только Игнатьев.

— Олег Васильевич, это которое Крюково? — заинтересованно спросил Павел Николаевич, один из сотрудников, которых мне предоставил наркомат торговли. — В Галиции где-то?

Он, вроде, хотя и служил в армии, но был полковым интендантом, но не суть важно. Иной раз и интенданты в атаку ходили.

— В Прибалтике, неподалеку от Риги. Оно не совсем Крюково, но как-то похоже звучит, — улыбнулся я. — Может быть Хуково, но скорее какой-нибудь хутор Хакен. И вообще, у каждого своя деревенька...

Я еще мог бы болтать достаточно долго, но тут ко мне подошел официант. Склонившись к уху, парень сказал громким шепотом:

— Мосье Кусто, вас спрашивает курьер из Москвы.

— Курьер из Москвы? — с удивлением переспросил я.

— Именно так, — закивал официант. — Он за дверью, не желает входить. Говорит, что срочное дело. В торговом представительстве вас не застал, поехал искать.

Интересно, что за курьер такой? Ладно, посмотрим.

Кивнув Наталье, я потихоньку пошел к выходу.

А неподалеку от входа стоял ... Яков Блюмкин.

— О, привет. Ну, наконец-то я тебя отыскал, — радостно сообщил главный авантюрист Советской России. — Прости, Аксенов, парень ты неплохой, но у меня приказ. А приказы, как понимаешь, надо выполнять.

Яшка Блюмкин вскинул руку, направив ствол своего любимого пистолета прямо мне в лоб.

[1] Предположительно автором стихов является поэт Сергей Копыткин.

[2] Автор текста Сергей Островой.

Послесловие @BooksFine

Эту книгу вы прочли бесплатно благодаря Telegram каналу @BooksFine_live.

У нас вы найдете другие книги (или продолжение этой).

А еще есть активный чат: @books_fine_com. (Обсуждение книг, и не только)

Если вам понравилось произведение, вы можете поддержать автора наградой, или активностью.

Страница книги: Чекист. Тайная дипломатия - 2

Content

Евгений Шалашов
Чекист. Тайная дипломатия - 2

***

Пролог

Глава первая. О несовершенстве

Глава вторая. Мышка-норушка

Глава третья. Миру - мир!

Глава четвертая. Аванс для мышки

Глава пятая. Выстрелы в лавре

Глава шестая. Писатель из глубинки

Глава седьмая. По системе Станиславского

Глава восьмая. А кто не врет?

Глава девятая. Квартирный вопрос

Глава десятая. Москва - третий Рим.

Глава одиннадцатая. Бронепоезд товарища Троцкого

Глава двенадцатая. С кем вы, товарищ Аксенов?

Глава тринадцатая. Все дело в плесени

Глава четырнадцатая. Париж, как много в этом звуке...

Глава пятнадцатая. Вобла для любимой

Глава шестнадцатая. Приданое

Глава семнадцатая. Философия Канта и пушки

Глава восемнадцатая. Венчание

Глава девятнадцатая. Антикварный салон

Глава двадцатая. Посланник Альбиона

Глава двадцать первая. Страсти по Фаберже

Эпилог

Послесловие @BooksFine